Гарри Гаррисон

Плененная Вселенная

(сборник)

Врач космического корабля

1

Полет с лунной станции на Марс представляет собой сплошное удовольствие. Пассажиры поднимались на борт ракетного омнибуса «Иоган Кеплер» и обретали девяносто два дня веселья и вкусной еды, общения и отдыха. После тридцатого дня полета все пассажиры ублажали себя именно таким образом.

И как раз в это время в нос корабля врезался метеорит. Почти смертельный удар. На своем все разрушающем пути метеорит прошел сквозь главную рубку и убил капитана Кардиса и еще двенадцать офицеров и матросов. Так как лазеры не смогли остановить метеорит, внешняя армированная обшивка смогла лишь немного смягчить его скорость, он пропорол на своем пути восемнадцать помещений и похоронил себя в грузовом отсеке, в центре похожего на барабан корабля. Во время внезапно разразившейся катастрофы поблизости оказавшиеся шестнадцать пассажиров тоже погибли и была разрушена большая часть цистерн с водой.

Положение действительно было ужасным.

В момент удара метеорита лейтенант Дональд Чейз, лежа на койке в корабельном лазарете, читал толстую книгу под названием «Повреждение костей в условиях низкой гравитации». Металлический каркас койки завибрировал, сотрясая книгу, но он несколько секунд игнорировал эту тряску.

Затем до Дональда дошел смысл происходящего. Вибрация! При Движении корабля в вакууме не должно быть ни вибраций, ни толчков, ни неожиданных сотрясений. Дон отложил книгу и вскочил на ноги как раз в тот момент, когда ожил сигнал тревоги. По его ушам ударил трубный рев сирены, в глазах зарябило от красного цвета цветовых сигналов. Затем вой сирены сменила усиленная динамиками звукозапись:

«Космическая тревога! Пробита обшивка корабля! Корабль разгерметизирован, и сейчас аварийные перегородки отделят отдельные отсеки один от другого. Выполняйте правила выживания в космосе».

В тот момент, когда зазвучала сирена, в противоположной стене каюты распахнулся аварийный шкаф, приведенный в действие тем же сигналом, что и сирена.

— Снимай и одевай! — выкрикнул Дон, автоматически повторяя выученное когда-то правило. В настоящий момент это было самое важное из того, чему его когда-то учили. Хотя он никогда не думал, что ему когда-либо придется воспользоваться этим правилом.

Он расстегнул молнию на груди своего скроенного из цельного куска корабельного костюма и, прыгая на одной ноге, сорвал его с себя. Отбросив в сторону свои легкие сандалии, он прыгнул к аварийному шкафчику.

Аварийный скафандр раскачивался на вытянутой руке Дона, вынувшей его из шкафа. Это был цельнокроенный скафандр, подогнанный по фигуре так, чтобы он сидел постоянно почти в обтяжку. Шлем свободно свисал спереди, в обратную сторону от Дона, в то время как сам скафандр был почти донизу раскрыт сзади.

— Голова, правая нога, левая нога. Правая рука, левая рука, закрывай! — бормотал себе под нос Дон, повторяя наставление. Неловко ухватившись за вспомогательную подставку, Дон наклонился вперед, сунув в шлем голову. И в тот же момент ткнул свою правую руку в скафандр. Автоматический клапан подал сжатый воздух в штанину, и она разбухла, словно баллон. Как только нога дошла до конца штанин, носок нажал на специальный клапан и поступление воздуха прекратилось. Штанина скафандра плотно облегла ногу.

Затем вторая нога и рука Дона протиснулись внутрь вслед за расширяющим скафандр потоком воздуха. Дон начал засовывать пальцы в предназначенные для них выступы, и как только они оказались там, он протянул руку и нажал красную кнопку с большой белой надписью «Затвор». Запирающее устройство находилось в задней части скафандра. Оно быстро, словно насекомое, поползло вверх, стягивая и герметизируя открытые края скафандра. Когда оно достигло шлема, тот сжался, и Дон почувствовал себя свободно. Скафандр был теперь загерметизирован.

Весь процесс одевания от начала до конца занял не больше двенадцати секунд.

Шлем Дона походил на круглый аквариум с щелью впереди в том месте, где располагался рот и нос. Металлическое покрытие этой части оставалось открытым, но готовым мгновенно захлопнуться, если давление воздуха упадет ниже пяти фунтов на квадратный дюйм. Скафандр обладал ограниченным запасом кислорода, и его следовало поберечь до того момента, когда в нем действительно возникнет нужда.

В открытом шкафу находилась еще аварийная медицинская сумка. Дон подхватил ее и бегом направился к компьютерному терминалу.

Терминал представлял собой обычную пишущую машинку, подсоединенную прямо к корабельному компьютеру. Дон быстро набрал свой кодовый номер, который идентифицировал его как офицера и корабельного врача, так что компьютер теперь знал, какую информацию ему разрешено получить. Затем Дон набрал:

— Что за тревога?

Последовала менее чем секундная пауза, во время которой компьютер проанализировал вопрос, разыскал запрашиваемую информацию и проверил, вправе ли он ее передать, а затем выдал запрашиваемое. Пишущая машинка ожила, и печатающая головка запорхала по бумаге.

«Дыра во внешней обшивке отсека 107 и еще 17 других лишены воздуха. Безвоздушные отсеки изолированы от остальной части корабля. Лишены воздуха следующие отсеки: 107ИН, 32В, 32-ВИ…»

Дон шагнул еще ближе к схеме судна и ощутил, как у него екнуло сердце, когда он увидел, что отсек 107ИН является пилотской кабиной — могучим мозгом судна.

Как только компьютер закончил выдачу списка поврежденных помещений, Дон оторвал листок и сунул его в карман на штанине скафандра. Подхватив медицинский саквояж, он выбежал из лазарета и направился к рубке.

Вероятно, в каждом из перечисленных отсеков одни мертвецы. А может, там еще есть раненые, которых еще можно спасти, если он будет действовать достаточно быстро, конечно. Но значение имел только один отсек. Пилотская рубка и работающие там люди.

Без жизни там этот огромный корабль станет просто бестолково вращающейся глыбой металла. Он пронесется по пространству, минует орбиту Марса и канет в беспросветную тьму.

Впереди находилась лестница, ведущая с палубы А на палубу Б, где размещалась рубка.

— Что случилось? Что за тревога? — спросил испуганный человек в пурпурном костюме, выскочивший из каюты и попытавшийся преградить Дону путь.

— Авария. Оставайтесь в кабине и действуйте согласно инструкции. — Дон прошмыгнул мимо него, заставив человека посторониться, хотя тот действовал достаточно расторопно. Затем Дон свернул на лестницу и ткнулся в закрытую дверь.

Это была автоматическая воздухонепроницаемая дверь, закрывающаяся, когда отсекам грозила разгерметизация. Дверь отрезала каждый отсек от соседних, чтобы предотвратить распространение этого бедствия.

На панели рядом с дверью горел зеленый сигнал — в отсеке за дверью был воздух. Дон принялся шарить в карманах в поисках специального ключа, когда за спиной послышался топот ног бегущего человека.

— Позвольте мне открыть ее, док, — выкрикнул бегущий. Дон шагнул в сторону. Это был помощник электрика Голд, также облаченный в скафандр с открытым забралом. Все члены экипажа, точнее, выжившие члены экипажа были просто обязаны облачиться в них. Голд сунул в прорезь свой ключ, и дверь тут же открылась. Но когда они миновали ее, дверь тут же захлопнулась у них за спиной. И они, временно объединившись, пошли вниз по лестнице.

В нижней части лестницы тоже оказалась закрытая дверь, и рядом с ней пылал красный сигнал.

— Они должны были выбежать, спасаясь от истечения воздуха, — произнес Голд внезапно своим севшим голосом.

— Мы должны войти туда.

— Лучше воспользуемся этим ключом, док. Мой недостаточен для эвакуируемых помещений.

В летящем космическом корабле необходимо было беречь необходимый для жизни воздух. Лишь немногие офицеры обладали ключом, способным открыть дверь, по другую сторону которой был вакуум. Дон вставил свой ключ и повернул его.

Стало слышно, как заработали электрические двигатели, борющиеся с воздушным давлением, которое мешало открыть дверь. Затем дверь медленно поползла в сторону. Как только появилась тонкая, как волос, нить отверстия, раздался ужасающий свист. От него едва не лопались барабанные перепонки. Это воздух вытекал из лестничной клетки.

Вдруг раздались звуки «клак», «клак» — это резко захлопнулись щитки на их шлемах. Дверь распахнулась, и они прошли сквозь нее и оказались в секции коридора, расположенной как раз перед пилотской рубкой. Воздухонепроницаемые двери по обеим ее сторонам были закрыты, образовав герметичный отсек. Перед собой они могли видеть полузакрытую дверь пилотской рубки. Закрыться ей мешало тело капитана Кандида.

На них неподвижно глядели глаза капитана — голубые, пустые и замерзшие. На его лице застыло выражение гнева, словно он злился на них за то, что они не успели вовремя его вытащить.

Дон отвел глаза от этих обвиняющих глаз и вставил свой ключ в замок. Дверь скользнула в сторону, и они шагнули внутрь рубки. В вакууме их подошвы беззвучно хлопали по металлу палубы.

События разыгравшейся здесь трагедии можно было с ужасающей ясностью прочитать по наваленной у двери куче тел. Когда произошла авария, те, кто находился ближе к выходу, попытались им воспользоваться. Тем не менее, хотя они и боролись за свою жизнь, и офицеры, и матросы позаботились о том, чтобы капитан вышел первым. Он был наиболее необходимым человеком на борту. Двое людей, ухватившиеся за двери в попытке помешать ей закрыться и придавить капитана, все еще держались за нее скрюченными руками. Первый помощник сжимал в своей руке ключ. Он пытался вставить его в контрольный замок.

Когда дверь открылась, они упали. Все они были мертвы.

Так же как и все скрюченные, в этом отсеке тела носили следы жестокой короткой агонии и были скованы космическим морозом. Дон подошел и осмотрел валяющиеся на полу остатки радиостанции. Большой приемник был полностью выведен из строя и перевернут. Брызги расплавленного металла разлетались во все стороны. Нагнувшись, Дон увидел внизу дыру, пронизывающую и термоизоляцию, и расположенные в стене баки с водой. Во тьме другой дыры виднелись звезды. Обернувшись, он увидел дырку, пробитую метеоритом, на своем всесокрушающем пути на другом конце рубки.

Здесь ему нечего было больше делать. Следовало позаботиться о живых. Когда он уже повернулся, чтобы уйти, то заметил, что помощник электрика Голд подает ему знаки левой рукой. Они сблизились и соприкоснулись шлемами.

— Можно ли будет залатать эту дыру? — спросил Дон — его голос передавался колебаниями через материал шлема.

— Конечно, это достаточно легко, док. Здесь имеются временные заплаты, которые будут удерживать герметичность достаточно долго, пока бригада ремонтников не выйдет наружу и не произведет капитальный ремонт. Но все это не так важно.

— Что вы имеете в виду?

— Взгляните на эти тела. Их слишком много. Не может столько людей находиться одновременно в рубке. И взгляните на эти золотые галуны.

В спешке, охваченные благоговейным страхом, они переворачивали каждого мертвеца и заглядывали ему в лицо. Когда они снова соприкоснулись шлемами, Дон высказал мысль, уже давно мучившую их:

— Капитан, по-видимому, проводил собрание всех офицеров. И они здесь все до единого!

Голд серьезно кивнул в ответ, и его шлем при этом скользнул по шлему доктора.

— Все палубные офицеры, — заговорил Голд. — И даже второй инженер. Остается надеяться, что мы не найдем здесь и главного инженера Хольтца, и что с ним все в порядке.

— Не может быть, чтобы и он…

— Это правда, доктор. Если главный инженер мертв или только ранен, то вы единственный из оставшихся в живых офицеров корабля.

— О, позаботьтесь об этом корабле.

2

В пилотской кабине пилот был уже не нужен. Путь преграждали обломки разрушенного пульта, и как только они расчистили проход к двери, Дон отправился назад, к сохранившим воздух отсекам. К двери в верхней части лестницы был уже приделан временный воздушный шлюз, и Дон направился к нему. Как только давление вдавило клапан на его груди, его щиток моментально раскрылся, и Дон полной грудью вдохнул воздух корабля. Он набрал номер на ближайшем к нему видеофоне, предварительно сверившись со справочником. Это был номер аварийной рубки. Линия была занята, но зеленый цвет индикатора недвусмысленно сигнализировал, что вызов его зафиксирован и его соединят при первой же возможности.

Дон нетерпеливо переступал к ноги на ногу. Путешествие оказалось совсем не таким, на какое он рассчитывал. В те дни космическая служба растеряла почти весь свой романтический ореол. Множество молодых врачей, таких же выпускников медицинского колледжа, как и Дон, пользовались бесплатным проездом на космических лайнерах, чтобы обеспечить свое будущее. Для врачей было много вакансий на орбитальных станциях и планетных базах. Поступление на корабль давало удобную возможность присмотреться к ним, прежде чем принять окончательное решение. Кроме того, это давало приятное разнообразие после многих лет, проведенных в мединституте. Приятное! Дон улыбнулся своему отражению на экране — и как раз в этот момент зазвучал сигнал выхода в эфир.

— Говорит доктор Чейз, — произнес Дон, обращаясь к измученному старшине, чье изображение появилось на маленьком экране.

— Для вас есть работа, док. Пассажир в тяжелом состоянии лежит возле отсека 32. Пока вы будете заниматься им, я получу сведения о других нуждающихся в вашей помощи.

— Понял, бегу!

И он побежал. При несчастном случае минуты и даже секунды могут провести грань между жизнью и смертью.

В конце коридора рядом с отсеком 32 лежал седовласый человек и над ним склонилась юная девушка. Она была одета в желтый спортивный костюм с одним рукавом. Когда она отодвинулась, Дон заметил, что она оторвала левый рукав, чтобы перевязать голову лежащего на полу человека. Сквозь повязку проступали пятна крови.

— Я не трогала его, доктор, только постаралась остановить кровотечение.

— Вы поступили совершенно правильно, — ответил Дон, опускаясь на колени и открывая сумку.

Первым делом он натянул медицинский анализатор на безжизненное запястье больного. Ремешок сжался и автоматически поместил инструмент в нужное место. Дрогнули, оживая, шкалы прибора, и Дон сразу увидел, что давление крови у пациента совсем низкое, пульс слабый, а температура нормальная. Кожа была холодная и липкая. Шок. Это было единственно возможным предположением. Прежде чем взглянуть на рану, Дон достал пульверизатор для подкожных впрыскиваний и ввел прямо через кожу, не проколов ее, антишоковый препарат. Когда он снял самодельную повязку, то с облегчением увидел, что рана гораздо менее серьезная, чем это можно было предполагать по состоянию больного.

Рана была неглубокой, всего лишь неровный разрез кожи. Но кровотечение было настолько обильным, что для ее нетренированного взгляда положение казалось удручающим. Дон прыснул на рану кожным коагулянтом. Коагулянт засохнет и предохранит кровотечение до тех пор, пока он не сможет заняться пациентом в условиях операционной.

— С ним все будет в порядке, — успокоил девушку Дон. — Были ли вы с ним рядом, когда все это случилось? Не ранены ли вы сами?

— Нет, со мной все в полном порядке. Я просто спускалась по коридору и обнаружила его лежащим в луже крови. После того, как я наложила повязку и вызвала помощь, я обнаружила эту штуку в стене. Но я не имею ни малейшего представления о том, как она там оказалась.

Она указала на зазубренный край куска металла, врезавшийся в стену коридора напротив двери в отсек 32В. Рядом с запертой дверью пылал красный сигнал.

— Это просто невезение, — заметил Дон. — Как раз в тот момент, когда он проходил мимо двери, в этом отсеке произошел взрыв, и этот кусок металла пролетел свободно через дверь и ударил его. — Дон не добавил, что кусок металла был порождением метеорита и что этот отсек сейчас лишен воздуха. Металл, видимо, успел пролететь через дверь еще до того, как она успела захлопнуться.

Из говорящего коридорного динамика раздались сигналы, предшествующие объявлению, которое было слышно одновременно во всех отсеках огромного корабля. Последовала секундная пауза, потом кто-то откашлялся и начал говорить:

— Прошу внимания! Говорит главный инженер Хольтц. Меня просили проинформировать всех находящихся на судне, и пассажиров, и членов команды, что наш лайнер попал в аварию. В нас врезался метеорит.

Пораженная девушка задохнулась и в ужасе спрятала лицо в ладонях.

— Все в порядке, — быстро произнес Дон. — Это не опасно. Пробито несколько отсеков, но их быстро починят. — Про себя же он подумал, что Хольтц, конечно, хороший инженер, но однако же, совершенно не знает людей, раз делает подобные пугающие заявления. Усиленный динамиком голос тем не менее продолжал:

— Аварийная бригада информировала меня, что пробитые отсеки изолированы и уже ремонтируются. Пассажирам приказываю оставаться на своих местах или там, где они сейчас находятся. Ни в коем случае не перемещаться по кораблю. Члены экипажа хорошо знают свое дело, и вы будете только мешать им. Это все.

К ним поспешно приблизился одетый в скафандр матрос, несущий носилки.

— Меня послали из аварийной бригады, сэр, — начал он. — Они передали также и сообщение для вас.

Он достал из кармана сложенную узкую полоску бумаги и передал ее Дону. Это была машинная распечатка, содержащая сведения о всех раненых, о которых успели получить сведения в столь короткое время. Дон взглянул на лежащего рядом человека.

— Этого человека следует немедленно доставить в лазарет, — приказал он. — Но вам нужен еще кто-нибудь, кто бы мог помочь отнести эти носилки…

— Я могу помочь, — вмешалась девушка.

Дон оглядел ее и быстро принял решение. Она выглядела молодой и достаточно сильной, чтобы выдержать этот груз.

— Хорошо, — согласился он. — Кстати, можете остаться с пациентом в лазарете.

— А как насчет меня, док? — спросил матрос.

— Принесите носилки назад. Я буду возле отсека 89 НА. И постарайтесь по дороге подобрать кого-нибудь себе в пару.

Человек в отсеке 89НА был мертв. Так же как и двое следующих в списке. Это была супружеская пара. Холод вакуума безжалостный убийца, который не щадит никого. Но были и уцелевшие люди в отсеках, которые подверглись разгерметизации последними, и из которых воздух уходил достаточно медленно, чтобы среагировать на это и спастись. Дон выводил их из шока. Сшивал порванные кровеносные сосуды и серьезные раны. Раненых было ничтожно мало по сравнению с числом мертвых. Он как раз бинтовал обмороженные руки, когда ожил громкоговоритель:

— Лейтенант Чейз, немедленно вернитесь в рубку управления. Совещание командного состава.

Очень маленькое совещание, — с грустью подумал Дон. Все пациенты в лазарете лежали спокойно. Некоторые спали. Юный матрос как раз убирал носилки на место, когда Дон окликнул его:

— Рама, как ты думаешь, сможешь ли ты присмотреть за ними, пока я схожу в рубку?

Рама Кизим служил матросом, но мечтал стать врачом. Он отдавал большую часть своего жалованья, чтобы иметь возможность в будущем поступить в один из мединститутов в своей родной Индии. В свободные от вахты часы он всегда был рядом с Доном, стараясь выучить все, что только мог.

Аварийная команда еще раньше сообщила, что все дыры залатаны, так что скафандр можно было снять. Но у Дона не было на это времени, пока он занимался ранеными. И теперь он с удовольствием вылез из жаркого скафандра и, прежде чем надеть чистый мундир, быстро сполоснулся.

Он проделал тот же, что и раньше, путь в рубку управления. Только все двери теперь были открыты. Ступив на нижние ступени лестницы, ведущей на палубу А, он обнаружил, что поручни холодны на ощупь. Стены были покрыты сконденсировавшейся из воздуха влагой. Они, правда, должны были достаточно быстро нагреться, и влага испарится.

Тела из рубки были уже убраны, а на пробитую в рубке дыру наварена тяжелая металлическая плита. Кто-то трудился над разрушенной радиостанцией, и ее детали в беспорядке были разложены прямо на полу. Вначале Дон подумал, что находится здесь один, но потом услышал покашливание и заметил, что кто-то сидит в пилотском кресле. Это был главный инженер Хольтц.

— Входи и закрой дверь, — приказал хладнокровно Хольтц, когда оглянулся и заметил вошедшего Дона. — Садись, лейтенант, у нас много о чем есть поговорить, — он казался очень несчастным, когда указал на кипу бумаг, зажатую в руке.

Дон опустился в кресло и стал ждать, пока Хольтц продолжил бы разговор. Ожидание затянулось. Хольтц, склонившись над бумагами, медленно перелистывал их, словно в них был спрятан ответ на все вопросы, которые в настоящий момент мучили его. Инженер был немолодым человеком и казался еще старше из-за обрушившихся на него шокирующих событий нескольких последних часов. Под глазами у него были большие черные мешки, а кожа под большим подбородком свисала складками.

— Все складывается очень плохо, — начал он.

— Что вы имеете в виду, сэр? — подавляя жгучее нетерпение, спросил Дон. Хольтц был старшим из оставшихся членов команды корабля и теперь автоматически становился его капитаном.

— Достаточно взглянуть сюда, — гневно тряс бумагами Хольтц. — Все офицеры, кроме нас двоих — мертвы. Как это могло случиться, я вас спрашиваю? И этот летящий кусок скалы разрушил к тому же нашу радиостанцию, так что теперь мы оказались и без связи. Спаркс возится с аварийным устройством, но его мощность весьма и весьма ограничена. Но дело не только в этом. Почти половина нашей воды улетучилась, вытекла наружу в образовавшуюся дыру. И на этом маршруте нет ни единого судна, которое могло бы оказать нам помощь. Кошмар!

Дон почувствовал, что надо что-то сделать, чтобы прервать этот список свалившихся на него несчастий.

— Дело плохо, сэр, не спорю, но это еще не смерть судна. Смерть капитана и других офицеров — это, конечно, трагедия, но мы просто обязаны научиться жить без них. Мы просто обязаны и можем довести корабль до цели. Корабль на верном курсе, и когда мы достаточно приблизимся к Марсу, то сможем радировать сигнал бедствия и они вышлют спасательную команду. Корабль герметичен и исправен. Вы можете рассчитывать на любую помощь с моей стороны, на которую я только способен, — он улыбнулся. — Мы выкарабкаемся, капитан.

— Капитан! — Хольтц вскочил на ноги с вытаращенными от удивления глазами.

— Конечно. Что тут удивительного, вы старший офицер, и теперь это звание автоматически переходит к вам…

— Нет! — энергично замотал головой Хольтц. — Я — главный инженер! Мое дело — атомный реактор и другое оборудование. Я ничего не знаю об управлении судном, абсолютно ничего! Прошу прощения, но я не могу покинуть машинное отделение. Если хотите назвать кого-то капитаном, то назовите капитаном себя.

— Но… я просто врач, — запротестовал Дон. — Это мой первый космический плановый полет, к тому же… Вы должны…

— Не учите меня, как я должен поступать. Я сам скажу вам, я должен быть в машинном отделении и не могу его покинуть. Вы являетесь капитаном этого судна до той минуты, пока на его борт не ступит другой офицер. Рядовые знают свое дело, и вы можете рассчитывать на любую помощь с их стороны, — гнев Хольтца внезапно испарился, но когда он сложил на коленях свои руки, Дон увидел, что они дрожат.

— Вы молоды, — пояснил Хольтц. — И найдете возможность проделать все эти работы. А я не могу. Вы же знаете, что я ухожу в отставку. Чего греха таить, это был мой последний полет. Я хорошо знаю реактор и инженерное оборудование. И я отдаю себе отчет, где я нужнее. — Он выпрямился и поглядел в глаза Дону. — Именно так и должно быть. Так что принимайте командование судном.

Как раз в тот момент, когда Дон начал протестовать, открылась дверь и в рубку вошел математик Бойд. Он быстро отсалютовал в сторону капитанского кресла и повернулся к двум офицерам.

— У меня есть данные наблюдения, — начал он, но Хольтц прервал его.

— Вы доложите их лейтенанту Чейзу. Я же должен вернуться в машинное отделение. Мы договорились, он принимает командование кораблем. До появления на корабле другого офицера. Доложите ему.

Когда Хольтц кончил говорить, он поднялся и щелкнул каблуками. Говорить было не о чем. Главного инженера нельзя было заставить принять на себя командование кораблем. Выхода не было. Вычислитель повернулся к Дону и протянул ему кусочек бумаги.

— Это коррекция курса, док. Выведена из предыдущих измерений. Первая, после столкновения с метеоритом.

Дон тупо уставился на ряд чисел в этом листке.

— Что все это означает? Вам следует об этом внести мне хоть какие-то разъяснения.

— Я и сам не больно уж разбираюсь в этом, док, — признался вычислитель. — Но я работал вместе с пилотом. Он говорил, что нужно провести эту коррекцию во время следующей вахты. Но теперь — не знаю. Эта, сказал, нанесла нам удар как раз в плоскости вращения и она имела достаточную массу и скорость, чтобы как-то воздействовать на корабль. Не замедлить вращение настолько, чтобы оно стало заметным. У нас все еще около одного «же», но все же изменить его ось, так чтобы корабль стал прецессировать.

Дон вздохнул и протянул лист назад.

— Вы должны попробовать объяснить все попроще, чтобы я понял хотя бы половину из всего этого, или хотя бы хвост проблемы.

Вычислитель не принял шутки.

— Так вот, главная ось корабля в направлении тяги атомных сопел совпадает с нашим курсом. По крайней мере так всегда было и должно быть при любой коррекции курса. Но сейчас мы начали кувыркаться — это, понимаете ли, такое движение, когда корабль вращается в направлении нос — корма. Пока это происходит, мы не имеем возможности провести коррекцию курса. А если мы не проведем коррекцию, док, то промахнемся мимо Марса и навечно уйдем в межзвездное пространство.

Дон кивнул. Это он мог понять. Что-то нужно было предпринять и притом быстро, и он был единственным человеком на борту, который мог это сделать. Хольтц не поможет, а больше на борту «Иогана Кеплера» не было ни единого офицера и человека, к которому он мог бы обратиться за помощью.

— Ладно, Бойд, — ответил он. — Я позабочусь об этом. Но, если я справлюсь, вы должны перестать называть меня док.

— Есть, сэр, — ответил вычислитель, выпрямляясь и отдавая честь. — Я понял, капитан.

3

— Вы вызывали меня, сэр?

Дон поднял глаза и увидел стоящего у входа в офицерскую кают-компанию главстаршину Курикку. Дон сделал ему знак приблизиться.

— Входите, старшина. Через полчаса я должен провести здесь собрание, но для начала хотел бы переговорить с вами. Если кто и способен ответить на мои вопросы, касающиеся «Иогана Кеплера», то это можете быть только вы. — Дон указал на стоящую перед ним на столе модель лайнера. — Я слышал, вы летаете на этом корабле со дня его выпуска?

— Дольше, сэр. Я работал в бригаде монтажников, которые собирали «Большого Джо» на околоземной орбите. Затем я перешел на космическую службу и остался на его борту.

Высокий финн с огненными волосами и голубыми глазами выглядел моложе своих лет.

— Это лучше, чем я думал, — сказал Дон. — Думаю, вы сможете разъяснить мне, что это за прецессия и качание и почему это так беспокоит вычислителей.

Курикка кивнул, отцепил модель корабля от подставки и поднял на уровень груди.

— Способ, с помощью которого нам описали «Большого Джо», когда мы его строили, лучший из известных мне способов. Большой барабан, связанный топливопроводом с баскетбольным мячом.

— Вы правы, однажды услышав такое, потом невозможно забыть.

— Топливопровод проходит сквозь торцы барабанов, образуя небольшой выступ с одной его стороны, а все остальное расположено с другой.

Шар находится на длинном конце трубы. В нем расположен атомный реактор и машинное отделение. Там, где шар прикрепляется к трубе, за слоем изоляции и расположено машинное отделение. Все остальное, что есть на корабле, помещается в барабане. Когда мы находимся в полете, весь корабль вращается вокруг главной оси центральной трубы.

— Пока мне все понятно, — произнес Дон и щелкнул пальцами по барабану. — И барабан вращается так быстро, что центробежные силы генерируют здесь на поверхности палубы А гравитационное поле, эквивалентное одному «же». Это самая наружная палуба и она, так же как и все остальное, тянется вокруг всего барабана. Пол под ногами — это внешняя обшивка корабля. Поднявшись на один этаж вверх на палубу, мы на самом деле просто приближаемся к оси вращения. Еще выше расположена С-палуба, последняя герметичная палуба, на которой расположены грузовые отсеки и склады. Внутренняя часть барабана не герметична и предназначена только для груза. Так?

— Абсолютно, сэр! — бесстрастное лицо Курикки, казалось, вот-вот расплывется в улыбке. Но этого не произошло.

Дон крутнул рукой трубу, так что модель начала вращаться, и одновременно направил барабан на висящую над столом лампу.

— Вот так и летит корабль, вращаясь в полете. И он направлен на эту лампу, которую мы будем считать Марсом.

— Это не совсем верно, сэр. После старта и остановки двигателей корабль разворачивают кормой вперед, так что наши главные сопла направлены теперь в сторону Марса. Обсерватория расположена здесь, в коротком отрезке проходящей через барабан трубы, и смотрит назад, на пройденный нами путь.

Дон повернул модель и внимательно посмотрел на нее.

— Значит, вот так мы движемся и одновременно вращаемся? Так что же не в порядке?

— Ось нашего вращения, проходящая через центральную трубу, должна быть строго параллельна нашему курсу, — ответил старшина. — Только в этом случае проходящие через нос или корму дюзы могут ускорить или замедлить скорость корабля, не изменяя его курса. Мы придем в ту же точку пространства, но либо раньше, либо позже. Если же необходимо изменить курс, то используют расположенные в плоскости баланса центральной трубы боковые дюзы, способные изменить курс на нужный градус. Сейчас ничего этого сделать нельзя.

— Почему?

— Потому, что под воздействием метеорита сместилась ось нашего вращения. Она больше не параллельна нашему курсу, и это отклонение продолжает расти. Это движение очень медленное, но оно существует. Мы кувыркаемся в пространстве и не имеем возможности провести коррекцию, пока не устраним это кувыркание.

— И если не произвести коррекции, то мы промахнемся мимо Марса?

Старшина Курикка, сразу посерьезнев, утвердительно кивнул головой. Последовавшее за этим продолжительное молчание было прервано оживленным стуком в двери кают-компании. Старшина подошел и открыл ее. За дверью стоял вычислитель Бойд.

— Три ноль-ноль, капитан, — произнес он. — Каптенармус здесь со мной, а командор Хольтц велел передать, что скоро будет.

— Тогда входите. Мы сможем начать и без него.

Они вошли в комнату, сопровождаемые человеком, которого Дон никогда не видел. То был меднокожий парень с прямыми, черными, чуть тронутыми сединой волосами и большими волнистыми усами. Явно один из пассажиров, но что ему здесь надо? Но прежде чем он успел задать этот очевидный вопрос, вперед шагнул каптенармус Дженнет. Он родился в Швейцарии и был обучен делу управления гостиницами. Так что даже после многих лет, проведенных в космосе, он все еще распространял вокруг себя ощущение роскоши гостиниц, в которых работал. Но на этот раз он ограничился легким поклоном и представил пришедшего с ним человека.

— Надеюсь, вы простите мою вольность, капитан, выразившуюся в том, что я позволил привести с собой этого человека, с которым я желал, чтобы вы познакомились. Это доктор Угалде из университета в Мехико. Он один из самых известных математиков Земли. Я подумал, что, — продолжал он понизив голос, — что в связи с гибелью офицеров он сможет оказать столь необходимую для нас помощь.

Дон не мог сердиться. Конечно же, каптенармус не имел права принимать какие-либо ответственные решения, не испросив на это его согласия. Но и он, доктор медицины, не имел права действовать, как капитан. Оба поступка уравновешивали друг друга.

— Благодарю вас, — сказал Дон, — Хорошая мысль, и я должен был и сам подумать об этом. Тем более, что математика, кажется, и является сутью наших проблем.

— Не ожидайте от меня слишком многого! — возбужденно размахивая руками, произнес Угалде. — Математика, которой занимаюсь я, и математика космических полетов по сути совершенно разные вещи, между ними дистанция огромного размера. У меня нет опыта…

— Ни у кого из нас нет нужного нам опыта, — прервал его Дон. — Мы должны добыть его сами, так что нам непременно понадобится ваша помощь. Я прошу только не рассказывать пассажирам, как много мы потеряли офицеров и в каком положении очутились.

— Слово чести, — ответил Угалде, застыв по стойке смирно и вытянув руки по швам. — Мои предки сражались за свободу своей родины. И многие сложили головы в этой борьбе. Я могу сделать не меньше.

Дон не совсем уловил связь между словами Угалде о его предках и нынешнем положении, в котором они очутились, но тем не менее утвердительно кивнул и пригласил всех садиться. Затем он изложил их проблемы и трудности, учитывая то, что по существу все они дилетанты в подобном вопросе.

— Такова картина, — закончил он. — И она не больно радостна. Бойд, расскажите, как обычно проводится коррекция курса.

Вычислитель прикусил губу и стал нервно оглядываться по сторонам.

— На самом деле я ничего не знаю и не могу рассказать об этом, сэр. Пилот давал мне уже подготовленные для машины данные, а я лишь проверял правильность набивки и скармливал их компьютеру. Иногда, в сомнительных случаях, мы передавали эти цифры в Марсианский центр для дополнительной проверки. У них там более мощный компьютер и штат математиков. — Его глаза неожиданно расширились, словно в голову только что пришла неожиданная идея. — Скажите, а нельзя ли сейчас сделать то же самое? Я имею в виду, запросить помощь по радио?

Дон уныло покачал головой.

— Мы не можем этого сделать, и я не хочу, чтобы информация об этом вышла за пределы этой комнаты. Главный передатчик уничтожен. Радисты собирают аварийный передатчик и приемник, но мы не знаем, когда они будут готовы и какова мощность сделанного ими аппарата. Так что, по крайней мере сейчас, мы должны забыть о помощи извне. — Он повернулся к математику. — Можете ли вы помочь нам в этой проблеме? — спросил он.

Доктор Угалде тут же вскочил и стал вышагивать по каюте, заложив руки за спину. Видимо, так ему лучше думалось.

— Невероятно, немыслимо, — бормотал он. — Астронавигация, как и вся прикладная наука, далеко отошла от чистой математики. Я ничего не знаю о силах и системах измерений, включаемых в нее. Проблема трех тел… Это, конечно же, не трудно, но…

— Но вы думаете, что поговорив с Бойдом и просмотрев материалы предыдущих расчетов, вы, возможно, доберетесь до сути?

— Я попытаюсь, вот все, что я могу обещать, я попытаюсь.

— Хорошо. Сообщите мне, к какому заключению вы придете. — Дон взглянул на исписанный второпях лист бумаги. — Перед нами стоит еще одна проблема. Когда была пробита обшивка, мы потеряли слишком много воды.

— Мы умрем от жажды! — вскричал доктор Угалде, снова вскочив на ноги. Видимо, он воочию увидел перед собой безводные пустыни Мексики.

— Нет, проблема не в этом, — улыбнувшись, ответил Дон. — Корабль — это замкнутая система, и вода в ней непрерывно регенерирует. Но я говорю о воде, которая выполняет другую функцию.

Она циркулирует в двойной внешней обшивке и выполняет функции радиационного экрана, защищающего нас от радиации поясов ван Аллена, а при отлете с Земли — от солнечной радиации все остальное время. Сейчас период спокойного солнца, так что я думаю, нам нечего опасаться радиации. Однако мы должны все время дышать. А вода является необходимой частью, составляющей систему очистки воздуха «Большого Джо». Вода, в которой живут водоросли, непрерывно циркулирует за прозрачной обшивкой. Эти водоросли поглощают выдыхаемый нами углекислый газ и перерабатывают его в кислород, без которого мы не можем жить. Множество этих водорослей погибло, и они не смогут быстро восстановить свою численность.

— Что тут мы сможем сделать? — спросил каптенармус.

— Мы не можем перестать дышать, — ответил Дон. — Но мы должны исключить горение, которые очень сильно поглощает кислород. Я заметил, что многие пассажиры и матросы курят. Сейчас эта привычка, после того, как из табака были удалены летучие внешние канцерогены, кажется, снова становится популярной. Я хочу, чтобы все сигареты, трубки, спички и прочее были конфискованы и отданы мне. Можете позаботиться об этом?

Каптенармус кивнул.

— Мне в помощь потребуется по крайней мере двое матросов, но я могу, все это взять на себя.

— Хорошо. Значит, я возлагаю это на вас.

Дон взглянул на свой лист и нахмурился.

— Следующий вопрос печален, но необходим. Тела погибших пассажиров, офицеров и матросов следует поместить в безвоздушный трюм для последующей доставки на Марс. Однако я обнаружил в сейфе капитана Кандида его завещание. Сказано там, и довольно ясно, что он хочет быть похороненным в космосе. И, если возможно, то из своего корабля. Я думаю, это не оставляет нам выбора. Кто что-либо знает об этом ритуале?

— Я, сэр, — ответил Курикка. — Если позволите, я с удовольствием возьму эту церемонию на себя. Я десять лет сумел прослужить с капитаном Кандидом.

Прежде чем Дон сумел ему ответить, зазвонил стоящий на столе телефон. Дон согласно кивнул старшине и поднял трубку.

— Капитан слушает, — ответил он, слегка стесненно, так как еще не привык употреблять этот титул в присутствии людей, хотя никто и не думал протестовать. Он выслушал сообщение, ответил, что понял, и повесил трубку.

— Это нужно знать нам всем, — спокойно проговорил он. — Звонил радиооператор. Он собрал радиоприемник и сумел поймать Марсианский центр. Сигнал был очень слаб и почти потерялся на фоне помех, но он записал его на пленку и попытается выудить из него кое-какую информацию. Он сказал, что они все время повторяют одно и то же сообщение. Наши позывные, он сумел разобрать это, и краткое сообщение. Он не сумел разобрать детально, но кое-что понял. Они снова и снова повторяют слово «опасность». И какие-то кодовые слова типа «солнечные пятна».

— Это совсем не кодовые слова, — произнес входящий в кают-компанию главный инженер Хольтц. — Именно это я и пришел вам сказать. Я обнаружил это с помощью встроенных в обшивку инструментов. Идет солнечный шторм. — Прежде чем окончить свою речь, он сделал паузу и судорожно вздохнул.

— Солнечный шторм! Это значит, что мы можем считать себя мертвецами прямо сейчас!

4

— Это не причина для паники, и я не хочу, чтобы мы поддались ей! — Голос Дона перекрыл гомон голосов. — Я хочу, чтобы стало тихо!

Это сработало. Вышколенные члены экипажа привыкли следовать приказам, так что они тут же выполнили и эту команду. Доктор Угалде затих, так же как и все остальные. Дон вскочил на ноги и продолжал стоять, переводя взгляд с одного на другого, заставляя их сесть силой этого взгляда. Хольтц все еще стоял в дверном проеме. Но, как только он открыл рот, чтобы заговорить, Дон гневно ткнул пальцем в его сторону.

— Главный инженер Хольтц, закройте дверь и сядьте. Затем подайте рапорт в надлежащей форме. И без лишнего фатализма, если сможете!

Дон не хотел обижать старого человека, но он и не хотел, чтобы тот излишне распространял панику. Инженер вспыхнул и стал что-то объяснять, но Дон прервал его:

— Я сказал — сядьте. — Приказ был вполне ясен. Дон гневался, и гнев этот явственно прослушивался в его голосе.

Мгновение Хольтц колебался, затем его плечи поникли. Он закрыл дверь и рыхлой массой опустился в кресло. Когда он заговорил снова, то говорил тусклым, смирившимся с поражением голосом:

— К чему бороться? Этот полет должен был бы быть последним для меня, а теперь он будет последним и для всех нас…

— Что показали ваши приборы? — прервал его Дон.

Голова главного инженера, по мере того, как он говорил, опускалась все ниже и ниже, а голос настолько ослаб, что все вынуждены были напрягать слух, чтобы разобрать его слова.

— Солнечная радиация растет и растет постоянно. Я знаю почему. Солнечные пятна… Солнечный шторм… и нет возможности защититься.

— О чем он говорит? — спросил каптенармус. — Мы много раз проходили через солнечный шторм и всегда без каких-либо осложнений. Почему же мы должны беспокоиться сейчас?

— Можно я отвечу? — спросил Курикка, и Дон утвердительно кивнул головой.

— Наша главная беда в том, что мы потеряли слишком много воды. Вода, циркулирующая в двойной обшивке корабля, задерживает большую часть заряженных частиц, из которых и состоит солнечный шторм, замедляя и останавливая их. Действуя так же, как и атмосфера Земли. Теперь же, после потери почти половины воды, ее толщина стала недостаточной, чтобы задерживать радиацию. И раз Марсианский центр объявил тревогу, значит, этот шторм сильнее обычного. Он должен быть достаточно силен, чтобы справиться с нами.

— Но мы должны справиться с ним! — вмешался Дон. — Имеются ли какие-нибудь специальные меры на случай небывало сильного шторма?

— Имеются, сэр. Мы разворачиваем корабль шаром с реактором в сторону солнца. Таким образом, между Солнцем и машинным отделением оказывается вся масса реактора и защищает его. А вся вода впрыскивается в аварийные камеры в той стенке барабана, которая обращена в сторону Солнца. До тех пор, пока корабль сохраняет правильную ориентацию, такой защиты вполне достаточно.

— Хватит ли у нас воды для подобного трюка? — спросил Дон.

Выражение лица главстаршины не изменилось во время этого вопроса. Не изменилось оно и во время ответа:

— Нет, сэр, не хватит.

— Но машинное отделение все же будет защищено?

— Это верно.

— Тогда это решит половину наших проблем, — улыбнулся Дон. — Поместив пассажиров и команду на опасное время в инженерный отсек, мы по мере возможности гарантируем им выживание. Каптенармус, возьмите это на себя.

Главный инженер стал что-то возражать насчет места, но Дон жестом призвал его к молчанию.

— Теснота нам не повредит. И радиация не убьет нас. Для каждого найдется место. Но сначала мы должны найти способ развернуть корабль. Мы должны работать теперь как можно быстрее, так как не знаем, сколько времени у нас еще есть в резерве. Да, Бойд?

— Я думаю, что смогу помочь в этом немного, — произнес вычислитель. — Те сообщения, что мы принимали раньше, во время солнечных вспышек, необходимо внести в компьютер. Так как эти сообщения многократно повторялись, неизбежно должно было произойти накопление информации. Машина выловит смысл в предложенных ей фрагментах и скомпонует из них текст сообщения.

— Звучит разумно, — согласился Дон. — Ну что же, попробуйте расколоть эту запись.

— Есть, сэр, — ответил Бойд и двинулся к двери, стараясь не бежать до тех пор, пока хотя бы не минует дверной проем.

Так как работы хватало на всех, то все получали надлежащие инструкции и по очереди удалялись. Только когда все ушли, Дон обнаружил, что он ничего не может сделать с мучившими его проблемами до тех пор, пока они не вернуться с новыми данными. Его медицинские проблемы были решены мгновенно. Он еще раньше залечил все мелкие царапины и раны, а двое, пострадавших относительно тяжело, находились в лазарете под наркозом. Оба они были подключены к автоматическому диагносту, непрерывно контролирующему давление крови, температуру, дыхание, пульс, мозговые излучения и все остальное, за которым следовало следить. Если хоть один из них изменится в худшую сторону, его мгновенно предупредит об этом висящий на поясе сигнализатор.

Некоторое время его никто не беспокоил, и он решил, что некоторое время может побыть один. О сне не могло быть и речи. Для него найдется время и позднее, если они сумеют избежать внешних опасностей. Но пока он раздумывал над этим, ноги сами приняли решение, вынесли его в коридор и понесли к ближайшему лифту. Обсерватория! Конечно же, именно туда ему хотелось пойти. Пока лифт медленно полз по своей шахте, Дон связался с рубкой и сообщил, куда он направляется.

Лифт поднимался от внешней обшивки судна к центральной трубе, соединявшей воедино обе секции космического корабля. Когда лифт остановился и дверь скользнула в сторону, Дон ухватился за дверной проем и кинул свое тело вперед. С натренированной легкостью он вылетел из лифта и поплыл в воздухе. Как только его руки коснулись дальней, обитой кожей стенки трубы, он ухватился за одну из размещенных здесь гибких петель и швырнул свое тело по направлению к обсерватории.

С тех пор как корабль выключил двигатели и перешел на свободный полет, здесь не было ни ощущения веса, ни гравитационных сил. Вращение корабля порождало на внешних палубах центробежные силы. Но здесь, вблизи оси корабля, эти силы не ощущались, и он мог плыть по воздуху, как рыба в воде. Как только он коснулся кнопки, дверь в лабораторию открылась и он вплыл внутрь.

Как всегда при виде этого невероятного зрелища у него перехватило дыхание. Звезды, звездные реки, целые скопления медленно вращались перед ним.

Обсерватория представляла собой большой прозрачный шар, размещенный на конце центральной трубы, на выходе из барабана. Так как за его стенами не было воздуха, который размывал и размазывал бы очертания звезд, то здесь они не мерцали. Они казались горячими точками света различных цветов и яркости, заполняющих шар тьмы вокруг. Легко забывалось прозрачное покрытие, и человек переполнялся ощущением, что он с ними, среди них, является частью бесконечной Вселенной.

Здесь сбоку было и Солнце, свет которого автоматически приглушался материалом купола. Оно напомнило Дону о шторме, уже сорвавшемся в стремительном рывке с этой огненной поверхности, и он глянул на своей счетчик радиации. Уровень ее слегка вырос, но не настолько, чтобы стать опасным. Хольтц говорил о равномерном нарастании. Сколько же у них времени до удара частиц собственно шторма? И что он может сделать, чтобы сохранить жизнь всех этих людей, оказавшихся на его попечении? Дон прижал свои кулаки к прохладной поверхности купола.

Если и существовало время предаться отчаянию, то именно сейчас, когда он был один и никто не мог его увидеть. Он чувствовал себя уставшим, почти опустошенным и страстно желал вновь оказаться на своем месте. Здесь во тьме он лишь улыбнулся этой мысли. На корабле больше никого не было — остались лишь матросы. Как врач, он был приучен к ответственности брать на себя жизнь и смерть людей. Принимая клятву Гиппократа, он никак не мог предположить, что она может включать в себя необходимость стать капитаном космического корабля. В мединституте он не проходил этого! Дон снова улыбнулся при этой мысли и почувствовал себя лучше. Он должен выполнить эту работу наилучшим образом, на какой только способен. Ничего другого ему просто не оставалось.

Зазвонил телефон, и этот звонок показался ему громом в тишине погруженного в Галактику зала. Дон поднял трубку.

— Капитан слушает, — автоматически, когда решение было принято, сказал он.

— Рубка, сэр. Ленты с сообщением марсианского центра обработаны компьютером. У меня здесь запись полного сообщения. Зачитать вам его?

— Только цифры: какой силы ожидается шторм, и когда он ударит по нам.

— Одну секунду… вот оно. Сила восемь баллов по Хойлу. В максимуме — десять. А я раньше никогда и не видел ничего силой больше шести.

— Так силен? Я возьму это сообщение. А теперь — когда это должно произойти?

— Самое большее через полтора часа. Возможно на несколько минут позже, но не намного.

Дон обнаружил, что он непроизвольно задерживает дыхание и выдохнул воздух.

— Хорошо, я на пути в рубку. Свяжитесь с пассажиром по имени Угалде и передайте, что я жду его в рубке. И старшине Курикке тоже.

Девяносто минут на то, чтобы развернуть корабль! Это кажется совершенно невозможным и, тем не менее, это необходимо сделать. Глубоко задумавшись, весь обратный путь в рубку Дон проделал чисто автоматически, и лицом к лицу столкнулся с разъяренным доктором Угалде.

— Вы просите у меня невозможного, капитан. И, притом, немедленно! А затем мешаете мне! Такие вещи не могут…

— Меньше, чем через полтора часа шторм будет здесь, — тихо произнес Дон. — Шторм не будет ждать. Наше время истекает, доктор.

Лицо Угалде посерело, и он рухнул в стоящее перед ним кресло.

— Тогда… все слишком поздно, — прошептал он.

— Я так не думаю. Мы все еще можем сманеврировать, не выпрыгивая из собственных штанов. — Дон улыбнулся, увидев удивленное лицо Курикки и вахтенного. — У нас нет другого выхода, я не хочу, чтобы вы смотрели на меня так удивленно. Как вы знаете, все коммерческие ракетные лайнеры управляются исключительно автоматически. Тем не менее, я готов поспорить, что все вы летали на собственных космических яхтах или катерах. Первым астронавтам, когда автоматика выходила из строя, приходилось пилотировать вручную. Мы сделаем то же самое… Так что же, Курикка, что надо предпринять в первую очередь, чтобы начать изменять положение корабля?

Старшина казался еще более хмурым, чем обычно.

— Этим всегда занимается компьютер, сэр. Пилот лишь скармливал ему данные и команды, а затем мы просто сидели и смотрели, что происходит.

— Предусмотрено ли ручное управление на случай аварии?

— Да, хотя мы никогда им не пользовались. Оно находится здесь.

Дон подошел к пульту управления и посмотрел на шкалы и переключатели.

— А теперь не можете ли вы мне сказать, что здесь происходит при коррекции судна?

Этого, конечно, не было в инструкциях, а старшина Курикка привык действовать строго по инструкции. Однако он был достаточно образован, чтобы понять, что бывают ситуации, когда инструкции следует отложить в сторону. Неохотно борясь сам с собой, он подошел к пульту и включил экран.

— У нас две специальные телекамеры, — начал он свое объяснение. — Одна на носу в обсерватории, а другая на корме. Она расположена на главной оси между ходовыми дюзами. Перед вами изображение носовой камеры, — он указал на экран, на котором было сдвинутое к одному из краев Солнце. Это была та же картина, что Дон видел из обсерватории.

— Здесь, в основании центральной трубы, — продолжал Курикка, — вокруг реакторной сферы расположен направляющий рельс. По нему в обратном направлении вращения корабля ездят малые ракетные двигатели. Их движение нейтрализует наше вращение, так что их сопла направлены всегда в одном и том же направлении. Достаточно небольшого выхлопа, чтобы корабль начал переворачиваться, меняя направление в пространстве. Корабль поворачивается до тех пор, пока не займет нужного положения в пространстве. А затем компьютер выдает команду на другой выхлоп, нейтрализующий вращение, вызванное первым.

Дон взглянул на свои часы, но заставил себя отвести взгляд раньше, чем успел посмотреть, сколько же именно осталось времени. Ответ был почти такой же простой, как он и ожидал. Дон обернулся и обратился к мексиканскому математику:

— Доктор Угалде, подойдите, пожалуйста, сюда и проверьте мои рассуждения. Вы слышали, что сказал старшина, так что вы в курсе наших рассуждений. Солнце сейчас нам светит в нос, так что корабль нужно развернуть примерно на 180 градусов. Если сейчас дать выхлоп, то корабль начнет совершенно терять свое положение в пространстве. Когда Солнце окажется в центре кормового экрана, мы будем сориентированы так, как нужно, с реактором между нами и солнцем. И если в этот момент дать выхлоп из дюзы в направлении в сторону нашего движения, то поворот прекратится, и мы окажемся в нужной нам позиции. Это верно?

Угалде насупился от напряжения, затем стал быстро писать короткие уравнения в своем большом блокноте с кожаным переплетом.

— Все достаточно просто, — ответил он. — Второй выхлоп должен по длительности в точности совпадать с первым и быть так сориентированным в пространстве и во времени, чтобы закончиться именно в тот момент, когда корабль примет нужное положение в пространстве.

— Пожалуйста, без деталей, доктор, просто скажите нам, сработает это или нет.

Математик посмотрел на них удивленно.

— Конечно, сработает. Почему бы и нет? Разве это же самое не делает компьютер? Вы просто сделаете то же самое, только немного грубее.

— Грубо или нет, но в этом спасение наших жизней! Дон возбужденно стукнул кулаком по ладони.

— Если хотите, начинайте прямо сейчас. Ваше знание теории и навыки старшины Курикки в управлении судном сделают эту работу вполне выполнимой для вас двоих.

Только теперь Дон позволил себе взглянуть на часы и едва не присвистнул от удивления, поняв, как мало у них осталось времени. Меньше сорока пяти минут было до того времени, как на корабль обрушится смертоносный фотонный шквал.

— Каптенармус Дженнет просит вас подойти к телефону, — произнес чей-то голос, прервав его размышления. Вахтенный протягивал ему телефонную трубку.

— Капитан слушает.

— Это каптенармус, сэр. С пассажирами, кажется, возникли небольшие неприятности. Я хотел бы знать, смогли бы вы прийти сюда и потолковать с ними.

— Нет, сейчас на это нет времени. Как только я смогу, сразу присоединюсь к вам в машинном зале. Там и побеседуем с ними.

Последовала секундная пауза.

Когда каптенармус заговорил снова, в голосе его явственно проскальзывали беспокойные нотки:

— Как раз об этом я и хотел, чтобы вы потолковали с ними. Они не в машинном отделении. Они собрались в столовой и ультимативно заявили, что не двинутся отсюда до тех пор, пока не поговорят с капитаном или старшим офицером.

— Но разве пассажиры не знают, что все старшие офицеры погибли?

— Я не хотел пугать их, — голос каптенармуса стал тише. Он явно шептал прямо в трубку телефона, чтобы никто не мог его услышать. — Я умышленно не стал вдаваться в детали, кроме тех, что непосредственно относятся к делу. Не сможете ли вы спуститься сюда и разъяснить им?

Сумеет ли он? — лихорадочно думал Дон.

Сейчас он ясно отдавал себе отчет, что, забыв о пассажирах, он совершил ошибку. Отнесся к ним как к бессловесному грузу или стаду баранов. Все следовало объяснить сразу же. Сейчас он должен сказать им правду и побыстрее.

Остались считанные минуты.

— Я скоро буду, — ответил он и повесил трубку.

— Капитан, здесь есть кое-что поважнее, — окликнул его доктор Угалде, увидев, что Дон поднялся на ноги.

— Что? — спросил Дон и подошел к пульту управления. Он увидел, как Солнце медленно раскачивалось по кормовому экрану.

— Посмотрите сами. В терминах теории легко сказать, что мы развернем корабль на глаз, пользуясь ручным управлением. На практике же это выглядит несколько по-иному. Это можно сделать, и мы почти все сделали. Но ведь мы не можем делать столь точные расчеты, как компьютер, а корабль к тому же обладает огромной массой. Мы правильно нацелились на Солнце, но оно медленно дрейфует по экрану. Кто-нибудь должен постоянно вводить поправки, до тех пор, пока дрейф не прекратится и мы не займем нужное положение в пространстве.

— Как вы думаете, через сколько времени это произойдет? — с надеждой спросил Дон, хотя и знал ответ заранее.

— Наверняка часы! Это очень тонкая работа.

— Часы! Но ведь это означает, что кто-то безо всякой защиты должен остаться у пульта управления во время шторма и, следовательно, будет обречен на верную смерть.

— Я осознаю это… Кто-то должен умереть, чтобы спасти остальных. Разве это не хорошая смерть для мужчины?

Дон сквозь растущую дымку отчаяния взглянул на свои часы. Оставалось всего лишь немногим более получаса… Ничего нельзя было сделать, ни на что не оставалось времени.

И членов команды, и всех пассажиров можно было считать мертвецами.

5

— Один должен умереть, чтобы все остальные остались живы, — произнес доктор Угалде, расправив плечи. Он шагнул вперед.

— Я с удовольствием останусь в рубке. Все остальные могут отправляться в машинное отделение.

Маленький математик мог бы показаться смешным, со своей гордо поднятой головой и скрещенными на груди руками, но ему так не казалось. Он говорил то, что думал — он не колебался умереть ради совершенно незнакомых ему людей, летящих в этом корабле.

— Я не считаю это необходимым, доктор, — обратился к нему Дон. — Мы найдем способ выпутаться из этого положения, не жертвуя ничьей жизнью.

— Могу я спросить, каким образом, капитан?

И в самом деле, как? Дон задумался, и на мгновение его охватила легкая паника. Как это можно сделать? Члены команды лучше, чем он, знают корабль. Нужно заставить их думать.

— А как насчет противорадиационных скафандров, старшина? — спросил Дон. — Я знаю, что они у нас имеются. А что, если надеть его на того, кто останется корректировать положение корабля?

Лицо Курикки, когда он отрицательно покачал головой, нахмурилось так, как это свойственно только жителям Скандинавии.

— Никаких шансов. Имеющиеся на борту противорадиационные скафандры предназначены только для низких уровней радиации. Против приближающегося шторма это все равно, что папиросная бумага.

Дон отказался сдаться охватившему его отчаянию.

— Способ должен быть! Нельзя ли, к примеру, оборудовать в машинном зале дублирующий пульт управления?

— Если нам дадут достаточно времени, то мы, возможно, и протянем туда кабели.

— Тогда, раз на это не хватит времени, нужно искать что-то другое. — Дон в поисках укрытия посмотрел по сторонам. Дверь в стене, ведущая в маленькую служебную душевую. Дон подошел и открыл ее.

— Как насчет этого помещения? Протащите кабель сюда, здесь всего несколько футов. Мы сможем заэкранировать ее чем-то, что остановит радиацию. Листами свинца и…

Вдруг ему стало все ясно. Теперь он знал, что нужно делать. Он обернулся и посмотрел на раздумывающего в одиночестве старшину.

— Скафандр! Он удерживает воздух внутри, так что он спокойно удержит воду снаружи. Разве я не прав!

Курикка в задумчивости потер подбородок.

— Полагаю, удержит. Но вода не очень-то полезна для скафандров. Ржавчина и…

— Ничего с ним не случится за пару часов, — прервал его Дон, чувствуя, как стремительно утекают минуты. — Вам следует сделать вот что: установите в десять минут в душевой дублирующий пульт управления и закрепите его там. Если дверь в душевую не герметична, возьмите уплотнитель и загерметизируйте ее. Принесите скафандр и убедитесь, что баллоны полностью заряжены, — он двинулся к двери. — Пилот будет работать в душевой, наполненной водой.

— Но, сэр, — крикнул ему вслед Курикка. — Как же мы защитим от воды пульт?

— Найдите способ. Если хотите, поместите его в пластиковый футляр. Но сделайте вот что. — Дон бросил взгляд на часы. — Не позднее, чем через двадцать минут я вернусь.

Он выскочил за дверь и побежал вниз по коридору по направлению к столовой. С пассажирами все еще надо было встретиться, и на это оставалось уже мало времени. Вообще не было времени на дебаты. Они должны были пойти сразу. Дон остановился у ближайшего телефона и набрал номер сети общего оповещения.

— Говорит капитан. Я хочу, чтобы все матросы, свободные от вахты в рубке и в машинном отделении, собрались в столовой. Прямо сейчас, в течение этой минуты, — из громкоговорителя наверху раздавался его скрипучий голос.

Когда Дон достиг столовой, матросы уже начали вливаться в нее через расположенные в разных концах входы.

Столы как обычно в неурочное время были сдвинуты в сторону, так что столовая была пуста. Один из пассажиров залез на стул, а остальные сгруппировались вокруг него. Они в замешательстве оглянулись, когда Дон вбежал в столовую.

— Слушайте меня, — выкрикнул Дон, — я врач корабля, лейтенант Чейз. Прошу прощения, что не могу четко изложить вам все подробности, я сделаю это позднее, но я требую, чтобы вы все немедленно перешли в машинное отделение.

— Мы не желаем слушать вас, — выкрикнул стоящий на стуле человек. — Нам нужен капитан. И пусть он объяснит нам, что здесь происходит.

Дон узнал этого человека. Бригс, отставной генерал Матей Бригс. Его коротко остриженные волосы, серые, выглядевшие столь же прямыми и твердыми, как куски проволоки, торчали в разные стороны. Его угрюмые взгляды и сердитое выражение лица были знакомы Дону по многочисленным газетам и телевидению. Человек, всегда высказывающий свое мнение, нисколько не интересующийся мнением других, и твердо придерживающийся собственной точки зрения. Дон холодно произнес, глядя на него:

— Как вы уже знаете, у нас произошел несчастный случай. Большая часть офицеров погибла. Сейчас капитан — я, — среди пассажиров начались суетливые движения и послышались вздохи. — Через несколько минут по кораблю ударит солнечный шторм. Единственное безопасное место — машинное отделение. Весь остальной корабль должен быть немедленно покинут.

Пассажиры потянулись к выходу, но это движение немедленно прекратилось, как только генерал заговорил снова:

— Недостаточно ясно и недостаточно обосновано, лейтенант… Я требую…

— Вы двое, — сказал Дон, указывая пальцем на ближайших матросов. — Стащите этого человека со стула и тащите в машинное отделение.

— Вы не сделаете этого, слышите, не сделаете! — завопил генерал, пятясь к стене и принимая оборонительную стойку.

Рослые матросы подошли к Бригсу с разных сторон и согласованно бросились на него. Борьба была недолгой, и через секунду они уже несли громко протестующего генерала к двери.

Худой человек с большим носом и длинными усами двинулся было вперед, словно собираясь вмешаться, но остановился, когда к нему шагнул ближайший член команды. Остальные пассажиры суетились вокруг; из толпы донесся взволнованный возглас.

— Может возникнуть паника, — произнес каптенармус столь тихим голосом, что услышать его мог только Дон.

— Я знаю, что у нас нет времени для длительных разъяснений. Мы должны были быстро и мирно вытащить их отсюда. — Дон задумчиво оглядел столовую. — У нас приблизительно один матрос на десять пассажиров. Я пойду впереди, а вы пойдете к двери и объясните, что матросы будут показывать дорогу. Собирайте их в группы с этим же соотношением: десять к одному. Матросы окажут успокаивающее влияние. В центральной трубе два лифта, так что направляйте группы к обоим по очереди.

— Отличная идея, капитан… — Дон ушел, прежде чем каптенармус успел закончить фразу.

Дон догнал генерала с его бдительными охранниками возле двери.

— Вы пожалеете об этом, — с ледяным спокойствием заявил Бригс, когда Дон вошел в лифт. Как только закрылась дверь, генерал тут же стряхнул с себя руки охранников.

— Прошу прощения, генерал, но у нас не было выхода. Судно в опасности, и времени на споры не оставалось. Надеюсь, вы примете мои извинения?

— Не приму. Вы начали это дело, а я постараюсь закончить его.

— Я обращусь в суд.

— Это ваше право, — ответил Дон, и в этот момент лифт остановился и двери открылись. Дон и матросы держались за поручни на стенках лифта, но ноги Бригса оторвались от пола и он беспомощно задрыгал ногами в воздухе.

— Помогите генералу, — приказал Дон.

С выработанной долгими годами тренировки сноровкой, матросы ухватили генерала за руки, оттолкнулись ногами и понеслись по центральной трубе. Дон последовал за ними, но гораздо медленнее и держась за стенку. Он не воспользовался, как они, свободным парением. В корабле не было силы тяжести, лишь ее имитация, вызванная вращением судна. Здесь же, у оси вращения, центробежная сила практически отсутствовала.

Толстая дверь машинного отделения открылась сразу же, как только они достигли ее. За ней их встретил главный инженер, столь же неулыбчивый, как и генерал.

— Размещение пассажиров здесь затруднит нашу работу, это вызовет дополнительные трудности и опасность, — сказал Хольтц.

— Я уверен в этом, — сказал Дон, пытаясь сдерживаться. — Но здесь хватит матросов, чтобы помочь вам. Расставьте их у всех пультов управления и опасных точках. Здесь будет тесно и неудобно, но, по крайней мере, все останутся в живых.

Начали прибывать первые пассажиры, некоторые беспомощно болтались в воздухе. У одной пожилой женщины лицо было зеленого цвета, и она явно была лишь первой из многих. Матрос успел подать ей пластиковый мешочек до того, как произошел инцидент.

Дальняя стена, за которой размещался двигатель, была заполнена сверкающими приборами. Небольшая часть пространства внутри зала была свободна. На полу всем места не хватит, так что некоторым придется летать по воздуху. Здесь будет тесно, грязно и неудобно. Дон ретировался прежде, чем начались первые жалобы.

Когда прибыла следующая партия пассажиров, Дон вплыл в опустевший лифт и опустился вниз. Он торопился в рубку.

Одна проблема была решена — пассажиры в безопасности, но оставалась другая, еще большая. Автоматически глянув на часы, он почувствовал, что по телу поползли мурашки, потому что до того момента, как шторм всей своей силой обрушится на корабль, осталось чуть больше тринадцати минут.

— Как раз кончаем, капитан, — отрапортовал Курикка. Он с дымящимся паяльником в руках согнулся над пультом управления. Кабели выходили из пульта, пересекали рубку и исчезали в отверстии, просверленном в металлической трубе. Старшина приподнял последнее соединение и выпрямился.

— Все будет работать, — сказал он и повел Дона в душевую. — Мы разместили здесь две ручки ручного управления, поместив их, как вы нам посоветовали, в пластиковые футляры. Самый легкий способ сделать их водонепроницаемыми. И здесь есть экран монитора, связанный с кормовой камерой. — Они проскользнули мимо человека, смазывающего дверь серой мазью. — Посмотрите, это силиконовая шпаклевка. Как только дверь захлопнется и прижмет слой шпаклевки, она станет водонепроницаемой. Пока душевая будет заполняться водой, воздух будет уходить через вентиляционное отверстие. Скафандр уже здесь. Я добровольно вызываюсь остаться здесь, капитан.

— Отлично. У нас осталось девять минут. Отправьте остальных, как только они закончат работу. Можно ли здесь внутри узнавать уровень радиации?

Курикка указал на экран монитора — один из экранов, выдранных со своего места, был помещен в пластиковый пакет.

— Компьютер выводит данные на нижнюю часть экрана. Вот эти цифры, как раз в левом нижнем углу под Солнцем — уровень радиации по Хойлу.

— Один и четыре, пока не слишком много, нет прыгнул до двух и одного.

— Край шторма, скоро станет опасно. Думаю, вам лучше уйти, сэр. — Они уже остались одни, последние техники стремительно двигались в безопасное место, в машинное отделение. Шесть минут на дорогу.

— Закройте на мне скафандр и уходите, старшина, это приказ!

— Но… — старшина был поражен.

— И без возражений. Гораздо важнее сохранить ваши инженерные способности, чем мои знания медицины. Как командир я приказываю вам идти вниз.

Курикка не стал терять времени на пререкания. Он помог Дону одеть скафандр и загерметизировать его. Дон схватил старшину за кисть и посмотрел на часы. Две минуты!

Дон почти силой вытолкнул старшину из душевой и налег на дверь, тогда как старшина тянул ее снаружи, преодолевая сопротивление наложенной шпаклевки. Наконец, дверь стала на место и старшина умчался. Дон остался один. Он открыл на полную мощность душ и краны над раковиной. Все стоки были предварительно закрыты. Вода достигла края раковины и полилась на пол. Солнце упорно слезало с перекрестья нитей в центре экрана. И прежде чем взглянуть на цифру внизу, он включил сопла, чтобы выровнять корабль.

2,8. Сила шторма нарастала.

Солнце опять уползло из центра, и Дон подкорректировал его положение. На телевизионном экране Солнце, этот находящийся за сто миллионов миль шарик, казался раскаленным и нестрашным шариком. Однако бушующий сейчас за бортом шторм был порождением как раз этого маленького и нестрашного шарика, факел пылающего, заброшенного сюда за миллионы миль газа. Картина была слишком величественной, чтобы ее можно было представить. Но факты были понятны. Первые, порожденные взрывами радиоволны и рентгеновские лучи достигли корабля уже через восемь минут. Они были предвестниками движущихся облаков бушующей плазмы. Еще через несколько минут появились протоны высоких энергий — бахрома ужасающей бури. Затем, через некоторое время, подходили и протоны низких энергий — главная сила шторма. Ускоренные частицы, которые могли сжигать и убивать… Дон оторвал взгляд от Солнца и счетчика радиации и глянул на воду, которая теперь достигала его лодыжек.

Ее уровень поднимался недостаточно быстро.

А уровень радиации поднялся уже до 3,2. Металлические стены корабля пока еще защищали его. Он желал бы знать, находятся ли в безопасности другие в машинном отделении. На его шлеме был тумблер радиостанции, но когда он ее включил, то услышал только несущую частоту. Конечно же, передатчик скафандра был бесполезен здесь, где стены экранировали любой радиосигнал. В те стремительно несущиеся секунды он не отдал приказ присоединить телефон и теперь оказался отрезанным от всего остального мира.

Вода поднялась до колен, а цифры на экране начали стремительно расти: 3.9, 4.2, 5.5… Шторм обрушился на корабль всей силой.

Дон отпустил рукоятки управления и лицом вниз погрузился в воду. Чтобы не всплывать, он был вынужден ухватиться за рубчатое основание раковины, так как находящийся в скафандре воздух выталкивал его. Дон использовал всю силу рук, чтобы воспрепятствовать всплытию. Он боролся изо всех сил, так как знал, что воздух над ним наполнен невидимой смертью.

Он должен удержаться на дне. Вода поднималась ужасно медленно, и Дон спрашивал себя, далеко ли корабль уклонился от центра. Он убил бы себя, если бы поднял голову взглянуть. Но если не посмотреть, то можно убить всех. Как долго он должен находится внизу? Старшина говорил, что защита достаточно надежна, чтобы защитить людей и при отклонении от заданного положения на десять или даже на пятнадцать градусов. Это означало, что изображение Солнца на экране без малейшей угрозы для людей могло сдвинуться почти к самому краю экрана. Но сколько для этого нужно времени? Дон не знал этого и не имел возможности измерять уходящее время. Что он может? Что он должен сделать?

Сейчас вода была достаточно высоко, чтобы он мог повернуться на спину и приподняться на локтях. Сквозь волнующуюся поверхность воды Дон мог разглядеть комнату, так как освещение было нормальным. Монитор находился достаточно близко, всего лишь в нескольких футах над головой Дона.

Он должен взглянуть! Остальные надеются на него. Сейчас! Однако, если он поднимет голову над водой, то совершит самоубийство. Но может, если он высунет хоть часть шлема… Дон, насколько это было возможным, отвернул голову назад и начал медленно подниматься. Осторожно… лицевой щиток коснулся поверхности… На щитке осталась лишь тонкая пленка воды. Наконец вода стекла и с центра шлема и Дон смог увидеть экран монитора и свисающие рукоятки управления. Изображение Солнца покинуло центр экрана и было на полпути к его краю. Уровень радиации поднялся до 6.7 по Хойлу.

Вода сомкнулась над Доном, как только он нырнул в глубину. Так как шкала заканчивалась на десяти, то это был самый сильный шторм из всех, когда-либо слышанных Доном. Вода поднималась мучительно медленно.

Когда он глянул в следующий раз, уровень был уже 9.3, а Солнце добралось до края экрана. Он должен развернуть корабль. Поверхность воды заволновалась, и он увидел, что над ним плавают два пластиковых пакета. Конечно же, рукоятки управления. Действуя крайне осторожно, он сжал пластик своими закованными в железо руками и потянул их вниз на всю длину, которую только позволяли их кабели. Крепко сжав их, он снова высунул щиток шлема и обнаружил, что если не делать резких движений, то он сможет вернуть корабль в нужное положение.

— Мы выпутались! — закричал он, услышав лишь собственный голос, отразившийся от поверхности шлема и напомнивший ему о его одиночестве. Больше он не проронил ни слова.

С исчезновением непосредственной опасности он ощутил внезапную усталость, хотя и знал, что для нее время еще не наступило. Хотя и до крайности изнуренный, он должен оставаться бодрствующим и быть наготове. Под водой он был в полной безопасности, но жизни остальных зависели от него. Вода неуклонно поднималась. Она достигла экрана монитора и поднялась еще выше. Когда вода поднялась до потолка и начала медленно выливаться в вентиляционное отверстие, Дон закрыл водопроводные краны. Он моргнул и в первый раз пожалел, что не может протереть свои глаза.

Прошел неопределенный промежуток времени, и Дон с ужасом заметил, что неуловимо, но неуклонно он проваливается в сон и никак не может узнать, как долго он спал. Изображение Солнца уже коснулось края экрана. Пока он возвращал его на место, руки у него дрожали. Уровень радиации устойчиво держался на 8.7. Ниже, чем в максимуме, но тоже опасно.

Сколько же уже длится сон и шторм? Наверняка, несколько часов. Впервые за это время он забеспокоился о кислороде. Скафандр был незнакомого ему типа, он ранее никогда не носил такого, и поэтому едва отыскал индикатор уровня воздуха. Светящаяся шкала, казалось, плавала вне его шлема, прямо в воде.

Кислородный баллон был на три четверти пуст!

Сон как рукой сняло. Он осторожно манипулировал рукоятками управления, сохраняя нужную ориентацию корабля. По мере того как исчерпывались колебания, корабль отклонялся все меньше и меньше.

8.6, уровень падал, но падал очень и очень медленно. Его кислород исчерпывался значительно быстрее. Дон дышал экономно, как только мог и ограничивал свои движения. Это снижало расход кислорода. И тем не менее указатель давления на баллоне неумолимо полз к нулевой отметке. Дон знал, что даже после того, как указатель достигнет нуля, у него еще останется небольшой резерв. Но ведь и он когда-нибудь кончится. Что же ему тогда останется? Выбрать себе род смерти? Либо от удушья, либо от радиации.

Хуже всего, что не будет никаких признаков кислородного голодания. Жертва просто теряет сознание. И смерть…

7.6. Он должен правильно оценить, сколько кислорода у него осталось, и в последний момент спустить воду до того уровня, чтобы можно было открыть шлем.

6.4. Теперь скоро. Указатель давления достиг нулевой отметки и застыл на ней. Сколько? Сколько же еще осталось?

5.3. Время спускать воду… воду… воду.

Рукоятки управления выскользнули у него из рук, и он безвольно поплыл в воде, задыхаясь и теряя сознание.

Его «я» скользнуло в темный тоннель, ведущий к смерти.

6

— Он шевельнулся? — спросил голос.

— Думаю, да, — ответил другой. — Он приходит в себя.

Дон не мог видеть людей, беседующих рядом с ним, но почувствовал, что знает их голоса. Наконец, до него стало доходить, что они говорят о нем. Хотя для этого и требовались определенные усилия, он все же исхитрился открыть глаза. Он лежал на кровати в собственном лазарете, причем под кислородной палаткой. Сквозь тонкий пластик можно было разглядеть обеспокоенное лицо инженера Хольтца и стоящего за ним Раму Кизима.

— Наконец-то Рама заполучил себе пациента, — произнес Дон и был шокирован слабостью своего голоса. — Что он тут делает?

Внезапно память вернулась к нему, и он попытался сесть.

— Что случилось? Я наверняка потерял сознание?

— Осторожно, сэр, — прервал его Рама, мягко, но решительно укладывая обратно на подушки. — Все в порядке. Сидя в машинном отделении, мы непрерывно следили за уровнем радиации. И как только он стал достаточно низким, мы со старшиной облачились в защитные костюмы, чтобы добраться до вас, и чтобы вытащить вас, нам пришлось залить почти всю рубку управления водой. За это время уровень радиации опустился настолько, что вас можно было уже изъять из скафандра. Вы были близки к смерти, но так как нам удалось быстро доставить вас к диагностической машине, то теперь вы в полном порядке.

Голова Дона все еще не прояснялась, мысли путались.

— Что заставило вас отправиться за мной? — поинтересовался он. — Откуда вы узнали, что я попал в беду?

— Изображение, полученное кормовой камерой, было выведено на размещенный в машинном отделении экран. Вначале мы пережили несколько ужасных минут, когда нам начало казаться, что вы утратили управление судном. Но вы справились. Позже, когда шторм уже почти закончился, мы увидели, что солнце неуклонно уходит за край экрана. Тогда-то мы и отправились за вами, — Рама улыбнулся. — И видите, все сработало как следует и теперь вы в полном порядке.

И, словно насмехаясь над его словами, раздался вой сирены и по кораблю раздались слова:

— Пожарная тревога! Пожарная тревога! — гремел записанный на пленку голос компьютера. — Пожар в отсеке 64А!

Дон попытался вскочить на ноги и только теперь обнаружил, насколько же он устал и ослаб. В чрезвычайных обстоятельствах он будет лишь помехой. Значит, он должен передать кому-то свои полномочия.

— Хольтц, посмотрите, что там происходит, и сообщите мне. Рама, возьми аварийный медицинский комплекс и пойди с ним, на случай, если есть раненые. Может, авария оборудования…

— Не с оборудованием, — усмехнулся Рама, добравшись до двери, — 64А — пассажирский отсек.

Дон чувствовал себя слишком усталым, чтобы заниматься каким-либо кризисом, но он знал, что необходимо делать. Он перекрыл кислород и несколько минут сидел, собираясь с силами. Пожар. И как раз тогда, когда запасы кислорода и так ограничены. И курс корабля — об этом тоже не следует забывать. Во время шторма все забыли об этом. Если они в ближайшее время не найдут способ скорректировать свой курс, то будет слишком поздно и они, пролетев мимо Марса, канут в безбрежность мирового пространства. Зазвонил телефон. Дон потянулся к трубке, и преодолев головокружение, приложил ее к уху.

— Капитан слушает, — уже автоматически и совершенно не смущаясь, воспользовался он этим титулом. С маленького экрана смотрел старшина Курикка.

— Капитан, главный инженер Хольтц у вас? Было сообщение о пожаре и…

— Я знаю, он этим занимается. А вы где?

— В рубке, сэр. Временно командую судном. Дело в том, что мы получили сообщение о том, что дым заполняет А-палубу. Но мы не установили, есть ли еще очаги или дым распространяется из отсека 64А по вентиляционной системе. Прошу разрешения отключить и изолировать систему вентиляции на А-палубе и очистить палубу.

— Свяжитесь со мной, как только что-нибудь узнаете. Разрешаю действовать.

Дон поднялся на ноги и повесил трубку. Игнорируя вызванное этим движением головокружение, он подошел к двери и прежде, чем открыть ее, постоял, держась за ручку, отдыхая.

Он был в изоляторе, примыкавшем к его каюте. Шкафчик с лекарствами висел на дальней стене. Когда он добрался до него, то двигался уже несколько увереннее. Дон прижал большой палец к идентификатору, и шкафчик открылся — его можно было открыть только отпечатком большого пальца Дона. В шкафчике имелся очень сильный наркотик, который снимет всю усталость Дона и придаст ему запас энергии. Дон не любил пользоваться наркотиками, так как отдавал себе отчет, что позже за это он расплатится еще большей усталостью, но сейчас у него не было выбора. Стеклянная ампула скользнула в приемник подкожного впрыскивания. Когда он закрыл шкафчик с лекарствами, снова зазвонил телефон.

Это снова был Курикка, и его лицо, Дон даже немного удивился, как это возможно, выглядело еще угрюмее, чем обычно.

— Циркуляция воздуха прекращена, и палуба изолирована. Все пассажиры эвакуированы. Я отправил на помощь несколько человек, не можете ли вы спуститься туда, сэр. Им нужен врач.

— Что случилось?

— Имеется отравление дымом.

— Я иду.

Наркотик начал свое действие. Дон еще чувствовал легкое головокружение, но уже мог передвигаться вполне уверенно. В аварийном медицинском комплекте, который взял с собой Рама, был запас кислорода, но этого могло оказаться недостаточно. Дон снял со стены баллон с маской и поспешил к месту происшествия.

Выход на А-палубу перекрывали воздухонепроницаемые двери, но они не были задраены и открылись, как только Дон подошел к ним. В воздухе за дверью висела легкая дымка и явственно ощущался запах гари. На палубе рядом с отсеком 64А лежал какой-то человек, а Рама, согнувшись над ним, прижимал к лицу кислородную маску. Рама сильно кашлял, и его лицо и руки были перемазаны сажей. Приблизившись, Дон узнал в лежащем главного инженера.

— Вынуждены… выломать дверь… — прохрипел Рама между приступами кашля. — Полно дыма… думали, кто-то мог остаться.

— Больше ни слова, — приказал Дон. — Воспользуйтесь кислородом сами. Я займусь инженером лично.

Дон был напуган. Он защелкнул ремешки кислородной маски, затем приоткрыл веко одного глаза Хольтца. Плохо. Он одной рукой нащупывал пульс Хольтца, а другой рылся в аварийной сумке. Наконец, он нашел нужный шприц и прижал его к шее инженера. Рама, следивший за действиями Дона, отнял от лица кислородную маску ровно настолько, чтобы разговаривать.

— Укол Алакревира, — произнес Рама, — сердечно-сосудистая стимуляция. Значит, у него…

— Больное сердце? Верно. Не многие знают об этом. Поэтому он и уходит в отставку после этого рейса.

— Как он?

— Плохо. Это худшее, что могло с ним случиться. Был кто-нибудь в этом отсеке?

— Нет, мы никого не увидели. Затем дым добрался до нас.

Из двери отсека вышел матрос с тяжелым огнетушителем в руках. Из сопла огнетушителя все еще медленно капала пена.

— Все в порядке, сэр. Огонь погашен.

Дон поднялся и заглянул внутрь обгоревшей каюты. Стены были закопчены, все вокруг покрыто пеной. На полу виднелись груды обугленных обломков.

— Как мог начаться пожар? Я думал, что корабль полностью пожарозащищен.

— Так и есть, но багаж-то горюч. Горели два чемодана, одежда, обстановка.

— Есть ли у вас какие предположения, из-за чего начался пожар?

Матрос колебался, затем раскрыл ладонь.

— Я не хочу никого обвинять сэр, но вот это я нашел на столе.

На его ладони лежала промокшая пачка сигарет. Дон с отвисшей челюстью несколько секунд молча смотрел на них.

— Отнесите это сами к главстаршине Курикке и подайте подробный рапорт о происшествии, — приказал Дон. — Сначала свяжитесь с рубкой и передайте, чтобы сюда прислали двух человек с носилками.

— Доктор, — позвал Рама, — быстро сюда. Кажется, его пульс становится нерегулярным.

Дон быстро осмотрел инженера и крикнул матросу:

— Отставить вызов. Помогите нам. Этого человека следует немедленно отправить в лазарет.

Главный инженер Хольтц был уже далеко не молод, и его сердечная болезнь, скорее всего, развивалась уже довольно долгое время. Его вполне можно было спасти, но лазарет корабля не был оборудован для этого всеми необходимыми приборами, обычными в расположенных на планетах базовых госпиталях. Здесь не было установки сердце — легкие. И конечно же, здесь не было замороженных органов на случай жестокой необходимости в пересадке. Но Дон сделал все, что было в его силах. Рама Кизим, тоже отравившийся дымом, несмотря на его протесты, тоже был помещен на койку. В маленькой больничной палате оказались занятыми уже четыре койки.

Двумя часами позже Дон вызвал рубку, чтобы получить рапорт, он был врачом, но одновременно командовал этим судном.

— Все локализировано, — отрапортовал Курикка. — Ни возгораний, ни неприятностей с дымом вне этого отсека.

— Как у нас с системой воздухоснабжения?

— Уровень кислорода немного понизился, но ничего страшного. Я только что обследовал груду остатков и обнаружил в них горелую сигарету. Похоже, она вывалилась из пепельницы и подожгла багаж.

Дон на секунду задумался.

— Есть ли на этом судне гауптвахта? — спросил он.

Глаза Курикки распахнулись от подобного вопроса, но ответ был строгим и четким.

— В некотором смысле есть, сэр. Отсек 84В можно задраить снаружи, так что его невозможно открыть изнутри. Ранее этот отсек уже использовали в качестве гауптвахты.

— Отлично. Я хочу, чтобы вы разыскали обитателя каюты и заперли его или ее в отсеке 84В. Этого человека следует заставить понять всю серьезность нашего положения. Если бы никто не нарушал запрета на курение, несчастный случай никогда бы не случился.

— Хорошо, сэр. Но если бы вы знали, кто является этим человеком…

— Мне это совершенно безразлично. Это приказ, старшина!

— Все будет немедленно исполнено, сэр. Могу я спросить, как командор Хольтц. Я слышал, он наглотался дыма.

Дон бросил взгляд на кровать, стоявшую поперек палаты.

— Главный инженер Хольтц мертв. Сохраните пока эту информацию при себе. Я не хочу, чтобы стало известно, что мы потеряли последнего дипломированного специалиста.

7

Действие стимулятора заканчивалось, и Дон был измучен и мрачен. Для этого у него несомненно имелись причины. Он обвел взглядом кают-компанию, взволнованные лица людей в ней, и если бы он не был так измучен, то наверняка бы расхохотался. Офицеры межпланетного лайнера достигли желанного единства.

Капитан, бывший до недавнего времени лишь врачом и поступивший на борт космического корабля не далее чем несколько недель назад. Его помощник, бывший всего лишь главстаршиной. И, тем не менее, в настоящий момент, видимо, самый важный человек на корабле.

Технический консультант — бывший гражданский человек и гениальный математик, но несколько рассеянный, так что запросто мог сделать ошибку в сложении.

Испуганный помощник инженера реактора, второй класс, отвечающий ныне за инженерное оборудование корабля стоимостью в два миллиарда долларов.

Дон налил себе еще чашку кофе, стараясь сохранить видимость спокойствия. Он посмотрел на помощника инженера и заставил себя улыбнуться.

— Поздравляю, Трублевский, вы теперь главный инженер «Большого Джо».

Трублевский был маленьким блондином, имевшим совершенно невыразительную внешность, если бы не большие уши, торчащие по бокам его головы, словно ручки кувшина.

Он нервно жевал собственную губу.

— Не знаю, сэр, — ответил он, — я всего лишь рядовой специалист по атомной технике. Я могу выполнять приказы, но…

— Значит, выполните и этот приказ, — сказал Дон. — Главстаршина говорил мне, что вы знаете свое дело, а тем более вы сейчас единственный специалист на борту судна, имеющий хоть какой-то навык в обращении с оборудованием. Вы обязаны справиться с этим делом.

Трублевский открыл рот, словно собираясь возразить, но тут же закрыл его. Он молча кивнул головой в знак согласия. Дон терпеть не мог играть роль солдафона, но у него не было выбора. Корабль и пассажиры прежде всего.

— Ну, ладно, — произнес он, окинув взглядом всех присутствующих. — Теперь я обрисую нынешнее наше положение. Солнечный шторм прошел, и о нем можно забыть. Ситуация с кислородом пока не угрожающая. Хотя мы и потеряли много фитопланктона вместе с водой, и концентрация кислорода внутри корабля медленно падает, но тем не менее ее уровень пока что далек от опасного и в настоящий момент мы можем игнорировать эту опасность. Наиболее важная проблема — наш курс. Мы давно пропустили момент коррекций. Если мы останемся на прежнем курсе, то промахнемся мимо Марса на добрый миллион миль и продолжим полет в никуда. Доктор Угалде, доложите нам ваши успехи.

Темноволосый математик находился в подавленном состоянии — его лоб испещрили морщины, а лицо прорезали линии, исходящие из уголков рта.

Он в жесте отчаяния поднял руки ладонями кверху.

— Что я могу сказать! Солгать, что я могу помочь? Я сделаю все, что могу, но боюсь, этого недостаточно. В теории я могу управлять этим большим судном. Математически все просто. Но практика — это выше меня. Я изучаю книги по навигации, но это требует времени. А еще я должен изучить программирование компьютера, а это тоже достаточно серьезная проблема, — он снова пожал плечами. Дон обнаружил, что может управлять своим голосом лучше, чем он считал раньше.

— Не скажете ли, доктор, сколько времени потребуется на приобретение необходимых знаний?

— Недели! Месяцы! Не знаю. Прошу прощения, но я лучше продолжу обучение.

«Не очень обнадеживающе, — подумал Дон, — но у нас нет выбора».

— Тогда нам лучше подумать о радио, — произнес он вслух. — Спаркс прошелся по складам запчастей и сейчас с помощью помощника электрика заканчивает аварийный передатчик. Собранный им ранее приемник будет сейчас работать лучше, хотя солнечная активность сейчас и достаточно высока, и она порядочно снижает качество приема. Она же сильно повлияет и на передачу, а также у нас нет достаточного количества энергии, чтобы пробиться сквозь помехи. Однако это почти все, что мы имеем. Никто не хочет ничего добавить?

— Две вещи, сэр.

— Какие, Курикка?

— Вопрос о похоронах капитана… капитана Кандида. До сих пор у нас не было времени подумать об этом.

— Мы сделаем это сразу же, как все будет готово.

— Все готово. Мы ждали только вашего распоряжения.

— Тогда приступайте сразу же по окончании данного совещания. Каков второй вопрос?

— Арестованный помещен на гауптвахту. Но он протестует. Он хочет поговорить с вами.

— Наш поджигатель! Должен признаться, я совсем забыл о нем. Даже не спросил его имени.

— Это генерал… Матей Бригс, сэр.

— Мог бы и догадаться. В любом случае это ничего не меняет. Он там и пусть пока там остается. Я побеседую с ним, как только появится возможность.

Больше вопросов не было, и Дон закрыл совещание. Похороны капитана Кандида должны были состояться через час после закрытия совещания, и до того момента, пока до церемонии осталось пятнадцать минут, Дон отдыхал на своей койке. Он пытался заснуть, но не мог. Неотложность ситуации держала его мозг в напряжении. Он пожелал и не в первый раз, чтобы кто-то другой сделал эту работу, за которую он так неохотно взялся. Он делал все, что было в его силах, но положение продолжало ухудшаться. Может, с самого начала следовало признать, что корабль поврежден настолько, что все усилия обречены на провал. Они все мертвецы, так почему же не признать этого сразу!..

В его сон ворвался пронзительный гудок сирены. Он находился в каком-то полусне, в котором все его наихудшие предположения превратились в реальность. Являлись ли они реальностью на самом деле? Он встряхнулся, стараясь вырваться из состояния черной депрессии, но это не помогло.

Однако душ, обдав его горячей, а потом холодной водой — помог. Вода была высушена успокаивающим потоком сухого воздуха. Подсохнув, Дон облачился в парадную форму и отправился к расположенному на А-палубе шлюзу. Все уже собрались и ждали лишь его. Он отсалютовал в ответ на салют Курикки.

— Все уже готово, сэр, — отрапортовал Курикка. — Похоронная команда на месте, а экипаж построен. Вахтенные остались на своих местах. — Он подал книгу в черном переплете и продолжал шепотом, так что только Дон мог слышать его:

— Я буду руководить церемонией, она не очень длинна. Как только я призову к вниманию, и они снимут головные уборы, прочитайте подчеркнутый мной абзац в корабельном уставе.

— Вольно, старшина.

Это была простая, но трогательная церемония, берущая свое начало, несомненно, от ритуала древних морских похорон. Команда космического корабля, почти сорок человек, то есть почти все члены экипажа, за исключением немногочисленных вахтенных, застыли по стойке смирно, в то время как покрытое флагом тело капитана пронесли вперед под мерный рокот барабана. Только горстка пассажиров была выбрана для присутствия на церемонии. Они слишком недавно сами были на волосок от смерти и, возможно, не хотели, чтобы им снова об этом напоминали. Шесть человек медленно пронесли тело и мягко опустили его на палубу рядом с люком.

— Шапки долой, — подал команду главстаршина. Послышался шорох снимаемых головных уборов. Дон сунул шапку под мышку и выступил вперед с открытой книгой в руках.

— Мы вверяем глубинам космоса этого человека, командующего «Иоганом Кеплером» — капитана Кандида, первопроходца в этих нехоженых морях…

Ритуал был невелик, всего страница в книге, но тем не менее, читая ее, Дон понял, что это нечто большее. Кандид командовал одним из самых больших в истории судов, плавающих в просторах космоса на расстоянии не в тысячи, а в миллионы и миллионы миль. Судьба сразила его, но команда и судно продолжают путь. Они выполнят свой долг до собственного конца, как и капитан. И он, Дональд Чейз, доктор медицины из США, стал частью этого, выйдя в космос.

Он не сознавал до конца ни ответственность, которую добровольно взвалил на себя, ни то братство, в которое влился. Он кончил читать и поднял взгляд на людей, которые в свою очередь смотрели на него, как на одного из них. Это был момент, о котором Дон никогда не сможет забыть.

— Надеть головные уборы. Похоронная команда, вперед.

Раздался шум электромоторов, шипение, скольжение металла по смазанному металлу, и внутренний люк пространственного шлюза поднялся вверх. Носильщики двинулись вперед и опустились со своей ношей по лестнице и поместили ее на внешний люк, образующий пол цилиндрической камеры. Когда они появились снова, то несли с собой тщательно сложенное бело-голубое полотнище знамени Земли. Внутренний люк закрыла плита, застучали откачивающие воздух насосы.

— Внешний люк должны открыть вы, капитан, — произнес Курикка и отошел от пульта управления шлюзом.

Дон подошел к пульту и стал ждать, пока зажжется сигнал готовности. Затем прикоснулся к кнопке, которая бесшумно, так как все происходило в вакууме, открыла внешний люк. Центробежные силы, вызванные вращением судна, вынесут тело и унесут его прочь от корабля.

— Все свободны.

Дон, и так уже истощенный предшествующими событиями, повернулся и двинулся прочь, к своей каюте. Но не успел он сделать и дюжины шагов, как услышал за своей спиной топот ног безуспешно нагоняющего его человека.

— Капитан, сэр, могу ли я переговорить с вами?

Это был Спаркс. Руки его были чем-то перемазаны, под глазами виднелись черные круги, следствие переутомления, он, видимо, не спал уже очень продолжительное время.

Спаркс помнил приказ Дона не обсуждать корабельные дела в присутствии пассажиров и молча прошел с Доном в рубку.

— Мы установили передатчик, — произнес он, как только за ними закрылась дверь.

— Превосходно! Давайте посмотрим, сможем ли мы вызвать Марсианский центр.

Из приемника доносился только шелест фона, ставший ниже, как только Марсианский центр стал вещать записанный им текст на частоте корабля. Они снова и снова повторяли, что плановые сеансы не были приняты, и «Кеплер» должен ответить. Спаркс поднял уровень приема, так, чтобы сразу услышать, если Марсианский центр примет их сообщение и записанная на пленку передача сразу прервется.

— Выглядит неказисто, — вставил помощник электрика Голд, — но работает хорошо.

— Просто не хватает мощности, — вставил Спаркс, взглянув на разложенную на столе коллекцию всевозможных блоков. Здесь были блоки от радара и усилитель от стоящего в кают-компании магнитофона высшего класса, и даже детали, снятые с электронной печи. Вся эта куча была оплетена проводами и волноводами, а из нее выходили толстые кабели, ведущие к источнику питания.

— Вы уверены, что это работает? — недоверчиво спросил Дон.

— Абсолютно, — ответил Спаркс, осторожно подстраивая переменные конденсаторы. — Я хочу послать сигнал на нашей приемной частоте. Этот сигнал будет пойман нашей приемной антенной, и я смогу подстроить частоту.

Он щелкнул по микрофону и что-то зашептал в него. Его слова загремели из приемника, заглушая Марсианскую передачу.

— Для меня звук достаточно силен, — сказал Дон.

— Да, — Голд был очень угрюм. — Но мы передаем с антенны на антенну, может, с расстояния всего в сто футов. А сколько миллионов миль до Марса?

— Но у них там намного более чувствительные антенны, — отпарировал Спаркс. — У них там огромные параболические антенны, которые могут усиливать принимаемый сигнал и…

— Достаточно, — вмешался Дон. — Давайте посмотрим, сможем ли мы пробиться.

Их разговор мог выйти за пределы рубки, так как в этот момент в дверь входили Курикка и Угалде, а за ними спешил каптенармус Дженнет. Спаркс мучительно медленно вел точную настройку частоты, все время проверяя сигнал, пока тот, наконец, не удовлетворил его. Наконец, он подал полную мощность и подключил микрофон. Он смущенно откашлялся, затем щелкнул тумблером передачи.

— «Иоган Кеплер» вызывает Марсианский центр. Жду ответа… Как вы меня слышите, прием…

Он, отчетливо выговаривая слова, повторял свой вызов снова и снова. Бормотание приемника, воспроизводящего его слова, аккомпанировало передаче. Затем он отключил энергию и выпрямился. В принимаемой ими передаче не произошло никаких изменений.

— Ничего не вышло? — спросил Дон.

— Пока рано говорить об этом, сэр. На таком расстоянии нашему сигналу требуется несколько минут, чтобы добраться до Марса. Да еще столько же их сигналу, чтобы проделать обратный путь. — Спаркс включил установку и начал передавать снова сообщение.

Записанная передача не менялась, а большая красная секундная стрелка на циферблате висящих в рубке часов неумолимо продолжала свой бег времени.

Минуты летели. Никто не отваживался задать вопрос, а тишина стала хуже слов. И Спаркс в конце концов рассеял чары. Он опустил микрофон и отключил питание. Когда он обернулся, все увидели его лицо, покрытое бисеринками пота.

— Прошу прощения, капитан, но у нас ничего не вышло. Излучаемому нами сигналу не хватает мощности. Шторм оставил изрядный шумовой фон, и мы никак не можем сквозь него пробиться. Он остановился, так как приемник вдруг замолк, и перед тем, как появился текст нового сообщения, установилась мертвая тишина.

— «Иоган Кеплер» — это ваша передача? Мы уловили очень слабый сигнал на частоте корабля, но совершенно не можем разобрать сообщение. Это ваша передача? Повторяю — слышите ли вы нас? Марсианский центр вызывает «Иоган Кеплер». Мы приняли очень слабый сигнал на вашей частоте. Но не можем разобрать его.

— Это шторм, — пояснил Спаркс. — Видите, нам не хватает мощности.

— Вы сделали все, что смогли, — подбодрил его Дон. — Никто вас не обвиняет.

Винить было некого. Но это ничего не дает.

Если они не смогут связаться с Марсом, то можно считать себя мертвецами прямо сейчас.

8

Все отвернулись, и лишь Дон не отрывал взгляда от грубого передатчика, уставившись, словно хотел заставить его работать силой собственной воли. Способ должен быть — этот передатчик являлся единственной их надеждой.

— Нельзя ли увеличить мощность? — спросил он. Спаркс отрицательно покачал головой.

— Я и так уже перегрузил все схемы на сорок процентов. Некоторое время они могут выдержать это и не сгореть. Вы же видите, я каждые пять минут отключаю питание. Перегрузи их еще чуть-чуть, и они сгорят сразу, как только я включу напряжение.

— Нельзя ли подобрать другие схемы?

— Боюсь, что нет. Собрать эту штуку было самой легкой частью работы. Большую часть времени мы с Голдом потратили на поиски среди того хлама, который мы только смогли обнаружить. Но по мере того, как мы будем приближаться к Марсу, сигнал будет улучшаться. В конце концов нас услышат.

— В «конце концов» — не очень обнадеживающий срок, — заметил Угалде. Он подошел к передатчику и встал рядом с ним, покачиваясь на носках и заложив руки за спину, словно перед студенческой аудиторией. — В данный момент, хотя и с величайшей досадой, я должен признать, что навигация пока что недоступна для меня, но я тем не менее способен рассчитать любую орбиту. Я не хотел бы разубеждать вас, но я выудил все, что мог из записей последних расчетов погибшего навигатора. Ошибка в нашем курсе возрастает с каждой секундой, а чем больше ошибка, тем труднее ее исправить. Сейчас я попытаюсь провести кое-какую аналогию.

Представьте себе, если сможете, длинный пологий стол, по которому скатывается шар. Если шар скатится точно вниз, то он попадет в колышек, вбитый в футе от стола. Если шар сбить слегка в сторону, он покатится под углом к правильной траектории. Но достаточно легкого толчка, чтобы он опять покатился прямо и все же попал в колышек. Но легкий толчок сразу после отклонения. Если же коррекция не будет сделана сразу, то через некоторое время шар на несколько футов отклонится от нужной траектории, и чтобы исправить ее, потребуется уже сильный удар.

Чем дольше заставим корабль ждать, тем больше расчетов понадобится. Вы, конечно же, поняли, что шар — это наш корабль, а колышек — Марс. Мы потеряли уже довольно много времени. Если ждать еще дальше, может оказаться так, что мы не сможем провести коррекцию полета, требующуюся, чтобы вывести корабль на нужную орбиту. Контакт с Марсом должен быть установлен и немедленно.

После этих слов уже больше нечего было добавить, и в рубке повисло такое плотное и унылое молчание, что его можно было резать ножом. Спаркс оглянулся вокруг и, переводя взгляд с одного на другого, вернулся к столу.

— Не смотрите на меня, — защищаясь от пытливых взглядов, громко произнес он. — С теми частями, Что у нас были, я сделал все, что мог! Я смастерил передатчик, и он работает. Вы это слышали. Он дает все, что можно. Больше я ничего не могу сделать. Не забывайте, что это речевой передатчик с модулированием сигнала, а не радар или генератор сигналов, просто излучающий импульс энергии. Это все, что у нас есть.

Дон ткнул его в плечо, причем сильнее, чем наверняка намеревался это сделать.

— Вы упомянули радар? — Дон быстро отошел, увидев изумление на лице радиста.

— Ничего, сэр. Ничего, что бы нам пригодилось. Если выдать простой сигнал, то возможно получить большей мощности сигнал, чем мы имеем. Но чтобы сигнал нес информацию, мы должны его промоделировать. Иначе Марсианский центр не примет ничего с нашего сигнала, кроме импульса энергии. Они узнают, что мы еще живы, но ничего больше.

— Нет, — ответил Дон, — это не все. — Он шагал вперед и назад, ударяя по раскрытой ладони другой руки. — Кое-что можно сделать. Я знаю, я читал в книге что-то насчет первых шагов радио. Существовал какой-то код…

— Верно, — ответил Спаркс. — Код. Им пользовались, верно, не меньше пары сотен лет назад. Мы изучали это в училище по истории радиотехники. До того, как люди научились модулировать сигнал, они для передачи сообщений пользовались одной несущей, разбивая ее в соответствии с кодом на длинные и короткие импульсы. Я уже вспомнил, что для каждой буквы у них был свой особенный сигнал. А на приемном конце они должны были переводить его в буквы. Но мы не можем этого сделать.

— Почему же?

Спаркс собирался улыбнуться, но, увидев выражение лица Дона, переменил это выражение.

— Ну, видите ли, никто больше не знает кода… Так что если бы мы знали его и воспользовались для передачи сообщения, на приемном конце никто нас не поймет. Это была грандиозная мысль, и мы могли бы ей воспользоваться, но…

— Никаких но!.. Мы этим воспользуемся. Сможете ли вы передавать длинные и короткие сигналы?

— Думаю, что смогу. Я могу поставить выключатель и просто включать и выключать передатчик. Или, если мы сможем записать все на пленку, это будет даже проще, и подать запись на обмотку реле. Я полагаю, это можно сделать.

— Тогда делайте. Я вскоре принесу вам послание. Сооружайте свое устройство. Курикка, за мной!

Старшина молчал до тех пор, пока они не вышли из рубки. И лишь в коридоре позволил себе заговорить.

— Сообщите ли вы, сэр, что у вас на уме? — старшина выглядел несколько сбитым с толку, и от этого Дон едва не рассмеялся.

— Все просто. Мы направляемся в библиотеку. Код должен быть там. Если не в книгах на полках, то в периодической печати.

В конце концов все это оказалось не таким уж и сложным делом. Ни одна из книг, большинство которых являлось беллетристикой для развлечения пассажиров, не выглядела многообещающей, так что Дон набрал индекс энциклопедии. Раздел Ка — Кя содержал целый список кодов, и ему пришлось посмотреть три или четыре раздела, прежде чем он наткнулся на статью «Международные коды». Статья и содержала копию кода.

— Вот он, — сказал Дон, указывая на колонки букв, точек и тире и нажимая на кнопку «печать». — Давайте посмотрим, сможем ли мы перевести сообщение в этот вздор.

Решение предложил доктор Угалде, математик, когда они уже вернулись в рубку.

— Мы сможем задать задание компьютеру. Это одна из тех задач, для решения которых и была задумана эта дурацкая машина. Если позволите, я запрограммирую компьютер на решение преобразования введенного сообщения в этот код, и тогда он сам запишет результат на пленку для передачи. Я думаю, будет легче разобраться, что это за код, если перед сообщением передать числа от одного до десяти, набранные сериями точек. Это поможет им определить, что это разумное сообщение, а не случайный набор точек и тире. Имея такую путеводную нить, им не понадобится много времени, чтобы разобраться, в чем здесь дело.

— Мне кажется — это разумно, — согласился Дон. — После чисел поместим простое сообщение, типа, смогут ли они понять наш код, а затем можно будет передавать и более сложную передачу. Но мы можем ответить только кодом, так что передайте, что мы слышим их передачу. — Он обратился к остальным: — Соберите это приспособление как можно быстрее. Я схожу в лазарет взглянуть на своих пациентов. Как только все будет готово, вызовете меня.

Потребовался весь его врачебный такт, чтобы ответить на все вопросы. Да, шторм прошел и больше не повторится. Нет, слух о том, что у них ушел весь воздух, неверен. Воздух ведь есть и пахнет прекрасно, не так ли? Он сменил повязки на ранах, снял повязку с обмороженных мест, велел больному приходить на перевязки раз в день и как можно быстрее вернулся в свой кабинет. Как только он вошел туда, зазвонил телефон и опять надо было возвращаться к роли капитана. Все было готово к передаче.

— При проверке прекрасно работало, — щелкнув переключателем, доложил Спаркс. Когда Дон вошел в рубку, неспешная серия точек и тире доносилась из приемника. — Мы прогоняем ленту через вот этот переключающий контур. Я подаю на антенну почти вдвое большую мощность, чем раньше.

— Передавайте, — приказал Дон и опустился в капитанское кресло перед пультом управления. Каптенармус принес кофе и теперь раздавал чашки.

Спаркс перемотал ленту и что-то подрегулировал. Катушки завертелись, и послание умчалось в космос. Приемник все еще повторял записанное на пленку сообщение, которое они и без того уже слышали несколько дней. Прежде чем выключить аппарат, Спаркс еще дважды перемотал пленку и послал сообщение.

— Теперь осталось лишь ждать, — подвел он итог.

Доктор Угалде произвел какие-то быстрые вычисления на листке бумаги.

— Учитывая наше вероятное положение относительно Марса, — сказал он, — я прикинул, что мы сможем уловить ответ не менее чем через полминуты.

Все уставились на часы, на стремительно бегущую секундную стрелку. Она, казалось, ползла все медленнее и медленнее, наконец проползла полминуты и поползла дальше. Угалде смял свой листок бумаги.

— Возможно, мои расчеты неверны. Ошибка…

Он оборвал фразу, так как внезапно исчез монотонный голос, доносящийся из приемника. Все обернулись. Обернулись чисто автоматически, уставясь на молчащий сейчас динамик. Несколько секунд длилась тишина, затем раздался новый голос.

— Алло, «Иоганес Кеплер»… слышите нас? Мы приняли на вашей частоте сообщение в виде серии импульсов. Вы передавали их? Если да, то передайте пять импульсов. Повторяйте их, так как у нас очень неуверенный прием.

— Выполняйте, — приказал Дон.

Спаркс встроил в схему нажимную кнопку. Теперь он воспользовался ею для передачи. Пять точек. Пять, еще пять, еще…

Затем они опять погрузились в ожидание, на долгие минуты, пока их сообщение, мчащееся со скоростью света, достигнет Марса. И пока передадут ответ.

— Мы приняли ваше сообщение, «Иоганес Кеплер», — комнату заполнили импровизированные аплодисменты. — Это означает, что у вас трудности с радио. Кто-то здесь уже установил, что ваше сообщение записано кодом и в библиотеке затребована его копия. Если вы считаете, что эта копия у нас будет и мы сможем понять передачу, то пожалуйста, передавайте подробности. Повторяйте ваше сообщение не меньше пяти раз. Повторяю, передавайте ваше сообщение по крайней мере пять раз, так как у нас возникли трудности с приемом. Итак, мы на приеме.

Так как сообщение, которое необходимо было передавать сейчас, было относительно сложным, подготовка к его передаче потребовала много времени. Дон ввел в компьютер сообщение, объясняющее их положение и происшедшие на корабле события, и тот записал его на пленку в виде точек и тире. Была подготовлена еще одна передача, на которой были записаны как предыдущие, так и нынешние результаты астрономических наблюдений. Компьютер на Марсе обработает их и определит необходимое изменение курса. Время шло, а с каждой секундой они все больше отклонялись от правильной траектории.

Они снова ждали, но вместо данных для изменения курса приняли сообщение-запрос о запасах, оставшихся в танках реактивной массы. Ответ был передан с максимально возможной скоростью, и в полной тишине потекли минуты ожидания ответа данных коррекций, которая вернет их на траекторию, ведущую к Марсу.

Наконец, сообщение пришло.

— Алло, «Большой Джо», — заскрипел голос, и хотя говорящий старался, чтобы его голос звучал оптимистично, в нем проскальзывали тревожные нотки. — Мы не утверждаем, что это окончательный ответ, так как расчеты будут повторены, и что-нибудь будет проделано. Но правда состоит в том, что… ну… вы находились на неверной траектории слишком долго. Из этого следует, что имеющейся у вас реактивной массы недостаточно, чтобы направить корабль к Марсу. Вы не можете увести свой корабль с траектории, ведущей вроде бы во внешнее пространство.

9

В установившейся вслед за этим шокирующим сообщением тишине легкий стук в дверь прозвучал неестественно громко. Помощник механика вошел внутрь, отсалютовал и окинул быстрым взглядом группу потрясенно молчащих людей. Затем протянул Дону полоску бумаги.

— Я подумал, что будет лучше передать эти показания приборов прямо сейчас, сэр. Я как раз провел тестирование несколько минут назад.

Дон встряхнулся. Чтобы размышлять о других проблемах после того, что они только что услышали, приложить требовалось значительные усилия. Он взял полоску бумаги и непонимающе уставился на этот документ.

— Извините, но не могли бы вы объяснить, что означают эти цифры?

Помощник радиомеханика отметил ряд цифр справа и остановил внимание на последней из них, обведенной красным кружком.

— Это процент кислорода в нашем воздухе. Вы видите, он неуклонно снижается. Эти данные получены через каждые пять часов, начиная с момента аварии. Изменения были медленными, но сейчас появился внезапный провал — вот здесь, в последнем числе. Я думаю, радиация Солнца убила большое количество фитопланктона. Это добавилось к тому, что мы потеряли в результате аварии вместе с водой, и значительно нарушило равновесие.

— Что это такое?

— Ну, сэр, просто люди на корабле превращают кислород в углекислый газ значительно быстрее, чем водоросли могут возобновлять его. Наш воздух становится все более непригодным для дыхания.

Дон вздрогнул. Слишком много проблем вот так сразу.

— Сколько потребуется времени, чтобы это стало опасно?

— Дни, наверное, не могу сказать точно. Но что-то надо предпринимать уже сейчас.

— Не в настоящую минуту. Я спущусь в рефкамеру, как только будет время. Кто там командует?

Матрос, ему было никак не больше двадцати лет, сконфузился..

— Ну, лейтенант Хонг умер, и я решил, что остаюсь только я.

— Как ваше имя?

— Хансен. Помощник рефмеханика третьего класса Хансен.

— Так вот, Хансен, сейчас вы являетесь рефмехаником. Работайте хорошо, так как мы на вас надеемся.

— Есть, сэр, — Хансен вытянулся по стойке смирно и отдал честь.

— Он справится, — подумал Дон, глядя в спину уходящего парня. Затем он вспомнил о сообщении с Марса и почувствовал, как его снова охватывает болезненная депрессия. Он повернулся к Курикке.

— Что это за реактивная масса, о которой беспокоится Марсианский центр? — спросил он. — Сожалею, что вынужден задавать глупые вопросы, но изучение медицины оставляет мало времени на изучение других дисциплин. Я считал, что корабль движется с помощью атомной энергии.

— Так и есть, сэр, но тем не менее, мы нуждаемся и в реактивной массе. Ракеты движутся, не отталкиваясь от чего-то, но отбрасывая что-нибудь от себя. То, что отбрасывается, и называется реактивной массой. В химических ракетах им является раскаленный газ. Газ вылетает в одном направлении, ракета движется в другом. Чем большую массу вы выбрасываете, тем больший импульс получите и тем, без сомнения, быстрее будете двигаться. Можно получить большой импульс и выбрасывая что-то с большой скоростью. Именно это мы сейчас и делаем. Наша реактивная масса — тонко измельченные частицы кремния. Они получаются выпариванием в вакууме шлаков металлургических предприятий и имеют микроскопические размеры. В двигателе эти частицы разгоняются до невероятных скоростей. Они-то и обеспечивают наше движение.

— Достаточно просто, по крайней мере в теории, — кивнул Дон. — Хотя в нашем распоряжении неограниченная энергия атомного реактора, у нас не хватает реактивной массы для необходимой коррекции курса?

— Верно, сэр. Обычно нам не требуется много реактивной массы, так как все изменения мы производим гораздо раньше. Чем дальше корабль отклонится от курса, тем большая масса потребуется, чтобы вернуть его на этот курс. Мы ждали чересчур долго.

Дон отказался подчиниться заполнившему рубку унынию.

— Нельзя ли в качестве реактивной массы использовать что-то другое?

Курикка отрицательно покачал головой.

— Боюсь, что нет, ничто другое не будет достаточно мало, чтобы пройти через инжекторы. И двигатель наш сконструирован для работы именно на этом виде реактивной массы. — Он отвернулся, и впервые со времени их знакомства Дон увидел, что твердый как гранит главстаршина может признать себя побежденным. — Боюсь, что мы ничего не сможем сделать.

— Мы не можем опустить руки! — настаивал Дон. — Если мы не можем выйти на правильную траекторию, то курс ведь мы можем изменить, чтобы максимально приблизиться к ней?

— Возможно, и можем, капитан, но это, говорю вам, ничего не даст. Если мы истратим всю массу на коррекцию курса, мы не сможем затормозить.

— Ну, по крайней мере, подойдем ближе к Марсу. Там могут оказаться другие корабли, которые состыкуются с нами и снимут с судна. Запросите об этом Марсианский центр.

Ответ потребовал раздражающе много времени и оказался не слишком обнадеживающим.

— Мы здесь рассмотрели все возможности на компьютерах, но, тем не менее, не получили обнадеживающего ответа. У нас здесь нет лайнеров дальнего следования, способных добраться до вас, а орбитальные челноки не способны добраться до вас даже после того, как вы смените орбиту. Не теряйте надежду, мы все еще работаем над этим вопросом.

— Большое спасибо за заботу о нас, — пробормотал Спаркс. — Но вы не на нашем месте.

— Боюсь, что я должен не согласиться с главстаршиной Куриккой и хочу сказать, что его последнее утверждение ошибочно, — произнес Угалде. — Он был настолько погружен в расчеты, что не заметил, что с тех пор, как Курикка произнес свое «последнее утверждение», прошло не менее пятнадцати минут. — Кое-что можно сделать. Я рассмотрел ситуацию с нескольких сторон и, если вы позволите мне сказать, то вы увидите, что рассматривали ситуацию лишь с одной стороны. Это произошло потому, что вы ее неверно сформулировали, — он тут же стал расхаживать взад и вперед по рубке. — Проблема не в том, чтобы найти добавочную массу, а в том, чтобы скорректировать наш курс. Если сформулировать вопрос так, что ж, проблема становится ясной и ответ очевиден.

— Не для меня, — заметил Курикка, и говорил он от имени всех присутствующих.

Угалде улыбнулся.

— Раз мы не можем найти добавочную реактивную массу, значит, мы должны уменьшить ту массу, против которой действует реактивная масса.

— Конечно! — в свою очередь улыбнулся Дон, — нам просто следует облегчить наш корабль!

— Важно, чтобы все, что мы будем выбрасывать, сначала взвесили, — предупредил Угалде. — Это важно для расчетов. — И чем быстрее мы начнем это делать, тем лучше для нас.

— Мы начинаем прямо сейчас, — сказал Дон, вытаскивая дощечку для письма и электрическую авторучку. — Я хочу составить список всего того, что является необходимым для управления судном и сохранения жизни находящимся на борту людям. Ваши предложения?

— Багаж пассажиров, конечно же, — сказал Угалде. — Они могут сохранить только то, что на них, остальное должно быть выброшено.

— Я уже ясно вижу все эти иску! — застонал каптенармус.

— Я уверен, что компания застрахована, — ответил Дон, делая пометку. — Багаж или жизнь — не очень-то богатый выбор. Они могут оставить себе ценности и личные вещи, но все громоздкое должно быть выброшено. Соберите-ка их в главной столовой через пятнадцать минут. Я поднимусь туда и поговорю с ними.

Каптенармус кивнул и вышел, а Дон повернулся к остальным.

— Обеденные столы, стулья, посуду и кухонное оборудование, — перечислял Курикка. — Все мороженое мясо и остальные замороженные продукты. Мы можем прожить и на дегидрированном аварийном пайке, использующем циркулированную воду.

— Хорошая мысль, что следующее?

Как только они задумались над этим, сразу же нашлось потрясающее количество вещей, без которых можно прожить. Ковры, украшения, перила лестниц, мебель, запасные блоки, детали. Список рос, и Дон начал помечать галочкой вещи. Но одна немаловажная часть была упущена.

— А как насчет груза? — Курикка отрицательно покачал головой на вопрос Дона.

— Хотел бы, чтобы это было возможным, — сказал он. — Там тяжелое оборудование, тюки с одеждой — множество вещей, от которых мы могли бы избавиться. Но для экономии места весь груз загружен в контейнеры и прочно закреплен для защиты от перегрузок. В челночных ракетах установлено специальное оборудование, чтобы освободить контейнер и вытащить его, но у нас этого нет. Я полагаю, мы сможем кое-что сделать и вытащить все же контейнеры, но на это уйдет как минимум пара дней.

— Которых у нас нет. Груз останется, но все остальное должно быть выброшено.

Как только члены команды получили приказание, что выбрасывать за борт, Дон отправился, и притом неохотно, в столовую. Он представлял себе, как его там встретят, и не ошибся в реакции пассажиров. Все 112 пассажиров уже ждали его в весьма скверном настроении. Из-за шума, который создавали матросы, уже начавшие вытаскивать столы, Дон вынужден был кричать, чтобы его услышали. Он кратко изложил испытываемые ими трудности. Факт, что они из-за аварии слишком отклонились от курса и теперь вынуждены облегчить корабль. Когда он сказал им, что их багаж тоже должен быть выброшен, они гневно зашевелились.

— Вы не имеете права и не можете это сделать! — гневно закричала пожилая матрона, и со всех сторон раздались возгласы одобрения. Прежде чем заговорить снова, Дон подождал, пока крики умолкнут.

— Прошу прощения, если кажусь чересчур властным. Но уверяю, у нас нет иного способа выпутаться из нынешнего положения. Это не мое заключение, вы знаете, я всего лишь врач и принял командование этим судном всего лишь потому, что все остальные офицеры погибли. Но мы связались с Марсианским центром, и это их вывод. Мы не сможем развернуть корабль, если не облегчим.

Выкрики недовольства стали громче, но Дон перекричал их.

— Я являюсь капитаном, и это приказ. Вы оставите только те вещи, которые я перечислил, все остальное принесите сюда в течение получаса. От этого зависят ваши жизни.

Пассажиры неохотно разошлись, недовольно переговариваясь. Дон улыбнулся про себя, подумав, что ему никогда не добиться популярности, если в опросах общественного мнения будут участвовать эти люди. Но он должен спасти их жизни, нравится им это или нет. Один человек остался и сейчас приближался к нему. Он выглядел знакомым — худой, загорелый мужчина с пышными усами.

— Мое имя Дойле, капитан, — представился он, — я секретарь генерала Бригса.

— Что я могу для вас сделать?

— Не для меня, а для генерала, — улыбнулся Дойле, игнорируя слышавшуюся в голосе Дона гневную интонацию. — Он желал переговорить с вами. Так ли чрезмерна его просьба?

Дон колебался. Он помнил о своем обещании переговорить с Бригсом. Ему все равно придется заниматься этим, и не все ли равно, когда это произойдет, сейчас либо после того, как будет выброшен излишний груз.

— Хорошо, я пойду прямо сейчас.

— Я уверен, генерал оценит это. Спасибо.

Они зашли в рубку за ключами и направились к временной тюрьме. Как только они зашли, генерал сразу же поднялся с койки.

— Очень хорошо с вашей стороны, что вы пришли сюда, капитан, — произнес он.

— Вы желали переговорить со мной, генерал?

— Да, если у вас есть на это время. Но что я действительно желал, так это извиниться за инцидент в моей каюте. Я, конечно же, отдал все свои сигареты — я так же хорошо умею подчиняться приказам, как и отдавать их. Однако я забыл одну пачку и закурил, даже не отдавая себе в этом отчет. Это и явилось причиной инцидента. Я очень сожалею, что так произошло.

— Так же, как и все мы.

— Уверен в этом. А сейчас, если можно это спросить, я хотел бы выяснить, как долго вы планируете держать меня в этом отсеке? Я не протестую против заключения, ваши действия полностью оправданы, но полагаю, срок заключения должен быть объявлен.

Дон быстро оценил ситуацию. Он нуждался в сотрудничестве с пассажирами, а перетянуть генерала на свою сторону было бы значительным подспорьем. Обуревавший ранее этим человеком гнев исчез, и он, казалось, каялся совершенно искренне. Больше не было смысла держать его взаперти.

— Вы можете уйти прямо сейчас, генерал. Это было не наказание, а лишь временная мера, пока мы не выяснили причину пожара.

— Очень любезно с вашей стороны.

Последние слова были сказаны холодным, формальным тоном, без теплоты, которую генерал высказал в своих объяснениях несколькими минутами раньше. Он и Дойле повернулись и тут же ушли. Дон посмотрел им вслед — его тревожило какое-то смутное воспоминание. Что же сказал тот матрос? Что в багаже было множество сигарет. Ладно, даже если генерал и соврал для того, чтобы выйти из-под заключения, это не так уж важно. Инцидент исчерпан, и ему следует подумать о судне.

Как только он ступил на последний марш лестницы А-палубы, он увидел потрясающее зрелище. Так как эта палуба являлась внешней обшивкой судна, то иллюминаторы из толстого вязкого стекла были вделаны прямо в пол. Они казались вделанными в раму кругами тьмы, двух ярдов в диаметре, испещренными точками миллиардов звезд. Из-за вращения корабля, которое возвращало его обитателям иллюзию веса, звезды, казалось, равномерно двигались. Исключая время отлета и прибытия, звезды были единственными предметами, которые можно было увидеть в иллюминаторы.

Нет, кое-что и еще — яркий свет далекого Солнца, не рассеиваемый атмосферой, отражался от множества предметов, текущих через пространство: столы, чемоданы, окорока, ковры, туфли, консервные банки, посуда — список можно было бы продолжить до бесконечности. Они медленно уплывали прочь, уменьшаясь и исчезая, а новые предметы занимали их место. Выбрасывание лишнего веса началось.

На площадке рядом с воздушным шлюзом царил организованный беспорядок. Над открытой дверью шлюза загружалась очередная партия. Каждая вновь прибывающая партия взвешивалась, вес записывался, а затем бесцеремонно бросался в открытую пасть люка. Когда шлюз наполнялся, люк закрывали, откачивали воздух и раскрывали створки наружного люка. Центробежная сила выталкивала груз, присоединяя его к длинному шлейфу обломков, медленно движущихся вслед за кораблем.

Контролирующий всю эту операцию главстаршина Курикка направился к Дону для доклада, как только увидел его.

— Пока все идет как надо, капитан. У нас были небольшие неприятности с пассажирами, но теперь все урегулировано.

— Что за неприятности?

Главстаршина огляделся по сторонам, а затем понизил голос:

— Я — реалист, сэр, но когда от этого зависит моя жизнь, я не привык полагаться на честное слово. Я взял каптенармуса и кое-кого из матросов, и мы прошлись по каютам после того, как пассажиры выбросили весь свой багаж. Мы нашли множество необходимых вещей, которые вовсе не являются таковыми. Их тоже выбросили.

— Вы — безжалостный человек, старшина, и будущий судебный процесс несомненно докажет это. Но в любом случае я поддержу вас.

— Есть, сэр. Мы уже заканчиваем и сейчас просуммируем весь выброшенный вес для Марсианского центра.

— Заканчивайте поскорее. Вы знаете почему.

Курикка молча кивнул и вернулся к своим обязанностям. Дон повернулся, чтобы уйти, и запнулся. Чтобы не упасть, он вынужден был ухватиться за стену. Он чересчур устал, но все равно об отдыхе нельзя даже мечтать, пока не будет скорректирован курс.

Двигаясь медленно и осторожно, он миновал пассажирские каюты и добрался до рубки, где с облегчением рухнул в капитанское кресло.

— Данные для запуска двигателей, — произнес голос, и Дон рывком поднял голову. Он задремал, даже не подозревая об этом. Из полуопущенных ресниц он уставился на лист бумаги, который протягивал ему Спаркс.

— Что они сказали?

— Десять минут до короткого включения двигателей. Старшина и доктор Угалде обеспечат их работу. Марсианский центр заявил, что теперь они «оптимисты» по поводу необходимой коррекции.

— Хорошо бы они оказались правы в своем оптимизме, — ворчливо заявил Дон. — Спасибо, Спаркс, без сомнения, команда проделала огромную работу.

— Надеюсь, что все будет как надо, сэр, — ответил Спаркс, опуская бумагу и отворачиваясь.

Всю работу выполнили машины. Компьютер на Марсе рассчитал команду включения, и эти цифры были введены в корабельный компьютер. Раз он теперь знал требуемую коррекцию, то и быстро рассчитал требуемое положение сопел и развернул огромный корабль в пространстве. Дон глядел в иллюминатор на перемещение звезд в новом положении и криво улыбался, вспоминая, сколько часов наблюдений потребовалось ему, чтобы выполнить эту работу, и притом значительно хуже.

Затем началось ожидание.

Стрелки на контрольной панели атомного реактора ожили, как только реактор увеличил отдачу энергии. Минуты тянулись мучительно медленно, пока компьютер не решил, что пора дать импульс. Он не информировал людей об этом. Они узнали об этом только тогда, когда ожили двигатели и на них обрушился внезапный толчок.

— Ну вот и оно, — сказал Дон. — Доктор Угалде, как скоро мы сможем узнать, что мы на верной орбите?

Математик погрузился в размышления.

— Должен сказать, что пройдет по меньшей мере час, прежде чем мы сумеем установить значение боковой линии. Мы проведем наблюдения для Марсианского центра, и как только их компьютер установит наш курс, нас проинформируют.

— Телефон, капитан, — произнес Курикка, и Дон включил стоящий перед ним аппарат. С экрана на него смотрело расстроенное лицо Рамы Кизима.

— Не могли бы вы прийти в лазарет, сэр? Тут пациент с высокой температурой. Я не знаю в точности, что делать.

— Другие симптомы?

— Я ничего не смог обнаружить. Только общая слабость и, знаете ли, расстройство желудка.

— Я обязательно приду, пока здесь все в порядке. Многие легкие инфекции начинаются подобными симптомами. Немного терпения, и я приду и осмотрю его.

Это было почти облегчением, беспокоиться о чем-то, связанным со здоровьем пассажиров, а не беспокоиться о корабле.

Он был обученным врачом и знал, что справится с любой болезнью. И только в управлении судном он чувствовал свою беспомощность.

— Я буду в лазарете, старшина, созвонитесь со мной, как только в этом будет необходимость.

Он открыл дверь и едва не сбил с ног рефмеханика Хансена. Тот тоже был измучен до предела и выглядел испуганным.

— Прошу прощения, капитан, — начал он, — я пришел сюда для встречи с вами. Наедине, если возможно.

Дон закрыл за собой дверь и бросил взгляд направо, потом налево. Коридор был пуст.

— Здесь никого нет. В чем дело?

— Кислород, капитан. Его воспроизводство снова упало. И сейчас люди дышат кислородом, запасенным в атмосфере судна. Я успешно изымаю углекислый газ, так что концентрация не растет, но…

— Как скоро это станет заметно?

— Это заметно уже сейчас. Если вы побежите, то вам придется дышать намного чаще, чем обычно. И вскоре, дня через два или три…

— Ну?

— Люди начнут умирать, сэр.

10

— Ничего не болит, мистер Приц? — спросил Дон. Он ощупал шею и под мышками сидевшего перед ним мужчины. Припухлостей лимфатических узлов, свидетельствующих о серьезной болезни, не было.

— Нет, но если бы болело, я сказал бы об этом значительно раньше. — У мистера Прица было худое лицо с орлиным носом. По нему не видно было, что он привык, чтобы его распоряжения выполнялись. — Я потратил на это путешествие уйму денег, но оно оказалось далеко не приятным. Метеориты, кошмарная еда, потеря багажа. Теперь еще это. Если бы вы перед отлетом как следует вычистили корабль, я ничего бы не подхватил.

— Все корабли, чтобы не перенести болезни с одной планеты на другую, обладают стерильной чистотой. — Температура этого человека уже перевалила за 38, но дыхание и пульс оставались нормальными. — Более вероятно, что вы притащили эту инфекцию с Земли. После инкубационного периода она и дала о себе знать.

— Что же это? — спросил пациент.

— Ничего опасного в этом нет, можете быть уверенными. Так долго она не дает знать о себе ничего, кроме высокой температуры. Я собираюсь просто попросить вас остаться на несколько дней в лазарете, в основном для того, чтобы защитить других пассажиров. Я выпишу вам лекарство с противомикробным действием. И жаропонижающее, чтобы сбить температуру. Вам не о чем беспокоиться.

Телефон зазвонил в тот момент, когда Дон делал подкожное впрыскивание. Спеша ответить, Дон едва не выронил шприц.

— Капитан слушает.

— Мы это сделали, — сказал Курикка. Его обычная сдержанность рухнула под напором внезапно меняющейся ситуации. Марс сообщил, что теперь мы летим прямо на них или же по крайней мере так близко от них, что наш курс можно исправить минимальной коррекцией. Так как у нас мало реактивной массы, то они примут нас не на обычной орбите, а на орбите захвата.

— В чем разница?

— Обычно мы подлетаем к орбите Фобоса и начинаем торможение до тех пор, пока не выйдем на подходящую орбиту. Но для такого состояния у нас не осталось реактивной массы. Поэтому мы устремимся к Марсу. Не настолько близко, чтобы вонзиться в атмосферу, но, тем не менее, достаточно близко, чтобы гравитационное поле Марса захватило нас и завернуло на круговую орбиту вокруг Марса.

— Очень хорошие новости, старшина. Передайте мою благодарность всем, кто помогал проделать эту успешную работу.

— Теперь все пойдет прекрасно.

Дон повесил трубку и задумался. Все было далеко не прекрасно. Что хорошего в том, что они доберутся до орбиты Марса, если к тому времени все умрут от удушья.

Дон закончил инъекцию и поднялся по ступенькам на С-палубу, где размещался пульт кондиционирования воздуха. Эта палуба была предназначена для размещения служебных помещений и хранилищ, и звуки шагов звучали в ней сейчас словно в гробнице. Он проходил мимо пустых хранилищ, даже двери с которых были сняты, и где с палубы было отвинчено все оборудование. Хансен ждал его.

— Вот таблицы, сэр. Можете посмотреть сами.

Дон посмотрел на ряды и столбики цифр, расплывающиеся у него перед глазами от чрезмерного переутомления, и протянул таблицы назад.

— Будет скорее, если я не стану сам разбираться в них. Вы специалист, и я собираюсь обратиться к вам за разъяснениями. Что, по существу, явилось причиной такого падения кислорода?

Хансен указал рукой на освещенную, кажущуюся почти прозрачной жидкость.

— То, что можно видеть в иллюминатор, это и есть фитопланктон. Просто плавающие в воде одноклеточные водоросли. Улавливая углекислый газ, они снова превращают его в кислород. Скажем, мы потеряли слишком много водорослей во время аварии. И еще больше умерло или мутировало во время шторма. Их осталось недостаточно для воспроизводства необходимого нам кислорода.

— А нет возможности вырастить их еще?

Хансен отрицательно покачал головой.

— Я сделал все, что мог. Удалил мутировавшие клетки и поддерживал деление и рост остальных. Но это слишком медленно. У нас достаточно питательных средств для добавления в воду, но скорость деления клеток невозможно увеличить.

— Это я могу понять, — Дон обвел взглядом размещенное здесь оборудование.

— Большая часть оборудования предназначена для обработки воды: производство анализов, тестов, автоматическая система контроля и тому подобное, — пояснил Хансен. — Здесь наверху установка для первичной обработки воздуха. Фильтры и восстановитель углекислого газа.

— Он не может помочь нам?

— Может, но этого недостаточно. Сейчас его действие постепенно сходит на нет. Он хорошо разлагает углекислый газ на кислород и углерод, но он сконструирован для неспешной работы в составе большой системы. Например, когда необходимо убрать кратковременный излишек окиси кислорода.

Дон попытался взбодрить свой уставший мозг.

— У нас есть еще запас кислорода. Он не поможет?

— Нет, сэр. Всего запаса кислорода хватит нам не больше, чем на двенадцать часов.

— Так что же мы тогда сможем сделать?

— Я не знаю, — ответил Хансен, и лицо его побелело от страха. Дон пожалел, что задал этот вопрос. Этот парень достаточно хорошо выполнил то дело, на которое его поставили, но он не мог справиться с большой проблемой.

— Тогда не беспокойтесь об этом, мы что-нибудь придумаем.

Легко сказать, но что они могут сделать? Где взять кислород в глубине межпланетного пространства? Думай! Он вбивал все это в свой утомленный мозг, но там была лишь полная пустота. И тем не менее, его терзала мысль, что ответ находится прямо перед глазами.

Единственной вещью, находящейся перед ним, были водоросли в их водяной купели. Они делали все, что могли, он знал это, и, тем не менее, ответ где-то здесь. Но где?..

Внезапно Дон громко рассмеялся.

— Ответ прямо перед глазами, — произнес он и хлопнул пораженного рефмеханика по спине. — Взгляните сюда. Что вы видите?

— Почему… планктон, сэр.

— Что-нибудь еще?

— Нет, ничего, только плавающие в воде водоросли.

— Какое слово вы произнесли?

— Вода.

— Из чего состоит вода?

Внезапно понимание осветило лицо Хансена.

— Из водорода и… кислорода.

— Абсолютно верно. Атомный реактор даст всю энергию, что вам будет нужно. Если мы подвергнем воду электролизу, то в процессе реакции вода разложится на составляющие ее водород и кислород.

— Водород мы выпустим в космос, а кислород используем. Но, капитан, вода ведь тоже нужна. Планктон все еще необходим.

— Я и не думаю отбирать воду в этом месте. Но я предвижу множество жалоб со стороны пассажиров. Вся вода на корабле циркулирует по замкнутому циклу. Но у нас ее намного больше, чем необходимо для выживания. Мы рассчитаем минимальное количество и оставим его. Всю остальную воду мы превратим в кислород. Они будут неумыты и, возможно, будут испытывать легкую жажду, но им по крайней мере будет чем дышать.

— Какое оборудование нам потребуется?

— В первую очередь емкость типа ванны. Химической реакции не будет, так что емкость не надо герметизировать. И еще нужен источник сильного тока. Кабели от генератора должны быть максимально большого диаметра. Обычная щелочь, растворенная в воде.

— Столовая соль подойдет?

— Как раз ее не хотелось бы. Это хлористый натрий, а это означает, что в полученном кислороде будет присутствовать некоторое количество хлора, а нам несомненно не нужен этот ядовитый газ. Нам нужна щелочная соль. Нет ли ее среди питательных веществ?

Хансен вытащил список запасов и пробежался по нему взглядом.

— Магний необходим для воспроизводства хлорофилла, так что у нас есть небольшой запас сульфата магния. Он подойдет?

— Горькая соль? Это лучше всего. Единственная сложность — сделать катод, то есть отрицательный электрод, и заключить его в трубу, в которую проникал бы раствор. Это тот электрод, который будет выделять водород. Мы должны отвести его и выбросить в космос. Кислород может вытекать прямо в воздух. — Дон быстро набросал схему и передал ее рефмеханику.

— Это должно прекрасно работать, — сказал Хансен. — В качестве сосуда мы можем воспользоваться стеклянным отстойником. Я вычищу его и приготовлю слабый раствор электролита. Но я не уверен насчет проводки и откачки водорода.

— Я берусь в этом помочь вам. Главстаршина Курикка должен знать, как это все устроить. А если и не знает, то несомненно подскажет, кто из команды смог бы помочь тебе в этом. Вызовите его сюда.

Курикка привел с собой Спаркса, а затем вызвал и нынешнего главного инженера Трублевского. Кабели из пустых ныне морозильных камер были протянуты под палубой и выведены в нужном месте. Пока это делалось, стеклянный купол, бывший ранее иллюминатором в обсерватории, был водружен на катод и связан трубкой с клапаном, сообщающимся с вакуумом за бортом корабля. Его можно было настроить так, чтобы он выпустил наружу водород, но не делал утечки электролита.

— Готово, — наконец доложил Спаркс.

— Ладно, включайте, — приказал Дон, едва не падающий от усталости.

Курикка перекинул мощный рубильник, и Трублевский медленно повернул рукоятку реостата, как только ток потек через погруженные в воду электроды, тут же возле них стали образовываться крохотные пузырьки.

Затем, по мере увеличения тока, пузырьки стали увеличиваться, большие пузыри стали подниматься и лопаться на поверхности. Дон нагнулся над сосудом и глубоко вздохнул.

— Превосходно, — произнес он, как только чистый кислород прояснил его мысли. — Наши проблемы, наконец, решены.

Он счастливо моргал в насыщенной кислородом атмосфере над сосудом и лишь смутно сознавал, что зазвонил телефон и ему протягивают трубку.

— Говорите, — сказал он и только потом разобрал на крошечном экране встревоженное лицо Рамы Кизима.

— Не могли бы вы прийти в лазарет, сэр. Тут еще четыре пациента со столь же высокой температурой. А с первым я уже не знаю что делать. Он без сознания, и я не могу привести его в чувство.

11

Дон отпустил Раму, отослав его спать, так как хотел побыть наедине со своими мыслями. Четверо новых пациентов с высокой температурой лежали в общей палате, но первый, большой Приц, был помещен в изолятор. Дон стоял у его кровати, слушая тяжелое медленное дыхание больного и глядя на показания группы прикрепленных к его телу приборов.

Пульс слабый, но устойчивый, сердце, несомненно, в норме. Температура за сорок и, несмотря на дозы жаропонижающего, которые, несомненно, должны были ее сбить, постоянно растет. Антибиотики тоже не дали никакого эффекта. Чем это было вызвано? Незадолго до этого он гордился, что сможет справиться с любой неприятностью по медицинской части, которая только может возникнуть. Он не слишком удачно действовал в этом случае. Может, это от чрезмерной усталости…

Подавив зевок, он вышел в свой кабинет, тщательно вымыл руки, сунул их под ультразвуковой стерилизатор. Рама оставил термос с горячим кофе, и он налил себе чашку. Потягивая горячий кофе, он попытался подогнать факты под то, что знал ранее.

Какие же у него были факты, кроме тех, что у него пять пациентов, госпитализированных с высокой температурой, вызванной неизвестно чем. Только у одного Прица, болезнь которого зашла дальше, имелся специфический синдром, особое подергивание лица и нижней челюсти. Очень похоже на синдром Коливера, хотя и не столь ярко выраженный. Но этот синдром встречается только на стадии паралича при полиомиелите.

Других симптомов полиомиелита не было, и это никак не могла быть эта болезнь. Так что же это тогда?

Словно собака, терзающая обглоданную кость, он постоянно возвращался к мысли о этой болезни, о которой никогда раньше не слышал, что было совершенно невозможно. Мутированная, изменившаяся, или очень редкая болезнь? На поиски в библиотеке можно было потерять не один день, так что ему нужно хоть немного сузить поле поисков. Приц был единственной для него путеводной нитью. Так как он был первой жертвой, то очень велики были шансы на то, что он и явился разносчиком этой болезни. Дон поднял трубку и набрал номер каюты каптенармуса.

— Дженнет, мне нужна информация об одном из пассажиров.

— Что вам нужно, сэр? Записи рядом со мной.

— У меня тут пассажир по имени Приц. Я хочу знать, откуда он родом и где был перед тем, как подняться на борт этого судна. Потом, вообще, вся информация, которая у вас имеется.

— Одну минутку, сэр. Вы подождете или мне перезвонить вам?

— Я буду у себя в лазарете.

Он как раз вешал трубку, когда вошел Рама с накрытым подносом.

— Я как раз обедал, сэр, и мне пришла в голову мысль, что вы уже давно не ели. Так что я взял на себя смелость…

Дон сосредоточился, но не мог вспомнить, когда он в последний раз ел. Но он слишком устал, чтобы чувствовать голод.

— Спасибо, но мне кажется, что я вряд ли смогу есть. Я видел восстановленные дегидрированные продукты и уверен, что они питательны. Но внешне они чересчур похожи на опилки. Нет, не сейчас…

Он запнулся, так как Рама поставил перед ним поднос и открыл его. На тарелке лежал дымящийся бифштекс, и выделяемый им аромат привел к тому, что Дон чисто автоматически облизал губы. Он уже потянулся к серебряной вилке, когда его внезапно охватил гнев.

— Я приказал выбросить все запасы продуктов, кроме дегидрированных. Я не допущу фаворитизма и особых привилегий ни для кого, включая и себя самого.

— Ни в коем случае, сэр, — Рама отшатнулся и поднял руки, словно защищаясь. — Все очень просто. Главстаршина Курикка накрыл одного из поваров, готовящего этот бифштекс для себя. Тот, по-видимому, припрятал мясо для собственного плотского удовольствия. Главстаршина справедливый, но очень сердитый человек, и я не в состоянии передать вам все наказание, которое обрушилось на прожорливого повара. Самой малой было приготовление этого бифштекса со всей тщательностью, но не для себя. Все присутствующие там единогласно решили, что выбрасывать его будет расточительностью. И если кто на «Большом Джо» имеет на него право, так это только вы. Несогласных не было, сэр. Съешьте его, пожалуйста, пока он не остыл.

Дон секунду помедлил, затем взялся за вилку. Когда он заговорил снова, то заговорил запинающимся голосом:

— Это наименьшее, что я могу сделать. Пожалуйста, поблагодарите всех от моего имени. Прекрасный бифштекс.

Дон уже прикончил бифштекс и запивал последним глотком кофе, когда зазвонил телефон. Это был каптенармус.

— Информация, которую вы затребовали, капитан. Очень короткая. Человек, о котором вы запрашивали, покинул Землю через Чикагские озера, и он также постоянно живет в Большом Чикаго. Он не покидал Чикаго уже по меньшей мере год. Вам нужна была эта информация, сэр?

— Да, спасибо, это то, что меня интересовало, — Дон медленно положил трубку.

Тупик. В Большом Чикаго не было никаких экзотических болезней.

— Что-нибудь не в порядке? — спросил обеспокоенно Рама.

— Постоянно ложный след. Я пытался определить природу болезни, которой больны эти люди. Если быть совершенно честным, я просто не представляю, что же происходит. Так как ты, Рама, мечтаешь стать врачом, то сейчас имеешь шанс убедиться, что врачи тоже люди. Мы не можем знать всего. То есть, ни один из нас не может знать всего. Поэтому у каждого из нас есть специализация. И я сейчас пойду и свяжусь со специалистами. А тебе лучше остаться здесь на посту. Если я понадоблюсь, я буду в рубке.

Или коридоры вдруг стали длиннее, или же он совершенно вымотался. Он встретил одну из пассажиров миссис та-или-другая, но даже не вспомнил ее имени. Поравнявшись с ней, он приветливо кивнул, но она лишь презрительно фыркнула и отвернулась. Дон не улыбнулся. Он почти прочитал ее мысли: «Дутый капитан, который украл воду, пищу и багаж».

В рубке находился один Курикка. Скрестив руки на груди, он сидел в пилотском кресле, следя за шкалами и циферблатами находящегося перед ним пульта. Если бы Курикка был таким человеком, которого можно было подозревать, что он может уснуть на посту, то можно было подумать, что он сейчас спит. Хотя Дон даже не обратился к нему, тот вытянул свое шестифутовое тело и застыл по стойке смирно.

— Мы на курсе, капитан. Все в порядке. Рефмеханик докладывает, что уровень кислорода в воздухе постоянен.

— Вольно, старшина, садитесь. — Дон взглянул на без единой морщинки форму главстаршины. Он всегда выглядел безупречно, но выдавали его темные мешки под глазами. — Когда ты последний раз спал?

— Не помню точно. Но чувствую себя отлично. Совсем не устал. Несомненно потому, что я не пью, не курю и в девять часов уже в постели.

— Вы — лжец, — ответил Дон, и оба улыбнулись. — Вы уже имеете контакт с Марсом?

— Еще нет. Но доктор Угалде показал мне, как программировать компьютер, чтобы он выдавал ленту с нужными сообщениями. Так что, запросто давайте мне сообщение, и я его отправлю.

— Оно достаточно простое. Попросите их связаться с Землей и вызвать диагностический центр в Лондоне. Мне нужна консультация. Я дам вам еще список симптомов, но вначале передайте это сообщение. Им может понадобиться время, чтобы установить связь.

— Врачебную консультацию? Это имеет отношение к вашим пациентам?

— Конечно, имеет. Я собирался рассказать вам, как моему заместителю, но не хотел бы, чтобы эта новость распространилась. Первый случай, кажется, становится серьезным. Насколько я могу понять, у всех них одно и то же. И я не имею ни малейшего представления, что это может быть за болезнь.

Старшина молча повернулся к панели связи с компьютером и набрал сообщение. Дон опустился в капитанское кресло и попытался упорядочить свои мысли. Болезни, лекарства, симптомы — все перемешалось, и не все выстраивается в разумный порядок.

Голос не дошел до него, и лишь настойчивое потряхивание за рукав привело Дона в чувство. Он раскрыл свои затекшие глаза и увидел склонившегося над ним старшину.

— Объединенный диагностический центр на связи, — сказал Курикка.

— Сколько я спал?

— Около четырех часов, сэр. Я связался с лазаретом и узнал, что вы там не нужны. Так что я дал вам возможность немного поспать.

— Видимо, вы правильно сделали, старшина. Я несомненно нуждался в этом, — он огляделся. Спаркс поправлял аварийный передатчик, а какой-то матрос вносил записи в журнал. — А теперь я хочу, чтобы вы передали мое послание.

Дон продиктовал все симптомы таинственной болезни и все медицинские данные своих пациентов. Все известные ему факты, даже имена пассажиров и их адреса, так что на Земле могут свериться с их медицинскими картами. Затем, когда лента с посланием уже была введена в передатчик, он зевнул и потянулся.

— Пойду умоюсь, — сказал он. — У нас полно времени до того, как придет ответ. И узнайте, нельзя ли принести сюда немного кофе.

Дон чувствовал себя лучше, чем когда-либо с того момента, как начались все эти кошмарные события, последовавшие за встречей с метеоритом. Он хоть немного поспал, и сейчас для разнообразия не было никакой угрозы. Была неприятность с этой болезнью, но он мог разделить ответственность за нее и с другими. Раньше он был вынужден действовать в одиночку, а сейчас за его спиной были все гигантские возможности Земли. Это слегка смахивало на стрельбу из пушек по воробьям, но давало ощущение безопасности.

Марсианский центр перетранслировал телеграмму из Лондона с просьбой дополнительных подробностей, и Дон передал всю информацию, которую только мог собрать. Рама доложил, что в состоянии пациентов не произошло никаких изменений, и Дон позволил себе расслабиться — впервые за несколько дней. И маленькими глотками смаковал свой кофе. Когда сообщение из диагностического центра, наконец, пришло, оно застало его врасплох.

— Хелло, «Большой Джо», говорит Марсианский центр. У меня послание для доктора Чейза из Объединенного диагностического центра. Передаю это сообщение: «Сожалеем, но нам совершенно неизвестно заболевание, происходящее с переданными вами симптомами. Пожалуйста, ведите подробные записи, так как эта болезнь, похоже, является неизвестной. Конец сообщения!».

Дон вскочил на ноги, и чашка из небьющегося стекла покатилась по палубе, расплескивая черные капли кофе.

Помощи извне не будет. Он снова один на один со своей проблемой, и более одинок, чем когда-либо ранее.

— Не больно-то хорошие новости, — мрачно сказал Курикка.

Дон устало улыбнулся.

— Не очень хорошие — сильное преуменьшение. По каким-то причинам они, кажется, не могут определить природу лихорадки, доставляющей нам столько неприятностей.

— Коли это лихорадка, то не столь и важно. Через пять — шесть дней мы будем на орбите Марса и нам смогут доставить сколько угодно врачей.

— Это прекрасно, если это только лихорадка.

Дон запнулся, так как зазвонил телефон. Курикка поднял трубку и, прослушав несколько минут, прикрыл трубку рукой.

— Это Рама из лазарета, — сказал он. — Он хочет, чтобы вы немедленно явились к нему.

— Он сказал, почему?

Курикка принял решение, предварительно окинув взглядом всех присутствующих в рубке.

— Да, он сказал, что этот пациент, Приц, умер.

12

— Вы здесь ничего бы не смогли сделать, — утешающе сказал Рама.

— Возможно, — начал было Дон, но запнулся, он знал, что Рама прав. Когда Рама натягивал простыню на лицо трупа, Дон отвернулся.

Они испробовали все. Внутривенные вливания, охлаждающую ванну, сердечные стимуляторы, наркотики — все, что могли, и ничего не помогло. Приц умер, просто умер, его жизнь угасла, как электрическая лампочка, вся мощь современной медицины оказалась бессильной повернуть этот процесс вспять.

— Теперь я могу сказать вам, — понизив голос, зашептал Рама, — что мы имеем еще двух пациентов. Я впустил их, пока вы были заняты здесь. Сообщил ли Лондон, что это за болезнь? Что мы можем сделать, чтобы остановить ее?

Дон отрицательно покачал головой, внезапно осознав, что в неистовых попытках спасти жизнь их пациенту он так и не сообщил Раме о полученном из Лондона ответе.

— Они тоже не имеют понятия, что это такое. Мы один на один со всем этим.

— Но они обязаны знать, — настаивал Рама, почти с религиозным фанатизмом веривший в неограниченные возможности медицины. — Они знают обо всех болезнях, так что они должны знать и об этой.

— Они не показались мне знающими что-либо об этой болезни.

— Это невозможно, если это только не новая болезнь.

— Что вполне возможно. Как Приц заразился перед тем, как подняться на борт, представляет теперь чисто академический интерес. Так как помощи извне не будет, мы должны основать ее прямо здесь. В первую очередь следует приостановить распространение инфекции. Мы объявим лазарет на карантине, затем сделаем кое-какие приготовления, чтобы предотвратить заражение остальных. Мы должны установить, с кем контактировали пациенты, а затем посмотреть, не сможем ли мы изолировать и этих людей.

— Это очень трудно сделать на судне такого размера, как наше.

— Видимо, да, а может и вообще невозможно. Но по крайней мере мы должны попытаться. Я пойду в рубку и вернусь как только смогу.

Перед выходом он позвонил, и когда вошел, все новоиспеченные офицеры его уже ждали. У радиостанции — Спаркс, Трублевский из машинного отделения, каптенармус и Курикка. Старшину, видимо, вызов застал во время бритья, так как одна щека его была гладкой, а вторая покрыта жесткой щетиной.

— Вольно, садитесь, — скомандовал Дон и подумал, как же говорить с ними. Единственной возможностью была откровенность. Они были закаленными космонавтами и не боялись смотреть правде в лицо.

— Я вызвал вас потому, что все вы являетесь добровольцами. В лазарете лежит несколько человек с высокой температурой, и их состояние непрерывно ухудшается. А первый пациент уже умер. Я могу с полной ответственностью заявить, что никто пока не знает, что это за болезнь. Я собираюсь объявить на карантине лазарет и капитанскую рубку. Я должен раскрыть, что же это за болезнь, и потому должен подвергнуть в лазарете карантину и себя и, причем, одного. Однако, я все еще командую этим судном. Я действительно не знаю, как велик риск заразиться, но боюсь, что вынужден попросить вас заступить на вахту в рубке, пока я буду в лазарете.

— Это все, что можно сделать, капитан, — сказал Курикка, — другого выхода действительно нет. Как устанавливается этот карантин?

— Я хочу изолировать лазарет. Там имеются водопроводные краны, и если туда доставить несколько ящиков с обезвоженной пищей, то он станет изолированным. Затем я хочу, чтобы все пассажиры были собраны в дальнем от лазарета отсеке. Я знаю, это вызовет очередной приступ недовольства, но, тем не менее, сделать это необходимо. И, наконец, я хочу образовать еще одну карантинную зону для тех людей, которые находились в контакте с заболевшими. Партнеры по каюте, жены, друзья. Мы не знаем, как распространяется эта болезнь, но если мы проделаем это достаточно быстро, то, возможно, успеем приостановить ее распространение. Каптенармус, список пассажиров у вас с собой?

Дженнет кивнул и раскрыл папку.

— Хорошо, тогда все за работу. Мне нужны два списка названных лиц, и как можно скорее.

Связь подметил главстаршина Курикка, человек, помогавший еще строить «Иогана Кеплера»; когда начали вслух называть номера кают, он внезапно оторвал взгляд от пульта. Он нахмурился и, по мере того, как назывались все новые каюты, он становился все более хмурым. Никем не замеченный, он подошел к шкафу со схемами и начал там рыться. Найдя большой план корабля, он разложил чертеж на столе и начал внимательно его просматривать. Когда он проверил свое предположение, то немедленно сделал это достоянием всех остальных:

— Капитан, не будете ли вы так добры взглянуть сюда.

Дон подошел и уставился на план одного из поперечных сечений корабля.

— При чем здесь он? — спросил Дон.

Старшина стал тыкать по плану своим широким пальцем, затем воспользовался огрызком карандаша.

— Вот эти отсеки, которые были пробиты метеоритом. Те, которые были открыты в космос, потом снова заполнены воздухом, — он обвел кружками каждый из них.

— Дженнет, — сказал он, — зачитайте-ка мне имена людей, которые сейчас находятся в лазарете?

Как только назывался номер, Курикка тыкал в отсек на плане. Дон смотрел на все это с растущим недоверием. Только когда список кончился, он поднял глаза на старшину.

— Вы хотите предположить…

— Я ничего не пытаюсь предполагать, сэр, — хмуро ответил Курикка, — просто указываю на очевидные факты.

— На какие факты? Все лежащие сейчас в лазарете пациенты жили в каютах, которые были так или иначе повреждены метеоритом. Во время столкновения с метеоритом им посчастливилось находиться в других отсеках корабля. Но что это может означать? Это наверняка совпадение.

— Я не очень-то верю в совпадения, капитан. Особенно, когда оно включает в себя так много людей. Один, может быть, двое. Но все они.

Дон рассмеялся.

— Это должно быть совпадением. Иначе можно прийти к выводу, что существует какая-то связь этой болезни и метеорита.

— Вы сами пришли к этой мысли, сэр. Я только указал на факты.

— Здесь наверняка не может быть никакой связи. — Дон расхаживал взад и вперед по рубке, в то время как остальные молча наблюдали за ним.

— Из этих отсеков улетучился весь воздух. Температура упала. Затем их залатали, вновь наполнили воздухом. Никто не возвращался туда, пока температура и все остальное не пришло в норму. Не могло быть переохлаждения или чего-то другого. — Он внезапно замер, широко раскрыв глаза. — Нет, об этом не стоит и думать… Старшина, каково было наше положение в пространстве в момент столкновения?

— Приблизительно здесь, сэр, — ответил Курикка, достав другую карту и ткнув в нее пальцем. Дон взглянул в нее и одобрительно кивнул.

— В плоскости эклиптики между Землей и Марсом, верно? — Курикка подтвердил это. — Тогда еще один важный вопрос, что еще есть в пространстве между Землей и Марсом?

— Ничего.

— Не надо спешить с ответом. А как насчет астероидов?

Курикка улыбнулся и снова ткнул пальцем в ту же карту.

— Астероиды здесь, капитан, между Марсом и Юпитером.

— Насколько я помню уроки астрономии, нет ли астероидов, вроде Аполлона или Эроса, чьи орбиты пересекают не только орбиту Марса, но и орбиту Земли?

Улыбка исчезла с лица Курикки.

— Вероятно, я забыл о них.

— А тогда и это важный вопрос, если в этой части космоса имеются крупные астероиды, то, возможно, мы столкнулись с небольшим астероидом, одним из тех обломков, что образуют поле астероидов.

— Вполне возможно, сэр, очень велики шансы, что так оно и было. Но почему это так важно?

— Потому, что наиболее распространенная теория происхождения астероидов утверждает, что они некогда были осколками планеты, существовавшей между Марсом и Юпитером. И кусок, столкнувшийся с нами, как раз и был осколком этой планеты.

Со всех сторон на Дона смотрели озадаченные глаза, но первым понял, куда ведут эти предположения, Дженнет.

— Бог мой! — внезапно выдохнул он, и лицо его побелело. — Не хотите ли вы сказать, что эта болезнь, эта лихорадка попала к нам в метеорите? Что это болезнь с планеты, разрушенной миллионы лет назад?

— Именно это я и имел в виду. Эта мысль не так уж и нелепа, как кажется. Вы должны понять, я проделал все мыслимые тесты, сделал анализы крови, кала, слюны, мочи. Этот корабль оборудован малым электронным микроскопом, и если бы это были какие-то микроорганизмы, я не мог не найти их. Но на этом микроскопе нельзя увидеть вирусы. Я уверен, что инфекция, с которой мы боремся, является вирусной, но я не имею понятия, что это за вирус. Сейчас я сообщу вам некоторые факты о природе вирусов, которые вы, возможно, не знаете. Они являются мельчайшими формами жизни и расположены на границе между живой и неживой материей. Многие ученые вообще не считают их живыми организмами. Их можно создать в лаборатории из обычных химикатов, и было доказано, что искусственно созданные формы идентичны природным. Некоторые из них, будучи высушенными, становятся очень устойчивыми и их можно вернуть к жизни после многих лет пребывания в этом состоянии. Мы знаем, что они могут храниться так сотни лет, так может быть в нейтральных условиях они могут сохранять свою силу и тысячи, а то и миллионы лет.

— Не удивительно, что эту болезнь не смогли идентифицировать. Хотя она, возможно, существует дольше, чем мы можем представить себе это. Но для Земли она является новой. Если мое предположение верно, что скорее всего именно так, то мы стали жертвами чумы другого мира. Болезнь, против которой мы не обладаем никаким иммунитетом, а наши медикаменты совершенно не эффективны.

Дженнет выдохнул слова, которые громко прозвучали в нависшей тишине рубки:

— Значит, мы обречены…

— Нет! — выкрикнул Дон, пытаясь разбить установившееся в рубке гнетущее молчание. — У нас есть шанс. У меня имеется достаточно оборудования, чтобы собрать генератор РНК и дубликатор. Я не думал об этом раньше потому, что для этого необходим чистый вирус. А в крови заболевших, так же как и в нашей, имеется множество их типов. Я не имел возможности выделить тот, который ответственен за болезнь, так как эта процедура очень длительна и возможна только в лабораторных условиях. Но сейчас у меня появился шанс приготовить антивирус. Старшина, насколько я помню, вы говорили, что ударивший нас метеорит до сих пор находится здесь, где-то внутри корабля. Не так ли?

— Да, где-то здесь, в негерметичном трюме, — он указал на пятно на плане. — Здесь, в центре колеса, расположены открытые в космос трюмы, где расположены сыпучие грузы, контейнеры и все прочее. Он где-то здесь.

— Сможем ли мы его найти?

— Полагаю, что да. Но зачем?

— Чтобы заполучить образец этого вируса в сухой форме. Если частицы этой штуки, пролетевшей через корабль, смогли восстановиться сами по себе и вызвать заболевание, то я не вижу причин, по которым я не мог бы проделать то же самое в лаборатории. А если мне это удастся, то появится хороший шанс создать средство против этой болезни. Это рискованно, но я не вижу другого шанса остановить эпидемию.

— Мне это нравится, — сказал Курикка, — я возьму скафандр и отправлюсь за этой штукой. Если она все еще там, я принесу ее.

— Возьмите два скафандра, так как я пойду с вами. Я хочу быть там, где мы ее возьмем, чтобы осмотреть все на месте. Я должен удостовериться, что притащив ее сюда, мы не вызовем новых неприятностей.

— Вы — капитан и не должны рисковать.

— Сейчас куда важнее то, что я врач. Полет проходит достаточно гладко. Но я — единственный, кто может что-то сделать с этим вирусом, если он только существует. Я пойду с вами, старшина.

Пока они беседовали, дверь рубки открылась, но никто не заметил этого. Они обернулись только тогда, когда раздался голос:

— Никто никуда не пойдет!

В проеме двери стоял генерал Бригс с револьвером в руке. Дойле и еще двое человек полезли за ним, не выпуская из рук полосы металла.

— Сейчас я вступаю в командование этим судном, а вы, док, вернетесь в лазарет, где вам и надлежит находиться. Своим самонадеянным командованием вы наделали массу глупостей, и я могу вас заверить, что все пассажиры чувствуют то же самое, что и я. Они согласны, что капитаном может быть только человек, умеющий командовать. А именно я. А теперь возвращайтесь к своим обязанностям и забудьте этот дикий план и любую другую идею, которая может прийти к вам в голову. Вы снова просто врач, а я командир «Иогана Кеплера».

Все были настолько шокированы этим заявлением, что в наступившей тишине никто не помешал генералу и его спутникам протиснуться в рубку. Очнувшийся первым главстаршина Курикка шагнул вперед, не обращая внимания на следующий за ним ствол пистолета.

— То, что вы пытаетесь совершить, является пиратством, — произнес он суровым, привыкшим к подаче команд, голосом. — Согласно Всемирной конвенции, пиратство в космосе является столь же суровым преступлением, как и пиратство в воздухе, и карается даже более сурово. Минимальное наказание — пожизненное заключение. Вам его не избежать. Сложите оружие сейчас, пока вы не зашли очень далеко. Я заберу этот ваш револьвер.

Он почти что достиг успеха. Некоторые из стоящих позади Бригса людей опустили свои импровизированные дубины и обменялись встревоженными взглядами. Курикка решительно шагнул вперед, протягивая руки к оружию.

Генерал отступил перед его напором.

— Если вы попытаетесь отнять этот пистолет, я буду вынужден застрелить вас, — произнес генерал не менее решительно, чем Курикка.

— Тогда вас будут судить не только за пиратство, но и за безжалостное убийство, и вы проведете остаток своей жизни в тюрьме. Давайте его сюда.

Бригс снова отступил.

— Дойле, убери его, — приказал он, даже не повернув головы.

Дойле тут же опустил свой брусок на плечо старшине, припечатав его к полу.

— Мы решительные люди, — сказал Бригс, — нас не остановить.

Сопротивление кончилось. Старшина лежал на полу, не будучи в состоянии подняться. Все больше вооруженных пассажиров вливалось в рубку.

— У вас ничего не выйдет, — заявил Дон, — вы ничего не смыслите ни в пилотировании, ни в обслуживании корабля. И вы не можете рассчитывать даже на малейшую помощь со стороны экипажа.

Губы Бригса искривились в холодной усмешке.

— Наоборот, у нас есть, по крайней мере, один человек, который знает, как управлять этим судном. Матросы, свободные от вахты, будут заперты, а рядом с каждым стоящим на вахте, по крайней мере, неотлучно будут находиться по два охранника. Они не откажутся выполнять наши приказания, так как этот отказ столь же угрожает их жизням, как и нашим. Я думаю, с этим не будет никаких неприятностей, доктор. Особенно с моим первым помощником. Вы встречались с доктором Угалде? — Угалде пробился сквозь толпу, не выпуская из рук хорошо наточенный кухонный нож.

Он коротко кивнул, подошел к капитанскому креслу и опустился в него. Дон был потрясен. Он никак не мог подумать, что мексиканец-математик способен предать их. Ощущение крушения сломило его, и он снова повернулся в сторону генерала.

— Ладно, Бригс, вы захватили корабль. Но зачем вы это сделали?

— Для того, чтобы безопасно добраться до Марса.

— Этот путь приведет вас в тюрьму, — вмешался Курикка, с трудом поднимаясь на ноги. — Тайный пронос оружия на борт космического корабля — серьезное преступление.

— Я всегда вооружен несмотря ни на какие мелочные постановления.

— Меня не заботит ваше оружие и даже ваша дурацкая выходка, — гневно выкрикнул Дон. — Но я беспокоюсь о жизни всех людей на борту. Я должен разыскать этот метеорит.

— Нет. Отправляйтесь к своим пациентам, доктор. Я не стану повторять вам это еще раз.

— Вы не понимаете, я не могу их вылечить, если мы не сможем исследовать метеорит. Но если мы это сделаем, я, возможно, сумею найти…

— Уберите его, — приказал Бригс двум стоящим впереди людям. — Я вполне достаточно услышал из вашей дурацкой теории, чтобы понять, что она столь же сумасшедша, как и другие планы. Первое, что я сделаю, когда мы прибудем на Марс, так это предложу, чтобы вас обследовала психиатрическая комиссия. А пока попытайтесь быстро стать врачом, если вы еще способны на это.

Оцепеневший от крушения всех своих планов Дон не сопротивлялся; когда двое дородных пассажиров вытолкали его в коридор. Пока он шел в лазарет, они осмотрительно следовали за ним и остались снаружи, когда он вошел внутрь.

— Что случилось? — спросил Рама, испугавшийся при одном взгляде на лицо Дона. Он испугался еще больше, когда Дон ввел его в курс дела.

— Мы должны сопротивляться, драться! Вы спасли им жизнь несколько раз, и вот награда! Как может существовать в мире подобная неблагодарность? — Рама начал перерывать содержимое шкафов в поисках самых больших скальпелей. Дон попытался утихомирить его.

— Это не поможет. Эти люди начеку и вооружены. И они сильно напуганы, иначе никогда бы не позволили Бригсу втянуть их в этот мятеж. Фактически, имеет очень малое значение то, кто командует судном, если мы благополучно доберемся до Марса. Что важно, так это то, что я думаю о том, что нашел средство создать лекарство от этой болезни, но Бригс не позволяет мне осуществить эту попытку. Мы должны что-то сделать!

Но они были бессильны. Охранники снаружи сменялись через регулярные промежутки времени и были постоянно начеку. Первые несколько часов телефоны не работали. Генерал, пока не захватил весь корабль, отключил их. Как только он надежно захватил корабль, он, видимо, почувствовал себя уверенным, так как телефонная связь снова заработала. Дон попытался вызвать машинное отделение, но ему ответил кто-то из людей Бригса. То же самое произошло, когда он попытался вызвать рефмеханика и все остальные места, где находились на вахте члены экипажа. Члены экипажа были заперты, а все те, кто находился на вахте, были под надежным присмотром по крайней мере двух охранников.

С глубоким чувством крушения всех надежд Дон попытался помочь своим пациентам. Сейчас их было уже четырнадцать, и те, кто заболел первым, быстро угасали. Он испробовал все мыслимые комбинации лекарств и антибиотиков в тщетной попытке натолкнуться на требуемое лекарство. Ничто не сработало.

Измученный физическим и нервным потрясением, он наконец не раздеваясь лег и попытался уснуть. Была как раз середина корабельной ночи. Это не только давало возможность установить четкий распорядок в приеме пищи и общественных мероприятий, но и было необходимо для здоровья людей на борту. Хотя вокруг корабля был непрерывный день с постоянно светившим солнцем, на корабле регулярно чередовались дни и ночи. Человеческое тело требовало четкого режима, чередования дня и ночи, и его нарушение порождало определенные трудности. Поэтому-то весь корабль спал «ночью» и бодрствовал днем. Ночью не спали только члены экипажа, стоящие на посту.

Дон уснул, но в четыре часа утра по корабельному времени его разбудил настойчивый телефонный звонок. Он нашарил телефон, и на маленьком экране появилось лицо Дойле, секретаря генерала.

— Позовите сюда охранников, — произнес он. — Я хочу поговорить с ними.

Вначале Дон подумал отключить телефон. Позволить им передавать сообщения — нет, он не думал помогать им. Но он от этого ничего не выигрывал и даже не получал никакого удовольствия. Так что он направился к двери. Охранники были настороже, и один из них пристально следил за Доном, пока другой беседовал по телефону. Он все выслушал и повесил трубку.

— Они приказали доставить доктора в рубку, — сказал он. — Я доставлю его туда, а ты останешься здесь.

— Они не назвали причину? — спросил второй.

— Кто-то заболел. Берите свой маленький черный чемодан и пошли.

Дон промыл свои глаза и взял со стола аварийный комплект. Еще один случай лихорадки? Он задал себе вопрос, кто бы это мог быть, хотя и отдавал себе отчет, что это противоречит профессиональной этике, но он надеялся, что это генерал. Если убрать его с дороги, бунт, несомненно, утихнет. Дон зашагал в рубку с охранником, следующим за ним по пятам.

Стоящий на часах охранник распахнул двери рубки и жестом велел им войти. Первым, кого увидел войдя в рубку Дон, был Спаркс. Он лежал на полу, глаза его были закрыты, и он стонал, обхватив рукой живот. Доктор Угалде находился в капитанском кресле, а Дойле, сжимая в руке пистолет, находился у противоположной стены.

— Позаботьтесь о нем, — приказал Дойле. — Он болен. Он вдруг сложился и рухнул на пол. Я коснулся его лба и обнаружил, что у него жар.

Обычно лихорадка не начиналась таким образом, но с новой болезнью все было возможно. Дон опустился возле Спаркса на колени, открыв застежки своего саквояжа. Достав датчик анализатора, он провел тыльной стороной ладони по лбу Спаркса и удивился. Кожа Спаркса была холодной, а температура совершенно нормальной. Прежде чем Дон успел что-либо сказать, Спаркс открыл глаз и подмигнул Дону. В этот момент открылась дверь, и Дон опознал голос Курикки:

— Бросайте оружие, Дойле, и никому не будет причинено вреда.

Дон обернулся и увидел, что обстановка изменилась, словно на театральной сцене.

Курикка остановился в дверном проеме, толкая перед собой обезоруженного охранника из коридора. Он держал в руках большой черный автоматический пистолет, твердо нацеленный на Дойле. Угалде стоял сейчас за спиной второго охранника, прижав острие кухонного ножа к его шее.

— Бросай оружие! — прорычал Угалде голосом, резко отличавшимся от того, каким он обычно разговаривал. — Или я загоню нож тебе в глотку, и ты мгновенно умрешь.

Брусок лязгнул о палубу.

Дойле заколебался, смутился, перевел взгляд с одного на другого, затем поднял пистолет.

Пистолет старшины тут же выстрелил, и Дойле завыл от боли. Пистолет выпал из его пальцев, и он прижал окровавленную кисть к груди. Кровь медленно сочилась у него между пальцами.

Спаркс моментально поднялся на ноги и, немного поаплодировав, поднял с пола оружие.

Дон был потрясен.

— Курикка, как это ты устроил? — спросил он.

Старшина улыбнулся и опустил автомат.

— Благодарите доктора Угалде. Он все это придумал и руководил контрзаговором.

Сияющий от удовольствия Угалде слегка поклонился, когда взоры всех присутствующих обратились на него.

— В истории моей страны полно прецедентов. Генерал Бригс, введенный в заблуждение революционными традициями моих предков, обратился ко мне за помощью. Я принял его предложение, потому что он упустил из виду историю контрреволюции на моей родине.

Намного легче работать изнутри злонамеренной организации. Я присоединился и вошел к нему в доверие, а затем дождался ночи. Всегда следует учитывать, что любые движения всегда легче разрушить в самом начале, пока они еще не успели окрепнуть. Ну, а в этом случае нужно было, если вы извините меня за эти слова, лишь подождать удобного случая. Как только генерал ушел и оставил с оружием своего приближенного — Дойле, я понял, что нам пора атаковать. Телефонный звонок предупредил Курикку о его роли, чтобы поделиться со мной сведениями, где в капитанской каюте спрятано оружие. Хорошо хоть, что не все знают, что на борту любого космического корабля всегда имеется некоторое количество оружия на случай непредвиденных осложнений. Сумасшествия или чего-нибудь еще. Весьма предусмотрительно, знаете. Затем раз, два, три — Спаркс по сигналу падает и вас вызывают сюда. Прибывает старшина Курикка, и дело сделано.

— Не совсем. Вы все еще имеете дело со мной.

В дверях с побледневшим от гнева лицом стоял генерал Бригс.

Он шагнул в комнату и хладнокровно стал оглядываться по сторонам.

— Вы оказались неспособными скрыть этот маленький заговор, — сказал он. — Меня проинформировали о нем сразу же, как только доктор покинул лазарет. Всегда имелся шанс, что этот сумасшедший в припадке безумия попытается снова вернуть власть над судном. Этого не должно произойти.

Он указал назад на дверь, где ждало множество людей, вооруженных дубинами и стальными полосами.

— А теперь сложите свое оружие, и не будет никакого насилия. — Бригс даже снисходительно улыбнулся. — Сделайте это сразу, и не будет никакого кровопролития, никаких ответных мер. А сейчас — руки прочь от этого ружья!

Он поднял руку и двинулся к Курикке. Сразу же старшина поднял свой автомат и уставил ствол прямо в лоб генералу.

— Еще один шаг, и вы умрете.

Генерал остановился.

— Я хочу избежать кровопролития, — сказал он. — Это ваш последний шанс. — В моем пистолете хватит пуль, чтобы перебить вас всех, и мы решительные люди.

Все в рубке не шевелясь следили друг за другом и за двумя людьми, вставшими один против другого.

— Этого не произойдет, Бригс, — сказал Дон властным и твердым тоном. — Вы обманщик, и вы это знаете. Жестокий, злобный и ничтожный человечишко и неуклюжий пират, к тому же. Никто не станет умирать ради вас. Я капитан этого корабля и обещаю отнестись снисходительно к лицам, если они тут же бросят оружие.

— Не слушайте его, — закричал трескучим от ярости голосом Бригс. Лицо его залила краска. — Хватайте их! Атакуйте!

Но слова Дона разрушили чары, и вооруженные люди заколебались. Они бы дрались за свои жизни, если бы от этого что-то изменилось. Если бы они могли выиграть. Но они не могли встать лицом к лицу с черной смертью, глядевшей из дула автомата Курикки. Они обеспокоенно переступали с ноги на ногу, поглядывая друг на друга, но никто из них не решался выступить вперед.

— Трусы! — прохрипел генерал Бригс. Он нагнулся и подхватил стальную плиту, брошенную ранее охранником. — Нет мужчин среди вас! Следуйте за мной, он не станет стрелять, хладнокровно убивая вас. Он еще больший трус, чем вы. — Генерал начал продвигаться вперед.

— Не стал бы, если бы был вами, — резко ответил старшина и взвел затвор. В тишине громко клацнуло, и автомат был готов к стрельбе.

— Вы не выстрелите, — прохрипел Бригс.

— В кого-нибудь другого, но не в вас, — ответил старшина, опуская автомат. — Я хочу видеть вас стоящим перед судом.

Издав победный вопль, генерал попытался опустить свою импровизированную дубину на голову старшине.

Для такого крупного парня, старшина двигался весьма и весьма проворно. Что-то в нем было от большой кошки. Он сделал всего один шаг назад и сблокировал этот сокрушительный удар своей поднятой рукой, позволяя предплечью генерала врезаться в рукоять автомата. Раздался вопль, и полоса выскользнула из разжавшихся парализованных пальцев генерала. Развернувшись на носках, Курикка нанес короткий, свирепый удар кулаком в солнечное сплетение. Генерал сложился пополам и рухнул на палубу. Курикка, больше не обращая на него внимания, навел свой автомат на стоящих в коридоре людей.

— Сейчас я пристрелю каждого, кто не бросит оружия! Ну!

Не было никакого сомнения, что он выполнит свою угрозу. Полосы и дубины лязгнули о пол, и с бунтом было покончено. Курикка перевел взгляд на то, что еще было генералом, и его лицо искривила насмешливая улыбка.

— Вы не представляете, какое удовольствие мне вы доставили, — сказал он.

Дон подошел к скрюченному в кресле Дойле и заметил аккуратное пулевое ранение у него в предплечье.

— Я чемпион страны по стрельбе из пистолета, — заявил Курикка, — и никогда не промахивался.

Дон насыпал на рану антибиотик и вскрыл перевязочный пакет. Как только пальцы его коснулись кожи Дойле, он резко отпрянул и натянул на его запястье анализатор.

— О, Дойле заразился, — сказал он, — температура 41 градус.

— Я не удивлен, — сказал доктор Угалде. — Я не хотел говорить этого раньше, так как это могло быть вызвано только волнением. Но теперь я вынужден признаться, что моя температура в последние часы несколько выше нормы, и я ощущаю явные боли неприятного свойства.

— Курикка, — быстро произнес Дон, — нам нужно как можно скорее найти этот метеорит. Время уходит.

Они посмотрели друг на друга, и каждый мог увидеть в глазах другого отражение собственных страхов.

13

— Еще одна самоделка, — заметил Спаркс. — Как вы думаете, это будет работать?

— Она ведь собрана тщательно, не так ли? — заметил Дон, стараясь не падать духом, взирая на коллекцию набранного отовсюду оборудования, небрежно расставленного вокруг крошечного верстака в большой лаборатории. — В теории все верно, и ее схема одобрена в госпитале Марсианского центра. Они собрали дубликат, и она прекрасно сработала на контрольном прогоне. Если мы будем следовать инструкции, то сможем размножить любое ДНК, которое найдем, и приготовим сыворотку. Если мы что-нибудь найдем, — добавил он про себя.

Вся лихорадочная деятельность последних десяти часов окажется бесполезной, если на корабле не будет найден метеорит. Или если его теория окажется ошибочной, и этот кусок скалы не имеет к его болезни ни малейшего отношения. Здесь было слишком много если…

Но это был их единственный шанс. Когда вошел Курикка, Дон уже всовывал ногу в скафандр. Курикка, одетый в скафандр с открытым шлемом, держал в руках стальную канистру.

— Надеюсь, она достаточно велика, — сказал он.

— Должно быть. Она больше входного отверстия, проделанного метеоритом, так что что бы мы ни нашли, это должно уместиться в ней. Как она действует?

Курикка отщелкнул плоскую металлическую крышку, прикрепленную на размещенных сбоку шарнирах.

— Достаточно просто. Мы поместим метеорит внутрь, а затем покроем поверхность крышки биоэпоксидным клеем. Это вещество прекрасно работает в вакууме. Через две минуты канистра станет совершенно герметична. Чтобы достать из нее метеорит, нам придется ее разрезать. Но это не проблема.

— Как только мы найдем метеорит, все перестанет быть проблемой. — Дон загерметизировал скафандр и потянулся к шлему. — Пошли.

— Сколько сейчас больных? — спросил Курикка.

— Я бросил счет на шестидесяти. Больше половины людей на борту. Трое уже умерли.

Весь путь до лифта, ведущего к центральной трубе, они проделали молча. Послышался скрип ведущих шестерен, и лифт начал двигаться к центру корабля. Вес их все уменьшался, и когда лифт остановился, они просто выплыли из него. Дон следовал сзади, так как двигался намного медленнее, чем привычный к условиям невесомости старшина, легко плывущий по воздуху с помощью редких прикосновений к направляющим поручням. Когда Дон настиг его, старшина уже открыл воздушный люк шлюза.

— Мы войдем в трюм как можно ближе к точке, где в него попал метеорит. Всего в тридцати футах отсюда мы наварили заплату на С-палубу. Но мы ни разу не входили в трюм. Мы проследили путь метеорита изнутри судна. Я понятия не имею, на какую глубину он проник в трюм. Мы только знаем, что он оттуда не вылетел.

— Внутри корабля, если он вылетел вбок, не пронзая палубы, разве мы могли бы узнать об этом?

— Нет, — мрачно ответил Курикка. — Мы можем только надеяться, что этого не произошло. Герметизируйте скафандр. Я начинаю откачку воздуха.

Они защелкнули щитки лицевых линз и начали молча ждать, пока закроется дверь и из шлюза будет откачен воздух. Когда это произошло, вспыхнул зеленый сигнал и автоматически открылась вторая дверь. Он вплыл в темноту громадного люка.

Это был кошмарный мир света и тени, когда они отошли на несколько футов от края двери. В лишенном воздуха и веса трюме любое темное пятно могло оказаться и тенью, и жидкостью, и не было возможности определить это, пока не прикоснешься ладонью, либо не направишь на него луч света. В их шлемах были вделаны фонари, но Дон обнаружил, что ими трудно пользоваться. И он, ухватившись за стальную скобу, попытался вернуть себе чувство ориентации. Старшина поплыл верх, и его фонарь давал узкий луч света. Голос его загремел в наушниках Дона.

— Вначале это трудно, но вы скоро освоитесь.

— Здесь нет ни верха, ни низа, и как только я начинаю двигаться, сразу же теряю ориентацию.

— В этом вы не одиноки, сэр. Со всеми в первый раз происходит то же самое. Вам следует сконцентрировать свое внимание на каком-либо предмете и игнорировать все остальное. Сейчас я медленно двинусь в заданном направлении, а вы следуйте за мной. Сфокусируйте свой взгляд на мне, на моей спине. Если вы захотите на что-то взглянуть, поворачивайте глаза, а не всю голову. Готовы?

— Готов. Поехали.

Курикка двинулся вдоль балки, направляя свое движение легкими прикосновениями к ней. Здесь было очень тесно, и по обе стороны теснились большие контейнеры неясной из-за тьмы формы. Старшина добрался до поперечной балки и, развернувшись, последовал вдоль нее. Над его головой тянулась ровная плоскость, и он все время освещал ее лучом фонаря.

— Взгляните сюда, — сказал он, показывая на разрыв в металле, заделанный с обратной стороны блестящей плитой. — Вот здесь он и прошел. Это та заплата, что мы наложили на палубу.

Они повернули головы, и лучи света пересекались на поверхности стоящего перед ними алюминиевого контейнера. В нем виднелась черная дыра в виде диска.

— Что это? — спросил Дон.

— Неважно. Но прежде чем перерывать этот контейнер, давайте убедимся, что он внутри. Оставайтесь здесь, в одиночку я смогу двигаться немного быстрее. Я хочу осмотреть всю оболочку этой штуки.

Старшина был прав, так будет быстрее. Дон осветил дыру, но внутри была лишь тьма.

— Я обнаружил выходное отверстие, — признался голос у него в наушниках. — Сейчас я приведу вас сюда.

Метеорит вылетел из контейнера и нырнул в соседний люк, плотно упакованный в сеть из пластиковых нитей.

— Одежда, — произнес старшина, прочитав этикетку. — Нам повезло. Внутренние слои замедлят, а возможно и вовсе остановят эту штуку. Воспользуйтесь своим ножом, разрежем сеть и вытащим этот тюк.

Разрезать пластик оказалось несложно, но вытащить тюк, плотно запакованный среди других, оказалось практически невозможным делом.

— Нам придется освободить все тюки, — сказал Курикка, разрезая канат, — а потом растащить их в разные стороны.

Тюки, по мере ослабления стягивающих их канатов, начали двигаться самостоятельно, наползая один на другой и сталкиваясь друг с другом. Вскоре вокруг них, мешая им и нанося удары в спину, плавали тюки. Когда давление ослабло, Курикка и Дон ухватились за нужный тюк и вытащили его из контейнера.

В тюке имелось выходное отверстие.

— Метеорит прошел в соседний трюм, — констатировал Курикка.

Мешающие тюки летали вокруг, замедляя движение. Второй слой был упакован еще более плотно.

— Нам никогда не освободить его, — сказал Дон.

— Возможно, нам это и не потребуется, — сказал старшина. — Взгляните! — он направил в отверстие луч фонаря, и свет отразился от шероховатой поверхности. — Он здесь, внутри!

Резким ударом ножа он раскроил тюк, и тяжелое обмундирование потекло вниз. Роясь словно мыши в зерне, они разбрасывали обмундирование по сторонам, зарываясь все глубже и глубже, пока не добрались до метеорита.

— Вот он! — произнес Дон. Он был совершенно опустошенный и ничего не чувствовал.

Метеорит выглядел совершенно банально. Грязный обломок скалы. Дон оценивающе ткнул его своим ножом, и он тут же всплыл вверх, поворачиваясь при подъеме. Когда метеорит повернулся, стала видна его обратная сторона. Она была вогнута и покрыта линиями белесых кристаллов.

— Банку, быстро, — приказал Дон, отпрянув назад. — И не касайтесь его своими перчатками.

— Эти кристаллы, они как раз вам и нужны? — спросил старшина, ткнув ножом метеорит так, чтобы он вплыл в контейнер.

— Я думаю и надеюсь на это, — Дон был залит потом, голова кружилась. — Запечатывайте контейнер.

Слегка надавив на тюбик с биоэпоксидным клеем, старшина выдавил на кружку кружок клея и с легким хлопком закрыл ее. Затем с силой прижал крышку и проверил, заполнил ли клей щель по окружности.

— Всего через две минуты он станет тверже стали, — пообещал он.

— Хорошо. Давайте оставим здесь наши ножи, так как они могут оказаться зараженными. И будем осторожны при снятии наших скафандров, они наверняка касались зараженных ранее материалов.

— Верно. Следуйте за мной. Эта штука застынет раньше, чем мы доберемся до шлюза.

И он начал продираться сквозь плавающие тюки с одеждой, и Дон последовал за ним.

— На что похож этот смертельный вирус? — спросил старшина, когда они уже находились в шлюзе и воздух начал заполнять его.

— Понятия не имею. Он может не походить ни на что известное нам. Возможно — эти кристаллы, — Дон провел перчаткой по всему шлему, пытаясь удалить пленку воды, сконденсировавшейся на нем, когда в камеру был впущен воздух. — Когда мы сможем открыть скафандры?

— Не раньше, чем вспыхнет зеленый сигнал. Мы сделаем это после выхода из шлюза. Сейчас металл холодный и может обжечь нас.

Как только открылся внутренний шлюз и они выплыли в центральную трубу, Дон протянул руку.

— Давайте контейнер мне, — сказал он. — Затем отплывите в сторону и снимите скафандр, не касаясь его внешних стенок. Если вам потребуется помощь, я просто стяну его. Затем покиньте это место и возвращайтесь в рубку. Я последую за вами, как только вы уйдете.

— Вам потребуется помощь, чтобы снять свой скафандр, — запротестовал Курикка.

— Нет, не нужна. Я не боюсь заражения. Я достаточно опытный врач, чтобы установить симптомы. И я не боюсь подхватить эту болезнь, потому что я уже подхватил ее.

14

Они могли бы наполовину достигнуть своей цели днем раньше, когда они собирались изолировать незараженных людей от зараженных, а сейчас уже четверо из каждых пяти лежали внизу с большой температурой.

Марс был всего в двух днях полета. Там уже стояли наготове ракеты с добровольцами: врачами и медицинскими сестрами. Никому не будет позволено покинуть «Иоган Кеплер». Он был зачумленным кораблем и будет заперт в карантине до тех пор, пока не будет найдено средство — если когда-нибудь будет найдено — лекарство от этой болезни. На его борт можно доставить все, что угодно: пищу, лекарство, оборудование. Но ничего нельзя будет вывести.

На борту уже двадцать два мертвеца.

Дон принял еще одну обезболивающую таблетку и влажным полотенцем вытер лицо. Он уже принял намного больше таблеток, чем это было позволено, но отдавал себе отчет в том, что ему нельзя свалиться. Не сейчас. Оборудование расплылось у него в глазах, и Дон, прищурясь, вернул резкость в окуляре микроскопа.

— Доктор, давайте это сделаю я, — предложил Рама.

— Если вы еще не заразились, то не имеете никакого права находиться здесь.

— Это не важно, сэр. В любом случае один-единственный человек, способный мало-мальски помочь вам — это я. Каковы сейчас условия дублирования?

— Не знаю, я уже давно не уверен, идет ли вообще этот процесс, и есть ли вирус в этом растворе. У нас нет подопытных кроликов, кроме самих себя, чтобы проверить это. Но я растворил эти кристаллы в питательных растворах, причем в разных и при разных температурах. Я отфильтровал их, смешал и пропустил полученную жидкость сквозь эти аппараты. Не знаю, может, это просто чистая вода. — Он захрипел и закашлялся, затем снова потрогал свой лоб. — Как дела в рубке?

— Я только что беседовал с ними. Там главстаршина Курикка и вычислитель Бойд. Ни один из них пока не заболел. Так что они уверены, что доведут корабль. К несчастью, я должен сообщить, что доктор Угалде в коме, так что он не сможет помочь. Но Марсианский центр заверил, что они могут действовать через наш компьютер. Они проведут финишное маневрирование даже в том случае, если в рубке вообще никого не останется. Оставшаяся у нас реактивная масса будет использована, чтобы вывести корабль на возможно более низкую орбиту.

Зазвонил таймер, и Дон двинулся через лабораторию к ультрацентрифуге. Внезапно, совершенно неожиданно для себя, он растянулся на палубе. У него просто отказали ноги. Рама обхватил его руками и посадил в кресло.

— Рама, через секунду я буду в полном порядке. Выключи центрифугу.

По мере того, как машина замедляла свое вращение, пронзительный вой перешел в глубокий стон.

— При некотором везении, — сказал Дон, — это может оказаться как раз тем, что мы ищем. Это результат первой возгонки.

— Мы сразу воспользуемся тем, что получилось? — взволнованно спросил Рама.

Дон отрицательно покачал головой.

— Но очень скоро. Сначала помогите мне с этим супом из других банок, — он приподнял флягу и посмотрел на плещущуюся внутри мутную жидкость. — Здесь большинство кристаллов в питательном растворе. Я бросил их сюда тогда, когда использовал первые. Если в первом прогоне ничего не окажется, то вирусы просто еще могли и не ожить, и мы можем обнаружить их здесь. Мы ищем вслепую.

Он тщательно отрегулировал дубликатор ДНК: влил в него жидкость и начал второй прогон. Только после этого он вернулся к центрифуге и хлопком открыл крышку. Затем достал одну из ампул и поднес ее к свету. На дне виднелся коричневый осадок, а над ним прозрачная жидкость.

— Подайте мне шприц с иглой двенадцатого размера.

Вставив острие иглы в ампулу, он, отводя свой большой палец, наполнил цилиндр.

— Возьми, — сказал он Раме, — и введи его тем, кто наиболее плох.

— Доза?

— Не знаю. Это концентрированный раствор. Думаю, не больше двух — трех кубиков. По крайней мере этого хватит. Сначала тем, кто в наиболее тяжелом состоянии. Затем остальным. Того, что в центрифуге, вполне хватит на всех. Я должен проследить за вторым прогоном.

Звонок. Что теперь? Что делать? Холодную воду на лицо, голову под душ. Это всегда помогало. Это я в зеркале? Давно не брился, а, док? С таким лицом можно перепугать пациентов. А теперь что же дальше?

Звонок. Теперь температура 42 градуса. Фильтрация. Осторожно, если разольешь, то больше этого раствора у тебя нет. Было бы легче, если бы не тряслись руки. Но они трясутся, как их ни удерживай. Перелить раствор, не разлить его.

Лежу на полу, соленый привкус крови во рту. Лицо смотрит вверх. Что-то жжет щеку.

— Рама?..

— Вы упали, сэр. Небольшой порез. Я перевязал рану. Страх!

— Приборы! Я не разбил их?

— Нет, вы словно чувствовали, где они. Вы отбросили свое тело в сторону и упали на спину. Я услышал, как звонок звенит не переставая. Что делать дальше?

— Помоги мне подняться, и я тебе покажу.

Тяжело думать, серая мгла, бывшая раньше лишь в голове, теперь стоит перед глазами. Очень трудно глядеть через нее. Очень трудно думать. Пациенты!

— Давно ли была сделана инъекция?

— Прошло более восьми часов, сэр. Я сделал ее вам, когда…

— Как больные?

Последовало долгое молчание, а лицо Рамы Дон смог разглядеть только в виде кляксы.

— Никаких изменений, — наконец ответил Рама. — Совсем никаких изменений. Двое умерли. Главстаршина Курикка почувствовал себя в рубке плохо и пришел сюда.

— Неужели конец? Неужели мы все умрем? — охрипшим голосом произнес Дон, обращаясь сам к себе. — Неужели все кончится подобным образом? Другого ответа быть не может.

Это был подходящий момент, чтобы сдаться, рухнуть и умереть. Но он не сделал этого. Усилием воли, одной лишь воли, он выпрямился, так как это его тело предало его. Его глаза могут видеть, они ДОЛЖНЫ видеть! Он яростно тер их кулаком до тех пор, пока не почувствовал боль даже сквозь окутывавшую его мозг дымку, вызванную наркотиками. Слезы потекли по его щекам, и он снова, правда смутно, стал видеть.

Затем он проковылял к верстаку.

— Выключи звонок. Здесь. Отведи сюда эти пробирки. Охлади их. Затем помести на центрифугу. Четыре минуты вращения. Затем используй.

— Это будет уже лекарство?

Дон думал, что он улыбается, но его губы лишь запали назад, как у больной лошади, обнажив зубы. Каждое слово требовало огромных усилий.

— Получится прозрачная жидкость. Точь-в-точь, как дистиллированная вода. Мы должны, мы должны…

Тьма, и он падает в ней. Это конец.

15

Во тьме Вселенной имелись лишь два черных холма, каждый величиной с целый мир. Хотя они двигались то туда, то сюда, их движение было трудно разглядеть на фоне течения несущихся мимо чернильно-черных потоков. И они разговаривали — на неизвестном языке неизвестные слова — это не могло быть интересным. Холмы бормотали что-то, укачивая своим бесконечным движением…

Но слова можно понять. Для чего же тогда существуют слова…

— …может начаться…

— …или…

— …это выше…

Фрагменты. Не связанные друг с другом слова. От холмов? Нет, не только от холмов, привидений. И они разговаривали.

Долго, бесконечно долго Дон придерживался этой мысли и, наконец, она ему надоела. Она уплыла, и он забыл о ней, а голоса остались и должны были что-то значить.

В какой-то момент этого периода он обнаружил, что его глаза закрыты. Его память представляла собой сплошное белое пятно, а тело оцепенело и совершенно не повиновалось мозгу. Глаза были первыми, потому что эти холмы были людьми, приведшими его в сознание, и он хотел увидеть, кто они. С огромным трудом он открыл глаза и уставился на окружающую его дымку. Белое сновидение.

— Доктор, его глаза открыты.

Голос помог ему сосредоточиться, и в поле зрения всплыло девичье лицо и белая униформа медсестры. Он ни разу в жизни не видел эту девушку раньше. Как мог оказаться на корабле человек, которого он никогда раньше не видел?

И тот, другой, в белом — еще один врач. Дону захотелось рассказать, что он видит их, но язык не повиновался ему.

— С вами еще не все в порядке, но главное, что вы живы и скоро поправитесь. Я хочу, чтобы вы думали об этом, прежде, чем вы снова уснете.

Он снова, словно ребенок, подчинившийся приказанию, закрыл глаза и погрузился в сон.

Проснувшись в следующий раз, Дон понял, что он в полном сознании. Его мутило, он был словно выжатый лимон, но с полной ясностью в голове. На сей раз вместо незнакомца он увидел перед собой знакомые черты Рамы Кизима, склонившегося над ним.

— Старшина! — закричал он, — Идите сюда! Он проснулся!

Раздались тяжелые шаги, и Дон увидел улыбающегося Курикку.

— Мы сделали свое дело, капитан. Вы спасли всех нас!

Именно эти слова Дону хотелось услышать больше всего. Они в безопасности, все остальное не в счет. Дон попытался заговорить, но кашель прервал его слова. Рама поднес к его губам стакан с водой. Вода была прохладной, и Дон почувствовал себя значительно лучше. На этот раз ему удалось заговорить.

— Что произошло? Расскажите мне все, — он говорил лишь хриплым шепотом, но тем не менее его понимали.

— Мы были на волоске от гибели — это уже точно, — Рама серьезно кивнул при этих словах старшины.

— Когда вы свалились, Рама сразу же позвал меня. Я находился уже в лазарете и чувствовал себя весьма скверно. К тому времени заразились уже все, находившиеся на корабле. Мы уложили вас на койку, и Рама показал мне второй приготовленный вами раствор. Когда кончила работать центрифуга, Рама первый укол сделал вам, а затем я помог ему с пациентами. Один из них был уже мертв. Я помню это совершенно точно, потому что этот человек умер последним. Это был, верите или нет, тот самый Дойле, так что теперь, когда настанет день суда, он не будет сидеть рядом с генералом на скамье подсудимых.

— Генерал?

— Жив и здоров, — Курикка холодно улыбнулся. — Находится в прекрасной форме для трибунала. Но сейчас важно не это. День и ночь мы беспокоились о вас, капитан. Никогда не поверил бы, если бы не видел все собственными глазами. Мы опустошили свои шприцы и вернулись за новыми. Рама зашел взглянуть на вас, и я услышал, как он испустил вздох облегчения. Могу вас заверить, что я не медлил.

— Несколько минут, — вставил Рама, — всего лишь несколько минут. Жар спал, и вы лежали спокойно и даже похрапывали в обыкновенном сне. Хотя разрушительное действие болезни кончилось не сразу, жар исчез мгновенно.

— Вторая партия приготовленного вами раствора была именно тем, чем надо. Да, люди, которых этот микроб уже свалил, поднимались с кроватей тут же после инъекций. Прекратились смертельные случаи. Мы сделали инъекцию всем бывшим на борту на следующий день, когда корабль выходил на орбиту. И мы сами управляли судном. Не Марс вывел нас на орбиту, «Большой Джо» сделал это сам.

— Вы утомляете его, — произнес новый голос, — вам следует удалиться.

Дон посмотрел на стоящего в дверном проеме врача и улыбнулся, отрицательно покачав головой на подушке.

— Это действует лучше любой вакцины, доктор.

— Уверен в этом, но думаю, на сегодня достаточно. Когда вы поспите, они смогут прийти сюда еще раз.

Когда они вышли, врач взял с прикроватного столика шприц. Когда Дон повернулся, чтобы взглянуть на него, он впервые заметил, что лежит не на своей койке. Кровать была большой, так же как и комната. Когда он увидел на стене большое фото «Иогана Кеплера» и приборы, повторяющие приборы пилотской рубки, он понял, что это была каюта капитана.

— Всего лишь несколько вопросов, прежде чем я усну? — спросил Дон, и врач согласно кивнул головой. — Как мои пациенты?

— Все лучше, чем вы. И все до сих пор на борту. Ваше чудесное лекарство действует отлично, но корабль все еще на карантине до тех пор, пока мы не сделаем необходимые анализы и не убедимся окончательно. Вы в наилучшем из всех состоянии. Вы напичкали себя наркотиками, перегрузили свой организм и, буду откровенен, все это сейчас сказывается на вашем состоянии.

— Но я был вынужден так поступить, не так ли?

Врач открыл было рот, чтобы ответить, но ничего не сказал, а только улыбнулся.

— Полагаю, что да. Я рад, что на борту были именно вы, потому что сильно сомневаюсь, что смог бы проделать все это самостоятельно. А сейчас — укол.

— Секунду, пожалуйста. Насчет так называемого бунта. Что правительство собирается сделать с этими людьми? Вы должны объяснить, что они были спровоцированы…

— Правительство знает это и, сомневаюсь, чтобы кто-то еще, кроме генерала Бригса, конечно, предстал перед судом. Это мое личное мнение, но я знаю, и люди наверху чувствуют это. Это был пиратский шаг. Вы — корабельный офицер и командовали этим судном по праву. Вы все еще пребываете в этом качестве, так как новый командующий еще не прибыл. Так что не знаю, называть ли вас врачом или капитаном — в любом случае сейчас вы будете спать.

Дон уснул улыбаясь.

На следующее утро, после того, как он поел, сестра натерла его лицо волосоудаляющей пастой, чтобы снять отросшую бороду, и приподняла его с помощью дополнительных подушек.

— Зачем это? — с подозрением спросил Дон.

— У вас будут гости, и вы должны выглядеть как можно получше.

— Какие могут быть сейчас гости? Я думал, что я все еще болен для официальных визитов. По крайней мере именно это вы и должны были мне сказать. А взамен это должен говорить вам я…

— Врач, который берется предписывать сам себе, становится посмешищем для пациентов, — ответила сестра и выскочила из палаты. Дон улыбнулся ей вслед.

— Позвольте войти, сэр? — раздался с порога голос Курикки.

— Что? Старшина? Входите же. Но почему?

Он осекся, когда увидел, что старшина одет в серый мундир. Это была форменная одежда космонавтов. Погоны были отделаны золотым шнуром, а высокий воротник врезался в шею. Дон подумал, что старшина, видимо, одолжил мундир на другом корабле, так как его собственная одежда была выброшена за борт в космос. Старшина вошел строевым шагом, и за ним вошли все остальные.

Они были все в сером. Рама Кизим, помощник инженера и будущий врач.

Каптенармус Дженнет и вычислитель Бойд, Спаркс и инженер Трублевский, рефмеханик Хансен. А позади всех, тоже в форменной одежде, высоко подняв голову, шествовал, как и все остальные, строевым шагом доктор Угалде. Когда все остальные остановились и отдали честь, он приложил руку к сердцу.

— Они не смогли все прийти сюда. То есть, я хочу сказать, вся команда. Но мы их представители. И доктор Угалде здесь потому, что он сейчас представитель нашей команды.

— Несомненно, — ответил твердо Дон, вспомнив все происшедшее. И коррекцию курса, и историю с контрпереворотом.

— Мы чувствовали то же самое, и потому он сейчас находится здесь, когда я, то есть мы, представляем всю команду. Вашу команду, капитан.

Курикка ослабил свою стойку и взглянул вниз, на Дона.

— Я знаю все надлежащие торжественные церемонии, которые есть в уставе. Не то чтобы эта церемония была надлежащей, но ее просто нет в уставе. То, что я пытаюсь сказать, это то, что карантин будет снят через несколько дней. И они хотят перевести вас в госпиталь Марсианского центра. Командор Доправа сейчас находится на базе и прибудет скоро, чтобы перегнать «Большой Джо» на доки для капитального ремонта. Но пока он не принял командование, — капитан все еще вы, — он щелкнул пальцами, и сейчас же была подана прямо в его руки какая-то коробка.

— Они никогда не смогут отнять это у вас. Космонавты хорошо знают, что на корабле нет никого выше капитана. Не многие люди были на этом посту. А вы — да, сэр, вы и вытащили нас, а только это и считается. — Курикка открыл коробку и вытащил оттуда форменную фуражку с золотой ракетой над козырьком.

— Это капитанская фуражка. Теперь ваша, так как мы купили ее у командора орбитальной станции. Это от команды, капитан. Все мы приняли в этом участие.

Дон взял фуражку в обе руки, повернул козырьком к себе и обнаружил, что не может произнести ни слова. Моряки отсалютовали ему. С эмоциями, которые он никогда раньше не испытывал, он отсалютовал им в ответ.

Не существовало слов, которыми можно было выразить то, что он чувствовал, и они поняли это по его лицу. Это был и их момент тоже, и теперь их скрепляли узы, которые невозможно было разорвать. Молча, по одному, они ушли. Старшина Курикка шел последним и уже на пороге он, слегка помявшись, заставил себя задать один вопрос:

— Капитан, сэр, не можете ли вы сказать мне, каковы ваши планы? Я имею в виду после госпиталя. Большинство врачей начинают свою карьеру в космосе, но потом становятся изменниками, принимая должности на планетах, то есть, переходят в разряд наземников. Я полагаю, ничто их не может удержать в пространстве. И я хотел бы знать ваши планы… я имею в виду…

Дон планировал работать на одной из планет, в этом не могло быть никаких сомнений. Однако в одно мгновение он обнаружил, что об этом даже подумать невозможно. Наземники — единственно подходящее для них слово. Что значили эти пылевые глобусы по сравнению с кристальной чистотой космоса? Служба на дальних лайнерах, орбитальных научных станциях — бесконечные возможности, если хоть раз задуматься над этим. Однако он ответил еще до того, как эта мысль успела оформиться.

— Не верьте старым сплетням, старшина. Я имею желание работать наземником не больше, чем, скажем, вы.

— Не может быть более определенного ответа, чем этот! — широко улыбаясь, произнес Курикка. Он щелкнул каблуками и удалился.

Дверь закрылась, и Дон остался один.

Он развернул фуражку и провел пальцем по гладкому цилиндрику эмблемы. Он почти сожалел, что этот полет окончился. Будет немного скучно снова стать просто врачом.

— Трудный полет, и я рад, что он уже позади, — грустно сказал он сам себе. — Я очень рад, что мы достигли, наконец, безопасной гавани. Но я обладаю этой фуражкой и помню, что она означает. Они никогда не смогут отнять это у меня.

Спасательная шлюпка[1]

1

Едва Джайлс подошел к лестнице, ведущей из багажного отделения в пассажирский отсек, как весь альбенаретский звездолет содрогнулся от оглушительного взрыва. Джайлс повис, ухватившись за поручни спиральной лестницы, но за первым ударом неожиданно последовал второй, оторвавший его от поручней и вмазавший в стенку коридора.

Еще оглушенный, он поднялся на ноги и, набирая скорость, устремился к лестнице, постепенно приходя в себя. Без сознания он оставался не более нескольких секунд. Добравшись до верха, он свернул в коридор, ведущий на корму, и помчался в свою каюту. Но широкий коридор пассажирского отсека уже был заполнен препятствиями в виде маленьких, удивленных, одетых в серое мужчин и женщин — рабочих, заказанных Бальбеном. Надо всем распространялся вой сирены — «судно вышло из-под контроля». В воздухе уже чувствовался едкий привкус дыма, и расплывчатые фигуры рабочих взывали к нему о помощи.

Произошло невероятное. Огромный звездолет был охвачен пламенем взрывов и теперь беспомощной, эфемерной звездой падал в бездонные глубины космоса. Считалось, что звездолеты Альбенарета — особенно надежные — не горят, но этот вспыхнул.

У Джайлса засосало под ложечкой. Температура заметно повысилась, и дым заволакивал коридор. Колючие вопли рабочих пронзали его сознание.

Он поборол в себе желание откликнуться на них, забаррикадировал мозг собственной яростью. Прежде всего необходимо исполнить свой долг, невзирая ни на что. Он не отвечает за рабочих. Он бежал, увертываясь от рук, которые тянулись к нему, распихивая людей, перескакивая через упавших. Ярость разгоралась в нем, окутывая сознание и подгоняя тело вперед. Теперь в коридоре все чаще попадались обломки оборудования, панели повисли на стенах, сверкая кусками расплавленного пластика. Невозможно. Что могло случиться? Но думать было некогда. Сквозь терзания и крики рабочих он рвался вперед.

Темная, нечеловеческая фигура внезапно появилась перед ним из дыма. Длинная рука с тремя пальцами остановила его, ухватив за форменный оранжевый комбинезон.

— В спасательную шлюпку! — крикнул альбенаретец, перекрывая шум. — Поворачивайтесь и вперед! Прочь от кормы!

В Джайлсе поднималось чувство протеста. Он, большой и сильный, сильнее любого из рабочих, кроме разве тех, кто используется на специальных работах, но он знал лучший путь, чем просто сбросить эту чужую руку, удерживающую его.

— Ваша честь! — прокричал он чужеземцу, использовав первое пришедшее ему на ум слово, которое тот должен был понять. — Мой долг! Ведь я СТАЛЬНОЙ ДЖАЙЛС! Я — единственный здесь Адельман! Вы меня поняли?

Мгновение они стояли не шевелясь. Темное, безгубое, узкое лицо было всего в нескольких дюймах от него. Затем пальцы его разжались, и он издал сухой кашляющий смешок, означавший многое, но только не веселье.

— Идите! — сказал он.

Джайлс повернулся и побежал. Чуть дальше он наткнулся на дверь своей каюты и ввалился внутрь, обжигая пальцы о металлическую рукоятку. И чуть не задохнулся от дыма.

Он нашел свой чемодан, распахнул его и выхватил оттуда металлическую коробку. Кашляя, он набрал нужные цифры, крышка открылась, щелкнув замком. Джайлс выхватил из массы бумаг ордер на выдачу и, засунув его в карман, нажал на спуск устройства разрушения, которое должно было уничтожить содержимое коробки. Металл исчез во вспышке белого пламени, растая как лед. Он повернулся и, поколебавшись, вынул из кармана инструменты. Вообще говоря, он должен был тщательно спрятать их после завершения работы, но теперь прятать что-либо было бессмысленно. Надрываясь от кашля, он кинул инструменты в пламя еще не потухшей коробки и выбежал в относительно чистую атмосферу коридора, устремившись, наконец, к носу корабля, где находилась спасательная шлюпка, к которой он был приписан.

Альбенаретца уже не было на его посту, когда Джайлс миновал то место. В свете ламп, даже сквозь дым, было видно, что в коридоре нет рабочих. В Джайлсе вспыхнул огонек надежды: должно быть, кто-то уже позаботился о них. Он побежал к шлюпке. Впереди послышался шум разговора — и тут впереди возникло что-то большое и темное, а потом нечто, похожее на мощную струю воды, сбило его с ног.

Запутавшись, он упал на мокрый пол, стараясь не потерять сознание. Теперь, лежа на полу, где дым был реже, он увидел, что вбежал в открытую кем-то дверь. Послышались два голоса, принадлежащих рабочим — один мужской, другой принадлежал молодой девушке.

— Вы уже слышали? Корабль сломался, — сказал мужчина.

— Тогда чего же мы ждем? Спасательная шлюпка прямо внизу в маленьком зале. Пойдемте.

— Нет, Мара. Подождите… Там знают, где мы…

— Чего вы боитесь, Гроус? — спросила девушка. — Вы что, и дыхнуть не смеете без разрешения?! Вам жизнь надоела?

— Это все верно… — пробормотал мужчина. — Я ни во что не вмешан. Мое досье чисто.

— Если вы думаете, что…

Джайлс окончательно пришел в себя. Он быстро вскочил на ноги, вышел из двери и подошел к двум серым фигурам.

— Отлично, — сказал он. — Ты права, девочка. Спасательная шлюпка вниз по коридору. Ты, как тебя там? Гроус? Веди!

Мужчина беззвучно повернулся и пошел, инстинктивно подчиняясь командному тону, который привык слушать из уст прирожденных Адель и которому повиновался всю жизнь. Это был средних лет коренастый коротышка. Джайлс мельком взглянул на девушку — она была маленькая, как и все принадлежавшие к низшим классам, но довольно хорошенькая для рабочей. Ее бледное лицо, обрамленное светло-каштановыми, стянутыми на затылке волосами, было спокойно и бесстрашно.

— Ты ничего, — сказал Джайлс помягче. — Иди за мной. Держись за мой комбинезон, если станет слишком дымно.

Он погладил ее по голове, прежде чем занять свое место впереди и, отвернувшись, не увидел внезапной вспышки гнева и презрения, исказившей ее лицо, когда его рука коснулась ее. Но эта вспышка исчезла столь же быстро, как и появилась. За ним она шла уже с обычным невозмутимым выражением лица, присущим рабочим. Джайлс положил руку на плечо Гроусу. Тот вздрогнул.

— Смотри у меня! — прорычал Джайлс. — Твое дело подчиняться. Шевелись!

— Да, Ваша Честь, — сомневающимся тоном пробормотал Гроус. Но плечо его отвердело под пальцами Джайлса, шаг стал четче.

Дым все густел. Все они кашляли. Джайлс почувствовал руку девушки, уцепившейся за его куртку.

— Двигайся! — твердил Джайлс сквозь кашель. — Она должна быть близко.

Внезапно дорогу преградил барьер.

— Дверь, — сказал Гроус.

— Открой. Вперед! — нетерпеливо рявкнул Джайлс.

Рабочий подчинился, и внезапно они очутились в маленьком помещении, где дым был реже. Мара закрыла за собой дверь.

Впереди оказалась еще одна дверь, скорее тяжелый люк. Отодвинув Гроуса, он толкнул ее — безо всякого, впрочем, результата, потом ударил кулаком по кнопке. Дверь медленно отошла внутрь. За ней был переходный люк, а за ним еще одна открытая дверь.

— Идите, — сказал Джайлс рабочим и указал на этот люк. Мара подчинилась, но Гроус медлил.

— Ваша Честь, — спросил он, — пожалуйста, скажите, что случилось с лайнером?

— Что-то взорвалось на корме, я не знаю что, — кратко ответил Джайлс. — Ну, вперед. Шлюпка за той дверью.

Гроус все колебался.

— А если придет кто-нибудь еще, сэр?

— Они скоро будут здесь, — сказал Джайлс — Коридоры полны дыма, так что ждать недолго. Шлюпка скоро должна отчалить.

— Но что если когда я войду…

— Когда ты войдешь, там будет альбенаретец, который скажет тебе, что делать. На каждой шлюпке есть офицер. Ну, давай!

Гроус вошел. Джайлс повернулся, чтобы проверить, как закрыт люк за ними. Дым клубился вокруг него, хотя источника воздушного потока нигде не было, ведь люк захлопнулся. Динамик над дверью внезапно разразился громким кашлем.

— Сэр, — сказал голос Гроуса, который неожиданно оказался позади него, — в шлюпке нет альбенаретца.

— Вернись назад. Жди там! — приказал он ему, не поворачивая головы.

Звук кашля стал громче, донеслись шаги. Один из идущих, взмолился Джайлс, должен быть альбенаретцем. Джайлс умел водить свою яхту по Солнечной системе, но справиться с чужой спасательной шлюпкой…

Он нажал кнопку «открыто». Внутренний люк широко распахнулся. Неясные в дыму фигуры двинулись к нему. Джайлс выругался. Это были люди, на них были серые костюмы рабочих. Их было пятеро, сосчитал он, цепляющихся друг за друга, и когда они не кашляли, то хмыкали. Впереди шла угловатая седая женщина, автоматически склонившая голову в знак почтения, едва она увидела его. Он открыл дверь и впустил их внутрь, посторонившись, чтобы они не сшибли его. Прежде чем вошел последний, лампы на потолке мигнули, вспыхнули снова и погасли навсегда.

Джайлс закрыл дверь за вошедшими и ткнул кнопку освещения на пульте. Воздушный поток из скрытого источника усилился, и он обнаружил отверстие в том, что считал сплошным металлом. Дым быстро всасывался в него. В частично очистившемся воздухе появилась высокая тонкая фигура.

— Вовремя! — прокашлялся Джайлс.

Альбенаретец не ответил и быстро зашагал к люку свойственной чужакам походкой, как если бы у него были перебиты ноги. Оказавшись внутри вместе с Джайлсом, он повернулся и закрыл наружный люк. Действие говорило само за себя — стук закрывшегося люка показался Джайлсу стуком захлопнувшейся крышки гроба!

Когда они вошли внутрь, рабочие сразу замолчали и осторожно расступились перед чужаком. Все еще молча тонкая фигура нырнула в щель в мягком покрытии и вытолкнула оттуда металлическую раму, переплетенную гибким пластиком. Предмет оказался противоперегрузочным гамаком и был весь в пыли.

— Достаньте такие ложа, — приказал он, в его устах человеческие слова щелкали и шипели.

В затянувшемся молчании он повернулся и, подойдя к пульту управления на носу шлюпки, пристегнулся к одному из двух стоящих там кресел. Быстрое движение трехпалой руки — и на панели вспыхнули лампочки, ожили обзорные экраны, на которых пока были лишь металлические стены отсека. Тем временем Джайлс и рабочие успели вытащить свои ложа, пока не была нажата кнопка старта. От внезапного рывка они уцепились за рамы.

Небольшие заряды разрушили секцию корпуса, закрывающую шлюпку, а потом гравитация вдавила их в ложа — шлюпка покинула звездолет. Когда она окончательно отошла от умирающего судна, направление ускорения изменилось: они испытали тошнотворное ощущение, когда гравитация звездолета сменилась слабеньким полем шлюпки.

Джайлс лишь краем сознания воспринимал все это, уцепившись за раму своего ложа, чтобы его не выбросило на пол, он непрерывно следил за правым обзорным экраном. На левом были только звезды, правый же был заполнен горящим, погибающим кораблем.

Между этими горящими обломками и тем кораблем, на борт которого они вступили 12 дней назад над земным экватором, не было, казалось, ничего общего. Добела раскаленный, изогнутый, перекрученный металл горел во тьме пространства. Звездолет съежился на экране до размера горящих углей и медленно уплывал с экрана. Альбенаретец что-то жужжал на своем языке в решетку перед экраном. Он монотонно повторял один и те же шипения, пока из динамика не донеслось шипение и ему ответили. Последовала быстрая дискуссия, тем временем горящий корабль переместился в центр экрана и стал расти на глазах.

— Мы возвращаемся! — раздался истерический вопль какого-то рабочего. — Остановите его! Мы падаем!

— Молчать! — автоматически отозвался Джайлс. — Всем приказываю молчать! — А потом добавил: — Альбенаретец знает, что делает. Больше никто не сможет управлять шлюпкой.

Молча рабочие следили за тем, как корабль заполнил весь экран, и стало ясно, что они движутся назад. Ловкая игра пальцев альбенаретца на пульте управления повела шлюпку внутрь, огибая зазубренные металлические части, возникавшие на экране. Внезапно появилась целехонькая неповрежденная секция. Они остановились перед ней, глухо звякнули магнитные присоски, и шлюпка задергалась, завозилась, как бы пристраиваясь к чему-то. Потом альбенаретец поднялся и открыл внутренний люк, а за ним внешний.

Воздух даже не колыхнулся — они прочно прикрепились к другому воздушному люку, люку звездолета. Побелевшая от холода дверь этого люка с треском отодвинулась и замерла на полпути. Альбенаретец обмотал руки куском своей дымчатой одежды и рванул дверь, так что она полностью освободила проход. Дым за ней на мгновение рассеялся, и в нем появилась внутренняя часть люка и тонкие фигуры альбенаретцев. Последовал быстрый разговор. Джайлс не смог уловить никакого выражения на морщинистой коже их лица, но по их круглым глазам ничего нельзя было угадать. Речь сопровождалась резкими жестами трехпалых рук, сгибанием и разгибанием пальцев. Внезапно они замолкли. Первый альбенаретец и один из двоих, вытянув руки, коснулись кончиками пальцев рук третьего, стоявшего в глубине люка.

Потом эти двое вернулись в шлюпку. Третий остался на месте. И только когда дверь люка стала задвигаться, все трое внезапно рассмеялись своим щелкающим свистом, пока дверь не разделила их. Даже тогда капитан и второй альбенаретец продолжали смеяться, пока шлюпка уходила в пространство. Лишь постепенно смех утих в напряженном молчании рабочих.

2

Шок катастрофы, усталость, дым или все это вместе повергли людей в оцепенение, и они молча следили за тем, как горящий корабль на экране заднего обзора постепенно превращается в маленькую звездочку, ничем не отличающуюся от тысяч звезд, теснившихся на экране.

Когда она вовсе пропала среди них, высокий альбенаретец, первым попавший на спасательную шлюпку и выведший ее из звездолета, встал и повернулся к землянам, оставив второго совершать какие-то непостижимые действия с пультом управления. Остановившись на расстоянии вытянутой руки от Джайлса, он поднял длинный, темный средний палец на одной руке.

— Я капитан Райцмунг, — палец показал на второго, — инженер Мунганф.

Джайлс понимающе кивнул.

— Вы их вождь? — спросил капитан.

— Я — Адельман, — холодно представился Джайлс.

Даже принимая во внимание невежество чужеземцев, нелегко вытерпеть, когда тебя принимают за рабочего.

Капитан отвернулся. Как если бы это было сигналом, рабочие, которых капитан проигнорировал, что-то залопотали. Но голоса стихли, когда высокая фигура вернулась к пульту и извлекла из отсека прямоугольный предмет, оправленный в золотую оболочку, и выполнила ритуал, подержав его на вытянутой руке, прежде чем положить на контрольную панель. Инженер встал рядом с ним, и капитан положил палец на обложку. Они молча склонили головы над предметом и застыли в этом положении.

— Что это? — спросил Гроус. — Что они вынули?

— Спокойно, — резко сказал Джайлс. — Это их священная книга — альбенаретский справочник астронавигатора, в котором навигационные таблицы и прочая информация.

Гроус замолчал. Но тут, нарушив приказ, заговорила Мара:

— Ваша Честь, — шепнула она ему на ухо. — Скажите нам, что случилось?

Джайлс покачал головой и прижал палец к губам, не решаясь отвечать, пока альбенаретцы, подняв головы, снимали золотую оболочку с книги. Освобожденная, она напоминала нечто из человеческого прошлого — хотя была, конечно, альбенаретской: вещь, переплетенная в кожу, со страницами, сделанными из древесной массы.

— Ну, ладно, — сказал Джайлс, наконец, поворачиваясь к девушке.

Он стал рассказывать ей и одновременно всем рабочим.

— Звездоплавание и религия неразделимы на Альбенарете. Все, что они делают и& этой шлюпке, как и на другом любом корабле — священный ритуальный акт. Впрочем, вас должны были проинструктировать на Земле перед отправкой.

— Нам много говорили, сэр, — сказала Мара, — но ничего не объясняли.

Джайлс раздраженно глянул на нее. Он не обязан поучать всяких рабочих. Впрочем, смягчился он, все-таки лучше им рассказать, ведь им придется жить вместе несколько дней или даже недель. В особых условиях. И если они поймут, в чем дело, то легче приспособятся к обстановке.

— Ладно, слушайте все, — сказал он. — Альбенаретцы считают космос небесами, и небесные тела для них — местопребывание несовершенства. Совершенства же они достигают, путешествуя в пространстве. Чем дольше они путешествуют вдали от небесных тел, тем больше благодати на них находит. Помните, капитан назвал себя Райцмунг, а инженера — Мунганф. Это не имена, а ранги, вроде ступеней на пути к Совершенству. Они не имеют никакого отношения к их обязанностям на корабле за исключением того, что наиболее ответственные посты доверяются, как правило, достигшим высших рангов.

— Но что значат эти ранги? — снова спросила Мара.

Джайлс усмехнулся.

— Ранги устанавливаются в зависимости от числа полетов и проведенного в них времени. Но не только. Чем важнее должность, тем больше начисляется времени. Например, за этот полет в шлюпке капитан и инженер получат особое количество пунктов — не потому, что спасли нас, но за то, что спасая нас, они не смогли погибнуть в горящем корабле. Видите ли, конечная и главная цель полетов альбенаретцев — это умереть в космосе.

— Но тогда они не будут беречься! — это резко вскрикнула, почти заплакала вторая рабочая, черноволосая девушка, ровесница Мары, но без всяких следов индивидуальности на лице, как у той. — Если что-нибудь случится, они бросят нас подыхать, ведь они сами могут умереть!

— Нет! — оборвал ее Джайлс. — Выбросьте эту мысль из головы. Смерть в космосе — величайшая награда, возможная для альбенаретца только после того, как он сделает все возможное, чтобы выполнить свой долг. Они могут позволить себе умереть лишь в том случае, если не будет другого выхода.

— Но ведь если двое решат, что у нас нет выхода? Они ведь просто умрут…

— Хватит болтать! — рявкнул Джайлс на рабочих.

Он устал объяснять, испытывая стыд и отвращение ко всем им — за их глупые жалобы, неприкрытый страх, отсутствие малейшего контроля и выдержки, их бледные от долгого пребывания взаперти лица.

Его уже тошнило от этих слюнтяев.

— Всем молчать! Занимайтесь распределением мест. Пусть каждый разместится рядом с тем, кто хочет, пока мы будем в шлюпке. Эти места будут постоянными. И чтобы я не слышал разговора о перемене места! После осмотра шлюпки я запишу ваши имена и скажу, что будет делать каждый, пока мы здесь. Приступайте!

Все немедленно бросились выполнять приказ, кроме, может быть, Мары. Джайлсу показалось, что на секунду она замешкалась, и это удивило его. Возможно, она была из тех несчастных, которых приласкала, разбаловала и воспитала какая-нибудь семья Адельманов, так что они чуть ли не считали себя принадлежащими к высшему классу. Рабочие, вскормленные, как говорится, таким образом, всю последующую жизнь ощущали себя несчастными. Они не приобрели необходимых привычек в самые первые важнейшие годы и взрослыми уже не могли приспособиться к требованиям общества. Иначе нельзя было объяснить ее поведение.

Он отвернулся от рабочих, сразу позабыв о них, и приступил к тщательному осмотру шлюпки. Она не походила на те роскошные комфортабельные суда, которые он, как и большинство урожденных Адель, привык водить по Солнечной системе.

— Сэр… — прошептал кто-то сзади. — Вы не знаете, они женщины или нет?

Джайлс обернулся и увидел Гроуса. Тот был бледен, Джайлс мельком взглянул на альбенаретцев: в смысле пола они были почти неразличимы и, кстати, имели совершенно равные права и обязанности на корабле. Но удлиненная талия капитана говорила о том, что это женщина. Инженер был мужчиной.

Джайлс снова посмотрел на побледневшего от страха Гроуса. Среди рабочих ходили тысячи ужасных легенд о поведении альбенаретской женщины в особые периоды не только по отношению к своим мужчинам, но, как суеверно считали рабочие, и по отношению к остальным разумным существам мужского пола. Основой их россказней был тот факт, что «женщины» — два пола альбенаретцев не в точности совпадали с человеческим понятием мужчины и женщины — во время полового акта получали от мужчины не только оплодотворенный организм, который впоследствии вынашивали, но все половую часть его тела, которая в утробе присоединялась к ее кровообращению и становилась частью ее тела, источником питания растущего организма во время беременности.

Отторжение части «мужчины», естественное с точки зрения альбенаретцев, для человека означало нечто ужасное. Мужчина становился бесполым на то время, пока длилось вынашивание — по земному времени, примерно, два года — и пока альбенаретский ребенок не родится и не научится ходить. Земные ксенобиологи считали, что этот эволюционный принцип служил гарантией того, что мужчина будет защищать свою женщину и потомство в тот период, когда они сами не могут о себе позаботиться.

Но столь сложные интерпретации инопланетных обычаев, подумал Джайлс, недоступны пониманию рабочих, перешептывающихся в темных углах. Гроус, очевидно, боялся того, что может сделать с ним альбенаретская женщина, особенно будучи возбуждена. И, скорее всего, все другие мужчины-рабочие почувствовали себя так же, если бы узнали, какого пола капитан.

— Они офицеры! — бросил Джайлс. — Как ты смеешь видеть в них женщин?!

Гроус явно обрадовался такому повороту дела.

— Нет, Ваша Честь, нет, сэр, никак нет… спасибо, сэр. Большое спасибо.

Джайлс вернулся к осмотру. Но тут ему пришло в голову, как поражены будут рабочие, если альбенаретцы вступят в связь до приземления. Конечно, он не представляет себе, при каких условиях может сработать инстинкт продолжения рода, и он запретил себе думать об этом. Пока все было в порядке, и большего он не требовал. Лучше осмотреть шлюпку.

3

ВРЕМЯ: 1.02

Это был просто цилиндр в пространстве. Заднюю половину цилиндра занимал двигатель и камера сгорания, питавшая его. На носу располагался пульт управления и три обзорных экрана; оставшееся пространство имело форму трубы около четырех метров в диаметре и двенадцати метров в длину, с плоским полом. Пол был сделан из мягкого, податливого материала: по нему трудно ходить, но удобно сидеть или лежать. Противоперегрузочные койки, в которых они расположились, хранились как раз под этим губчатым полом.

Вверху по всей длине шлюпки тянулась цепочка горящих бело-желтых ламп, которые, как почерпнул Джайлс из книг об Альбенарете, прочитанных прежде, чем он покинул Землю, никогда не выключались, даже когда шлюпка не использовалась.

Это было нужно для того, чтобы обеспечить рост лозы ИБ, покрывавшей всю свободную поверхность помещения, начиная от середины и до конца кормы. Это растение означало жизнь для пассажиров шлюпки, землян и альбенаретцев, все равно; его плоские красно-зеленые листья вырабатывали кислород. Золотые круглые ягоды, свисавшие с длинных тонких стеблей, были единственной пищей обитателей шлюпки. Ствол ИБ, толщиной в человеческую ногу, выползал из похожего на гроб металлического ящика на корме, в котором содержался питательный раствор. Пыльный металлический люк прикрывал отверстие, куда сваливались остатки еды. Санитарные удобства этой продуманной замкнутой системы для выживания завершались раковиной под водопроводным краном и контейнером позади ящика.

Рабочие все еще не понимали, как все это может ограничить их жизнь на этой чужой шлюпке, не почувствовали полностью, где они оказались. Однако скоро придется им это понять, и страшно представить себе их отчаяние. Конечно, они не Адель, которые в таких условиях лишь усилят самодисциплину и ни в коем случае не покажут страха или недовольства, сколь бы эти условия не были бы ужасны.

Не следует их пугать, сказал он себе. Он оглядел рабочих, уже устраивающихся на своих местах, где им придется пробыть до самого приземления.

— Все разместились? — спросил он.

Нестройный хор голосов подтвердил это. Он оглядел их сверху вниз, будучи на голову выше их всех, за исключением гиганта в арьергарде, очевидно, чернорабочего. Остальные, видимо, сторонились его, сразу подумал он, считая того еще ниже себя. Ему не следует забывать об этих кастовых различиях, пока они здесь.

Чернорабочий был ростом с Джайлса и килограммов на 20 тяжелее. Но на этом сходство и кончалось. Только Джайлс из всех них мог похвастаться загорелой кожей, приятными чертами лица, хорошей фигурой, зелеными глазами с солнечными искорками в уголках, что выдавало правильную жизнь и длительное пребывание на свежем воздухе. Одно это уже выделяло его из всех остальных, не считая дорогой, сверкающей ткани его красно-желтого комбинезона, резко контрастирующего с бесформенной одеждой рабочих. Все это напоминало рабочим, что его дело командовать, а их — подчиняться.

— Ладно, — сказал он. — Я СТАЛЬНОЙ Джайлс Эшед. Теперь назовите себя, — он повернулся к Маре, занявшей первую койку слева от него. — Сначала ты, Мара.

— Мара 12 911. Заказана Бальбеном, как и остальные.

— Ясно, — он повернулся к Гроусу, сидевшему справа от Мары. — Будем двигаться в этом направлении. Говори, Гроус. Имя, номер, специальность.

— Гроус 5313, заказан на три года, секция контроля компьютера. Бальбеновские шахты и фабрики.

— Хорошо, Гроус. Рад видеть, что ты держишь свои орудия при себе.

— Всюду ношу их с собой, сэр. Без них как без рук.

Джайлс заметил, что кое-кто улыбнулся этой обветшалой шутке. Считалось, что электронщики не способны о чем-либо мыслить, не подсчитав сперва. Неплохо: порядок прежде всего. За Гроусом шел тощий блондин, чьи пальцы нервно отщелкивали по бедрам неслышную мелодию.

— Эстевед! 6786, диск-жокей, — у него был тенор. — Затребован радиовещательной компанией Бальбена вместо автомата.

— Так. В сумке у тебя магнитофон?

— Так точно, сэр. Не хотите ли посмотреть? Великолепная штука для музыкальных записей.

— Отлично, он пригодится нам для вахтенного журнала, — Джайлс протянул руку.

Эстевен шагнул вперед, но на мгновение заколебался, прежде чем вытащить плоскую коробку.

— Но вы ведь не станете стирать всю музыку, сэр, ведь правда? Ну, пожалуйста. У нас будет хоть какое-то развлечение здесь, в маленьком корабле…

Джайлс внутренне содрогнулся, услышав умоляющую ноту в голосе мужчины.

— Да, но рабочий не должен так просить.

— Нет, не стану, — сказал он.

— Не беспокойся, очисть для меня один час, и этого хватит. Если потребуется, потом сотрешь еще.

— Всего час? — лицо Эстевена осветилось. — Разумеется, сэр. Что такое один час, это не проблема. Какой-то час. Я могу стереть какой-нибудь джаз или ранние симфонии. Или рекламные мелодии… — он радостно улыбнулся, остальные засмеялись, но смех сразу стих, когда они увидели, что Джайлс даже не улыбнулся. — Простите, Ваша Честь, я не хотел, разумеется! Просто пошутил. Вот, пожалуйста, целый час, тут все разместится, — он быстро вытащил магнитофон, его руки тряслись.

— Я запишу имя каждого. Нам нужны записи.

Джайлс наговорил на магнитофон уже названные имена.

— Теперь ты, четвертый.

— Байсет 9482. Надсмотрщик, на год, — она выпрямилась рядом с Эстевеном, когда ответила — высокая седая женщина, которая привела группу спасшихся на шлюпку.

Она, подумал Джайлс, явно привыкла уважать власть имущих. Жизнь приучила ее к этому, в отличии от Мары. Двое рабочих рядом с ней оказались черноволосым молодым человеком и столь же черноволосой молодой девушкой. Они держались за руки на виду у всех. Девушка вспыхнула, юноша ответил за обоих:

— Френко 5022. Это… моя жена.

— Дай 3579. Мы оба техники на 7 лет.

— Оба только что из школы, оба на первый заказ — и сразу поженились?

Хохот рабочих — свободный и открытий — разрядил создавшееся напряжение. Френко кивнул, улыбнувшись. Дай тоже улыбнулась, оглядываясь, явно довольная всеобщим вниманием. Это была та самая Девушка, которая впала в истерику, когда Джайлс рассказывал о том, что альбенаретцы ищут смерти как высшей награды. Джайлс наговорил их имена на магнитофон и взглянул на рослого чернорабочего.

— Теперь ты, парень.

Чернорабочий коснулся пальцами лба, начинающегося сразу под Шапкой коротких черных волос, как бы отдавая честь прежде, чем ответить.

— Хэм 7624, Ваша Честь, — сказал он. У него было чистое молодое лицо, но голос был груб и хрипел как у пожилого. — Занимаюсь физической работой, без специальности. Зато работаю хорошо.

— Неплохо, — сказал Джайлс, — мы счастливы иметь кого-нибудь на борту вроде тебя, Хэм, чтобы в случае чего можно было надеяться на чью-то силу, — он внимательно посмотрел на остальных рабочих, увидел, что они уловили социальный смысл его слов.

Пара из них покраснела, остальные потупили взоры. Но Мара к ним не принадлежала. Ясно, что им не понравилось, что он поставил Хэма на одну доску с ними, но пришлось это проглотить.

Джайлс отдал магнитофон Эстевену.

— Теперь, — сказал Джайлс, — я пойду поговорю с капитаном, может, узнаю что-нибудь. Пока что ясно только одно: или мы столкнулись с чем-то, или что-то взорвалось, и, кажется, спаслись только мы.

— Больше двухсот человек было на борту — 212, — хрипло сказал Гроус, вводя эту цифру в компьютер, как бы для того, чтобы удостовериться в нем.

Джайлс внутренне содрогнулся — это проняло его.

— И 12 альбенаретцев — команда корабля, — громко сказал он. — Так что нам повезло. Думайте об этом, если нам придется плохо. Эти шлюпки предназначены лишь для выживания, удобств здесь нет. Вы поняли, как обращаться с койками. Вот этими ягодами растения ИБ мы будем питаться, после того, как из них будет выжата вода. Они на 3/4 состоят из воды, так что ее хватит. Растение специально выведено для этой цели, там достаточно протеина, чтобы мы не умерли с голоду.

— Сэр, каковы они на вкус? — спросила Дай. Ясно, что она никогда ничего не пробовала, а только готовила заказанную пищу.

— А это… что такое? — спросила седая женщина, Байсет, махнув в сторону покрытой бадьи.

— Не знаю, — сказал Джайлс. — Но тут должны быть перегородки в полу или в стенах. Я спрошу у капитана. Мы, наверное, сможем устроить огороженное пространство.

— Спросите его, зачем мы возвращались за этим краснокожим, — теперь, когда первый страх прошел, Гроус стал проявлять строптивость. — Ведь мы могли погибнуть.

— Капитан знает, что делает. Я его спрошу. Но вот еще что! Вы никогда не были в космосе, однако среди вас ходят сотни сплетен об альбенаретцах. Забудьте их, слышите?! Ваши жизни целиком в руках этих космонавтов. Чтобы я больше не слышал слова «краснокожий»! Ясно? Ну, теперь еще раз приведите койки в порядок и не галдеть, пока я разговариваю с капитаном!

Джайлс следил за альбенаретцами во время разговора. Они вынули, наконец, из золотой обложки справочник и поместили на священное место, отделанное алмазами, на пульте управления. Некоторые панели с пульта управления были сняты, и инженер осторожно шарил в отверстиях усикоподобным инструментом. Капитан молча сидела со скрещенными руками, глядя в пустоту космоса. К ней и подошел Джайлс.

— Я хотел бы поговорить с Райцмунг, — сказал он по-альбенаретски.

Капитан обернулась:

— Вы говорите по-нашему?

— Я из клана СТАЛЬНЫХ. Наш долг — полеты в космосе. Поэтому я изучил ваш язык. Не могли бы вы ответить на мои вопросы?

— Мой корабль разрушен, и я не погибла с ним. Скоро мы будем на Бальбене.

— Бальбене? — повторил Джайлс.

— Бальбене, — подтвердила капитан.

— Но сколько мы будем лететь?

— Точно не знаю. Примерно, сто корабельных суток. Эта шлюпка тихоходна, даже жаль Мунганфа.

— Сочувствую ему. Но почему произошла авария?

— Это не авария. Мой корабль разрушен точно рассчитанным взрывом.

Впервые на лице капитана появились признаки волнения, тон повысился, пальцы переплелись.

— Это невозможно… — начал Джайлс.

— В этом нет сомнений. В районе взрыва был и только пустые грузовые отсеки. Там нечему было гореть. Ничто, кроме зажигательной бомбы, не могло воспламенить материалы, из которых сделан пол.

Джайлс слегка качнулся.

— Это тяжелое преступление. Но кому было нужно взрывать альбенаретский звездолет?

— Не знаю. Но преступление было совершено, — теперь темные глаза капитана уперлись в Джайлс. — Преступление, которое чуждо моему народу.

— Но неужели взрыв не мог быть случайностью? Ваш корабль был стар, Райцмунг. Как и многие ваши корабли.

— Возраст несущественен. Это не случайность.

Теперь голос капитана не менялся, но ее длинные трехпалые руки слегка сжались — признак сильнейшего волнения, как учили Джайлса.

Он переменил тему.

— Вы сказали, что до Бальбена не менее ста дней пути. Нет ли чего-нибудь поближе?

— Порт назначения был Бальбен. Он им и остался.

— Конечно, но не разумнее ли было совершить посадку в ближайшем пригодном для этого порту?

— Я, мои офицеры и моя команда отброшены далеко назад на пути к Совершенству, позволив себе потерять корабль, — темные глаза смотрели мимо Джайлса. — Мой инженер и я не могли даже Позволить себе умереть. Изменить пункт назначения — значит увеличить бесчестье, и это невозможно. Да будет так. Разговор окончен.

— Но я не кончил говорить, Райцмунг, — капитан повернулась к нему. — Я отвечаю за этих людей на борту шлюпки и заявляю официальное требование сократить их пребывание здесь, выбрав ближайший пункт приземления.

Капитан некоторое время молча смотрела на него.

— Человек, — наконец сказала она, — вы позволили себе путешествовать на борту нашего священного судна в священном пространстве, потому что у вас нет достойных внимания кораблей, а помощь другим — шаг вперед по Пути, пусть они чужеземцы, не понимающие совершенства. Правда, плата за то, что мы перевозим вас, позволяет большому количеству наших людей чувствовать себя свободными от мира несовершенства. Но, тем не менее, вы всего лишь то, что мы перевозим на своем борту. Не вам говорить о порте назначения.

Джайлс открыл было рот для ответа, но глаза капитана опять скользнули куда-то мимо, и она продолжала:

— Вы не в лучшем виде на борту шлюпки. Вас 8. Это не оптимальная цифра.

— Я не понимаю вас, Райцмунг, — сказал Джайлс.

— Цифра, — повторила капитан, — не оптимальная для Совершенства при нашем путешествии на Бальбен. Было бы лучше, если бы вас было на одного меньше. Может быть, вы сократите это число на одного человека? — она указала на ящик на корме. Конвертор сможет переработать дополнительный материал.

Джайлс оцепенел.

— Убить рабочего только для потворства вашей идее Совершенства?! — рявкнул он.

— Почему бы и нет? — темные круглые глаза тускло смотрели на него. — Ведь вы используете их как рабов, а на таком маленьком корабле много рабов ни к чему. Что такое один из них в сравнении с моей доброй волей, ведь в моих руках все ваши жизни. Какое вам до них дело?

Шок, как от удара, лишил Джайлса возможности отвечать. Несколько секунд он вынужден был потратить на то, чтобы восстановить дар речи.

— Это рабочие! — жужжащие альбенаретские слова сами хотели превратиться в рычание в человеческих устах.

И Джайлс прорычал их:

— Они рабочие, и я Адельман, Адельман из семьи, которая принадлежит роду Адель двадцать поколений! Если хотите, можете положить в конвертор меня, Райцмунг. Но троньте хоть пальцем одного из них, кто находится под моей защитой, и я клянусь Богом моего народа и вашим Совершенством, что эта шлюпка не достигнет пункта назначения вообще, и вы умрете в бесчестье, если я разнесу корпус голыми руками.

Поблескивающее бесстрастное лицо капитана расплылось в его глазах.

— Я всего лишь предлагаю, а не приказываю, — сказала она. Редкий эмоциональный тон, что-то вроде грубого юмора, промелькнул в ее голосе. — Вы в самом деле думаете, что можете потягаться со мной, человек?

Она отвернулась.

Джайлс обнаружил, что весь дрожит от бешенства, как сухой лист. Он взял себя в руки прежде, чем повернуться. Не следовало показываться перед рабочими, не владея собой.

Он позволил себе действовать не подумав, и результаты почти чудовищны как для него самого, так и для его миссии.

Никогда раньше он не выходил из себя, но убийство не такой уж пустяк, как считает капитан. Но теоретически его долг гораздо важнее, чем жизнь любого рабочего на борту этой шлюпки, и с точки зрения логики ему следовало бы не колебаться и принести в жертву одного из них ради своего дела. Более того, в ОКЭ-ФРОНТЕ, казалось бы, немало других Адель, которые так бы и сделали. И, тем не менее, повтори капитан свое предложение заново, его ответ не стал бы другим.

Он СТАЛЬНОЙ — из древней и благородной семьи, которая до сих пор работает с металлом, давшим им столь высокий ранг и богатство — в отличие от МЕДНЫХ, КОМСЕТ или УТЛ, семей, которые давно уже утратили источники своего могущества и власть над своими рабочими. Сталь позволила человеку сделать первые шаги к цивилизации. Эйфелева башня и мост Фриско до сих пор служат памятниками этого подъема. Ни один из СТАЛЬНЫХ не позволит себе такого.

Он вернул себе хладнокровие, внешнее и внутреннее. Он должен следовать природе — пусть живет или умирает тот, кому назначил Бог.

Он повернулся к рабочим со спокойным и даже улыбающимся лицом.

4

ВРЕМЯ: 3.17

Перегородки были старые и сухие, как впрочем все на шлюпке. Их ткань рвалась в сильных руках Хэма, когда он выволакивал их из ниш в полу. Джайлс, лежа на койке, наблюдал за Гроусом и Эстевеном, которые усердно склеивали ровные концы липкой пленкой, вытягивающейся из машинки, найденной в ремонтной сумке, предоставленной инженером. Альбенаретцы обладали временным экраном, который «отгораживал рубку» управления от остальной шлюпки, его требовалось только поднять и закрепить. С тех пор как они это сделали, земляне их почти не видели, за что Джайлс был им очень благодарен. Чем меньше рабочие видят альбенаретцев, тем лучше они с ними Уживутся. Как только их перегородки были отремонтированы и установлены, он думал приказать паре женщин собрать ягод ИБ, но пока Рабочее пространство было слишком заполнено экранами и их ремонтниками.

Он перевел взгляд со своих подопечных на потолок шлюпки, сделанный из серого металла. Да, далеко ей до его межпланетной яхты… Тут его мысли вернулись к основной цели его путешествия.

Слава богу, он спас ордер. Без него он рисковал погибнуть в колонии, где полицейские методы не столь известны. Он усмехнулся. Пока что для Аделей не было нужды заниматься самоистреблением, но Поль Окэ ухитрился построить цепь событий, грозившую уничтожить его. Если бы только Поль довольствовался ролью знамени философа, указавшего им всем, юношам и девушкам Адель, 6 лет назад образовавшим Окэ-Фронт, дорогу к очищению и пробуждению человеческого духа! Но нечто извращенное, какое-то стремление к саморазрушению заставило его сразу шагнуть дальше и попытаться открыть двери Вольных учебных центров для рабочих немедленно.

— Поль, ты сошел с ума, — сказал ему тогда Джайлс.

— Какая бестактность, — холодно ответил Поль.

— Ничего себе, — сказал Джайлс, — ты же должен знать, к чему это приведет: контроль правительства уничтожен, умирающие с голода на улицах, производство остановится. Все должно быть сделано постепенно. Почему ты считаешь, что наша социальная система создана предками? Просто слишком мало было жилья и продукции для необходимого жизненного уровня всего населения, и власть нуждалась в определенной структуре. Другого выхода не было. Настал момент остановить развитие цивилизации — дикий рост населения и темпов прогресса — до того времени, когда под расу будет подведен должный материальный базис, и она может пропитать себя, не истощая планету. Теперь мы почти достигли точки, когда разница между Адель и рабочими смехотворно мала — и ты хочешь уничтожить все достигнутое, пытаясь сразу вознестись до небес, на 50 лет вперед расписания.

— Я думал, — сказал Поль (его правильные классические черты лица не дрогнули, как и полагалось урожденному Адель), — ты разделял мои принципы Окэ-Фронта.

— Разделял и разделяю те принципы, которые нужно воплотить в жизнь. Окэ-Фронт состоит из урожденных Адель, не забывай об этом, Поль. Я не стал бы приверженцем идеи, в которую не верю, что бы ты ни думал. Даже твоей идеи. Ты создал Организацию, Поль, но это не твоя собственность. Ты всего лишь один из тех, кто хочет покончить с этой уродливой двухсотлетней социальной системой. Если не веришь, спроси у других. И ты поймешь, что им тоже не нравится твоя идея немедленной революции. Это пахнет погоней за дешевой славой, ненужным фейерверком.

— Дешевой славой?

— Я так сказал, — ответил Джайлс столь же спокойно. И только другой урожденный Адель, глядя на них и слушая, что говорят двое высоких, уравновешенных юношей, понял бы, что они на грани взрыва. — Я сказал то, что думал. Поверь, если хочешь, поговори с другими из Фронта. Я не одинок.

Поль пристально вглядывался в него.

— Джайлс, несколько раз я уже сомневался в разумности твоих предложений. Сомневаюсь и теперь. Ты просчитался со своим долгом, который для нас — все. Мы заботимся о части населения, которая при данной ситуации и собственном росте способна принять знания. Это высший долг. Если бы ты проникся им, то понял бы, что нет разницы, когда открыть учебные центры: сейчас — пусть это вызовет катаклизм, голод, или потом. Когда время пришло, оно не ждет. Но ты, Джайлс, весь — порыв. Ты всегда был слишком романтичен. Ты беспокоился о людях, а не великих переменах в истории.

— История — это люди, — сказал Джайлс. Его тон не изменился, но внутри он ощущал отчаяние. Вспышка гнева на непонятливость Поля утихла столь же быстро, как и возникла. Урожденные Адель не имеют друзей, по крайней мере, в старом смысле этого слова. Как сказал Поль, долг был всем. Но если говорить о дружбе, то Поль был его старейшим и лучшим другом. Они сдружились еще в академии. Они были рядом в столовой, в холодных классах, спальне, на спортивных площадках. Вместе они росли детьми, помнившими и поддерживавшими даже ограниченную семейную близость урожденных Адель, пока не выросли в членов правящего класса, которые знали лишь свой долг и ничего больше.

С этого времени каждый внутри себя, что разделяет людей и лишает их радости быть близкими кому-либо. Они должны были сделать это, иначе коррупция и семейственность разъели бы жесткую структуру того предназначенного для выживания общества, которое создали их предки, которую необходимо было поддерживать до тех пор, пока не станет достаточно жилья, пищи, и вся раса не сможет быть свободной.

Пока что свободен не был никто. В сущности, рабочие были рабами урожденных Адель, а те были рабами своего долга — выполнять программу, намеченную два века назад. Они не спрашивали себя, нравится ли им этот план, и не позволили бы спрашивать рабочим.

И это было правильно. И также было правильно то, что Джайлс был романтиком и преувеличивал значение долга. Но Поль был неправ с немедленным открытием Центров. Если он настаивал на этом, то другие должны были остановить его, что в данном случае могло значить — уничтожить. Ни один урожденный Адель не откажется от того, что кажется ему правильным, лишь из-за многочисленной оппозиции или угрозы жизни. Джайлс не хотел смерти Поля. Он сделал слишком много хорошего. Поль необходим. Оставалось лишь переубедить его.

— В рабочем классе идет брожение, Поль, — сказал он. — Ты знаешь это не хуже меня. Вспомни группу Черного Четверга — этих оголтелых революционеров, эти банды, стремящиеся к избиению Других групп для удовольствия, особенно чернорабочих, которые как будто должны быть принесены в жертву, ведь все рабочие знают, что они генетически были выведены так, чтобы быть безвредными. Они могут участвовать только в дружеских потасовках у себя в бараках.

Наконец, есть рабочая бюрократия, которая за двести лет развилась в нечто вроде класса надсмотрщиков для урожденных рабочих, и служит таким, как мы, Адель. Задумайся над этими фактами. У каждой группы есть свой интерес, и игнорирование плана ни к чему хорошему нас не приведет. Неужели ты думаешь, что если завтра открыть учебные центры, все они будут сидеть и сложа руки ждать, пока План выполнится сам по себе? Ты знаешь ответ не хуже меня. Ты же понимаешь, что каждый из них окунется в хаос, вызванный ослаблением общественного порядка, чтобы получить как можно больше власти для своей группировки. Они раздерут рабочий класс на куски, Поль. Все они найдут приверженцев и разгорится еще одна война. Война на улицах, где каждый будет убивать всех!

Джайлс замолчал. Ему больше нечего было сказать. Он ожидал от Поля возражений, чтобы победить его с помощью логики. Но тот не подал вида, что хоть что-нибудь понял. Джайлс не мог обнаружить на его лице никакой реакции. Тот только сказал:

— Это все, что ты хотел сказать мне, Джайлс?

— Нет, — ответил тот, внезапно ощутив надежду. — Не совсем. Нужно подумать и об альбенаретцах.

— Иноземцы нас не касаются, — сказал Поль. — Мы не нуждались в них, когда был составлен план. Правда, они были полезны, так как гораздо выгоднее платить им за межзвездные перевозки, чем строить корабли самим. С их помощью мы основали колонии на многих мирах, заплатив вдвое меньше, чем это обошлось бы нам без них. Но теперь мы строим свой флот, и альбенаретцы больше не будут нам нужны. В будущем мы вообще можем их просто игнорировать.

— НЕТ! — резко сказал Джайлс. — Наша раса не может уйти, пробыв в контакте с ними около двухсот лет. Если они были полезны нам, то мы их спасли. Мы позволили им отправить в космос больше народу и больше товаров, чем они набрали бы без нас. Ты же читал доклады Совета. И даже после этого, хоть мы и поддерживали их, они поставили свою экономику на грань кризиса постройкой новых звездолетов. Они набирают команды на такие звездолеты, которые давно устарели, и все равно не снимают их с линий, ведь по их религии ни один альбенаретец не может лишить другого права умереть в Священном Пространстве.

— Это их личное дело, — сказал Поль. — Нас это не касается.

— Это наше дело! — воскликнул Джайлс. — Говорю тебе, нельзя так думать! План теперь включает в себя решение не только судеб человечества. Это решение обязано учитывать и их, так как альбенаретцы со своей религией дошли до предела. Она требует пребывания каждого члена общества в космосе и полностью игнорирует их земную экономику.

— Повторяю, — сказал Поль, — альбенаретцев мы в расчет не берем. Их можно выкинуть, неважно, есть они или их нет. Наш долг — позаботиться о нашей расе. Я считаю, что ты неправ, что другие члены Фронта тоже осуждают мою политику.

Он взглянул на древние, разукрашенные дедовские часы на дальней стене зала. Еле уловимое движение глаз, но для урожденного Адель этого было вполне достаточно.

— Извини, — сказал Джайлс, вставая, — если я отнял у тебя слишком много времени. Но этот разговор был слишком важен. Мы скоро поговорим на эту тему еще раз.

— Возможно, — сказал Поль.

Простым словом было более ясно сказано «нет», чем это можно было сделать вдохновенной речью.

— Тогда, — сказал Джайлс, — я поговорю с другими людьми. Так или иначе, но мы еще встретимся, и скоро.

— Как угодно, — сказал Поль. — До свидания.

— До свидания.

Джайлс вышел. Про себя он решил, что будет говорить со своими единомышленниками прямо сейчас. Но сперва нужно обдумать поведение Поля. Быть может, в пылу спора он и не понял неправильности своей позиции?

Менее чем через четыре недели после их разговора Поль исчез. А через шесть месяцев среди низших рабочих распространился его манифест, призывающий рабочих требовать прав урожденных Адель.

Конечно, после этого Поля стали разыскивать. Примерно через неделю стало ясно, что его нет ни на Земле, ни вообще в Солнечной системе. Вероятно, кто-то из рабочих помог ему скрыться на грузовом звездолете и отбыть куда-нибудь в отдаленные миры.

Это уже означало наличие организации. Следовательно, происходило объединение рабочих в группы с целью борьбы за ликвидацию контрактов и свободу передвижения, декларируемых Полем.

Этот факт означал одно — Поль должен умереть. Для постройки звездного флота были необходимы послушные рабочие и верные долгу урожденные Адель. Этот флот должен быть способен заменить альбенаретцев. Нельзя позволить Полю возглавить революцию — сейчас она была бы преждевременной.

Но не так-то просто убить старого знакомого, подумал Джайлс. Но, как бы тебе не нравилось это дело, его придется выполнить.

Наконец установили экраны. Одна перегородка разделила кабину на две большие комнаты, а другая отгородила «туалет». Джайлс поднялся.

— Мара и Дай, — сказал он. — Идите сюда. Вашей обязанностью будет сбор ягод.

— Я никогда не занималась этим, — постаралась отговориться Дай. В ее голосе чувствовался обычный для рабочих страх ответственности.

— Вряд ли это очень трудно, — мягко сказал Джайлс. — Смотрите. Видите конец стебля этой ягоды? Осторожно сломайте его, но не тащите… Соберите по дюжине штук каждая. — Он повернулся к чернорабочему:

— Хэм, ты сегодня в норме?

Хэм вскочил на ноги возле койки и ухмыльнулся.

— Я был сильнее всех в бараках, сэр, — его огромные кулаки сжались при воспоминании об этом. — Покажите, что нужно сделать, Ваша Честь.

— Нет, бить пока никого не надо, по крайней мере, сейчас. Я нашел кое-что, требующее человека с сильными мускулами.

— Значит, меня!

— Значит, тебя. Это — пресс для фруктов. — Джайлс указал на тяжелый металлический аппарат, стоящий на столе. Вверху у него было круглое отверстие, а в центре выступал длинный рычаг, под которым помещался пластмассовый контейнер.

— Поднимешь рычаг и засыпешь ягоды. Потом опускаешь рычаг. Отсюда течет сок, а когда поднимаешь рычаг снова, сюда упадут две половинки. Потом повторишь процесс.

— Мне это ничего не стоит.

Это и в самом деле не требовало больших усилий, тем более от Хэма, и тот с головой ушел в работу.

— Контейнеры полны, сэр, — доложил он чуть позже.

— Отлично. Ну, кто первым хочет попробовать это?

По правде говоря, Джайлс готов был согласиться, что эти золотисто-зеленые куски массы выглядят отталкивающе. Рабочие отпрянули. Джайлс усмехнулся, зачерпнул чашкой мякоти, вынул пальцами кусок, так как на шлюпке не было ничего похожего на ложки. Мякоть была мягкая и сильно пахла древесиной. Он положил кусок в рот и энергично задвигал челюстями. К счастью, это было безвкусно, хотя и неприемлемо для сознания. Сок оказался гораздо вкуснее. Он напоминал чуть подслащенную воду. Дай осторожно взяла кусок мякоти и тут же выплюнула его.

— Фу! Какой ужас!

— Ну, не так уж он и плох. Придется привыкать. Есть еще голодные?

Желающим оказался лишь Хэм. Он жевал и пил безо всякого выражения на лице, прикончив целую чашку. Вероятно вкус, или точнее, его отсутствие не произвело на него никакого впечатления.

— Жратва вполне сносная, — сказал он наконец.

— Один доволен — и то хорошо, — сказал Джайлс. — Я не хочу никого принуждать, но здесь имеется только такая еда. Думаю, часов через десять вы все начнете ее есть. Мы не должны голодать.

Для пущей убедительности он наполнил еще одну чашку и невозмутимо съел ее содержимое. Чаще легче вести, чем следовать. Он хотел вымыть руки, но это ему не удалось, поскольку единственная вода содержалась в соке. К нему подошла Мара.

— Капитан сказал вам, сколько нам лететь, сэр?

Он ожидал этого вопроса. Мара заслуживала ответ.

— Путь будет длинен, — сказал он. — В этом я уверен. Как только капитан сообщит мне точную цифру, я скажу тебе.

— Он не сказал, почему они оставили на корабле своего сородича?

Этого вопроса Джайлс тоже ждал, и придумал нечто вроде ответа. Рабочие запаникуют, если узнают, что машины не вполне исправны.

— Чтобы понять альбенаретцев, нужно знать их философию-религию, или как там они еще это называют. Для них само пребывание в космосе — благословение. Они достигают того, что мы называем «святость», пробыв в пространстве много лет. Но самая высокая честь для них — умереть в космосе, после того, как в нем прошла жизнь. Так что тому, кто остался на звездолете, по их меркам, здорово повезло. Он имел шанс лететь с нами, но остался. С этой точки зрения все происшедшее для него — просто счастье.

Она нахмурилась.

— Это звучит безумно, не правда ли? Летать в космосе ради космоса. Не так-то приятно умереть здесь.

— Вероятно, альбенаретцы думают иначе, — он попытался перевести разговор на другую тему. — Вы собрали достаточно ягод?

— Даже больше. Никто не хочет их есть, но мы наполнили обе корзины, и амбал жрет их с удовольствием.

— Амбал? — Джайлс никогда не слышал раньше этого слова.

Она настороженно посмотрела на него, а потом рассмеялась.

— Амбал… это кличка для чернорабочего. Я так зову Хэма, но вы не должны этого делать.

— Почему?

— Ну… в общем, это означает, что этого человека мама в детстве уронила, так что у него с головой не все в порядке. Для вас… это просто слово, но если вы его так назовете, он поймет это буквально.

Он удивленно посмотрел на нее.

— А ты умеешь складно говорить, — сказал он.

На секунду он уловил в ее взгляде вспышку гнева, но она исчезла, прежде чем он успел убедиться в этом.

— Для рабочего, конечно, — сказал он. — Ведь ты не получила хорошего образования.

— Вы и в самом деле так думаете? Вы мне делаете комплимент.

— Комплимент? — смущенно сказал он. Он мог бы делать его женщине Адель, но не этой девчонке. — Я просто констатировал факт, впрочем, возможно, он для тебя и лестный.

— О, да!

В ее голосе послышалась нотка превосходства, но тут же сменилась грустью, и девушка перевела взгляд на пол корабля.

— Как и прочие, я просто рада тому, что выжила. Когда я перестаю думать о том, сколько человек там, на Земле, отдали бы все на свете, чтобы оказаться, как я, в космосе, пусть и на борту шлюпки…

Он был поражен.

— Ты хочешь сказать, что есть рабочие, которым нравится летать в космосе?

Она взглянула на него: на секунду показалось, что сейчас она рассмеется над ним — непростительное нарушение обычая, дисциплины.

— Нет, конечно, — сказала она, — я говорю о том, что хорошо убраться в один из Колониальных Миров — хорошо убраться с Земли.

— Убраться с Земли? — девушка была набита страшными мыслями. — Расстаться с безопасной жизнью на Матери Планет, с увеселительными парками, развлекательными центрами, и стремиться к многочасовой работе в трудных условиях, к жизни на пайке? Зачем им это?

— А зачем это урожденным Адель? — сказала она. — Но многие поступают именно так.

— Но это другое дело, — он нахмурился. Как объяснить этой простой девушке, с ее ограниченностью, что значит подчиниться самодисциплине и простым желаниям, которые воспитывались в Адель с тех пор, как они начинали ходить? Забавно, ведь он помнил, как одинок он был в четыре года, когда его разлучили с семьей и послали в школу летчиков, где он начал свое образование, чтобы к совершеннолетию быть готовым встать во главе расы. Как давно это было! Он плакал — как ни стыдно было это вспоминать — первой ночью, молча, в подушку. Хотя многие из его сверстников тоже плакали в первую ночь. Но один плакал вслух… Этот мальчик плакал и во вторую ночь, правда, уже тише, но все равно его через неделю забрали из школы. Куда — никто из них не знает, ибо учителя никогда не говорили об этом.

— Это другое дело, — повторил он. — Мы отвечаем за это, и тебе это известно. Адель уходит за границу не потому, что предпочитает ее Земле, просто так ему предписывает долг.

— Вы уверены в этом? Неужели вы никогда не делали то, что просто хочется?

Он рассмеялся.

— Ну, Мара, что за Адель станет отвечать на такой вопрос?

— Человек.

Джайлс был ошеломлен, хотя ответ девушки и развеселил его.

— Ваша Честь, — обратился кто-то к нему на ухо. Он обернулся и увидел подошедшего Френко.

— Что тебе, Френко?

— Вас хочет видеть капитан. Он сам сказал мне это на нашем языке и попросил позвать вас.

Когда Джайлс зашел за перегородку, он увидел капитана. Пальцы рук ее покоились на книге.

— Вы хотели меня видеть? — спросил Джайлс. Он говорил по-альбенаретски.

— Мунганф определил неисправность.

— Я не сомневался в его компетентности.

Инженер сложил два пальца, что означало примерно «вы мне льстите». Потом он указал на машинное отделение:

— Энергостанция исправна, двигатель тоже в порядке. Неисправность в излучателе, он расположен снаружи. Его нужно отремонтировать.

— Это возможно?

— Это не трудно. Здесь есть скафандр, и я обладаю всеми инструментами и знаниями, необходимыми для ремонта.

— Приятно слышать.

— Мне это еще приятнее. Это была бы для меня величайшая награда.

Инженер вынул из ящика пластиковый скафандр. Ткань хрустнула, когда он продемонстрировал его Джайлсу.

— Посмотрите сюда, на швы. Они потеряли эластичность от времени — на них трещины. Под давлением воздуха они разойдутся, и человек, который наденет его, погибнет в космосе. И этим человеком буду я!

Прежде чем Джайлс сумел что-либо сказать, инженер затрясся от смеха.

5

Джайлс подождал, пока смех не стих, и произнес:

— Итак, Мунганф приближается к Вратам Рая. Что ж, остается только ему позавидовать.

— Пока еще нет, — сказал инженер. Он повернулся к капитану. — Она была моим капитаном многие годы, и я был бы одинок, если бы отправился без нее. Но так как неудача со скафандром — результат взрыва, разрушившего корабль, я снимаю с себя всякую ответственность и могу лишь надеяться.

— Я позвала вас сюда не только ради Мунганфа, — произнесла капитан. — Мне нужна ваша помощь. Лично ваша. Я не доверяю вашим рабам.

— Это не рабы, — медленно и четко произнес Джайлс. — Они не мои и не чьи-либо еще.

— Они живут только для того, чтобы работать, размножаться и умирать. Не знаю, как еще можно их назвать. Лучше я покажу вам, что нужно сделать.

Она подвела его к внутренней двери воздушного шлюза. Слева от него мягкое покрытие двери было содрано, и под ним виднелась панель. Капитан потянула ее на себя, та отошла, открыв пульт, снабженный экраном и двумя углублениями под ним, размером с кулак.

— Суньте ваши руки в отверстия, — приказала капитан.

Джайлс подчинился. Внутри ниши обнаружились стержни, вращающиеся у основания и имевшие вырезы, соответствующие трехпалым рукам альбенаретцев. В каждом вырезе обнаружились кнопки, двигающиеся под нажатием пальцев. Стоило Джайлсу коснуться их, как загорелся экран и на нем появилась секция корпуса, а также два манипулятора с тремя металлическими пальцами каждый. Когда он двинул стержни и надавил на кнопки, манипуляторы зашевелились соответственно его движениям, а пальцы на них сжались.

— Я должна осуществлять общее управление, — сказала капитан. — И, пока инженер будет работать, со своего места я смогу перемещать аккумулятор и прибор, к которому присоединены наши манипуляторы. Но управлять ими придется вам — если потребуется, перенесете инженера внутрь, если с ним что-нибудь случится и он не сможет вернуться самостоятельно.

— Мне нужно потренироваться, — сказал Джайлс. — Я не умею обращаться с ними, а тем более они не приспособлены для моих рук.

— У вас еще будет время, — сказала она. — Сперва нужно приготовиться. Мне потребуется кормовая секция корпуса со вторым экраном. Там будет все необходимое оборудование. Держите своих людей подальше от кормы во время работы.

— Я позабочусь об этом, — сказал Джайлс.

Он вышел из носовой части и направился на корму, где рабочие установили последний экран. Здесь размещался конвертор, пресс и большое количество ИБ. Кроме того, здесь стояли койки Френко и Дай. Это место было молчаливо отведено им, так как большей уединенности найти было невозможно. Уединенность, конечно, была не больше, чем иллюзия — перегородка пропускала любой звук, и даже шепот был бы слышен всякому, кто захотел бы их подслушать.

Парочка была одна, когда Джайлс вошел в кормовое отделение. Они сидели на своих койках лицом друг к другу, взявшись за руки, и перешептывались между собой.

— Френко… Дай… — сказал Джайлс. — Извините, но вам необходимо ненадолго выйти. Инженеру необходимо выйти в космос, чтобы выполнить какую-то работу, так что эта комната на время станет вспомогательной. Как только все закончится, вы вернетесь. Пока один из вас займет мою койку, а другой — запасную.

— Ваша Честь, — сказал Френко, — а сколько это продлится?

— Не больше, чем потребуется, — ответил Джайлс. — Вообще-то это дело нескольких часов. А что? У вас что-то случилось?

— Да, это Дай, — сказал Френко. — Ей вечно снятся кошмары, даже здесь, со мной. Она борется со сном и не может справиться с этим. А так она совсем не может отдохнуть.

— Сочувствую, но помочь не могу. Если бы это была земная шлюпка, здесь могли бы быть лекарства, но увы. Я постараюсь вернуть вас сюда как можно скорее.

Огорченные Френко и Дай двинулись к выходу.

— И скажите всем остальным, — повысил голос Джайлс, так что «все остальные» и сами могли это слышать, — что я запрещаю заглядывать сюда до тех пор, пока я это не разрешу. Альбенаретцы требуют уединения, и я обещал им это. Пусть все остаются на местах. Это приказ.

— Есть, сэр, — хором ответили Френко и Дай.

Едва они вышли, на корме появилась капитан и остановилась на пороге, осматривая помещение.

— Здесь ничего не повреждено, — сказала она по-альбенаретски. — Это хорошо. Я подготовлю комнату. Вы можете идти. Можете войти, когда я вас позову.

Несмотря на то, что Джайлс понимал капитана, ее тон вызвал у него раздражение.

— Если вы меня позовете, — сказал он ледяным тоном на прекрасном альбенаретском, — то мое чувство долга заставит меня откликнуться на ваш зов.

Темные глаза капитана встретились с его взглядом. Он не мог прочитать в них никакого выражения. Удивлена ли капитан, безразлична или рассержена — этого понять он был не в силах.

— Я позову вас только в случае крайней необходимости, — сказала она. — Идите.

Джайлс вышел и вернулся к люку, где было его рабочее место. Он вложил руки в отверстие, взялся за стержни и стал упражняться.

Сперва ему приходилось нелегко. Манипуляторы альбенаретцев, так же, как и их руки, имели всего по три пальца, сходящихся под углом 120 градусов. Их нельзя было расположить друг против друга, как это можно сделать с человеческими, и неуклюжесть руки манипулятора ослабляла захват.

Наконец ему удалось приспособить свои руки к управлению этой клешней, и работа облегчилась. Он продолжал практиковаться, когда за спиной произошло какое-то движение. Обернувшись, он увидел Байсет, ожидавшую, когда он обратит на нее внимание. Он прекратил занятие.

— Ты хотела меня видеть? — спросил он.

— Пожалуйста, сэр, продолжайте, — сказала она. Поколебавшись, она перешла на другой язык. — Вы понимаете эсперанто?

Пока она говорила, он вернулся к своим упражнениям, но, пораженный сменой языка, не сумел сделать захват, который он уже хорошо освоил. Джайлс обратился к ней на том же языке:

— Откуда ты его знаешь? — спросил он, понизив голос. — Это старый международный язык, я сам заинтересовался им около пяти лет назад. Откуда его может знать рабочий?

— Сэр, — сказала она, — пожалуйста, продолжайте работать. Тогда остальные будут думать, что то, что они не понимают — просто шум механизма.

Он вернулся к манипуляторам.

— Я спрашиваю тебя, — сказал он на эсперанто, — откуда ты можешь знать этот язык, и, вообще, любой язык, кроме Базисного? Древние земные языки изучаются только в Академии, разве что ты родилась там, где на нем когда-то говорили. Но на Земле нигде не говорили на эсперанто.

— Я — особый случай, — сказала она.

Он снова взглянул на нее. Ее лицо было от него всего лишь в нескольких дюймах. В нем не было признаков принадлежности к высшему сословию, как у Мары. Впрочем, она была вовсе не дурна собой.

— Да, — сказала она, как будто высказывая его мысли вслух. — Я не обычная женщина. Я выросла в хорошей семье. Но об этом в другой раз. Я должна предупредить вас, что на борту находится член «Черного Четверга».

Джайлс мгновенно насторожился. Внешне он остался спокоен и продолжал водить рычагами. Но прежде чем Байсет успела продолжить, голос капитана с кормы позвал его на бэйсике:

— Человек! Войдите!

Джайлс оторвался от пульта и сказал:

— Останься здесь. Я поговорю с тобой позже.

Он прошел через отверстия в двух перегородках, не отвечая на вопросы рабочих. Войдя в кормовой отсек, он обнаружил там капитана и инженера, уже одетого в скафандр. Полунадутый, он стал достаточно прозрачным, чтобы можно было разглядеть внутри него тело. Шлема не было, и голова инженера высовывалась из шейного кольца, как темные косточки проступают сквозь полупрозрачную кожицу винограда.

— Вы — командир корабля, — обратился к капитану Джайлс, — поэтому во имя общих интересов я стараюсь многого не замечать. И, тем не менее, ваша прямая невежливость по отношению ко мне вызывает ответную реакцию. Если вы обращаетесь ко мне на моем языке, постарайтесь использовать вежливую форму обращения, иначе я не буду отзываться. В данный момент я являюсь вождем этих людей. Вам ясно?

— Совершенно ясно, о благороднейший из людей, — ответила капитан. — Впредь, говоря на вашем языке, я буду называть вас «Адельман». А теперь помогите мне с перевязкой — нужно перевязать скафандр так, чтобы даже в случае утечки инженер мог бы продолжать работу.

Она протянула Джайлсу нечто вроде коротких отрезков пластиковой ленты с металлическим покрытием — нечто среднее между веревкой и проволокой. На каждом конце располагался зажим странной формы. Ленты были достаточно длинны, чтобы их можно было дважды или трижды обернуть вокруг ноги или руки инженера, прежде чем защелкнуть зажим. Теоретически это было не трудно, но не так просто было сделать это в маленьком поле гравитации шлюпки. Работу было бы легче выполнить, если бы инженер лежал горизонтально на одной из коек, но при толчках тело бы взлетало в воздух. Вскоре выяснилось, что пользы от Джайлса больше, если он просто будет придерживать тело инженера, пока капитан обвязывала скафандр.

Когда они закончили и инженер поднялся, он был похож на фигурку, составленную из обрезков толстой колбасы. Повязки не мешали свободной циркуляции воздуха в скафандре, но в случае утечки изолировали бы ее от других частей тела.

Джайлс не верил в то, что это все поможет в случае катастрофы со скафандром. Ему пришло в голову, что это — всего лишь ритуал, совершенный, чтобы оградить инженера от беды. Для альбенаретцев, это, видимо, не совсем бессмысленный жест. Но все же странно.

— Хорошо, Адельман, — сказала капитан.

— Приступим. Возвращайтесь на свое место, а я выпущу инженера из люка.

Они прошли через перегородки под недоуменными взглядами рабочих, двое из которых помогали инженеру идти.

Капитан нажала несколько кнопок, и внешняя дверь люка распахнулась. Иней покрыл поверхность, соприкоснувшуюся с теплом атмосферы шлюпки. Капитан натянула пластиковые перчатки и подключила к костюму инженера гибкие шланги, по которым поступал воздух, тепло и энергия. Наконец, капитан выпрямилась и закрыла за инженером люк. Не говоря ни слова, она обратилась к экрану над главным пультом. Джайлс вернулся к своим манипуляторам.

На ожившем экране увидел он секцию с открытой наружной дверью и фигуру в скафандре, медленно передвигающуюся по корпусу, прямо перед Джайлсом раздался грохот тяжелых ботинок инженера, и сам он, сопровождаемый пучком шлангов, прошел перед Джайлсом к корме. Затем послышался скрежет, и фигура инженера снова стала расти в размерах — механизм, несущий манипуляторы, перемещался следом за ним.

Джайлс ждал. Постепенно капитан замедлила скорость движения устройства, и механизм остановился на самом краю кормы, прямо перед инженером. Тот расчехлял двигатели.

Джайлс инстинктивно хотел помочь ему.

— СТОП!

Голос капитана вырвался из громкоговорителя на пульте Джайлса.

— Адельман, без моего приказа не делайте никаких движений. Вы незнакомы с приводными механизмами и скорее навредите, чем поможете. Повторяю, без моего приказа не двигать ничего.

— Хорошо, — ответил Джайлс. Он ослабил пальцы, но не снимал их с манипуляторов.

Инженер почти целиком разобрал один двигатель, чтобы добраться до неисправности. Дело шло медленно — видимо, скафандр был неудобен, и сказывалось отсутствие гравитации.

— Сэр, — сказала Байсет на эсперанто.

Джайлс совсем забыл о состоявшемся разговоре. Но теперь он резко повернулся к ней, не снимая рук с рычагов манипулятора.

— Да, — сказал он на эсперанто, — ты хотела рассказать мне, откуда ты знаешь эсперанто.

— Нет, я хотела предупредить вас, что на борту…

— Начнем сначала, — спокойно перебил ее Джайлс, давая своим тоном понять, что он не переменит своего решения. — Прежде всего я желаю знать, где ты выучила этот язык и тем более, откуда ты узнала, что им владею я?

— Что касается языка, то мне прочли спецкурс. При этом, Ваша Честь, мне сообщили, что вы тоже его знаете. Все это было сделано исключительно для того, чтобы я могла спокойно общаться с вами. Что я и делаю. Теперь же позвольте рассказать вам…

— А, о «Черном Четверге», — у него было лишь несколько секунд, чтобы собраться с мыслями после ее прихода. Он решил, что лучше всего опережать ее на полшага. — О том, что на борту шлюпки есть их группа.

Ее глаза стали маленькими и острыми.

— Вы знаете об этих революционерах?

— Да, я немало слышал о них, — беспечно сказал он. — В молодости я и сам был революционером, но половина времени уходила на учебу…

— Да, мы знаем, что вы дружили с Полем Окэ и были членом так называемого «философского кружка». Но вы порвали с ним несколько лет назад.

Джайлс сурово взглянул на нее.

— Байсет, — сказал он тоном Адельмана, разговаривающего с рабочим, — ты забываешься.

Она не съежилась, но оцепенела.

— Извините, Ваша Честь, но я никогда не была полностью рабочей… Я выросла в хорошей семье. При других обстоятельствах я могла бы стать ее членом…

Он ощутил жалость к ней. Если жизнь была нелегка для рабочего, воспитанного в семье Адель, то куда тяжелей она была для полукровок, незаконнорожденных. Им не было места среди Адель, и ходили слухи, что рабочие тоже ненавидели их.

— Извини, Байсет, — сказал он мягче, — но твои вопросы становятся слишком личными.

— Я спрашиваю вас не от себя лично, — сказала она, и ее бледные глаза блеснули подобно льдинкам под лучами солнца, пробившимися сквозь серые тучи. — Я говорю от имени Полиции.

Джайлс похолодел, но внешне ничем не выдал своего состояния.

— Вижу, — спокойно сказал он. — Это, конечно, меняет дело. Однако, ты утверждаешь нечто странное. Что может делать революционер на Бальбене? Ему следовало бы оставаться на Земле, где он был бы полезен своей организации.

— Мы тоже этого не знаем, — сказала она. — Но это факт, что многие пограничные миры куда менее охотно, чем следовало бы, сообщают земной полиции о прибывших преступниках. Взять хотя бы тот случай с вашим приятелем Полем Окэ — он тоже, видимо, перебрался на один из таких миров.

«Итак, — подумал Джайлс, — полиция присоединилась к Окэ-Фронту в предположении о местопребывании Поля. Это значит, что он должен найти его раньше полиции, иначе у него не будет шансов убить Поля. Полиция не может нанести ущерба преступнику, и не им пытаться побороть волю и могучий интеллект урожденного Адель, тем более Поля. Под охраной полиции он останется в живых, как символ рабочей революции, которая свершится его именем».

— Вот как? — наконец сказал он. — И как же он туда попал?

— Ему помогли люди «Черного Четверга». Фактически их человек на шлюпке может быть их курьером.

— Ого, — сказал Джайлс.

В нем пробудился интерес. Если то, что говорит эта женщина — правда, то курьер может привести его к Полю. Это означает, что ему придется так или иначе покровительствовать члену этой банды — даже убить Байсет, если придется. Все существо Джайлса восставало против этого. Тем более, убить рабочую…

Он заставил себя не думать на эту тему. От судьбы не уйдешь. Если ему придется ее убить, чтобы добраться до Поля, он убьет ее. Вот и все.

— Ваша Честь, — услышал он голос Байсет, — вы меня слушаете?

— Что? А, извини, мне нужно следить за экраном. — Джайлс кивнул в направлении экрана, на котором инженер продолжал копаться в двигателе шлюпки.

— Конечно, я и забыла. Простите меня, сэр, но это очень важно. У меня нет доказательств, но мне кажется, что это девушка по имени Мара.

— Мара?! — он произнес ее имя чуть громче, чем хотелось бы.

— Именно. Поэтому я и говорю с вами сейчас. Мне нужны точные доказательства, иначе может оказаться, что она принадлежит к какой-нибудь третьей партии. Я произведу допрос, как только мы прибудем на Бальбен. Посмотрели бы вы, как эти твердолобые рабочие отпираются, когда их допрашивают в рамках существующего закона.

— Конечно, — пробормотал Джайлс, еще не оправившись от слов Байсет.

— Негоже Адельману без нужды вмешиваться… — тараторила Байсет, но он не слышал ее.

К его удивлению, он упорно отвергал мысль о связи Мары с революционерами. Их организация присвоила себе имя того дня, когда группы рабочих предприняли бессмысленную попытку вторгнуться на сессию Совета Адель — верховного органа Империи. Они несли с собой знамена и транспаранты с надписями, требующими сокращения сроков рабочих контрактов и повышения уровня образования для низших классов.

Демонстранты, естественно, были безоружны… за исключением одного человека. У одного юноши оказался украденный им в бытность его смотрителем цейхгауза полицейский бластер. У него хватило глупости достать его, но так как, по-видимому, он не умел с ним обращаться, он просто водил им из стороны в сторону. Естественно, что охрана Совета открыла огонь, и демонстранты были уничтожены.

Было это в четверг, и эта новейшая, хитрейшая и скрытнейшая организация выбрала себе название «Черный Четверг». Они уже не носили плакатов. Ходили слухи, что члены организации поголовно вооружены и что несколько человек, до которых удалось добраться полиции, были снабжены ампулами с ядом, и что они проглотили их перед допросом.

«Это худший вид фанатиков, — подумал Джайлс. — Они заставляют мужчин и женщин — пусть даже и рабочих — выбирать смерть, нежели избавление от своего заблуждения». Как он ни старался, он не мог поверить, что и Мара из их числа. Он вспомнил, как она улыбалась, говоря, что сбор ягод не так уж и утомителен. Человек, носящий с собой яд, не может так улыбаться. Нет, это невозможно…

От отвлекся от своих мыслей.

— Извини, — сказал он Байсет, — я тут был занят с инженером… Так что ты там говорила?

— Я говорила, Ваша Честь, что вам не стоит лезть во все это самому. Это не подобает Адельману. Девушка она молодая, а вы — противоположного пола, да еще из высшего сословия. Все ведь считают, что Адельман… — ее голос дрогнул, — что Адельман должен считать себя привлекательным, хотя бы и для рабочих. Само собой, эти бандиты считают себя не хуже Адельманов. И, если вы не будете ее сдерживать, она начнет вести себя свободнее. Как только она скажет что-нибудь компрометирующее, передайте это мне, а я уж позабочусь об остальном.

— А ты уверена, что она будет вести себя… свободнее, как ты выражаешься?

— Я думаю, да. Ведь мужчина, извините меня, сэр, урожденный Адель, не знает их так же, как я. Они продадут душу, чтобы пробраться в высший класс.

Джайлс взглянул на нее. Может, она и права. Но в этой откровенности есть что-то грязное. Но долг есть долг, и вывести «Черный Четверг» из игры в интересах как Окэ-Фронта, так и полиции. Но кто бы мог подумать, что прелестная маленькая Мара…

Внезапно его осенила новая мысль. Он недоверчиво посмотрел на Байсет:

— Секунду, мы кое-что забыли. Ты говоришь, что ты из полиции, но все это только слова. Ты можешь быть сама из «Черного Четверга», а Мара — из полиции.

— Вы правы, сэр, — ответила она.

Ее пальцы скользнули к застежке-молнии комбинезона и, поколебавшись, схватили и оттянули ее не больше, чем на пару дюймов. Ворот комбинезона распахнулся и обнажил тонкую шею, покрытую тенью. Сквозь эту тень что-то маленькое вспыхнуло и засверкало зеленым светом.

Джайлс слышал о полицейских идентификаторах, но не видел ни одного. Перед ним, насколько он знал, был кристаллический пузырь, внутри которого жила спора водоросли, выращивание которой было одним из самых тщательно охраняемых секретов Совета и полиции. Пузырь был прикреплен к коже при помощи физиологического клея. Из него выходила невидимая трубочка, соединенная с ближайшим капилляром Байсет. Через нее спора питалась кровью и светилась особым, непохожим на другие индикаторы светом.

Если спору отсоединить от капилляра, спора погибнет, и пузырь перестанет светиться. Она погибнет также, если ее подсоединить к системе кровообращения другого человека. Она специально приспособлена к организму Байсет.

— Моя личная карточка, — сказала она.

Байсет держала маленькую белую карточку, тоже покрытую несколькими миллиметрами кристалла. Подделать такую карточку было невозможно. Она в точности походила на карточку обычного рабочего, только один угол ее был окрашен в зеленый цвет. Джайлс взял у нее карточку и поднес к идентификатору на груди. Краски вспыхнули.

— Да, — сказал он, вздохнув чуть глубже обычного. — Спасибо, я тебе верю.

Он вернул ей карточку, и она взяла ее, застегнув молнию.

— Могу я рассчитывать на вас, Ваша Честь?

— Да, — неохотно ответил он, — можете рассчитывать. Подожди…

Внезапная резкая перемена в его голосе заставила ее застыть на месте.

— Полиция служит Совету, а Совет представляет урожденных Адель. Здесь я единственный Адельман. Так что ты обязана делать то, что я прикажу — и я запрещаю тебе арестовывать или допрашивать кого-нибудь на шлюпке без моего разрешения. То есть, прежде, чем сделать что-нибудь подобное, ты должна доложить мне об этом. Понятно?

Ее лицо было непроницаемым. Она секунду поколебалась, но тут раздался голос капитана:

— Адельман! — сказала капитан. — Вы меня слышите? Пришел ваш черед. Возьмите инженера. Только осторожно… Вокруг тела… осторожно…

Джайлс лихорадочно манипулировал рычагами и кнопками. Альбенаретские манипуляторы совпадали с земными только в том смысле, что многократно усиливали мощь их хозяев. Джайлс изо всех сил старался обхватить инженера как можно аккуратнее за то, что он называл про себя талией.

Он был чересчур осторожен и потерял инженера. Фигура в скафандре отскочила и зависла над корпусом корабля. Джайлс снова попытался ухватить его, но инстинктивно использовал только два пальца вместо трех и опять упустил его.

Капитан надрывалась в динамике, но Джайлс был слишком занят работой, чтобы тратить свое внимание на нее. С третьей попытки ему удалось схватить тело инженера достаточно прочно.

Снаружи послышался скрежет, и на экране Джайлса двигатели стали удаляться по мере того, как капитан перемещал механизм манипуляторов с руками назад, к воздушному шлюзу.

— Внимание, Адельман! — он наконец расслышал ее голос. — Наступила труднейшая часть. Вы должны поместить его в шлюз и следить за тем, чтобы он не выплыл обратно, когда я стану закрывать внешний люк.

Джайлс хмыкнул. Очевидно, альбенаретцу капитан не стала бы растолковывать, что именно надо сделать. Но для неопытного землянина это было все равно, что забраться на голую отвесную стену. Ему придется намеренно упустить инженера, надеясь, что он не улетит, куда не нужно, а потом перехватить его по-другому, чтобы можно было придерживать его в переходной камере. Если он ошибется, инженер вылетит наружу и все придется начинать заново. А инженер — если он еще жив — с каждой минутой все ближе к смерти.

В какой-то мере это было даже смешно: он выбивается из сил, чтобы спасти существо, для которого смерть в космосе была величайшим благом! Однако это было несущественно — он человек, а не альбенаретец, а значит, ему свойственно сражаться со смертью самому или за любое живое существо, которое находится на его попечении, сколько ни малы бы были шансы на успех.

Джайлс осторожно разжал металлические пальцы. Он быстро перехватил рычаги, расположив манипуляторы под другим углом, пока тело инженера еще не вылетело, и приготовился к новому броску.

Инженер уже начал отплывать от шлюпки, когда Джайлсу удалось невозможное — он схватил его. С секунду он переводил дух, а потом принялся задвигать инженера в воздушный шлюз.

Все шло довольно гладко, однако большая часть шлангов осталась снаружи. Они помешают люку закрыться, если их не запихать внутрь.

Джайлс рискнул. Он прекрасно понимал, что не способен пользоваться руками раздельно, так как вообще не практиковался в этом. Но теперь, когда инженер уже был в шлюзе, Джайлс, придерживая тело одной рукой, другой потянулся к шлангам. На мгновение он ощутил себя человеком, который пытается одной рукой похлопать себя по голове, одновременно делая второй круговые движения по животу. И, тем не менее, ему удалось втащить шланги в люк.

Крышка люка стала захлопываться сразу же, как только они оказались внутри. Капитан, видимо, не хотела терять ни секунды. Когда она задвинулась настолько, что стало ясно, что ни шланги, ни сам инженер уже не выплывут из люка, Джайлс оторвал ноющие руки от рычагов, вынул их из отверстия и опустился на пол, тяжело дыша. Вся его одежда пропиталась потом и липла к телу.

Капитан была права. То, что он сделал, было недоступно для рабочего. Эта работа требовала не только здорового организма, но и стальных нервов, и тренированной психики, и умения управлять всеми этими способностями…

Джайлс внезапно ощутил, что он не один. Все рабочие, с Марой и Байсет впереди, собрались у входа в отсек, молча глядя на него.

Он открыл было рот, чтобы приказать им убраться, когда шипящий Бейсик капитана опередил его:

— Назад, все назад! Адельман, помогите мне открыть люк и прикажите вашим людям убраться с дороги.

— Выполняйте приказ! — выдохнул Джайлс. — Уходите. Сядьте на койки, уйдите с дороги. Мы сейчас пройдем с инженером по коридору, и он должен быть пуст.

Они исчезли. Он пошел к капитану, но та отстранила его.

— Стойте, — приказала она. — Не касайтесь его, это опасно!

«Она права», — подумал Джайлс, увидев инженера в открывшейся внутренней двери люка. Скафандр его был покрыт инеем, как и вся внутренняя сторона люка. Капитан шагнула вперед, вытянув перед собой руки в защитных перчатках. Быстро и осторожно она отсоединила шланги от скафандра и вытянула тело инженера из люка.

— Идите вперед, — сказала она Джайлсу. — Путь должен быть свободен. Когда мы вернемся, его скафандр будет достаточно нагрет, чтобы вы могли прикоснуться к нему.

— Понимаю, — сказал Джайлс. Он поспешно двинулся впереди капитана. Она потащила тело инженера к койке, раньше принадлежащей Дай, и положила его на нее, отцепив прикрепленные к поясу скафандра инструменты.

— Теперь можно…

Она сняла пластиковые перчатки и голыми руками повернула шлем до щелчка. Послышалось шипение воздуха, и шлем оказался в руках капитана. Они увидели лицо инженера.

Джайлс мало что понимал в увиденном. Глаза инженера были закрыты, и темная кожа приобрела пепельный цвет. Человек не мог бы определить, дышит инженер или нет.

— Как он? — спросил Джайлс.

— Хорошо. Жизнь возвращается к нему. Адельман, сзади вас, на койке, лежат различные инструменты. Найдите там ножницы и разрежьте ленты. Не пытайтесь открывать замки, просто срезайте их. Понятно?

— Да.

Джайлс повернулся и взял ножницы. В процессе разрезания он убедился, что скафандр и впрямь не выдержал. На туловище дырок не оказалось, но на руках и ногах было по крайней мере по одному месту утечки.

И каждый раз перевязки делали свое дело, однако в местах прорыва тело было вздуто и выглядело отвратительно. Разрезая ленты, Джайлс невольно коснулся нескольких таких мест, и они легко поддались, как мягкие пластиковые пакеты, в которые налили чересчур много воды.

К тому времени, как Джайлс разрезал все ленты, капитан успела снять скафандр с верхней части туловища инженера. Через несколько секунд скафандр был снят полностью и инженер оказался лежащим на койке лишь в форме флота Альбенаретца.

Инженер по-прежнему не открывал глаз и вряд ли соображал, что его принесли обратно в шлюпку. Он не шевелился, только раз издал какой-то шипящий звук.

— Что с ним? Он жив? — спросил Джайлс.

— Он умирает, — ответила капитан, повернувшись к Джайлсу. — Идите. Держите рабочих подальше от кормы. Я не хочу видеть их здесь. Не хочу, чтобы они смотрели. Вы поняли? Последние минуты жизни альбенаретца — не представление для чужеземцев.

— Я ухожу и не пущу сюда никого.

Он повернулся и вышел в отсек, где его ждали рабочие. Позади него раздался скрежет металла. Оглянувшись, он увидел, что проход перегородила койка Френко, буквально оторванная от своих ножек, однако, она не смогла закрыть все отверстие. Осталась щель, в которую может пролезть человек, если бы захотел. Но был приказ капитана не выходить, и все выполняли его.

— Надеюсь, вы все понимаете, что это значит? — сказал Джайлс. Он был удивлен, как распух его язык. Он указал на койку, перегораживающую путь. — Капитан запретила людям появляться там, даже смотреть туда. Я приказываю вам то же. Чтобы никто не смел подойти туда…

Внезапно он замолчал: впервые с того момента, как он вступил на борт шлюпки, бело-голубые светильники, которые никогда не выключались, так как служили источниками роста ИБ, потускнели. Они вспыхнули вновь, но уже гораздо слабее, и резкое уменьшение их яркости сделало на время всех людей слепыми.

— Повторяю, — продолжал Джайлс. — Держитесь подальше от кормы. Там нет ничего необходимого вам. — Он многозначительно кивнул на примитивный санузел, расположенный за перегородкой среднего отсека. — Оставайтесь здесь до дальнейших распоряжений. В случае ослушания меры приму не только я, но, видимо, и капитан. Я не гарантирую вам защиты.

Он пошел в передний отсек и нашел там свою койку на ощупь. Джайлс легко и мгновенно заснул.

Он вскочил на ноги и побежал, прежде чем успел проснуться. Воздух содрогался от человеческого крика. Светильники вновь горели в полную силу. Он несся на шум, сквозь рабочих, начинающих скапливаться возле прохода на корму. Отбросив одним ударом установленную поперек прохода койку, Джайлс ворвался в кормовой отсек. Едва он это сделал, как вопли прекратились, как будто кричащему зажали рот рукой.

Он столкнулся лицом к лицу с капитаном, которая держала на руках бесчувственную Дай, обмякшую, как тряпичная кукла. Инженера нигде не было видно, но койка была буквально пропитана темной кровью.

— Возьмите ее, — сказала капитан, шагнув вперед и протягивая ему тело девушки. — Она пришла сюда, несмотря на запрет. Я не нанесла ей вреда.

Джайлс подхватил на руки Дай и остался стоять, глядя на капитана.

— А где инженер? — спросил он по-альбенаретски.

— Он прошел в Последние Врата с великой честью, — ответила капитан и резко перешла на бэйзик. — Его оболочка, — она кивнула на конвертор, — могла быть использована, и она была использована.

Столпившиеся у входа рабочие издали стон ужаса. Джайлс взглянул на конвертор и заметил, что его крышка была немного приоткрыта. Она была достаточно велика, чтобы поглотить тело целиком, так что необходимости в расчленении не было. Он посмотрел на инструменты — ни на одном из них не было следов крови.

— Чья это кровь? — спросил он по-альбенаретски.

— Человек! — сказала капитан. — Я устала от ваших вопросов.

Она резко отстранила, почти оттолкнула его. Рабочие расступились перед высокой фигурой, а потом влились в кормовой отсек, разглядывая кровь, Дай и конвертор.

Джайлс посмотрел на тело Дай: на шее девушки по направлению к спине шли три кровоподтека — два на одной стороне и один на другой. Их могли оставить сильные руки капитана.

— Что случилось? — зло спросила Мара, поддерживая голову Дай. — Почему она вошла? Что она увидела?

— Бог знает! — резко сказал Джайлс. Он посмотрел на лицо Дай. — И если эти крики были бессознательные, то вряд ли она захочет вспомнить происшедшее, когда очнется. Мы, скорее всего, так и не узнаем, что же здесь произошло.

6

Джайлс оказался прав. Когда Дай пришла в себя, она ничего не помнила. Казалось, она очнулась после снотворного. Она плакала, прижималась к Маре и Байсет. Стоило же приблизиться к ней кому-нибудь из мужчин — даже Френко — как она закатывала истерику.

В конце концов две женщины стали сидеть с ней по очереди, и только так она смогла ненадолго погружаться в сон, то и дело прерываемый криками. Постепенно яркость ее кошмаров стала притупляться, и она все дольше и дольше могла спать спокойно. О том, что она увидела в кормовом отсеке, Дай даже не вспоминала. Последнее, что она помнила — как инженера проносили на корму.

За эти сутки Френко превратился из розовощекого. мужчины в бледное существо с заостренным лицом. Он был на грани безумия. Он не мог поверить, что Дай не желает его видеть, и готов был силой расчистить себе путь. Дошло до того, что Джайлсу пришлось поручить Хэму охранять Дай от посягательств Френко.

Остальные рабочие были близки к полному разброду. За исключением Хэма, которому было наплевать на исчезновение тела инженера, и Джайлса, заставившего себя есть, когда никто не прикоснулся к ягодам. Естественно, никто не пил и сока, пока жажда не вынудила сделать это даже самых упорных.

— Послушайте меня, — сказал Джайлс, собрав рабочих в центральном отсеке, — и постарайтесь понять. Мы оказались одни в межзвездном пространстве, и только шлюпка может помочь нам когда-нибудь увидеть Землю. Если мы выживем, то должны благодарить за это капитана и инженера. И не отворачивайтесь! Вы должны переосмыслить многое из того, что считаете само собой разумеющимся. Замкнутый цикл конвертора — всего лишь упрощенный замкнутый цикл Земли… Смотреть на меня!

Лица повернувшихся к нему рабочих были бледны. Максимум того, что ему удавалось — это заставлять их исполнять его команды. Но сможет ли он приучить их думать терминами чужого окружения? Он должен попытаться.

— Преодолевайте свои чувства. Моторы нужно было отремонтировать. Это непреложный факт. Инженер должен был выйти и отремонтировать их. Это другой факт. Это стоило ему жизни, и капитан, чтобы вещества его тела не пропали даром, а пошли на пользу нам, людям, а не существам его расы, положил тело в конвертор, чтобы могли расти ягоды ИБ. Это тоже факт. Это факты, а не точки зрения, которые вы вольны выбирать, принимать или отказываться. Если вы не будете принимать их как должное, вас ждет единственный и последний факт — вы умрете.

— Чтобы он выжил… — пролепетал кто-то.

— Кто это сказал? Эстевен? — Джайлс взглянул на говорящего. В отличие от прочих он не был бледен и даже слегка покраснел. В глазах Эстевена горел вызов. — Что ты имеешь в виду — кто должен выжить?

— Да он — капитан! — громко сказал Эстевен. — Он тоже питается ягодами, как и инженер. Вот он и запихал того в конвертор, чтобы выжить самому, Ваша Честь!

Последние два слова прозвучали просто дерзко, но Джайлс не обратил на это внимание. Он приводил в порядок свои собственные мысли: он забыл, что рабочие считают капитана мужчиной. На мгновение он представил, что было бы, если бы он сказал рабочим правду, но тут же отбросил эту мысль. Чем меньше на корабле замешательства и удивления, тем лучше.

— Альбенаретцы понимают смерть не так, как мы, Эстевен. И ты знаешь это. Капитана заставляет действовать лишь чувство долга, а не личное благополучие.

— Извините, Ваша Честь, — обычно спокойный и смирный Эстевен вел себя почти враждебно, — но вы уверены в этом?

«Пора его осадить», — решил Джайлс.

— Если я говорю что-либо, Эстевен, — строго сказал он, — ты должен считать само собой разумеющимся, что я уверен в этом, иначе я бы этого не говорил. Теперь же, если не хочешь сказать мне что-либо более содержательное, сиди спокойно и помалкивай. Понятно?

— Да, Ваша Честь… — вся его воинственность исчезла, и он вновь погрузился в свою задумчивость.

— Ну, и отлично, — сказал Джайлс, поворачиваясь к остальным. — Я не собираюсь заставлять вас есть. Я лишь призываю попытаться пересилить себя. До тех пор вы будете сидеть и смотреть, как мы с Хэмом едим. Первое принятие пищи состоится прямо сейчас… Хэм?

Хэм поднялся и принес из кормовой части шлюпки две чашки с мякотью. Одну он отдал Джайлсу, а сам присел с другой на койку. Джайлс ел бесстрастно, ничем не выдавая своих чувств. Этому его обучали в последний год учебы в школе. Хэм и в самом деле был безразличен. Остальные сидели молча, стойко выдерживая зрелище еды. Они сидели так до тех пор, пока Хэм не доел и не начал бессмысленно облизывать свои пальцы. Тут, сперва Дай, а потом Френко и Гроус резко побледнели и столпились в «туалете», не обращая друг на друга никакого внимания.

Эта сцена в основном повторилась и шесть часов спустя, а затем еще раз, пока Мара и Байсет не взяли чашки и не стали есть. Еще через два раза ели все, включая и Дай.

Между тем Дай и Френко вновь перешли в кормовой отсек, и вместо койки, которую капитан использовала в качестве баррикады, использовалась запасная. Остальные спали на своих местах, за исключением Хэма, который перенес свою койку в первый отсек, где спал Джайлс.

Довольно странно, что этот деклассированный амбал смог предпринять что-либо по собственной инициативе, но Джайлс не стал спрашивать его об этом. Многие рабочие, вроде Хэма, становились замкнутыми и косноязычными, когда их о чем-либо спрашивали, из-за боязни ответить неправильно.

Со временем все наладилось, и жизнь на шлюпке потекла гладко. Джайлс обдумывал ситуацию. Следовало бы как-то вознаградить рабочих за их хорошее поведение. Но какую награду можно предложить на шлюпке?

Наконец, он придумал. Он должен переговорить с капитаном, и в ходе разговора должна представиться возможность поговорить о возникшей ситуации. Он выждал несколько дней, чтобы капитан свыклась со смертью соотечественника, а затем, выбрав время, когда все рабочие были либо в среднем отсеке, либо в кормовом, он подошел к перегородке, за которой жила капитан после смерти инженера. Остановившись перед ней, он сказал на альбенаретском:

— Капитан, я хотел бы с вами поговорить.

После небольшой паузы она ответила:

— Войдите.

Джайлс обошел перегородку и увидел капитана, сидящую в одном из кресел перед пультом управления. Не вставая, она повернула кресло к нему.

— Капитан, не могли бы вы сказать, когда мы приземлимся?

— Мы достигнем Бальбена примерно через 103 корабельных суток.

— Но это очень долгий срок.

— Столько требуется, — сказала она.

Джайлс не мог уловить разницы в тоне ее голоса, но все же чувствовалась некоторая отдаленность, словно что-то пролегло между ней и шлюпкой.

— А других планет поблизости нет?

— На других планетах мы приземляться не будем.

— Простите, капитан, — Джайлс почувствовал себя так, как будто шел по минному полю. Он не мог оценить, насколько он продвинулся в деле общения с альбенаретцами. — Но на планете 20Б-40 по карте значится земной шахтерский поселок и альбенаретский космопорт. Перед полетом я совершенно случайно рассматривал ее, и, хотя у меня нет опыта навигации, кроме пилотирования яхт внутрисистемного класса, но, если я не ошибаюсь, 20Б-40 вдвое ближе к нам, чем Бальбен.

— Может быть, — сказала капитан. — Но наш порт назначения — Бальбен.

— Но ведь 20Б-40 ближе.

— Мы летели к Бальбену. Мой корабль уничтожен, но моя честь может быть спасена, если я доставлю оставшихся пассажиров на Бальбен.

— Но какая честь в том, чтобы доставить их по назначению мертвыми? Я сомневаюсь, чтобы мои люди смогли выжить еще 103 дня.

— Выжили? А, я забыла, что вы — люди, не знающие Врат и Пути к ним и бегущие при мысли о Переходе. Но это ваше дело. Мое дело доставка, а живых ли, мертвых — все равно.

— Но не мне, — сказал Джайлс. — Я отвечаю за них, и прошу изменить курс в направлении системы 20Б-40.

— Нет, — устало произнесла капитан. — Я не могу позволить себе нового заблуждения.

— Капитан, — медленно начал Джайлс. — Я из дома и клана СТАЛЬНЫХ, и это большой клан, и я многое значу в нем. Если вы измените курс на 20Б-40, я обещаю вам — а слово Адельмана твердое — любое вознаграждение, достаточное для того, чтобы вы могли построить новый корабль вместо утраченного, либо сам построю звездолет на Земле и передам его вам. Вы не теряете ничего.

Капитан открыла глаза и секунду смотрела на Джайлса.

— Теряю. Вам, чужеземцам, этого не понять. Вся моя команда, все офицеры, а теперь и инженер, ушли, завоевав смерть при разрушении корабля. Вернуть корабль — пустяк, и это будет приятно лишь мне, но это будет оскорблением памяти всей моей команды, которая прошла через Врата. Они уже ничего не смогут разделить со мной, и это не делает мне чести.

Она замолчала. Джайлс недоуменно смотрел на нее. То, что он предлагал, делало его нищим, и его высшая и последняя цена была отвергнута.

— Вы правы, капитан, — медленно сказал он. — Я не понял. Но я постараюсь понять. Тогда у нас будет путь к взаимопониманию. Может быть, вы объясните мне получше, чтобы я понял?

— Нет, — сказала она, — не мое дело объяснять вам, и не ваше дело пытаться понять.

— Я не согласен с вами. Я считаю, что земляне и альбенаретцы имеют много общего, а не только торговые отношения. Мы не обязаны, но должны понимать друг друга, как личности и как представители сходных рас.

— Ваше мнение ничего не значит. Вы верите в невозможное. Вы не альбенаретец, и, значит, не принадлежите к Избранным, и где уж вам понять его Путь! Поэтому я считаю бессмысленными попытки прийти к взаимопониманию.

— Я считаю, что вы неправы. Это лишь ваше мнение. Я хочу, чтобы вы ПОПРОБОВАЛИ.

— Нет. Пытаться — значит тратить силы. А у меня они ограничены, и я не желаю тратить их попусту.

— Не впустую. Это жизненно необходимо для вас и вашей чести. И для моей тоже. Для моих рабочих, для наших рас, которые могут погибнуть, если не достигнут взаимопонимания.

Капитан снова закрыла глаза.

— Не будем спорить. Что вы хотите еще сказать мне?

— На шлюпке слишком много ИБ для такой маленькой группы, как наша. Я видел, как погасли огни во время ухода инженера. Для моих людей было бы большим облегчением, если бы свет можно было бы включать и выключать через определенные промежутки времени. Необходимое количество пищи мы получим и так.

— Свет будет гореть, — сказала капитан, не открывая глаз. — Все останется неизменным, пока мы не достигнем порта назначения. Адельман, я устала от разговора с вами и хотела бы остаться одна.

— Хорошо, мне больше нечего вам сказать.

Джайлс вернулся к себе и сел на койку, обдумывая разговор. Необходимо было заставить капитана изменить порт назначения. Он ощутил на себе взгляд Хэма, молча сидевшего на своей койке.

— Не смей так сидеть! — заорал Джайлс, выведенный из себя молчаливым взглядом рабочего. — Займись чем-нибудь! Иди и поговори с кем-нибудь, слышишь? Если ты будешь прятаться, никто никогда не будет воспринимать тебя всерьез.

Он встал и вышел в средний отсек, к рабочим.

— Все оставайтесь на местах! — сказал Джайлс, повышая голос. — Хэм — один из нас, и я требую, чтобы вы относились к нему, как к равному! Запомните это!

Где-то про себя он понимал, что просто вымещает на них свою злость из-за неудачи с капитаном, зная, что они ни в чем не будут ему противоречить. Но он не стал обращать на это внимания. Джайлс растянулся на койке и прикрыл глаза рукой, чтобы не видеть негаснущего света ламп. Может, сон подскажет ему решение?

…Когда он проснулся, голосов рабочих не было слышно, хотя он был уверен, что проснулся от шума. Джайлс прислушался, но все, что мог расслышать — странные звуки — словно дыхание борющегося человека.

Он сел на койке, наблюдая за койками рабочих. На всех виднелись спящие фигуры, но звук исходил не от них и не из кормового отсека, где спали Френко и Дай.

Удивленный Джайлс прислушался повнимательнее. Постепенно он определил, что звук исходит от соседней с ним койки — единственной, кроме его собственной койки в первом отсеке.

На ней лежал спящий Хэм, его кулаки были прижаты к лицу, тело скорчилось. Спит ли он? Джайлс встал и подошел к изголовью койки Хэма.

Огромный рабочий молча кричал. Могучие кулаки закрывали лицо, а рот был заткнут тканью, покрывавшей койку.

Он лежал, заткнув рот тканью, закрыв лицо кулаками, и слезы текли из-под его плотно сжатых век.

Джайлс содрогнулся.

— Хэм, — тихо позвал он.

Рабочий не прореагировал.

— Хэм, — так же тихо повторил Джайлс, но с большей настойчивостью. Хэм открыл глаза и уставился на Джайлса то ли в удивлении, то ли в ужасе.

— Хэм, что случилось?

Хэм потряс головой, так что слезы растеклись по щекам. Джайлс в недоумении сел рядом с койкой рабочего и приблизил губы к уху Хэма.

— Хэм, расскажи мне, что случилось?

Тот снова покачал головой.

— Ты можешь, — все настойчиве требовал Джайлс. — Что-то тебя беспокоит. Что это?

Хэм вытащил изо рта ткань настолько, чтобы выдохнуть:

— Ничего.

— Не может быть «ничего». Посмотри на себя. Ну, что тебя Расстроило? Или кто?

— Я болен, — прошептал Хэм.

— Болен? Сейчас? Чем?

Но Хэм вновь засунул кляп в рот и не отвечал.

— Хэм, — мягко сказал Джайлс, — когда я задаю тебе вопрос, ты должен отвечать. Что у тебя болит? Живот?

Хэм покачал головой.

— Руки? Ноги? Голова?

Хэм покачиванием головы отверг все эти предположения.

— Чем же ты болен? Ты чувствуешь боль? — Хэм снова покачал головой. Потом он закрыл глаза и кивнул. Слезы полились у него из глаз.

— Но где же у тебя болит?

Хэм вздрогнул. Не открывая глаз, он вытащил из рта кляп и произнес:

— Да.

— Да… что «да»? Что болит? Голова, руки, ноги, а?

Хэм лишь покачал головой. Джайлс подавил в себе раздражение. Не вина Хэма, что он не может выразить своих ощущений.

В том, что он не мог подыскать слова, виноват был не ограниченный лексикон рабочего, а Адельман, который не мог с ним объясниться.

— Скажи, Хэм, если можешь, когда тебе стало плохо? Когда мы перешли в шлюпку? Несколько часов назад? Или еще на большом корабле?

Наконец, отдельными словами и бессвязными предложениями дело сдвинулось. Хэм, казалось, был исключением из того, что Мара говорила про всех рабочих. Больше всего в жизни он не хотел отправляться на далекую планету. Причина этого, как выяснил Джайлс, лежала в состоянии жизни Хэма на Земле, в его положении и целях. Чернорабочие, чьи мужские особи специально предназначались для выполнения тяжелых физических работ, были особенной частью рабочих. Чтобы удержать их от проявления чувства недовольства тем, что они выполняли самую грязную работу, их генетически поддерживали на низком культурном уровне, что обеспечивало послушание и чувство зависимости от хозяина. Теоретически они были столь же свободны, как и другие рабочие. Иногда некоторые из них покидали свои бараки и селились с семьей — рабочей женщиной, но это скорее было исключением. Несмотря на свою огромную силу, они были чрезвычайно робки и стеснительны.

Большинство из них коротало свой недолгий век — по некоторым причинам они были особенно чувствительны к пневмонии, и мало кто из них доживал до сорока лет — среди товарищей по работе.

Хэм не отличался от большинства. Для него бараки были целым миром, а друг-собутыльник Джес — неким подобием семьи. Зачатый, в сущности, в лабораторной колбе, выращенный в яслях для наименее интеллигентных детей и выросший в барачных условиях, Хэм психологически не был готов к резкому отрыву от привычного образа жизни и полету бог знает куда в компании высших рабочих, презирающих его. Никогда ему не вернуться в свой барак, полный друзей, никогда не участвовать в дружеской попойке и не менее дружественной потасовке. И, вдобавок, он никогда не увидит Джеса.

У Джайлса постепенно начала складываться целая картина жизни Хэма. Она опровергала множество удобных истин о жизни рабочих низших классов. Люди типа Хэма считались неисправимо бодрыми вследствие своего невежества, автоматически храбрыми, ибо из-за отсутствия должного интеллекта не знали, что такое страх, их сила и рост якобы делали их безразличными к мнению более умных, но более слабых физически людей.

Все это была ложь. Но не это поразило его. Хэм открыл нечто большее, чем просто разницу между своим подлинным и мнимым существованием. Настойчивые вопросы вытащили на свет более важную проблему.

Важнейшим существом для Хэма был его приятель Джес. Носила ли их дружба гомосексуальный оттенок, из слов Хэма понять было невозможно. Никто больше не любил Хэма — ни мать, ни отец, ни подруги. Только Джес. И Хэм отвечал ему тем же. Вот уже двадцать лет, как они были собутыльниками, убивая время досуга выпивкой.

Но внезапно Хэма забрали и послали на странную колонию далекой планеты, где он вряд ли встретит человека своего круга, с которым можно было бы поговорить. Он не мог даже написать Джесу — не потому, что был неграмотен, просто сообщить что-либо, кроме голых фактов Хэму было не под силу.

Страдая от этой потери, он погрузился в отчаяние, которого никто вокруг не замечал. Он не мог выразить свои ощущения, не мог даже объяснить причины их появления, хотя Джайлсу и удалось понемногу вытянуть из него нужную информацию и кое-как понять состояние Хэма.

Хэм, лишенный Джеса, нуждался в какой-нибудь привязанности и бессознательно тянулся к Джайлсу. Джайлс единственный имел тот же рост, силу и другие качества, которыми были наделены прежние друзья Хэма. Они с Хэмом находились на противоположных концах социальной лестницы, но безжалостная рука судьбы подняла их и перекроила им жизнь.

«Оба они прокляты», — подумал Джайлс. Но Хэму все же лучше — он мог свободно любить любого человека, а Джайлс, хотя и находился в тесных отношениях с Полем, вряд ли смог бы назвать это «дружбой».

Что касается женщин… Джайлс внезапно осознал, что он не вынес ничего стоящего из своих кратких связей, да и не стремился к этому. Впервые он осознал, что его никто не любил, и сам он не любит ни одного человека. Его родители были живы, но уже были отделены от него непреодолимой стеной возраста и обычаев, а братья и сестры были чужды ему.

Он был лишен любви — необходимой составной части жизни Хэма, но Джайлс не сознавал этого раньше. Для него любовь была долгом, и долг был его любовью. Его эмоции простирались только в пределах Долга, и больше ничего ему не было нужно.

Его мысли вновь вернулись к Хэму. Тот не мог понять причин своего страдания, и это лучше всего, потому что Хэм не мог осознать причин своей привязанности к Джайлсу, ведь он не мог и мечтать о том, чтобы стать другом Адельмана в любом доступном ему смысле. Единственное, что Хэм мог ощущать — это мучительное желание сделать что-нибудь для Джайлса, что-то большое и трудное, чуть ли не отдать за него свою жизнь.

— Хорошо, — сказал Джайлс. — Хорошо, Хэм. Я понял, не беспокойся. Как только ты мне понадобишься, я тебя позову.

— В самом деле? — спросил Хэм.

— Конечно, — ответил Джайлс. — Не беспокойся об этом, все будет в порядке.

— Правда? — успокоенно сказал Хэм.

Он еще плакал, но уже от благодарности и облегчения, сжимая руку Джайлса.

Джайлс посидел с ним немного, пока тот не уснул. Потом осторожно освободил руку и встал, потянулся — мускулы затекли от долгого сидения. Ему пришло в голову, что в колониях должны быть и другие чернорабочие — Хэма невозможно отправить назад, на Землю, но можно изменить его контракт таким образом, чтобы он попал в общество себе подобных.

Джайлс лег на койку и стал размышлять о том, как заставить капитана изменить курс. Он убедился, что полиции известно, что Поль находится где-то в колониях, и, следовательно, она будет охотиться за ним именно там. Но время… Джайлс не мог предполагать, что ему придется столкнуться с упорством капитана.

Почему? — вот в чем вопрос. Почему капитан так тверда в своем решении? Неужели, отвергая его предложение, она руководствовалась лишь тем, что сказала?

7

Через двое корабельных суток он по-прежнему не имел решения. Но, видно, не судьба была ему подумать об этом спокойно. Едва он сел на койку с магнитофоном Эстевена, чтобы записать события последнего дня, за перегородкой соседнего отсека раздался шум — крик, вопли нарушили тишину корабля.

Он сунул магнитофон в карман и выбежал в средний отсек, увидев, что Гроус прижал к стене Эстевена и пытается сделать так, чтобы тот лишился сознания. Гроус был лет на десять старше Эстевена, ниже ростом и легче. К тому же он, очевидно, не имел представления о тактике драки, кроме общей идеи о том, что нужно молотить противника кулаками по чем попало. Но его бешенство компенсировало все недостатки, и Эстевен, зажатый между двумя койками и стеной, не мог вырваться от обезумевшего Гроуса. Было ясно, что если не остановить Гроуса, он может нанести своему противнику серьезный вред.

Джайлс отшвырнул пару коек и сгреб Гроуса за воротник.

— Стой! — рявкнул он, отбрасывая его от жертвы. — Эстевен уже сползал по стене на пол. — Остынь, Гроус. Ну, ну, не пытайся ударить меня, веди себя спокойно. Эстевен, сядь на другую койку и расскажи, что случилось.

— Он, он… — всхлипывал Эстевен. На его щеках появился уже знакомый Джайлсу неестественный румянец. — Он берет все, что ему нравится. Он взял компьютер, и еще книгу. Я хотел лишь вырвать из нее несколько страниц, чтобы записать туда музыку, которую сочинил…

— Всего лишь!.. — завопил Гроус в бешенстве. — Несколько страниц — это всего лишь?! Целую пачку листов из книги моих предков о- доказательстве теорем! Я читал ее, чтобы убить время, но эта моя книга, и для меня она бесценна! Ей 225 лет! И ты посмел думать, что я позволю тебе вырвать страницы из книги, завещанной мне предками, чтобы нацарапать какую-то доморощенную мелодийку? Это ты-то собираешься сочинять музыку? Да все знают, что всю музыку теперь пишут музыкальные ящики…

— Гроус! — сказал Джайлс.

Тот замолк.

— Он думает… — начал Эстевен.

— И ты тоже, — сказал Джайлс. — Спокойно. Гроус, покажи-ка мне книгу.

Все еще глядя на Эстевена, Гроус полез в карман и вынул оттуда коричневый томик, маленький, умещающийся на ладони. Однако, открыв его, Джайлс увидел, что на страницах было достаточно пустого места вокруг чертежей.

— Это математическая книга по доказательству теорем?

— Так точно, Ваша Честь, — уже менее агрессивно сказал Гроус. — Ее купил мой дед еще до Великой Революции. Это наследство того времени, когда компьютеры занимали целые этажи.

— Ей двести лет? — спросил Джайлс. — Ты прав, что не дал ее уродовать, Гроус.

Он поморщился, взял угол одной страницы двумя пальцами и попытался оторвать бумагу.

— Она довольно прочна для такой старой книги, — сказал он. — Как…

— Ее пластифицировали, — гордо ответил Гроус. — Это сделал мой отец, и это стоило ему месячного заработка, но зато она уже сорок пять лет выглядит как новенькая.

— Пласти… что? — спросил Эстевен.

— Все правильно, Эстевен, — сказал Джайлс. — Гроус прав. А что?

— Да нет, — сказал тот, все еще глядя на книгу. — Только… если это пластик, моя ручка не будет на нем писать. Эти листы мне не годятся.

— Черт побери, что же ты не подумал об этом с самого начала, Прежде чем хватать мою книгу?! — завопил Гроус.

— Да я сперва попросил тебя…

— А я тебе сказал «нет»! Неужели я должен давать объяснения, Почему нельзя рвать книгу, доставшуюся мне по наследству?

— Было бы немного умнее, если бы ты попытался все же объяснить ему это, — сказал Джайлс. — Ладно, спрячь ее, чтобы никто до нее не добрался.

Он ушел в свой отсек и обнаружил, что за ним вслед вошла Мара. Она встала возле него.

— Да? — сказал он, глядя на нее.

— Можно вам кое-что сказать? — спросила она. Ее лицо было серьезным.

— Что именно?

— Если вы пойдете со мной…

В среднем отсеке играла мелодия Боссер, сопровождаемая хриплым Сайнгх, но вдруг она сменилась каким-то плачущим инструментом, а затем снова раздался крик.

Вбежав в отсек, Джайлс увидел Гроуса, который пытался вырвать магнитофон из рук Эстевена.

— Чтоб я больше не слышал ничего подобного! — кричал Гроус. — Верни Боссер и Сайнгх, так будет лучше!

— Минутку, минутку, — умолял Эстевен. — Послушай немного, это Спайни…

— Какого дьявола, Спайни, — ревел Гроус, — это Кайлайн, а я его не выношу!

— Сэр! — воззвал к Джайлсу Эстевен. — Вы разбираетесь в музыке, ведь вы получили образование. Вы ведь можете определить разницу, Ваша Честь? — дрожащими пальцами он нажал кнопку.

— Верно, это Спайни, — сказал Джайлс. — Но я не питаю большого пристрастия к музыке. Боссер и Сайнгх устраивают меня в той же степени, что и все остальное.

Он уже было повернулся, чтобы выйти, как Эстевен умоляюще поднял руку.

— Я был прав, сэр, вы разбираетесь в музыке. Знаете ли вы, кто исполняет здесь соло? Это я. Моя работа состоит в аранжировке и исполнении таких кусков. Конечно, я могу написать инструментальную вещь и извлечь прекрасный звук из синтезатора. Но в наши дни осталось совсем немного людей, которые знают и понимают свои инструменты. Я думаю, вам бы понравилось, если бы вы послушали еще… то есть, когда живой музыкант…

Музыка оборвалась — Гроус дотянулся-таки до кнопки. Полилась мелодия Боссер и Сайнгх. Эстевен пытался протестовать, но потом замолчал.

— Гроус, — сказал Джайлс. Тот обернулся. — Это магнитофон Эстевена.

Гроус молчал.

— Так же, как и книга — твоя. Если тебе не нравится, что за музыку он ставит, приди ко мне и скажи. Я не желаю, чтобы ты сам лазил к магнитофону, это ведь не твоя вещь.

— Есть, сэр, — пробормотал Гроус, глядя в пол.

— А ты, — сказал Джайлс Эстевену, — полчаса играй то, что хотят они, а полчаса — все, что тебе заблагорассудится.

— Хорошо, Ваша Честь. — Благодарность в его глазах была почти собачьей.

Джайлс повернулся к Маре:

— Ну, что там?

— Пойдемте со мной, — сказала она.

Она повела его в кормовой отсек, где никого не было. Там она повернулась к стене, пошарила среди листьев, подняла один из стеблей растения и показала на него:

— Посмотрите-ка на эти ягоды.

Он пригляделся. Сначала ничего необычного он не заметил — ягоды как ягоды. Но потом, на свету, он увидел, что на конце ягоды имеются какие-то черные пятна, вызываемые чем-то, лежащим под кожицей.

— Я уже видела две или три таких ягоды, — сказала Мара ему на ухо. — Но ни на одной из них не было столько пятен, как на этой. Я поискала, и нашла их примерно с дюжину.

— Покажи мне остальные, — сказал он.

Покопавшись среди листьев, она показала ему несколько ягод, на которых отчетливо виднелись пятна, хотя их было и меньше, чем на первой.

Джайлс осмотрел растение и вскоре нашел почерневший и свернувшийся лист. Он сорвал его и продолжил поиски. Ему удалось обнаружить четыре таких листа. Он сорвал также первую показанную Марой ягоду.

— Я отнесу это капитану, — сказал он и одобрительно посмотрел на нее. — Ты хорошо сделала, что не сказала никому, кроме меня.

Она улыбнулась:

— Даже рабочий кое-что соображает, Ваша Честь.

Он не мог определить, было ли это насмешкой или нет.

— Я сообщу тебе, что скажет капитан. А пока не говори ничего никому.

— Конечно.

Он подошел к рубке, пряча в ладонях листья и ягоды, пока шел через средний отсек. Положение было нелегким. Конечно, даже самая надежная и простая система не может функционировать вечно. Пока шлюпка не использовалась, дерево все равно жило. Система несовершенна, но, как ему было известно, она была способна работать на шлюпке с полным набором пассажиров по крайней мере полгода. А сейчас на борту было всего несколько человек. Он подошел к перегородке.

Капитан по-прежнему сидела в кресле, закрыв глаза.

— Райцмунг, — позвал Джайлс. — Мне нужно с вами поговорить. Она не ответила, даже не открыла глаза. Он подошел ближе.

— Капитан. Капитан Райцмунг!

Она повернула голову:

— Да?

— Позвольте отвлечь вас на минуту, — сказал он. — Дело касается ИБ.

— С ИБ не может быть беспокойства. Лишь употребляйте их, как Указано.

— Капитан, не изменяет ли вам память? Вы никогда ничего не говорили нам об ИБ. Это я инструктировал людей, как следует пользоваться ими.

— Ну и что же? — Она снова закрыла глаза.

— Повторяю, — сказал Джайлс громче. — Я хочу с вами поговорить. Ягоды не в порядке.

— Не в порядке? — глаза ее открылись.

— Не хотите ли убедиться сами? Посмотрите на эту ягоду. — Джайлс протянул капитану сорванную им ягоду.

Она осторожно взяла ее и осмотрела.

— Не ешьте этого.

— Почему? Что с ними случилось?

— Вы можете заболеть или даже умереть. Не ешьте этих ягод.

— Можете меня не учить. Я хочу знать, почему они испортились.

— Они небезопасны.

— Ладно, — Джайлс уже сделал ошибку, дав волю гневу, и теперь не желал повторять ошибок. — А теперь посмотрите на эти листья.

Он протянул их капитану. Она осмотрела их и вернула ему.

— Листья умерли.

— Я вижу. И хочу знать, почему. Почему они умерли и почему небезопасны ягоды. Что случилось с растением?

— Я не знаю, — почти безразлично сказала она. — Я офицер, а не биотехник.

— Вы не можете провести никаких испытаний? Может быть, что-то не так с питательным раствором в конверторе? Вы не можете это проверить?

— На шлюпке нет нужных приборов.

— Я вижу, на этой шлюпке вообще мало что есть. Как и ваш корабль, капитан, она разваливается от старости и отсутствия должного ухода.

Он надеялся вывести капитана из ее странного безразличного состояния или привести ее в ярость. Но ничего не случилось.

— Вы не понимаете, — сказала она тем же холодным тоном. — Корабли умирают. Альбенаретцы тоже умирают. Но не так, как низшие расы. Мы не погибнем в зареве атмосферы, растворяясь в песке. Мы предпочитаем встретить смерть гордо, один за другим проходя сквозь Врата, пока не исчезнет наша раса. Вы не поймете, чужеземцы. ИБ на этой шлюпке тоже умирают — неважно, почему. Раз вы зависите от них, то и вы умрете — таковы законы природы.

— А ваша ответственность за пассажиров?

— Меня не касается состояние пассажиров: живы они или мертвы. Это не имеет значения.

— Я не верю этому. Когда вы взяли на борт пассажиров на Земле, вам не было безразлично, достигнут они цели живыми или мертвыми.

— Это было до тех пор, пока кто-то из вас не разрушил моего корабля, и все альбенаретцы на борту не потерпели позора. Если сами люди ведут себя к гибели — при чем тут я?

— Я не согласен с вами, и, что касается меня, то я отвечаю за жизнь людей на шлюпке. Мои люди не могут объяснить ваши действия, и, кроме того, ваша раса нуждается в нашем металле и энергии, которыми мы платим вам за ваши звездолеты. И, если вы хотите, чтобы ваши корабли летали еще пять тысяч лет, или сколько вам там надо, чтобы вы все перемерли…

— Не буду с вами спорить. Всем, что касается вашего прибытия на Бальбен, будут заниматься мои соплеменники. Но не я.

— Но не… — Джайлса озарила догадка. — Райцмунг, а вы сами думаете достичь Бальбена живой?

— Верно. Не думаю.

— Почему?

Капитан отвернулась от него, переведя взгляд на ближайший экран обзора, за которым была бесконечность космоса с мерцающими тут и там огоньками звезд.

— В ягодах ИБ нет питательных веществ, которые мне сейчас необходимы. Собственно, одной мне бы их хватило на сколько угодно долгое время, но я не одна — я несу новую жизнь, свободную от перенесенного мною позора. Эта жизнь зачата мною и Мунганфом, но она — часть моей команды, которая была на судне. Я умру, но мое дитя возьмет из моего тела все необходимое и приземлится на Бальбене живым, чтобы стать офицером и смыть мой позор.

Она замолчала. У Джайлса не было слов. Он понял — эластичные повязки на скафандре инженера не были предназначены для того, чтобы спасти ему жизнь. Они нужны были только для того, чтобы сохранить необходимые клетки его тела. Так вот что увидела Дай, и вот почему на койке появилась альбенаретская кровь.

— Но вы могли бы выжить, если бы не сделали этого. Почему бы вам самой не смыть позор?

— Я скомпрометирована настолько, что не могу сотрудничать с кем-либо, кроме членов своей команды. Но они погибли. А новая жизнь свободна от позора и может иметь дело с любым альбена-ретцем — это необходимо для того, чтобы отыскать человека, уничтожившего звездолет.

— Хорошо, — сказал, помолчш, Джайлс. — Вы правы. Я не альбенаретец и не совсем вас понимаю. Но почему бы вам не изменить курс и не позволить выжить нам? Я настаиваю на этом.

— Нет. Существо, которое во мне, незапятнано, но этого мало. Моему ребенку нужно унаследовать толику чести, чтобы увеличить шансы стать офицером звездолета. Эти шансы малы даже для альбенаретцев. Если шлюпка доставит пассажиров — живых или мертвых — на Бальбен, это будет почетно. А свернуть — это будет просто выгодно.

— Разве не почетно спасти людей?

— Конечно, нет. Жизнь, спасенная кем-либо, кроме ее владельца, лишь увеличивает ответственность за отсрочку прохождения через Врата. Кроме того, это жизни людей. Если бы вы были альбенаретцами, Для вас было бы честью помочь мне в исполнении своего долга, то есть лететь на Бальбен. Но вы люди, а значит, нет никакой разницы. Итак, мы летим на Бальбен, Адельман, и никуда больше. — Она закрыла глаза.

— Райцмунг…

Темная фигура не ответила. Джайлс повернулся и вышел, оставив ее в одиночестве.

В первом отсеке он увидел Хэма, лежавшего на койке, и Мару, ожидавшую его. Он удивился было, но потом сообразил, что говорил с капитаном по-альбенаретски, и Мара, естественно, ничего не знала.

Он улыбнулся, как бы успокаивая ее.

— Капитан мало что знает об этих растениях. Это не его специальность. Так что мы будем просто избегать есть такие ягоды. Если найдешь их, кидай сразу в конвертор. Ты скажешь остальным?

— Да, — она медлила уходить. — И это все, что вы узнали у капитана за столько времени?

— Мы с капитаном всегда спорим. Но я для тебя скажу, что в этих спорах нет ничего интересного для рабочих. А пока скажи всем, что испорченных ягод следует избегать.

— Скажу.

Она ушла в средний отсек, и он услышал, как через магнитофонную запись пробивался ее голос, но слов разобрать было невозможно. Магнитофон, таким образом, мог бы служить отличным средством звуковой маскировки, что было бы совсем неплохо.

Джайлс лег на койку и снова задумался над тем, как изменить курс. Он должен быть изменен до тех пор, когда капитан уже потеряет возможность осуществить такую перемену.

8

Шестой день: 23.57

Все люди, кроме Джайлса, спали, несмотря на постоянный свет, им удалось установить некий режим сна и бодрствования. Около полуночи Джайлс диктовал на магнитофон события минувших суток:

— Шестой день. Ягод еще хватает, но число испорченных растет. Много опавших листьев. В остальном все по-прежнему. Конец шестого дня.

Он положил магнитофон на пол, чтобы Эстевен мог забрать его утром, и потянулся за повязкой, сделанной из рукава комбинезона. Ее длины хватало, чтобы завязать себе глаза так, чтобы свет ламп не проникал через ткань. Он не мог наблюдать себя со стороны, но представлял себе это зрелище: голая мускулистая рука и шестидневная курчавая борода придавали ему дикий разбойничий вид. Как ни странно, из рабочих так не выглядел никто, хотя бороды отросли и у Гроуса, и у Эстевена. У Френко и Хэма бороды не росли, лишь пробивалось несколько волосков у Френко, да у Хэма на подбородке была колючая щетина песочного цвета.

Все, кроме Байсет, пожертвовали частью своей одежды на повязки для глаз. Он прислушался к их сонному дыханию. Никто из них, к счастью, не храпел; иногда только издавал какое-то бормотание Хэм.

Джайлс обмотал повязку вокруг головы и лег на койку. Ему не спалось. В такие минуты он особенно ясно ощущал груз проблем, навалившихся на него: ядовитые ягоды, приземление на 20Б-40, выполнение своей миссии. Он заворочался, устраиваясь поудобнее. Даже если ягод хватит и курс будет изменен, выдержат ли рабочие еще тридцать или сорок дней?

Что вмешалось в его мысли — что-то похожее на крик, едва слышный, не успевший даже вырваться наружу. Он прислушался. Все было тихо. Ничего, кроме сонного дыхания людей, даже Хэм не хрипел. Ничего… да и было ли что-то?

Он сел, снял повязку, ослепленный светом ламп. И тут он понял — с носа шлюпки шел глухой стук.

Он доносился из-за перегородки рубки. Джайлс шагнул за нее и увидал капитана, вышибающего из Эстевена дух. Лицо музыканта потемнело, руки беспомощно хватались за пальцы капитана, сжимающие его горло, а пятки издавали тот стук, который услышал Джайлс.

Он ринулся на капитана.

— Отпустите его! — крикнул он на альбенаретском, отрывая ее пальцы от шеи Эстевена. Впрочем, это было все равно, что пытаться разогнуть стальные клешни. — Отпустите его! Вы убьете его!

— Я распоряжаюсь им, — холодно сказала капитан, не ослабляя хватки. — Он святотатственно обращался с книгой навигации и согласно законам чести должен исчезнуть из нашего круга.

— Вы позорите себя! Вы не имеете права распоряжаться его жизнью! Это мой человек! Вы… вы совершаете бессовестную кражу!

Реакция последовала почти мгновенно. Капитан буквально отбросил Эстевена, и тот рухнул на пол. С поднятыми руками капитан повернулась к Джайлсу, явно готовая броситься на него. Джайлс приготовился к схватке.

Но ее руки опустились, и она, отвернувшись от Джайлса, рухнула в свое кресло, уставившись на экран.

— Заберите его. Он осмелился трогать и листать страницы святая святых — Книги Навигации. Делайте с ним все, что хотите. Но если я увижу его в рубке еще раз, я буду считать, что кто не может уследить за своей собственностью, не имеет права владеть ею.

Джайлс рывком поставил Эстевена на ноги и поволок из рубки, не обращая внимания на его слабое сопротивление. Он притащил его в средний отсек.

Рабочие столпились, разбуженные громкими голосами Джайлса и капитана. Когда появился Джайлс, они потянулись к нему. Отдав им Эстевена, он поманил к себе Мару. Она медлила, и ему пришлось буквально подтащить ее к себе. Он сказал ей на ухо:

— Позаботься об Эстевене. Капитан душила его, но ничего страшного вроде не случилось.

— Что??? — начала было Байсет, но он остановил ее взглядом.

— Я спас этому дураку жизнь, так что придержите ваши языки! — прошипел он. — И если вы не будете меня слушаться, вряд ли проживете особенно долго. Не пускайте Эстевена за перегородку, если он вам нужен живым.

Он отпустил Мару и отвернулся. Позади него лежащий на полу Эстевен всхлипывал:

— Я не хотел ничего плохого. Я не мог уснуть, я подумал, что это просто книга, что ее можно полистать, почитать…

Джайлс вернулся к себе в отсек вместе с Хэмом.

— Хэм, — сказал он, — не пускай сюда никого. Мне нужно подумать.

Хэм кивнул и встал у прохода, а Джайлс лег на койку и стал думать о происшедшем. Он не сомневался в том, что Эстевен врет. У него не хватило бы мужества вот так запросто зайти в рубку к капитану. И к тому же, что он мог узнать из альбенаретской книги? Вряд ли он поймет их математику, и в книге нет чистых полей, как в книге Гроуса…

В средней секции вновь включили магнитофон с мелодией Боссера и Сайнгх. Навязчивый мотив бился в ушах.

— Сэр, с вами хочет поговорить Мара, — сказал Хэм.

— Да? — сказал Джайлс, открывая глаза. — Садись, — сказал он стоявшей в проходе Маре. — Береги силы. Нам всем придется их беречь.

Она села.

— Вы, конечно, правы, — сказала она.

Джайлс усмехнулся. У нее была такая привычка — говорить фразы, которые можно воспринять как дерзость. Не ей судить, что он делает правильно, а что — нет. Он сразу это заметил.

— Скажи, Мара, а ты, случайно, выросла не в семье Адель?

— Я? — Она рассмеялась. — Вовсе нет. Мой отец умер, когда мне было три года. Нас в семье было восемь человек детей. Какой-то компьютер ошибся и выдал разрешение на такое количество отпрысков. Ее обнаружили уже слишком поздно. Так что, когда умер отец, матери позволили все время проводить с детьми — она даже выпросила себе в помощь бабушку. Так что я росла, как дети до Великой Революции.

Он был удивлен.

— И где же ты училась?

— Там же, где и все. Но живя в такой большой семье, трудно оторваться от ее корней. Так что у меня было типичное для средних веков семейное окружение.

— Ясно.

Он жалел ее. Неудивительно, что такая девушка могла попасть под влияние организации «Черного Четверга». На секунду ему захотелось предупредить ее о Байсет, но чувство долга перебороло это желание.

— О чем ты хотела мне рассказать?

Она оглянулась на проход, но музыка звучала достаточно громко, и она сказала:

— Об Эстевене. Думаю, вам будет интересно. Я не дипломированная медсестра, но когда я была в школе второй ступени, то прошла курс обучения, вроде практики, по специальности медсестры. Так вот. Он психически нездоров. У него холодные руки в таком теплом помещении и слишком частый пульс.

Джайлс взглянул на нее с уважением.

— Ты хорошо сделала, что сказала мне об этом. Но что это может быть за болезнь?

Она покачала головой:

— Я училась слишком мало.

Джайлс кивнул.

— Ладно, я поговорю с ним и попытаюсь выяснить, что с ним.

— Что бы это ни было, мы бессильны. На шлюпке нет ни лекарств, ни оборудования. Я не знаю, что делать.

— Это не твое дело. За все отвечаю я.

— О, да. Вы — Адельман, и думаете, что способны вынести все на своих плечах. Но здесь, кроме вас, есть еще и рабочие, а что вы знаете о них?

— Что я?.. — изумленно повторил он, и тут же замолк, уловив в ее словах эхо одного разговора с Полем Окэ. Это воспоминание заставило его отказаться обсуждать с ней эту проблему. — Не ты ли мне говорила о рабочих, мечтающих улететь в колонии?

Он взглянул на соседнюю койку, но Хэма нигде на было видно. Вряд ли он будет торчать в соседнем отсеке. Скорее всего он отправился собирать ягоды. Тем не менее, Джайлс понизил голос и сказал:

— Однажды я долго говорил с Хэмом. Хэм в отчаянии от того, что его разлучили с друзьями и отправили невесть куда. Он бы все отдал за то, чтобы вернуться на Землю. Так что я знаю о рабочих немного больше, чем тебе кажется.

— А, Хэм… Беспомощные, безнравственные, тупые дети вроде него, благодаря генетическому контролю, мало чем отличаются от животных.

— Тсс! — прошипел он. — Придержи язык… на тебя могут донести.

Мара заговорила тише, но презрительнее:

— Вы про шпика? Я ее не боюсь.

— Шпика?

— Агента полиции, Байсет.

Он недоверчиво посмотрел на нее.

— Ты… ты знаешь, что она из полиции?

— Конечно. Все знают. Всегда есть один шпик. Полиция имеет своего агента на любом звездолете, везущем рабочих, и все знают об этом.

— Что ты еще знаешь о ней?

— Ей нравится доносить на тех, кто ей не нравится, независимо от того, что они делают. Если она решила, что я ей не нравлюсь, то все равно донесет.

— И тебя это, кажется, не очень беспокоит?

— Говорят, что полиция не очень-то прислушивается к шпикам вроде нее. Особенно в колониях. Они не очень их ценят.

— Думаю, ты ее недооцениваешь, — Джайлс послал к черту чувство Долга. Таких, как Байсет, было двенадцать на дюжину, а Мара, с ее прямотой и мужеством, была бриллиантом среди кучи камней, которую представляли другие рабочие.

— Она считает, что ты из «Черного Четверга».

— Ого, — сказала Мара.

Между ними вырос невидимый барьер. Они не были более людьми, сидящими вместе. Они были преступниками, глядящими друг на друга через полоску оспариваемой земли. Джайлс почувствовал неодолимое желание уничтожить то, что их разделяло. Сила этого желания поразила его, но у него не было времени для анализа ситуации.

— Она мне так сказала. Я не верю.

— Как это хорошо с вашей стороны, сэр. Я и в самом деле не принадлежу к ним.

— Я и не думал.

Но барьер между ними не исчез.

— Благодарю вас за предупреждение, Адельман. — Она встала.

— Не за что, — для порядка сказал он. — Спасибо за информацию об Эстевене.

— Я хотела помочь вам.

Она вышла. Он отпустил ее и почему-то рассердился за это на себя. Однако неясно было, что же он должен предпринять. Через несколько часов, проснувшись, он увидел стоящую рядом с его койкой Байсет. Она заговорила с ним на эсперанто сразу, безо всякого приветствия.

— Извините, Ваша Честь, но мне нужно с вами поговорить. Я уже предупреждала вас об этой девушке, Маре, и ее революционных связях. Я должна заявить вам, что ваш ранг не дает вам права игнорировать власть полиции. Вы слишком многое ей позволяете.

— Она пришла сказать мне о… — Джайлс было хотел объяснить, что Мара предупредила его о болезни Эстевена, но сообразил, что он, собственно, не обязан перед ней отчитываться.

— Убирайся! — в бешенстве приказал он. Он даже вскочил с койки, но, прежде чем он успел встать, Байсет исчезла. Джайлс постарался успокоиться.

Он прошел через средний отсек, мельком взглянув на побелевшую при этом Байсет. Мары там не было, и он прошел на корму, где она, Дай и Френко собирали ягоды.

— Выйдите, — сказал он Френко и Дай.

Те ушли, и он остался наедине с Марой, удивленно уставившейся на него.

— Байсет, — сказал он, — пришла ко мне и с бесстыдством потребовала, чтобы я не разговаривал с тобой. — Музыка заглушала его слова.

— Может быть, — начала Мара в том же тоне, в котором закончила разговор, но потом переменила его на участливый, — может, и в самом деле не стоит?..

— Мне? — сказал он. — Я — Джайлс Эшед СТАЛЬНОЙ. Забудь о ней. Я хотел тебе кое-что напомнить. Если Байсет будет тебе мешать, обращайся ко мне. Я думаю, что она уверена, что это ты положила бомбу в звездолет.

— Так это и в самом деле была бомба? Но почему вы и она так в этом уверены?

— Она не уверена. Но я — уверен. Потому что это я ее подложил. — Он стиснул зубы, вспомнив это. — Я не хотел причинить большого вреда или разрушить звездолет. Необходимо было немного повредить его, чтобы ему пришлось отправиться для ремонта на ближайшую планету — 20Б-40.

На секунду она потеряла дар речи.

— Все эти люди… — сказала она. Но не окончила фразу и положила руки на его плечо. — Но ведь вы не хотите причинить вреда? Что же случилось?

— Не знаю, — сказал он. — Я думаю, просто ошибка. Мы переоценили возраст и прочность альбенаретских звездолетов. Переборка, которая должна была выдержать взрыв, развалилась и огонь вырвался наружу. — Она все сильнее сжимала его плечо, глядя в его глаза.

— Почему вы говорите мне это?

— Может быть… потому, что верю тебе. Не знаю почему — не могу объяснить. Почему-то я должен был тебе об этом рассказать. Ты одна годилась для этого.

Она смотрела на него так, как еще никто никогда не смотрел. Это беспокоило его, и к тому же он ощущал странное чувство робости. Он никогда не предполагал, что у женщины может быть такой взгляд. Он хотел сказать ей что-нибудь, но годы тренировки и дисциплины не позволили ему сделать это.

Осторожно он снял ее руку со своего плеча и повернулся. Он прошел через среднюю секцию, остановившись на секунду, чтобы убавить звук магнитофона. Рабочие молча смотрели на него.

Не обращая на них внимания, он прошел к себе в отсек и лег на койку. Натянув повязку, он погрузился в спасательную искусственную тьму.

9

Десятый день: 11.22.

Дай плакала, сидя на койке. Первое время после ужасного происшествия на корме она успокаивалась лишь в присутствии другой женщины, но потом ей стало лучше и Френко удалось ее успокоить. Но все-таки иногда она плакала безо всякой видимой причины.

— Что я могу поделать? — говорил Френко. Он стоял вместе с Джайлсом и Марой в кормовом отсеке. Дай только что оттолкнула его, когда он попытался присесть рядом с ней.

— Не знаю, — задумчиво сказал Джайлс. — Очевидно, ее нужно лечить, но ясно, что никто из нас на это не способен. Не вини себя, Френко…

— Но ведь это я придумал подписать этот контракт! Я! Шансы были один к тысяче, и теперь, когда нас избрали, мы были счастливы! А теперь…

— Я сказал, не вини себя. Неизвестно, в чем причина ее болезни: может быть в пище, или в атмосфере шлюпки. А может, это проявляется какая-нибудь наследственная болезнь. Будем помогать ей всем, Чем можем. Я всегда готов это сделать.

— И я, — сказала юноше Мара. — Я тоже готова.

— Спасибо, — устало ответил Френко голосом человека, потерявшего всякую надежду.

— Держись! — сказал ему Джайлс. Это было единственное, что он мог бы сказать в такой ситуации Адельману. Френко лишь съежился, и Джайлс вспомнил, что говорит с рабочим. — Если она выживет до приземления, мы приведем ее в порядок.

— Да, сэр, — ответил Френко.

— Хорошо. Почему бы тебе не оставить ее? Видимо, ей лучше побыть одной, а тебе нужно отдохнуть. Иди в первый отсек, можешь полежать на моей койке.

— Благодарю вас, сэр. Но вы уверены, что я не смогу ей ничем помочь?

— Да. За ней присмотрят.

— Спасибо, большое вам спасибо… Я и в самом деле пойду прилягу…

Он вышел, а Джайлс повернулся к Маре:

— Ты злишься? Мне кажется, ты похудела.

Она попыталась улыбнуться.

— Все мы похудели. Не знаю, выдержим ли мы оставшиеся восемьдесят дней до Бальбена, если все пойдет по-прежнему.

— Да-а… — Джайлс до боли сжал челюсти. Это уже начало входить у него в привычку.

— Что это?

— Да так… — он взглянул на Дай, но ей было не до них. Она была погружена в собственное горе, а магнитофон за стеной заглушал звуки из среднего отсека.

— Я говорил тебе, что подложил бомбу, чтобы изменить курс на 20Б-40. Это была критическая точка, в которой перемена курса была наиболее выгодной. Этот период начался со дня взрыва. Если мы не изменим курс в течение ближайших шести дней, будет поздно.

Ее глаза были неправдоподобно велики, или же она действительно сильно похудела.

— А как близко находится эта система?

— Тридцать дней полета.

— Всего тридцать дней? Я не понимаю…

— Капитан отказывается изменить курс. Не знаю, чем это объяснить. Я и сам не понимаю. Это связано с их понятием о чести и долге…

— Но что ему мешает? Ведь это почетно…

— Не «ему». Я скрываю это от рабочих. — Он рассмеялся. — Ты знаешь, я почему-то перестал думать о тебе, как о рабочей. Мы все постепенно опускаемся до общего уровня. Нет, капитан — женщина, и к тому же она беременна. От инженера. Именно этот процесс наблюдала Дай. Это то, что она не может вспомнить.

Мара вскрикнула:

— О!..

— Ее беременность и понятия о чести каким-то образом связаны, так что она должна доставить шлюпку по назначению, даже если все мы — и она в том числе — умрем.

— Но если она умрет, то как же ребенок?

— Он не погибнет. Он будет жить в ее теле. — Джайлс решил сменить тему. — В любом случае я должен найти способ изменить курс за ближайшие шесть дней.

Мара покачала головой.

— Почему бы нам не изменить курс самим? Я знаю, они очень сильные, но она одна, а нас все-таки восемь человек…

Он печально улыбнулся.

— Ты знаешь, как он меняется?

— Честно говоря, нет. Но для этого нужно поворачивать ручку управления. А разве вы не изучили альбенаретский корабль прежде, чем подложить бомбу? Вы не умеете водить их звездолеты?

— Управление не проблема. Нужно рассчитать новый курс на 20Б-40 и ввести поправку.

— У нас есть компьютер и Гроус. Он может помочь в вычислениях… Он отрицательно покачал головой.

— Почему?

— Извини, но ты не понимаешь, что такое астронавигация. Управлять кораблем просто, и даже расчет курса под силу компьютеру Гроуса. Но звездная навигация слишком сложна, и в ней разбираются только специалисты.

— Вы? А как же вы — урожденный Адель? Многие из вас умеют водить яхты между планетами. Разве есть принципиальная разница?

— Огромная. Первая задача в космосе — определить свое местонахождение… Нет, изменить курс способна лишь капитан, и она пока в состоянии сделать это. Она становится все более и более безразличной, новая жизнь высасывает из нее все соки.

— Но мы должны найти способ управлять, — упрямо сказала Мара.

— Нет, лучше подумай, как заставить капитана сделать это. Позови меня, если потребуется помощь.

— Позову.

Он проводил ее взглядом. Ему отчаянно хотелось лечь, вытянуться и закрыть глаза на несколько минут, но он понимал, что поддаваться этому нельзя. Если он ляжет, то заснет надолго.

Он должен думать. Решение должно быть. Отказ капитана кажется непреодолимым только потому, что он не понимает чужой психологии. Если не удалось дать альбенаретской женщине то, что ей нужно, не касаясь ее долга и не жертвуя людьми…

Внезапно он ощутил чье-то присутствие. Это был Эстевен.

— Сэр… — прохрипел он.

Под безжалостным светом ламп его лицо было серым.

— Что тебе?

— Я… — слова, казалось, требовали от него слишком больших усилий. — Мне нужна ваша помощь, сэр. Вы… вы поможете мне, Ваша Честь?

— Конечно, если смогу. Сядь, а то упадешь.

— Нет-нет, сэр, спасибо, но… я должен… Это всего лишь небольшая просьба. Но это необходимо. Простите меня, если сможете, Адельман. Вы знаете, я… капитан…

— Ну, что ты хочешь? Говори ясней.

— Мне нужно… Может быть, у вас есть, Ваша Честь, кусочек бумаги… может, в вашей сумке…

— Бумага? Но у меня нет даже ручки! — Джайлс пристально взглянул на него. — Ты что, снова собираешься писать музыку?

— Нет, сэр, вовсе нет! Я не могу объяснить вам, но мне нужна бумага, клочок бумаги, просто посмотреть на нее… ну пожалуйста, пожалуйста! — в его голосе слышалось неподдельное страдание.

Инстинктивно Джайлс принялся рыться в карманах, однако ничего похожего на бумагу у него не было. Конечно, у него был ордер, уже обесцененный, но Эстевен не должен о нем знать. Бумага на Земле стала редкостью. Лишь в колониях она еще производилась в небольшом количестве. Неужели Эстевен коллекционер?

Джайлса осенило. Он вытащил из правого кармана брюк коробку, где хранилось удостоверение личности. Сверху лежала ассигнация, выпущенная в одной маленькой африканской стране около шести лет назад, еще до того, как стараниями Международного Банка не восторжествовала стандартная система денежного обращения. Эстевен схватил ее, но Джайлс выхватил банкноту из его трясущихся пальцев.

— Минутку, — резко сказал он. — Ты сказал, что хочешь только взглянуть на бумагу, потрогать ее…

— Почувствовать, подержать… Если бы я смог немного… — изо рта у него потекла слюна, нижняя челюсть совершала странные жевательные движения.

Джайлс понял.

— Тонка! — Джайлс рефлекторно отдернул руку с банкнотой от Эстевена. Вопль ужаса подтвердил его догадку. — Жеватель тонки! Я слышал об этом снадобье — наркотик, не так ли? Ты ешь его, и тебе все кажется нереальным. Так вот оно что!

— Ваша Честь! — Эстевен пытался добраться до банкноты, которую Джайлс спрятал за спину. Он был весь в слюнях. — Пожалуйста! Вы не представляете себе, что это такое! Мельчайший сбой в музыке ранит, мне трудно двигаться, даже… — Джайлс оттолкнул его. Все равно что толкнул ребенка. Эстевен споткнулся о койку, перелетел через нее и растянулся на полу.

— Спокойно, — сказал Джайлс, которому было противно видеть мужчину в таком состоянии. — Если я дам тебе эту банкноту, тебе ее хватит на две — три дозы, а планеты, где есть бумага, мы достигнем лишь через месяцы. Кроме того, нужен тонка, иначе ты можешь погибнуть. Когда ты начал его употреблять?

— Что за дело Адельману до этого! — Эстевен встал с пола. — Я умею играть на тридцати двух инструментах, но кто меня слушает? Вот и приходится работать массовиком, играю слабоумную музыку, которую потом слабоумные машины играют слабоумным рабочим, и так всю жизнь. Я так и проживу ее — все равно, где, на Земле или в колониях. Дайте мне кусочек бумаги. Только кусочек… у меня еще осталось немного тонки.

— Нет. — Джайлс сунул банкноту в карман. — Я не могу позволить тебе калечить себя. Я ничем не помогу тебе. Постарайся принять жизнь такой, как она есть.

Не обращая внимания на стенания Эстевена, он прошел к себе в отсек. Внутри у него все сжалось, словно огромная рука терзала его внутренности. Все, чему его учили, переворачивалось от вида Эстевена, корчившегося и рыдающего на полу. Человек не должен так унижаться, независимо от того, что ему нужно. Все, что угодно, но только не это.

В своем отсеке он начал ходить из угла в угол. Число проблем росло. Очевидно, Эстевену придется обходиться без наркотика — это, к счастью, может отучить его от снадобья. Однако за ним придется следить.

Джайлс пытался вспомнить все, что ему было известно о наркотиках, подпольно циркулирующих в среде рабочих. Тонка была лекарством, которым лечили душевнобольных, пока не были обнаружены побочные эффекты.

У него была сложная, многосвязная молекула, воздействующая непосредственно на нервную систему, причем усвоение шло слишком быстро, с летальным исходом. Действие наркотика замедлялось, если одновременно с ним принимали гидрокарбонаты, из которых наиболее доступным была бумага. При этом молекулы наркотика усваивались часами и сутками, и человек мог сутки находиться под влиянием наркотика, и его здоровье физически и психически быстро разрушалось.

Ягоды ИБ богаты протеинами, но бедны клетчаткой и слабо влияли на скорость усвоения тонки. Вот почему Эстевен пытался добраться до навигационной книги — ее страницы были сделаны из бумаги…

Вой оторвал его от этих мыслей, и он поглядел в проход.

Эстевен шел к носу шлюпки, его рот был полон слюны, длинной нитью свисающей с губ, издавая дикий вой, прерываясь, чтобы что-то прожевать и сглотнуть. Руки были вытянуты перед ним, и он слепо шарил ими. Ясно было, что он никого не видел и не слышал.

Он наглотался наркотика без бумаги. Джайлс вскочил на ноги и бросился ему навстречу.

— Я помогу тебе! — крикнул он наркоману. — Держись! Мы сделаем что-нибудь. — Эстевен глядел сквозь него. Джайлс схватил его за плечи и поволок обратно.

Сначала Эстевен сопротивлялся с непостижимой силой, а потом бросился назад, к прессу для ягод, схватился за рукоятку, рванул ее на себя, и в его руках осталась длинная-предлинная дубинка.

Он снова двинулся вперед, воя и вращая над головой своим оружием. Джайлс пошел ему навстречу, стараясь уклониться от удара. Ему это удалось только частично, и дубинка скользнула по его голове, в ней что-то вспыхнуло, но Джайлсу удалось удержаться на ногах. Он едва успел сообразить, что Эстевен прошел мимо.

— Книга… — прохрипел Джайлс. — Навигационная книга… Он идет за ней… Остановите его!

Туман в голове рассеялся, и Джайлс увидел, что рабочие и не пытаются остановить Эстевена, а стараются держаться от него подальше.

Джайлс бросился за сумасшедшим. В проходе первой секции появился Хэм. Эстевен вновь взмахнул палкой, и Хэм крякнул от удара дубинки, который вывел его правую руку из строя. За Хэмом, загородив книгу в сверкающем переплете, появилась высокая фигура капитана.

— Эстевен, нет! — крикнул Джайлс, но он уже не мог догнать его.

Увернуться было невозможно. Но капитан нагнулась, и палка просвистела в нескольких дюймах над ней. В то же время она выкинула вперед руку, не хватая противника, а пронзая его, и ее три пальца вонзились Эстевену в грудь.

Удар отшвырнул его назад и сбил с ног. Палка вылетела у него из рук, а сам он пытался восстановить дыхание. Потом он издал очередной вопль и вскочил на ноги. Ясно было, что он ранен, и, по крайней мере, несколько ребер у него было сломано, но наркотик заглушал боль и он еще мог двигаться. Он слепо двинулся к навигационной рубке.

Капитан ждала его. Но прежде Джайлс успел схватить Эстевена и отбросить назад. Капитан шагнула вперед, но теперь Джайлс загородил ей дорогу.

— Нет! — крикнул он на бэйсике, а затем перешел на альбенаретский:

— Я запрещаю вам! Он не сознает, что делает!

— На этот раз я прикончу его, — сказала капитан. Теперь ее рука протянулась к Джайлсу. — Я предупреждаю вас!

Эстевен снова попытался встать на ноги, но теперь до него добрался Хэм. Он поднял левую руку, и его огромный кулак устремился к затылку несчастного.

— Не убивай его! — крикнул Джайлс.

Но кулак уже начал свое движение, и Хэму удалось только слегка изменить траекторию его движения, так что вместо чувствительной области затылка удар пришелся немного ниже.

Капитан отодвинула Джайлса в сторону.

— Нет! — крикнул он. — Подождите. Вы сильнее любого из нас, но нас больше. Если вы не боитесь смерти, подумайте о ребенке!

Капитан замерла посреди движения.

— Я знаю, что он болен, — сказал Джайлс. — Раньше я не знал. Теперь я могу обещать, что он никогда не появится в первом отсеке и не будет угрожать вашей книге.

Капитан не пошевелилась. Джайлс ощутил, как у него начинает болеть голова.

— Поверьте мне! — настойчиво продолжал он. — Я не позволю вам убивать моих людей!

Все висело на волоске. Джайлс молил бога, чтобы капитан не заметила, что он сам ранен. Хэм владеет лишь одной рукой, а остальные представляют собой не более, чем кролики против волка.

— Хорошо, — сказала капитан, шагнув назад. — Я отдаю его вам. Последний раз. Последний. — И она скрылась за перегородкой.

10

Пятнадцатый день: 16.19.

Джайлс покачнулся назад, и его схватили полдюжины рук.

— Вам лучше? — спросила Мара.

— Вроде да, — сказал Джайлс. — Чепуха. Конечно, лучше.

— Не совсем, — сказала Мара. Она пристально смотрела на него. — Я знаю, что вы выживете.

— Выживу? А почему бы и нет? — удивился он.

— У вас наверняка контузия. Когда сталкиваются металл и кость, крепче обычно оказывается металл.

— Забудем это. — Он притронулся к забинтованной голове руками, довольный, несмотря ни на что, что его здоровьем интересуются. — Вообще-то все вокруг, как в… Сколько я проболел?

— Пять дней.

— Пять дней?

— Да, — подтвердила Мара.

Он устал разговаривать и откинулся назад, на койку, пока девушка возилась с чем-то на полу.

— Это не моя койка! — внезапно сказал он, пытаясь сесть, но Мара не позволила ему сделать это. Джайлс успел определить: это был кормовой отсек.

— Отдыхайте, — сказала она. — Лежите. Мы принесли вас сюда, чтобы капитан не увидела вас беспомощным.

— Хорошо, — сказал он. — Вы поступили мудро.

— Разумно.

— Ну, ладно, пусть будет разумно. — Он стал приподниматься. — Как Хэм?

— В порядке.

— Рука у него не сломана?

— Нет, просто ушиб. Кость не пострадала.

Джайлс облегченно вздохнул.

— Эстевен…

— Сломано два ребра. Мы связали его на два дня, пока отходил от наркотика. — Мара протянула Джайлсу пакетик с несколькими граммами серого порошка. — Это весь его оставшийся запас. Мы подумали, что будет лучше, если он будет у вас.

Он взял пакетик и поразился, каких усилий ему стоило положить его в нагрудный карман.

— Так вы его связали? И как он теперь?

— Ничего. Даже слишком спокоен. Мы за ним следили: он несколько раз пытался покончить с собой. Так бывает с наркоманами в период депрессии. Байсет насмотрелась в полиции на них. Она сказала, что лучше было бы позволить ему умереть.

— Бедняга, — сказал Джайлс.

— Он не бедняга, — сказала Мара. — Он просто несчастный, нервный мужчина, ушедший в наркотики и чуть не погубивший всех нас.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Может, я неправильно выразился, но я не понимаю…

— В этом ваша беда. Вы НЕ ПОНИМАЛИ.

Она повернулась и вышла. Он попытался встать с койки и догнать ее, объяснить, но едва он попытался сесть, как у него закружилась голова. Он упал, ненавидя свое бессилие, однако поделать ничего не мог.

Потом он заснул, а проснулся, когда все уже спали. Магнитофон что-то наигрывал, но голосов слышно не было. Джайлс чувствовал себя лучше.

Он огляделся и увидел, что в кормовом отсеке никого, кроме него, нет. Все было по-прежнему, даже отломанная ручка пресса вернулась на место. Как им удалось приделать ее? Дай и Френко, видимо, перешли в другой отсек. Мысль, что они сделали это из уважения к нему, тронула его. Да, странно. Улетая с Земли, он считал само собой разумеющимся, что рабочие уступают ему место.

Поль прав — он не знал рабочих. По крайней мере так, как сейчас, прожив с ними рядом две недели. С другой стороны, Мара закончила разговор так, что он все еще не понимает и, — он грустно усмехнулся, — она права.

Но это неважно. Он, вероятно, вел себя как дурак, пытаясь спасти Эстевена, рискуя своей жизнью — тем самым и успехом своей миссии. В определенных ситуациях он заслуживает самоосуждения.

Да, странно. Маре не понравилось, что он называл Эстевена беднягой. Мара права, все урожденные Адель считают рабочих примитивными созданиями. На мгновение он почувствовал себя убежденным, что это не так. Люди на шлюпке были какими угодно, но отнюдь не примитивными. Кроме разве Хэма и Дай — а, может, и не исключая их. Это не просто взрослые — это умудренные жизнью люди со своими достоинствами и недостатками…

А сам он… Жизнь не поработала над ним. Его характер был выкован в детские годы. С тех пор он не размышляя жил по внушенным ему законам. До этой шлюпки, взорванного корабля, этих рабочих, он так и не смог бы пересмотреть многое в себе. То, что он пережил, перемены, которые он должен совершить, сами по себе вели его к потере понятий о добре и зле, которые он считал незыблемыми.

Он чувствовал слабость. Странное неопределенное недовольство собой, как будто он упустил нечто жизненно важное. Может быть, это только следствие контузии? Нет, вряд ли…

«Но есть вопросы и важнее», — подумал он. Если он провалялся пять дней, это означает, что через несколько часов шлюпка минует последний пункт поворота к системе 20Б-40. Капитан должна изменить курс, потому что, кажется, выход найден.

Он поговорит с ней прямо сейчас, когда все спят.

Осторожно, ожидая повторения головокружения, он поднялся. Голова не кружилась, все было в порядке. Он прошел мимо ягод, осматривая их состояние. Было множество мертвых листьев, а нетронутых ягод оставалось мало, единицы. Проходя в свой отсек, он заметил, что сосуд с соком ягод приварен к перегородке рубки управления. Только капитан могла сделать это. Джайлс и не подозревал, что на борту шлюпки есть соответствующие инструменты.

Он вошел в рубку.

Капитан по-прежнему сидела в дальнем кресле, у панели. Глаза ее были закрыты, а тело неподвижно. Она не пошевелилась, когда он подошел ближе, стукнувшись о второе кресло.

— Капитан, — позвал Джайлс. Молчание.

— Райцмунг, мне нужно с вами поговорить. Настало время принять решение.

Никакой реакции.

— Если вы не желаете говорить со мной, мне придется действовать без вашего разрешения.

Она медленно открыла глаза.

— Вы не будете действовать, Адельман. Я пока еще капитан на этой шлюпке.

— Нет. С каждым днем вы отдаете вашему ребенку частичку вашей силы. Вы слабеете быстрее нас, которые теряют силы от недостатка еды и питья.

— Нет, я сильнее вас, и останусь такой.

— Предположим так. Неважно. Главное, что курс шлюпки должен быть изменен сегодня. Иначе будет поздно.

Ее черные глаза не двинулись.

— Откуда вы это знаете?

— Знаю. Возможно, даже мне самому придется изменять курс.

— Нет. — Джайлсу впервые показалось, что в ее голосе он уловил следы эмоций.

— Вы лжете. Это глупо. Вы беспомощны в пространстве, как и любой землянин.

— Не любой, некоторые из нас умеют водить звездолеты. Но вы не даете мне договорить. Я не хочу изменять курс, так как считаю, что этим должны заниматься офицеры.

— Тогда считайте, что мы летим на Бальбен.

— Не могу. Я ответственен за семерых на борту шлюпки в той же мере, как вы ответственны за новую жизнь в вашем теле.

— Семерых рабов. Их жизнь не стоит ничего.

— Они не рабы.

— А я считаю, что они рабы и бесполезны.

— А я думаю, что они люди, и должны выжить. И, чтобы увеличить их шансы, я готов дать вам то, что вы хотите.

— Вы? Вам не вернуть мою честь.

— Я могу это сделать. Я знаю, кто уничтожил ваш корабль. И я могу передать его в ваши руки.

— Вы?!.. — капитан привстала с кресла. — Вы знаете, кто это?!

— Только прикоснитесь ко мне, — спокойно сказал Джайлс, когда она протянула свои длинные руки к его горлу. — Только коснитесь меня, и я обещаю, что вы никогда в жизни этого не узнаете.

Капитан упала в кресло.

— Скажите, ради чести тех, кто вел со мной этот корабль, ради моего ребенка, скажите, Адельман!

— Я скажу, — сказал он. — И я передам вам этого человека. Вам одной — на ваше усмотрение — едва люди, находящиеся на борту, прибудут на 20Б-40.

— Вы хотите заставить меня изменить чести и долгу? Вы будете скрывать имя, пока я не изменю курс, потеряв последнюю надежду обеспечить будущее ребенка, а потом, когда мы приземлимся, вы окажетесь среди себе подобных, и они защитят вас! Вы обманете меня, человек!

Последние слова были почти криком.

— Я назову вам имя и передам его в ваши руки безо всякого вмешательства, — сказал Джайлс. — Я обещаю вам это. Я даю вам слово чести. Ваша раса уже много поколений общается с нами, капитан Райцмунг. Был ли случай, когда урожденный Адель обманул вас?

— Не было, это правда. Вы всегда выполняли свои обещания.

Она замолчала. Джайлс ждал, в наступившей тишине было слышно его дыхание. Капитан встала.

— Я должна поверить вам, — сказала она едва слышно. — Иначе, если вы говорите правду, я навлеку на себя позор тем, что упустила возможность восстановить свою честь.

Джайлс облегченно вздохнул. Он не думал, что во время ожидания у него так перехватит дыхание. Капитан посмотрела на него.

— Я сделаю поправку к курсу сейчас же. Несколько позже будет сделана вторая. Угол слишком велик, чтобы можно было обойтись одним импульсом двигателей. До следующего изменения должно пройти двенадцать часов.

11

Шестнадцатый день: 17.09.

— Я не хочу, чтобы вы думали, что все идет хорошо. Нужно провести на шлюпке еще как минимум двадцать семь дней, а ягод ИБ все меньше и меньше. Они чем-то отравлены, а чем — не знает даже капитан. Капитан считает, что ядовитым элементом являемся мы, люди. Пожалуй, с едой еще можно перебиться, но из этих ягод мы получаем и воду. Запомните это и старайтесь расходовать ее как можно меньше.

Джайлс собрал рабочих, включая Эстевена, который уже поправился, чтобы разъяснить им ситуацию на судне. Он уже сообщил им об истинном поле капитана и многое из того, что ему пришлось перенести, чтобы шлюпка повернула к системе 20Б-40. Они слушали молча, только когда он сказал, что они приземлятся намного раньше, чем предполагалось, по ним пробежал шепоток восхищения. Но, в общем, они реагировали спокойнее, чем он ожидал.

Он пришел к выводу, что им недоступно понимание опасности. Либо же они чего-то не понимали, и это угнетало Джайлса.

— Вы понимаете, что я говорю? Способны ли вы на это? В испытании выявляются силы каждого. Готовьтесь к трудностям.

Последовала пауза, тишина которой нарушалась лишь слабым, но необычным звуком, который шел из отсека капитана. Звук был такой, как будто она подавала знак кашлем, что все слышала и сама хочет что-то сказать.

Джайлс и все остальные посмотрели в ту сторону, но звук не повторился.

— Что это было? — спросила Мара.

— Не знаю. Как раз сейчас капитан должна была сделать второе изменение курса, но что-то случилось.

Он встал.

— Оставайтесь здесь, — сказал он рабочим и пошел в рубку.

Навигационная книга была раскрыта и повернута таким образом, чтобы ее страницы были видны с ближайшего кресла, в котором сидела капитан.

— Капитан, вы хотели что-то сказать?

Она не отвечала.

— Капитан, что случилось?

Ответа не было. Рот ее был слегка приоткрыт, дышала она ровно. Джайлс подошел и осторожно приподнял веко. Зрачка видно не было.

— Что случилось? — спросила Мара, оказавшись позади него.

Ослушавшись его приказа, все рабочие вошли в рубку и теперь стояли полукругом, глядя на капитана.

— Я не знаю, что с ней, но она без сознания. Осмотри ее, Мара, может, обнаружишь что-нибудь.

Мара, отодвинув его, взялась за тонкое запястье капитана, пытаясь нащупать пульс, но его не было. Она, как и Джайлс, подняла веко, потом пробежала пальцами по телу капитана, пока не нащупала что-то на затылке, там, где кончалась шея.

— Я нашла пульс, — сказала она. — У кого-нибудь есть часы? Нет? Гроус, подай счет со своего компьютера.

— Сейчас, — ответил тот. Он пробежался по кнопкам и начал считать, глядя на дисплей:

— Один, два, три…

Он досчитал до тридцати прежде, чем Мара отпустила тело капитана.

— Хорошо, хватит. Адельман, она жива, хотя я и едва могу этому поверить. — Пульс у нее 16 ударов в минуту. Вы не знаете, это нормально?

Джайлс покачал головой.

— Не знаю, но сомневаюсь, что он должен быть так редок. Они живут не дольше нас, так же теплокровны и активны. Для человека нормальный пульс — около 70, но… — он не мог найти подходящего сравнения. — В любом случае похоже, что у нее кома, или еще что-то в этом роде.

Байсет высказала мысль, которая была на уме у всех:

— Как вы думаете, сэр, она успела изменить курс?

— Надеюсь, — сказал Джайлс.

Он взглянул на приборы, но они ничего ему не говорили.

— Я изучу управление, — сказал он, — и постараюсь узнать это. Не следует рассчитывать на худшее. Капитан особенно…

Он прервался. Не говорить же им, что он обещал выдать террориста.

— У нее тоже есть причины стремиться попасть на 20Б-40. Может быть, это состояние естественно для женщин их расы, когда они в положении. Она должна была предчувствовать его наступление и выполнить свою задачу до него.

— А если нет? — спросила Мара.

— Я думаю, она успела. Найдите для нее койку и уложите ее. Идите! — рявкнул он, раздраженный их медлительностью. — Вы не умрете, если прикоснетесь к ней!

Испуганные Хэм, Гроус, Мара и Байсет подняли тело капитана и унесли его. Джайлс принялся изучать приборы.

Он последовательно осмотрел все, что можно было осмотреть, независимо от того, понимал он это или нет. Не все из них были полностью незнакомы ему. Похожие были у него на яхте, назначение других можно было понять, имея некоторый опыт космических полетов. Назначение экранов было и вовсе очевидно.

Он нашел лист.

Ни единый знак не ускользнул на нем от его взора, но он не мог понять, успела ли капитан изменить курс или нет. Он заметил навигационную книгу. Даже если и понять, что в ней написано, все равно ему не удастся ответить на свой вопрос. Эта книга была частью науки, которую он не знал. Он проглядел ее страницы: каждая была заполнена двумя столбцами коротких линий, которые для него были столь же понятны, как и египетские иероглифы.

Вдруг он заметил, что между листами книги располагается край отсутствующего листа. Он пригляделся. Страница была вырвана. Но почему капитан… Эстевен!

— Эстевен! — заревел он. — Сюда!!!

Через несколько секунд появился Эстевен в сопровождении, а, вернее, они его тащили, двух рабочих. Он попытался что-то объяснить, но был слишком взволнован. Джайлс взглянул на остальных.

— Я звал только Эстевена. Разве я просил прийти всех?

Они исчезли за перегородкой. Он проводил их взглядом и подошел к музыканту.

— Отвечай, кто вырвал страницу? Это было, пока я болел?

— Нет… нет… — запричитал Эстевен. — До того… давно… Еще до того, как капитан поймала меня в первый раз. Поверьте мне, я не лгу. Я не могу вам лгать, вы спасли меня трижды — два раза от капитана и один раз от тонки. Я никогда не верил, что кому-то может быть не все равно, жив я или мертв. Но вам не все равно, хотя вы и не знали меня раньше. Я сделаю для вас все. Я взял только одну страницу. Только одну…

— Ладно, — сказал Джайлс, которому претило столь открытое выражение эмоций.

— Я тебе верю. Иди к остальным и молчи. Не говори им о странице, понял?

— Спасибо… спасибо, Ваша Честь! — Эстевен попятился и исчез за перегородкой.

Джайлс вернулся к книге. Холод прокрался к нему в душу. Он осмотрел страницы в поисках следов нумерации. Их не было, но, несмотря на это, у него росло подозрение, которое почти оформилось, когда позади него раздался голос Мары:

— Так вот почему капитан потеряла сознание. — Она говорила спокойным тоном, как будто это не было делом жизни и смерти. — Она открыла страницу, необходимую для второй поправки, и увидела, что ее съел Эстевен.

Он резко обернулся.

— Ты хочешь сказать…

Она прервала его. Поразительно, но она выдержала его взгляд. Она, рабочая…

— Мы не дураки и не невежды, Адельман. Не стоит считать нас полными идиотами.

— Ладно, ты, вероятно, права. Эстевен успел стащить эту страницу еще до того, как капитан поймала его. Быть может, это именно та страница, на которой записаны правила проведения поправки курса.

— Это значит, что курс не изменен, и, не говоря уже о 20Б-40, мы не достигнем и Бальбена. Мы летим в никуда.

— Да. Похоже, что дело обстоит именно так, — он посмотрел на нее. — А ты неплохо держишься. Ты меня поражаешь, в самом деле, ты переносишь тяготы этого путешествия гораздо лучше всех рабочих. К тебе приближается только Байсет — и она тоже женщина!

— Женщины всегда были сильнее мужчин, Адельман. Вы не знали?

— Да, конечно, но ты… — он замолчал, но она продолжила его мысль:

— Но мы — рабочие? Это не делает нас хуже, даже наоборот. Когда мужчины угнетенной расы терпят поражение, женщины становятся сильнее. Необходимость.

Он кивнул.

— Когда-нибудь, когда все это кончится, мы обсудим с тобой этот вопрос. Но сейчас не стоит тратить слова и силы.

— А для чего их беречь?

— Для… — он усмехнулся. — Мара, вы можете отступить, а я не могу.

— Я знаю. Значит, вы и в самом деле собираетесь взяться за пилотирование и изменить курс самостоятельно?

— Пилотировать звездолет? Я ведь объяснил, почему это невозможно.

— А что остается делать? Если вы не собираетесь этого делать, то Кто выполнит поворот? А если вы собираетесь сдаваться, зачем беречь силы?

Он рассмеялся. Ироничность этого смеха удивила его самого. Но удивила ли она Мару, сказать было невозможно. Он посмотрел на пульт управления:

— Хорошо. Оставьте меня одного. Я должен изучить все и, если есть хоть малейшая возможность, я ее не упущу!

12

Двадцатый день: 20.45.

— Вот что, Гроус, — сказал Джайлс, — садись и слушай меня. Если что-нибудь не поймешь — спроси. Обрывай меня и спрашивай тут же. Не стесняйся, это вовсе не то, что ты…

Он хотел предупредить Гроуса, что это не те порядки, к которым тот привык на Земле, где непонимание не угрожало жизни.

— Это, — продолжал он, — не то состояние, когда мы можем позволить друг другу не понимать. Ты готов?

Гроус кивнул. Выражение его лица было непривычно, таким еще никогда его не видели. Джайлс чувствовал, что Гроус исполнен радостного ожидания.

— Хорошо. Я в общих чертах представлю, что надо делать. Сначала мы должны определить свое местонахождение, затем положение системы 20Б-40. Это движущиеся по своим тракториям точки. Затем нужно высчитать угол, на который следует повернуть корабль.

К его удивлению, Гроус кивнул:

— Это просто.

— На самом деле это просто только для капитана. Она снимала показания с приборов или получала их из книги. А потом вычисляла поправку по книге. Я могу управлять кораблем и внести поправку в курс. Но я не знаю, как нужно обращаться с навигационной книгой. Как я могу получить значение поправки из знания своих координат?

— Какую поправку?

— Шлюпка оснащена двигателями того же типа, что и звездолет. Ты этого не ощущаешь, но каждые одиннадцать минут мы входим в искривленное пространство и через миллисекунду выходим из него. За это время мы покрываем гигантское расстояние. Но точность выхода из гиперпространства невелика, так что компьютеру приходится пересчитывать курс исходя из реальных координат корабля после каждого прыжка. Со стороны это напоминает движение пьяного человека. Если мы вычислим поправку, нам придется задавать курс вручную, по семьсот раз в день, пока мы не достигнем нужной звездной системы.

Гроус понимающе кивал головой.

— Я могу вычислить любую величину на своем компьютере, если вы зададите мне исходные данные. Когда мы начнем?

— Мы уже начали: моей попыткой применить межпланетную навигацию к межзвездной. В сущности, это чисто геометрическая задача… — Он продолжал объяснение. Любопытно, что для решения задачи они должны обучить друг друга. Гроус имел скорее числовое, чем пространственное воображение.

Джайлсу предстояло переработать условия задачи в математическое, доступное Гроусу.

— Смотри, — говорил он, — отрезаем от картонки или еще чего-нибудь подобного треугольник и удерживаем его пальцами за два угла. — Он продемонстрировал это. Гроус кивнул. — Точка, которая осталась свободной, может вращаться. Предположим, два угла представляют собой заданные точки пространства с известными координатами. Тогда твое положение лежит где-то на окружности, и для точного определения тебе нужна еще одна точка.

— Ага! — радостно воскликнул Гроус и пробежался по клавишам компьютера.

— Первые три точки фиксированы, они находятся вне Галактики, на удобном расстоянии от ее плоскости. Я говорил тебе о форме Галактики, помнишь?

— Да.

— Отлично. Тремя точками могут быть ядро туманности в созвездии рыб, ядро туманности Андромеды и центр спиральной галактики М51 в созвездии Гончих Псов.

— Я не… — начал Гроус.

— Верно, ты не знаешь их названий. Но не беспокойся. Главное, что они находятся вне плоскости Галактики. Я хочу, чтобы ты понял, как они используются при определении координат корабля.

— Я понял. Это всего лишь стереометрия.

— Хорошо. Продолжим. Используя эти три пункта, мы определим общую область, в которую входит и Бальбен, и Земля, и 20Б-40. После этого нужно выбрать на карте три звезды и уточнить свое положение в сфере. В первом пункте расчетов мы не нуждаемся, так как грубо знаем, где находимся.

Гроус кивнул. Ему, по-видимому, не приходило в голову спросить, зачем Джайлсу понадобилось возиться с картоном и прочим антуражем.

— Мы знаем положение системы 20Б-40 по отношению к ее соседям. Повторяю, единственное, что нам нужно знать — это наше положение и угол направления на цель. Грубое изменение курса уже сделано капитаном. Следовательно, нам нужно сделать не более одной коррекции курса. Фактически, я могу назвать ближайшие звезды и их координаты, так что определение наших координат будет несложным. Я могу получить угловые направления на эти звезды, затем нужно вычислить угол на 20Б-40 и определить величину поправки.

— А зачем нужно такое предисловие? Все, что вы говорите — очень просто, — сказал Гроус. — Я могу сделать такие вычисления и в уме. Но что за фактор поправки вы упомянули? Вы говорите, что в гиперпространстве мы движемся с точностью не выше трех процентов?

— Так, — сказал Джайлс. — Это действительно проблема. Фактор Поправки представляет собой коэффициент сноса судна в гиперпространстве. Снос индивидуален для каждого корабля и каждого направления. Капитан получила его из книги. Мы же должны отыскать его сами.

— Как?

Джайлс вздохнул.

— Единственно подходящий способ — это определить наш курс, переместиться через искривленное пространство и вновь определить курс. А по этим двум значениям попытаться определить снос. Можно повторить эксперимент несколько раз для более точного определения поправки. Короче говоря, мы должны вручную проделать то, что шлюпка делает автоматически.

Гроус пожал плечами.

— Ваша Честь, я считаю, что можно приступить к расчетам. Джайлс считал, что теоретически они должны найти ответ.

Трудность состояла в вычислении сноса. До этого момента все должно пройти гладко.

Но не шло. ИБ давало все меньше и меньше ягод, и это влияло на настроение всех пассажиров. Пока небольшой паек удовлетворял всех, никто не был особенно голоден. Но количество сока заметно уменьшилось, и теперь жажда правила всем.

Теперь все время трое или четверо бодрствующих следили за получением сока. Они стерегли его друг от друга и смотрели на всех с подозрением.

В довершение ко всему капитан все еще лежала на койке и дышала. И, хотя ее дыхание было очень редким, она исправно поглощала свой паек.

Ропот относительно бесполезного использования сока заставил Джайлса прервать вычисления и собрать всех вместе.

— Но почему? — стонала Дай. — Он не человек! Это все из-за нее! Да и вообще, вряд ли она жива…

— Она жива! — рявкнул Джайлс. Жажда не позволяла ему сдерживаться. — Если мы откажем ей в помощи, это создаст прецедент и они тоже перестанут помогать людям, когда те вдруг потеряют сознание. Мы должны обращаться с ней так, как хотим, чтобы обращались с нами.

— К черту эту ответственность! — пробормотал голос. Джайлс оглянулся и встретил угрюмые взгляды Гроуса, Эстевена и Френко. Лишь Хэм смотрел безмятежно.

— Не стоит проклинать ответственность, пока я здесь, — сказал он, обводя их взглядом. — Ясно?

Они молчали. Они еще не были готовы встретиться с ним лицом к лицу, но с этого момента он взял за правило отрываться от работы, когда приходило время влить в рот капитана порцию сока. Дважды он ловил их на том, что манипуляции проводятся с пустой чашкой. После этого он взялся за дело сам.

Между тем в их занятиях с Гроусом не все шло гладко. Компьютер Гроуса, слава богу, пить не просил, но постоянная жажда влияла на их производительность. Однажды Гроус выдал заведомо неправильный результат — он проводил расчеты слишком усталый, чтобы проверять их, и это приходилось проделывать Джайлсу.

Но когда то же самое повторилось несколько раз, Джайлс набросился на Гроуса, настаивающего на своем:

— Ошибка? Как я могу ошибиться? Это ваши цифры неверны, Ваша Честь!

Это «Ваша Честь» было намеренно едва не забыто. Гроус продолжал еще несколько минут в обиженном тоне, что ни он, ни его компьютер никогда не ошибаются.

— Да, ладно, ладно, — сказал Джайлс. — Давай пересчитаем.

Но, несмотря на то, что они проделали операцию дважды, результат по-прежнему неверен.

— Мы не могли продвинуться так далеко за последний прыжок. Ошибка слишком велика… Гроус, дай посмотреть компьютер.

Гроус отдал ему компьютер. Джайлс осмотрел его, но ничего особенного не заметил. А если даже и заметил бы — все равно не смог бы устранить неисправность.

— Ладно, — сказал Джайлс, возвращая компьютер. — Проделаем все еще раз сначала, медленно — проверяя каждый шаг дважды.

Они начали проверять.

Джайлс почему-то с неослабеваемым интересом следил за действиями Гроуса. Многие из них были непонятны Джайлсу, но когда Гроус начал набирать цифры…

— ГРОУС! — крикнул Джайлс, и пальцы Гроуса замерли на кнопках. — Я сказал тебе ДЕВЯТЬ, а ты набрал ПЯТЬ!

Гроус поднял глаза от клавиатуры и открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал. Видя его выражение лица, Джайлс понял, что выглядит странно. Ему удалось справиться с собой.

— Итак, ты никогда не ошибаешься? Ты никогда не ошибаешься…

От злобы он аж трясся. Он привстал с кресла, но тут порыв злости был прерван хриплым криком Хэма:

— Стой! Отойдите! Ваша Честь, скорее сюда!

Он вскочил с кресла, промчался мимо Гроуса. Влетев за перегородку, он обнаружил всех рабочих столпившимися вокруг койки, на которой лежала капитан. Хэм одной рукой держал за плечо Байсет, а остальным угрожал мощным кулаком.

— Ваша Честь! — его лицо просветлело от радости, когда он увидел Джайлса. — Я знаю, что вы им не позволите, но они все равно…

Он кулаком указал на Байсет. Та безо всякого страха, даже с вызовом, смотрела на него.

— Это, — она кивнула на тело капитана, — угроза нашей жизни. — Я хотела освободить ее от страданий.

Он посмотрел на оторванный от комбинезона рукав, полузакрывший рот и нос капитана.

— Не знал, что она страдает. Но в любом случае это не ваше и не твое дело.

Он оглядел рабочих. Все смотрели на него, даже Мара.

— И ты, Мара?

— И я. Я не могу встать на пути человека, который стремится выжить. Это не Земля, Адельман. Это шлюпка, летящая в бесконечном пространстве с людьми, которые хотят выжить.

Ее взгляд напомнил ему о бомбе, из-за которой они очутились здесь. На секунду он попытался представить, что было бы, если им стало известно, что он дал капитану слово, которое выполнил бы вне зависимости от того, жива капитан или нет. Заплатить собой за возвращение. Впрочем, это не существенно. Он скорее нарушил бы слово, чем купил бы их помощь. Джайлс сказал:

— Прав или неправ, человек или нет, никто не будет здесь убит, пока я здесь. Хэм, перенеси капитана на мою койку и следи за ней. Когда тебе нужно будет отлучиться, скажи мне. Что касается остальных, если что-нибудь произойдет с капитаном, виновный будет лишен пайка. Если же я не найду виновного — порция капитана будет выливаться на пол шлюпки. Даю вам слово Адельмана.

Все молчали.

— Хорошо. Я понимаю, в каком вы состоянии. Но мы должны сотрудничать, а не сражаться. Я даю вам еще слово: если мы все, включая капитана, доберемся живыми, то я выкуплю ваши контракты и подарю их вам. Вы будете свободными и сможете воспитывать своих детей, как пожелаете. Это не взятка, а обещание. Я не буду следить за вами, пока вы даете жить другим. Я все сказал.

Он повернулся и пошел в рубку, где все еще сидел Гроус. Удивительно, что он не пошел за ним. Джайлс решил, что его гнев привел Гроуса в состояние оцепенения, и тот решил, что лучше не показываться Адельману на глаза, чтобы уцелеть.

— Вернемся к работе, — сказал Джайлс, усаживаясь в кресло.

Они работали, день шел за днем… Гроус урывками дремал, пока он был не нужен Джайлсу, а тот держался из какого-то черного упорства, которое и не подозревал в себе. Он не ощущал хода времени, не понимал, спит он или нет, но что-то двигало им. Медленно, но они двигались вперед.

Наконец они достигли цели. На дисплее компьютера появилась последняя цифра.

— Это он? — спросил Гроус. — Это значение фактора коррекции?

— Да. Только может быть, что это фактор коррекции для дороги в ад. — Джайлс слышал свой голос как бы со стороны, как будто из какого-то бездонного колодца. Дрожащими руками он ввел в компьютер шлюпки цифры. Там уже все было готово для изменения курса.

— Ну… — сказал он и нажал кнопку.

Они, конечно, ничего не почувствовали, но коррекция была произведена. Джайлс встал и подошел к Гроусу.

— Вы должны выспаться, — сказала Мара, стоящая позади него.

Она коснулась его плеча, успокаивая его, и он инстинктивно взял ее за пальцы. Кожа у нее была гладкой и почему-то прохладной на ощупь.

— Да, — сказал он. — Надо…

— Извините, — шепнула она ему на ухо. — Я тогда сказала… вы знаете, когда Байсет пыталась убить капитана…

— Ничего. Это не важно.

— Нет.

Она подвела его к койке. Его койка. Длинное тело капитана лежало на койке Хэма, а сам Хэм стоял рядом на страже. Джайлс рухнул на койку.

— Немного поспать, — сказал он, — да, совсем немного, минутку…

И вдруг все пропало.

13

Тридцать четвертый день: 11.45.

Это была последняя ягода. Все наблюдали, как Джайлс баюкал ее в руках. Она была большая, толстая и полная сока. Но последняя. Контейнер с соком был полон на три четверти, и этого должно было хватить на неделю при половинном пайке. Но что будет потом?

Хэм поднял ручку пресса, и Джайлс положил ягоду в отверстие. Хэм нажал несколько раз до тех пор, пока не упала последняя капля. Джайлс вынул мякоть и разделил ее на восемь частей.

— Ешьте прямо сейчас. Там еще есть немного влаги, а с завтрашнего дня паек будет уменьшен наполовину. Это единственный путь. Мы должны растянуть его на возможно долгое время, пока еще есть надежда.

Это было бесспорно. Они разобрали мякоть и вылили сок в контейнер. Чашки были вылизаны досуха. Джайлс отправился проверить курс. Он делал это каждый день, и процедура не занимала много времени. Звезды на экране не менялись, но он не позволял отчаянию захлестнуть его. Вошла Мара, медленно, как они все теперь ходили. Одежда висела на ней мешком. Она тоже посмотрела на экран.

— Какая из них? — спросила она. — Не сама планета, я знаю, что ее нельзя увидеть, а ее звезда?

Он указал на пятнышко света, ничем не отличающееся от остальных.

— Она не увеличивается?

— Нет. Звезда не станет ярче до последнего дня полета. Этот экран годится только для навигации.

— Но мы летим ПРАВИЛЬНО? — она явно нуждалась в подтверждении.

— Думаю, что да.

— Сколько нам еще лететь?

— Если капитан была права, то около десяти дней. Но это если бы коррекцию проводила она. В наших же условиях… В общем, больше десяти дней.

— Вы не очень меня обнадежили, — она попыталась улыбнуться.

— Извини… — сказал он, не отрываясь от приборов.

Ему было нечего ей сказать. Разговор умер сам собой. Он немного вздремнул в кресле, а когда проснулся, она уже ушла.

Сорок первый день: 12.00.

Последняя капля сока упала в чашку. Последние порции были выпиты в молчании. Ягод больше не было, сколь тщательно они ни искали, Вообще, ИБ казалось здоровым: ветви были покрыты плотными, плоскими листьями. Они пытались жевать их, но те были слишком сухи и поглощали больше слюны, чем доставляли влаги сами.

Сорок второй день.

Сорок третий день.

Сорок четвертый день.

Сорок пятый день.

Сорок шестой день.

— Вы проверяете курс? — пролепетала Мара. — Проверяете?

— Да. Должен… — прошептал Джайлс. Он был не в лучшем состоянии, чем остальные. «Жажда, — подумал он, — безразлична к сословиям».

— Мы умираем. Дай почти в коме, она уже не открывает глаз. Она умрет первой. Я не хочу так умирать. Вы убьете меня?

— Нет, — он поднял голову. — Если кто-нибудь выживет — выживут все.

— Вы не хотите мне помочь. Вы хотите, чтобы я страдала… — она была обижена, и заплакала бы, если оставалась бы влага на слезы.

Он сел в кресло. Остальные лежали на койках или на полу без малейшего желания двигаться. Что-то играл магнитофон, и ни у кого не было сил его выключить. Звонкий девичий голос пел что-то с постоянно повторяющимися словами «любовь». Монотонно бил барабан — там было слишком много ударных. В нормальных условиях это раздражало бы Джайлса, но теперь ему было все равно. Болели глаза, горло горело, тело было истощено и обезвожено. Мара, может быть, и права — это не лучшая смерть. Девица взвизгнула, барабаны брякнули. Внутренняя дверь воздушного люка открылась. Реальность исчезла.

Им овладели галлюцинации. В люк ввалилось привидение в облике длинного альбенаретца в скафандре. Привидение снимало шлем.

Вопль рабочих убедил его, что это массовая галлюцинация. Может быть, это реальность? Оттолкнувшись от кресла, от встал, ухватившись за панель для устойчивости. Из-под шлема появилось лицо альбенаретца.

— Вы не отвечали на вызов, — прошипел тот на чудовищном бэйсике.

— Воды… — прохрипел Джайлс.

— У меня ее нет, но ее доставят. Мы вызывали вас на связь…

— Я не знаю, где тут связь и как она работает. ВОДЫ!..

— Авария с ИБ?

Джайлс, беззвучно смеясь, пошел к койке, хватаясь от смеха за грудь на виду у недоумевающего альбенаретца. Неполадки с ягодами ИБ.

— ВОДЫ! Они хотят воды!

Что-то тяжелое стукнулось о корпус…

Это был сорок шестой и последний день путешествия.

14

— Невероятная история, Адельман, — бормотал менеджер Шахтного Комплекса 20Б-40. Это был маленький толстяк, образованный рабочий, по-видимому, самостоятельно поднявшийся до такой власти. «Это была действительно власть», — сказал себе Джайлс. Амос Барси был наибольшим приближением к тому, что должно было называться представителем Земли на 20Б-40.

— Не хотите ли выпить?

Джайлс улыбнулся, протянул бокал и с удовольствием стал наблюдать, как он наполняется темным холодным пивом. Великолепное зрелище. Его руки загорели от длительного пребывания под лампами шлюпки — они давали много ультрафиолета. Худые, почти птичьи, пальцы схватили бокал, контрастируя с толстыми розовыми ручками Барси.

— Спасибо, — сказал Джайлс.

Он выпил, ощущая прохладу, переливающуюся у него в горле.

— Я все еще не могу поверить, что все уже кончилось. Я оказался лучшим навигатором, чем ожидал. Но никто из нас не знал, что передатчик шлюпки постоянно передавал сигнал «СОС».

— Знаете, вам бы это не помогло, если бы вы не подвели шлюпку близко к системе, и местный альбенаретский корабль не услышал бы их. — Барси хмыкнул. — Я никогда не видел столь удивленного альбенаретца. Он никак не мог поверить, что шлюпкой управляли вы, а не их капитан.

— Это не ее вина.

— Ну, конечно, нет, — Барси метнул на Джайлса косой взгляд из-под густых бровей. Тон его стал сухим и отстраненным. — Эта странная страница кончилась. Да. Но я думаю, что книга была испорчена во время катастрофы звездолета.

— Я тоже, — сказал Джайлс.

— Да… — Барси развернул свое кресло, чтобы схватить со стола узенькую полоску. — Вот другая загадка: ИБ. Альбенаретцы считают, что питательная жидкость была отравлена, но местная станция ремонта не располагает приборами для такого анализа. Они послали жидкость нам, но мы не обнаружили в ней ничего ядовитого. Может, их эксперты смогут что-нибудь обнаружить? Да… тут есть еще след… — он посмотрел на Джайлса. — Человеческий наркотик, называемый тонка. Он мог погубить ягоды, если бы его было достаточно много, или он находился бы там достаточно долго. Так считают наши химики. Мы не можем сказать, когда произошло загрязнение. Его мог положить туда любой пассажир любого из пятидесяти последних рейсов звездолета. Я сказал химикам, что это вряд ли будет интересно альбенаретцам. Не стоит портить с ними отношений.

Его взгляд снова встретился со взглядом Джайлса. Пальцы играли полоской.

— Да, я думаю, что не стоит сообщать. — И он бросил в щель деструктора эту полоску. — Мы только запутаем дело, ведь среди ваших Людей наркоманов не обнаружено.

— Да, я не думаю, чтобы вы нашли у кого-то из них следы употребления наркотика.

— Хорошо, не будем об этом. Вы хотели, чтобы вам вернули вашу одежду. Вот она.

— Спасибо, — Джайлс обыскал карманы. Ордера на выдачу преступника, который он берег, не было.

— Что-нибудь пропало? — спросил Барси, пристально глядя на него.

— Нет, ничего существенного.

И правда, юстициарий на 20Б-40 был знаком с Джайлсом по ОКЭ-Фронту, и раз он уж здесь… Он помнил его имя. Достаточно войти к нему в контакт, и он получит новую бумагу. Если Поль будет убит на этой планете, Джайлс будет непременно схвачен и осужден. Не стоит особо исхитряться. Он привез рабочих на 20Б-40 без единой потери, так что не посрамил своего имени. То же, что должно случиться, имеет значение для всей расы, так что для него лично здесь мало разницы. Сделав то, что собирается, он спасет будущее всего человечества. Это имеет значение и для альбенаретцев. Их люди на погибшем звездолете умерли с радостью, но…

Джайлс вновь прислушался к Барси.

— …Это очень изолированная планета. Здесь, кроме вас, нет урожденных Адель. И наша зависимость от колоний сближает нас, если можно так выразиться, с альбенаретцами, расположенными здесь, в большей степени, чем с Землей, — он переменил тему. — Не буду вас заговаривать. Через два дня прибудет корабль, следующий на Землю. Я думаю, вы захотите на нем улететь.

— Конечно, — Джайлс встал. — Я хотел лишь повидаться со старым другом. Вы его наверное знаете. Это Олаф Ундстед.

— Олаф! О, извините… — Барси встал с несчастным видом. — Он умер на прошлой неделе. Вы говорите, он был вашим другом?

— Я хотел навестить его.

— Какое несчастье, но я дам его адрес, — Барси стал царапать что-то на листке. — У него здесь было что-то вроде приятеля. Рабочий, но свободный. Его зовут Виило. Арнэ Виило.

Он протянул бумажку Джайлсу, и тот автоматически взял ее.

— Спасибо, — сказал он.

— Арнэ все вам расскажет. Если вам потребуется еще что-то, приходите ко мне.

— Я думаю, мы еще увидимся.

Он вышел из управления, сел в двухместный автомобиль и отправился по указанному адресу. Он ожидал, что найдет место на территории комплекса. Атмосфера на 20Б-40 была пригодной для дыхания, но большую часть года на ней стояли полярные холода. Сейчас было лето, и погода на широте комплекса напоминала сухую, бесснежную зиму. Оказалось, что с недавних пор люди стали покидать купол Комплекса — в одиночку или группами — под собственными маленькими куполами. Джайлс обнаружил, что автомат везет его к выходу, где его одели в термический скафандр с прозрачным шлемом и пересадили в вездеход, оборудованный таким же автоматом.

Вскоре огромные колеса машины загрохотали по скалистой поверхности планеты. Невероятно далекое солнце — белый карлик — светило не ярче полной луны. Позади возвышался купол Комплекса.

Автомат вел машину к невидимой цели. В тусклом свете карлика скалистая поверхность казалась платформой, окруженной огоньками звезд. Как ни странно, впервые со времени полета невероятная глубина пространства. В шлюпке звезды были лишь огоньками на экране, а здесь они казались находящимися на расстоянии вытянутой руки.

Действительность поглотила его. Даже сквозь скафандр он, казалось, ощущал удары ветра, способного проморозить человека без скафандра до костей. В свете звезд перед его мысленным взором возникли все его дела и планы, его долг, казавшийся прикосновением чего-то теплого к душе. В конце концов осталось только желание выжить, а остальное ушло без следа. И ничего больше не имело значения.

ВЫЖИТЬ — настаивало что-то глубоко внутри.

ЗНАЧИТЬ — говорил разум.

ВЫ…

Но ему пришлось отвлечься. Вездеход приближался к маленькому куполу, рассчитанному на один дом.

Машина устремилась к стене, и перед ней открылось отверстие, вездеход скользнул в него, и дверь захлопнулась.

Внутри оказалось пустое пространство, рассчитанное, как минимум, на три машины. Он остановил вездеход, подошел к выходу и нажал кнопку вызова. Никто не откликнулся. Тогда Джайлс нажал на ручку, и дверь открылась.

Он шагнул в комнату с белым потолком и несколькими удобными креслами — лишь из одного ему навстречу поднялся человек.

Это был Хэм, вооруженный бластером.

— Хэм? — удивленно воскликнул Джайлс. — Убери эту штуку!

Не менее пораженный Хэм с раскаянным видом ответил:

— Простите, Ваша Честь. — Он сунул бластер в кобуру на поясе. Джайлс облегченно вздохнул.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Я должен быть здесь. Охранять вас.

15

— Охранять меня? — Джайлс ощутил холодное покалывание, и на Шее выступил холодный пот. Он готов был приказать Хэму отдать оружие, хотя, вероятно, тот вряд ли подчинится, если получил иной приказ.

Джайлс решил применить другую тактику.

— И все же, что ты тут делаешь, Хэм? Разве тут не живет Арнэ Виило?

— Да, но он уехал на несколько дней.

Джайлс стал раздражаться, и пришлось взять себя в руки. Хэм не виноват, что не умеет отвечать на вопросы. Необходимо было решить, как быть с его бластером — это слишком опасное оружие в руках гиганта, все равно, что граната в руках пятилетнего мальчугана. Хорошо, что он убрал бластер в кобуру, а не положил рядом с собой. Впрочем, это ничего не значит. Придется поиграть в вопросы и ответы.

— Ты здесь один, Хэм?

Хэм кивнул.

— Они все ушли.

— Кто они, Хэм?

— Вы знаете их, сэр. Все, кто был на шлюпке.

— Ясно. Ты имеешь в виду Гроуса, Мару, Байсет и других? Хэм снова кивнул. Казалось, он позабыл о существовании бластера.

Джайлс медленно обходил гиганта. Если бы ему удалось подойти достаточно близко, он бы выхватил у Хэма оружие.

— А скоро они вернутся, Хэм? — спросил он на ходу. Нужно было отвлечь его разговором. Хэм кивнул и спросил:

— Вы так думаете, сэр?

— Минуточку, я подумаю. Во-первых, хотелось бы знать, кто тебе сказал, что я приеду сюда?

— Она.

— Она? И кто это? Мара?

— Нет, не Мара. Шпик — Байсет.

— Ясно, — Джайлс был всего лишь в нескольких шагах от Хэма. — Значит, Байсет сказала тебе, что я приеду сюда. А она откуда это знала?

— Не знаю, сэр. Она не сказала. Она сказала, что мы все должны быть здесь, потому что вы рано или поздно сюда придете. Когда вы придете, все должны проследить, чтобы вы были одни. Так что когда в гараже загорелся свет, все пошли посмотреть, кроме меня.

Джайлс ощутил странное желание обернуться и посмотреть, нет ли кого за спиной. Если Байсет и остальные вышли наружу для осмотра купола, они скоро вернутся. Он бросил взгляд через плечо, но комната была пуста.

— Как вы думаете, Ваша Честь? — повторил свой вопрос Хэм. Его лицо светилось от счастья.

— О чем? — спросил Джайлс, подходя еще на шаг.

— Я вернусь домой? На Землю? — почти прокричал Хэм.

— Домой? — Джайлс замер на месте от удивления. — Домой, говоришь?

Хэм гордо кивнул.

— Я увижу Джеса! Я ему скажу: Джес, как ты думаешь, где я был? И Джес скажет: Где? В другом бараке? Я скажу: Я улетал с Земли, я был в звездолете, и в шлюпке, и на другой планете. Смотри, Джес, скажу я. Вот кусок другой планеты. Вот… — Он полез в карман и достал маленький камень, подобранный, видимо, где-то снаружи.

— И Джес мне скажет: Ого! Поздравляю с прибытием! Он скажет: Я ждал тебя.

Джайлс насторожился. Кажется, послышался какой-то звук. Нет, это воображение. Он повернулся к Хэму, который все еще продолжал представлять встречу с другом и собутыльником.

— Подожди, Хэм, — сказал Джайлс. — А почему ты так уверен, что полетишь на Землю?

— Она сказала, — ответил счастливый Хэм.

— Она?

— Байсет.

— Черт побери, Хэм, Байсет не имеет права распоряжаться тобой. Она не может послать тебя на Землю.

— Да, сэр. Но она шпик. А шпики могут делать все. Это известно каждому.

— И они делают?

— Конечно, сэр. Они могут посадить вас, избить, сгноить за решеткой. Они могут перевести вас в любое место, куда захотят. Они могут даже убить вас, и суд их выпустит.

— И кто рассказал тебе эту чушь? Полиция никого не бьет. Это уже двести лет как запрещено.

— Конечно, Ваша Честь! Она не бьет урожденных Адель, но рабочих, зашедших куда не положено или не сделавших что приказано, бьют, хотя и не много. Однажды они побили нашего сторожа за то, что он выпустил нескольких рабочих в город, хотя в тот день это было запрещено. Ну а рабочих просто сажают в тюрьму или переводят в плохое место.

— Послушай, Хэм, — сказал Джайлс. — Тебя запугали пустыми сказками. Ты не понимаешь. В такие дела вмешиваются судьи, учреждения, министерства.

Хэм выглядел несчастным.

— Но они делают так, сэр! И они могут послать вас в ЛЮБОЕ место. Она может послать меня на Землю — Байсет!

Джайлс понял, что дошел до предела. Следует переменить тему.

— Ладно, Хэм. Об этом мы поговорим в другой раз. Но почему она хочет тебе помочь вернуться? Это ты мне можешь сказать?

— Да, сэр. Из-за вас. Потому что я помогу ей с вами.

— Поможешь… — начал было Джайлс, но Хэм явно не понимал того, что ему говорили. Бессмысленно было его расспрашивать.

Шорох по полу заставил его похолодеть. Он обернулся — они все были здесь: Мара, Гроус, Эстевен, Дай, Френко и Байсет. Байсет была вооружена бластером. Но в отличие от Хэма она не держала его как попало.

— Не двигайтесь, — сказала она. — Не шевелитесь без моего приказа.

Ее бластер был направлен ему в грудь. И тут из глубины комнаты вышел седьмой. Это был Адельман, высокий и стройный, но не загорелый, как все урожденные Адель.

— Привет, Поль, — сказал Джайлс.

— Здравствуй, Джайлс, — ответил Поль Окэ, останавливаясь около Байсет. — Итак, ты настиг меня.

— Но не надолго, — злобно сказала Байсет.

— Нет, — сказал Поль. На секунду его лицо затуманилось. — Из всех урожденных Адель в столь славном обществе, основанном мной, лишь ты надеялся увидеть истину. Пришло время перемен, и их не остановишь. Помнишь «Смерть Артура» Теннисона? «Порядок старый изменен и новый вслед ему грядет…»

— Верно. Я верю в это. Старый порядок необходимо изменить, но не так, как ты думаешь.

— Вот как? — поднял брови Поль.

— Да. Например, никто не подумал, что Альбенарет стоит перед такой же задачей. Но их поиски смерти столь страшны, что никто не осмеливается провести параллель. Но мы можем помочь друг другу…

— Джайлс, Джайлс! Сколько же ты и тебе подобные будут хвататься за соломинку, не желая революции с жертвами? Новое никогда не приходит легко. Пойми это. В нашем случае цена — всего лишь удаление из общества двух ненужных и тормозящих его развитие элементов.

— Удаление? — Джайлс был поражен.

Поль кивнул на Хэма, как кивают на столб.

— Пока существуют Адель и генетически подавляемые рабочие, вроде него, изменения невозможны. Но они неизбежны. Мы должны совершить их любой ценой и сформировать новый, сильный правящий класс из рабочих в новом обществе, в обществе только рабочих.

— ЛУЧШИХ рабочих? — Джайлс насмешливо посмотрел на него. — С каких это пор ты заговорил о ЛУЧШИХ рабочих?

Лицо Поля побледнело еще сильнее.

— Не играй словами, Джайлс. Очевидно, что кто-то должен находиться у власти, пока не поднимется общий уровень.

— Кто-то? Что-то ты нам говорил о любой цене? Не можешь же ты просто взять и перестрелять всех чернорабочих и урожденных Адель?

Лицо Поля походило на мрамор древнеримских статуй. Он промолчал.

— Боже! — воскликнул Джайлс. — Ты действительно хочешь это осуществить? Ты хочешь уничтожить миллионы людей! МИЛЛИОНЫ — для каких-то там изменений!

— Это необходимо, Джайлс. Вот почему ты не должен был найти меня. Требуется еще полгода для внезапного и полного уничтожения чернорабочих и урожденных Адель…

— Эй, — сказал Хэм, прерывая Поля. — Вы не собираетесь убить Джеса? Вы не будете этого делать?

Джайлс не вслушивался в слова Хэма. Он хмуро смотрел на Поля.

— Кто это «мы», Поль?

— Слушай, Байсет, — сказал Хэм. — Можете не возвращать меня на Землю, только не убивайте Джеса.

Байсет рассмеялась.

— Не думаешь ли ты, что мы отправим тебя на Землю только ради тебя самого, амбал? Вовсе нет. Ты нам еще понадобишься.

— Понадоблюсь? — повторил удивленный Хэм.

Она хладнокровно подняла бластер и нажала на спуск. Луч, казалось, едва коснулся груди рабочего, но тот медленно осел на пол. Байсет выстрелила еще и еще. Хэм рухнул и со стоном перекатился на бок, глядя на Байсет.

— Больно, — сказал он. — Почему…

И умолк. Его веки дрогнули, глаза закрылись, и он застыл.

— Почему? — сказала Байсет трупу. — Чтобы убедить того, кто придет сюда вслед за твоим высоким и могучим Адельманом в его смерти.

Она повернулась к Джайлсу. Он понял, что сейчас она убьет его, и приготовился к прыжку. Но прежде чем он успел прыгнуть, что-то холодное схватило его за левое плечо, и ему пришлось ухватиться за спинку кресла, чтобы не упасть. Помутневшим взглядом он увидел, как Мара выхватила у Байсет оружие. Сознание прояснилось, и Джайлс увидел, что теперь Мара стоит, наведя бластер на Байсет.

— Идиотка! — кричала она полицейской. — Разве я не говорила, что его пристрелить должна я? Рана должна быть такой, чтобы следствие считало, что ему удалось вырваться отсюда и его застрелили уже потом! Ты только испортишь все дело!

Байсет чуть на рычала, как зверь.

— Не приказывай мне! Не ты и твоя горстка фанатиков вершат дела. Ассоциация готовилась к этому дню двести лет, и только она будет у власти, когда этот день придет! Я не буду делать то, что ты приказываешь, отродье амбалов! Это ты будешь подчиняться мне!

Джайлс все еще держался за кресло, хотя уже оправился. Байсет попала ему в плечо, а луч бластера смертелен лишь при попадании в чувствительную область тела. Если же попадание происходило в мягкие ткани, то получалась маленькая быстрозатягивающаяся ранка, не причинявшая существенного вреда в отличие от старинного огнестрельного оружия. Джайлсу повезло, и теперь рана лишь немного мешала ему.

— Ассоциация? — спросил Джайлс. — Какая ассоциация?

Байсет расхохоталась.

— Недоучившийся дурак, ты думаешь, что мировые революции делаются дюжиной таких философов, как твой дружок? — она кивнула на Поля. — Или полусотней революционеров вроде «Черного Четверга»? — Она повернулась к Маре. — Которые торжественно выходят навстречу пушкам, чтобы пополнить ряды мучеников? Они не могут даже этого сделать толком и самостоятельно! Мы, в Ассоциации, имеем своих людей в полиции — обученных и оснащенных оружием, иначе все Должно было давно пойти прахом.

— Хорошо, — сказал Джайлс. — И что же такое эта ваша Ассоциация?

— Что это такое? А ты как думаешь? Ассоциация — это сеть людей, которые выполняют всю работу за вас, так называемых Адель. Полиция, администрация, весь обслуживающий персонал высшего Ранга, вроде меня. Ты думаешь, я обычный агент? Я — заместитель шефа отдела расследований Западноевропейского сектора. Я и тысячи таких, как я, руководящие еще тысячами, мы — Ассоциация! НАСТОЯЩЕЕ рабочее подполье, которое скинет вас, Адель, в один момент.

Она повернулась к Маре:

— Займись, наконец, делом. Убей его.

— Минуточку, — сказал Джайлс, стремясь выиграть время. Его голова кружилась от обилия полученной информации. Необходимо было сказать нечто, что заставит Байсет замолчать.

— Итак, ты сторонница Поля? А я думал, он обратил тебя.

Байсет клюнула.

— Обратил? — она почти выплевывала слова. — Пусть дураки верят в сказки. Я отношусь к вещам трезво с тех пор, как вы захватили власть. Чтобы я стала слушать людей вроде тебя или ее? — Она перевела взгляд на Мару. — Это не простая работа — стереть с лица Земли миллионы людей за двенадцать часов. Нам нужно полгода полного покоя, чтобы подготовить такую операцию. И чтобы никто не заметил и не поднял тревогу среди Адель. А этот дурак, — она указала на Поля, — позволил своим бывшим дружкам из ОКЭ-Фронта выследить его на этой планете, хотя вся полиция старалась навести их на ложный след. Убили ли вы его или нет, но тот факт, что ему удалось найти приют именно здесь, скрыть бы не удалось. Это послужило бы отправной точкой для расследования, и это помешало бы нашим планам.

Она замолчала.

— Так вы знали, что я лечу на 20Б-40? Нет, вы не могли знать этого… — Джайлс покачал головой.

— Не знали? — вспыхнула Байсет. — Конечно, знали! Я специально из-за вас очутилась на борту корабля. Я привела этих, — она указала на остальных рабочих, — чтобы они помогли мне. Они принадлежат к низшим чинам в Ассоциации, так что они должны были подчиняться мне. — Она взглянула на Мару.

— Все, кроме этой. Ее пришлось взять из дружеских отношений с этим проклятым «Четвергом»!

— Это очень интересно. А скажите мне… Но Байсет это уже надоело.

— Ничего я тебе не скажу. Ладно, девчонка. Оружие у тебя, так убей его, и идем!

Мара подняла оружие. Черный кружок дула глядел на Джайлса. И за этим кружком он увидел в ее лице нечто, противоречащее виду оружия и просящее его понять…

Вспышка света — и мир исчез.

Он проснулся — если можно так назвать процесс постепенного возвращения сознания — и обнаружил, что находится в маленьком темном пространстве. В нескольких дюймах от его лица показалось лицо Мары. Он узнал ее, хотя лицо и не было в фокусе его глаз. Он понял, что она пристегивает его к сиденью машины-вездехода, на котором он прибыл сюда.

— Что ты делаешь? — попытался спросить он, но его речь была похожа скорее на хрюканье.

— Тише… — выдохнула она ему на ухо. — Берегите силы. Молчите и слушайте. Другого выхода не было. Я должна убить вас во второй раз. Они думают, что я выстрелю еще раз, так что вы умрете примерно через пятнадцать минут после того, как проедете шлюз комплекса. Но я поступлю по-другому. Если вы попадете в течение двух — трех часов к врачу, то выживете. Вы должны выжить. Вы должны… — Ее губы коснулись его щеки, пока она пристегивала ремни. — Это все, что я могу сделать для вас. Я также в руках Байсет, как и вы. Но помните… ничего не делайте, пока вездеход не доставит вас в комплекс. Там доберетесь до ближайшего госпиталя. Не тратьте время на визиты в полицию. Понимаете?

— Да, — сказал он или подумал, что сказал. Но Мара поняла, и ее лицо исчезло.

Он посмотрел через стекло вездехода на дверь, поблескивающую в свете фар. Она открылась, и машина двинулась вперед.

Карлик был уже высоко в небе, и перед ним расстилалась черно-белая картина поверхности планеты. Вездеход трясло и подбрасывало.

Джайлс устроился довольно удобно. У него ничего особенно не болело, он только испытывал какую-то болезненную усталость и истощение.

Ему стоило большого труда осознать, что с ним случилось и где он находится. Эта попытка несколько взбодрила его. Сознание прояснилось, но с ним прорезалась и боль. Он обнаружил, что она исходит из левого плеча и из верхней части грудной клетки. В плечо его ранила Байсет, вспомнил он, а в грудь — Мара… Зачем нужно было убивать его, а затем возвращать в Комплекс? Он попытался сесть, и правая нога нащупала на полу нечто мягкое. Невероятным усилием он заставил себя посмотреть туда. Там лежало тело Хэма, как бы скатившегося с соседнего кресла. На боку его по-прежнему висела кобура.

Джайлс обнаружил, что может двигаться и в несколько приемов вынул из кобуры бластер. Он направил его на сиденье рядом и нажал на спуск.

Ничего не случилось. Либо заряд истощился, либо бластер был разряжен. Он положил бесполезное оружие в карман и вновь откинулся на спинку кресла.

Вездеход уверенно катился к еще невидимому куполу Комплекса.

Джайлс забылся во второй раз…

16

Он очнулся от горького привкуса желчи во рту. К счастью, его желудок был пуст, иначе бы его вырвало. Но жжение кислоты, подступившей к горлу, отрезвило его.

Голова прояснилась, и боль стала меньше. Страшно хотелось пить, а глаза слезились, как будто он стоял против ветра, не закрывая век. Теперь, однако, он мог думать. Под ногами по-прежнему лежал труп Хэма, а впереди вездехода вырисовывался огромный купол Комплекса.

Внезапно Джайлс осознал план организации Байсет. Барси знал, что Джайлс поедет к другу мертвого юстициария. После этой поездки Джайлса найдут с трупом одного из рабочих, с которым он прилетел на шлюпке. Джайлс будет дважды ранен, с пустым бластером в руках. Ясно, что Байсет рассчитывала, что он умрет до того, как вездеход доберется до стоянки.

Это означало, что расследование будет проводить Всемирная полиция, поскольку только она компетентна в вопросах преступлений, касающихся Адель.

Байсет, как одна из выживших, будет отстранена от расследования.

Следователь прибудет с Земли, что займет недели — тем более, что полиция кишит агентами Ассоциации. Прибывший, несомненно, будет ее глазами и затянет расследование настолько, насколько это будет нужно Ассоциации.

Это даст подполью необходимое время, о котором говорили Поль и Байсет.

Джайлс заставил себя нажать кнопку звукового контроля автопилота.

— Изменить пункт назначения, — прохрипел он, когда перед ним зажглась маленькая белая лампочка. — Новый пункт… место, где живут альбенаретцы. Их район в Комплексе. Мне нужен их капитан…

На секунду он подумал, что машина не поймет его слов, но вездеход уже изменил направление движения. Джайлс упал в кресло. Оставалось только ждать и надеяться, что дорога туда недлинная.

Вездеход ехал параллельно металлическому основанию купола, так что ясно было, что въезжать они будут не через ворота, из которых выходили.

Минут через пятнадцать он увидел вход, но ворота не раскрылись, когда вездеход приблизился к ним.

Джайлс погрузился в дремоту.

Вездеход резко затормозил.

Джайлс огляделся. Он был под куполом, на стоянке. В двадцати метрах от него возвышалось здание, казалось, вырастающее из купола, и сквозь прозрачную стену здания из него смотрел альбенаретец. Его тонкие губы шевелились.

Джайлс включил интерком.

— Повторяю, что вам здесь надо? — говорил альбенаретец на бэйзике. — Вы не отвечали на вопросы, что вам угодно?

— Извините, — прохрипел Джайлс. — Интерком был выключен. Я хочу… Мне нужно поговорить с капитаном Райцмунг.

— С капитаном Райцмунг? У нас здесь много людей подобного чина и ранга.

— Капитан Райцмунг, чей корабль взорвали… она прибыла сюда с людьми на шлюпке… Я один из них… Я Адельман, Стальной. Она знает меня. Позовите ее.

Последовала пауза.

— Я понял, о ком вы говорите. Теперь она экс-капитан. Я попытаюсь вызвать ее. Вы пойдете?

Джайлс попытался встать, но не смог.

— Я… должен ждать ее здесь. Извините. Скажите ей это… я потом объясню. Спросите, выйдет ли она ко мне. Но быстрее.

— Хорошо.

Он вновь задремал. Очнулся он от стука по правому стеклу кабины. Он повернулся. Сквозь стекло на него смотрела капитан. Видит ли она Хэма? Волнуясь, он нажал ручку и почти вывалился на нее.

— Капитан Райцмунг? — спросил он на альбенаретском.

— Теперь я уже не капитан, — сказала она на бэйзике. — Но я знаю вас, Адельман. Что вы хотите от меня?

Джайлс прислонился к вездеходу, чтобы не упасть. Ноги у него дрожали.

— Я обещал вам кое-что. Я обещал вам сказать, кто подложил бомбу в ваш корабль.

— Это уже неважно. После раздумий я отдала жизнь, которую носила. Она созреет и родится у другой. Все связи прерваны и потому неважно, как погиб мой корабль.

— Неважно… — он не мог справиться с поражением. — Вы отдали вашего… Почему?

— Я не получила чести от приземления. Вы пилотировали корабль. Смытый позор действителен, если он смыт самостоятельно. Конечно, хорошо было бы найти того, кто уничтожил корабль, но это уже ничего не прибавит тому, кого я носила. Я отдала его. Судно и команда потеряны, и теперь уже ничего нельзя изменить.

— Но если эта потеря служит выгоде альбенаретцев — всей расе — что тогда?

— Выгоде? Для всей нашей расы?

— Да.

— Каким образом? И откуда вам, человеку, знать, что выгодно нам, а что — нет?

— Потому что в данном случае это выгодно и для землян.

— Этого не может быть. Мы слишком разные люди.

— Вы уверены? — спросил Джайлс. Он едва держался на ногах. Постепенно он стал сползать по стенке машины. Капитан молчала. — Вы жили с нами на шлюпке, и вы по-прежнему уверены, что мы так непохожи и не можем добиться понимания?

— Возможно… — Две мощные руки схватили его и поставили на ноги, прижав к борту машины. — Вы больны?

— Слегка… ранен.

Он пытался сказать еще что-то, но губы не слушались его. Как сквозь туман, он видел, что капитан заглянула внутрь вездехода. Ясно, что она не могла не увидеть Хэма. Джайлс думал, что она потребует объяснений или поднимет тревогу, но этого не произошло. Он ощутил, как его усаживают на сиденье, и тело капитана закрывает происходящее от сородичей, наблюдавших за ними сквозь прозрачную перегородку. Он рухнул на сиденье, и ремни автоматически защелкнулись. Дверь закрылась, и через секунду капитан влезла через другую дверь и села на второе кресло. Она взялась за управление, и вездеход выехал из ворот.

Она вела прямо от купола. Помолчав, она сказала:

— Я — бывший капитан, и теперь умру, как наземник, не знавший космоса, без почестей и сожалений со стороны друзей. Но кое-что еще не кончено. Вы заставили меня спасти ваших рабов, и вот один из них мертв, а вы не так легко ранены, как думаете. Кроме того, вы спросили меня, нет ли сходства между нами и землянами, и этот вопрос озадачил меня. Если бы вы спросили меня до последнего полета, я бы ответила без колебаний, но теперь… Я не знаю.

Дальше Джайлс ничего разобрать не мог. Он лежал, отдаваясь тряске вездехода.

— Вы можете говорить? — спросила она.

— Да, — прошептал он и сделал попытку говорить громче. — Теперь я многое понял. Альбенаретцы ищут смерти не больше, чем мы. Смерть — лишь состояние на пути к чему-то большему — к единству во Вселенной.

— Конечно.

— Нет… не совсем. Вы не понимаете, как это трудно понять землянам. Для нас смерть индивидуальна — это конец всего, освобождение того, что называется душой и окончание срока пребывания во Вселенной.

— Но раса живет. Личность только часть расы.

— Для альбенаретцев, но не для нас. В этом вся разница. Мы думаем лишь о себе. «Когда я умру, — говорим мы себе, — мир кончится». Мы не можем понять вас, а вы — нас.

— Тут и в самом деле нет ничего общего.

— Есть. Общая ошибка. Наши философы были правы лишь до тех пор, пока мы жили порознь. Но теперь мы встретились, и невозможно применить теорию одного для всей Вселенной. Тут лежит ошибка, и она смертельна для расы. Для нас недостаточно сказать, что «с моей смертью кончится мир», потому что теперь мы знаем, что такое Вселенная, и смешно думать, что она исчезнет вместе со смертью индивидуума. Она слишком велика для этого.

— Общая ошибка еще ничего не значит.

— Но кое-что значит то, что мы можем помогать друг другу. Там, где ошибаемся мы, права ваша философия — раса выживает. Как личности мы не можем постичь Вселенной, но как раса — можем. Вы же можете почерпнуть у нас точку зрения на то, что индивидуум не должен стремиться поставить под угрозу выживание всей расы. Вспомните, как вы отступили, а я привез шлюпку сюда.

Его слова растаяли в замкнутом пространстве кабины. Джайлс ждал ответа, повернув голову к капитану. В сущности, он напомнил ей о поражении и о том, что она считала своей честью.

— Верно. И это не даст мне покоя. Вы совершили невозможное.

— Потому что я был в безвыходном положении. Я должен был попасть в эту систему, хотя вся Вселенная пыталась мне в этом помешать.

Капитан медленно повернулась к нему.

— Но это означает анархию. Раса не может выжить, если ее представители способны на такое.

— Наша выжила, и мы достигли звезд — с вами.

— Даже если вы и правы, как мы можем помочь друг другу?

— Мне нужна ваша помощь, чтобы спасти человека от людей, которые хотят использовать его для убийства миллионов себе подобных. Вместе мы можем спасти его, как вместе довели шлюпку до этой планеты. Ведь хотя на последнем участке вы не могли управлять шлюпкой, и это сделал я, но несколько дней пути разрушили во мне множество ложных истин.

— Но даже если мы и сделали это, что это доказывает?

— Это значит, что мы дополняем друг друга. Мы вместе можем сделать то, что не под силу одному. То, что спаслись несколько человек и вы — не большое событие, но если удастся спасти несколько миллионов человеческих жизней и потенциально альбенаретских и позволить им идти по пути понимания и сотрудничества в космосе и на планетах, не замыкаясь каждый в своей скорлупе, это может сделать честь и вам, и вашему ребенку. — Она вздрогнула.

— То, о чем вы говорите, выходит за рамки моей компетенции. Вы хотите чего-то необычного.

— Да. Но я не знаю, как сказать это на альбенаретском. У нас это называется «дружба».

— Дружба. Странное слово, оно основано не на родстве, сходстве обязанностей и необходимости.

— Она основана на взаимном уважении и признании. Этого достаточно?

Он сел, ожидая ответа, но так и не смог определить выражения ее лица.

— Это ново для меня, — произнесла она. — Правда, я заметила, что между вашими людьми и мной на 20Б-40… — внезапно она сказала:

— Ну, впрочем, достаточно. Что мы должны сделать?

Силы внезапно оставили Джайлса, и он поник на сидении.

— В журнале вездехода записан один пункт доставки — тот, куда я ездил, прежде чем разыскать вас…

Она быстро просмотрела записи и выбрала нужные цифры.

— Готово, я запрограммировала автопилот.

Вездеход свернул вправо, и Джайлс погрузился в дремоту.

— Мы прибыли, — разбудил его голос капитана. Он открыл глаза и увидел, что они находятся посреди ярко освещенной пустыни. Постепенно глаза привыкли к свету и Джайлс смог различить Маленький купол.

— Хорошо, что мы остановились снаружи, — сказал он.

— Мы должны войти? — спросила капитан.

— Да, — сказал Джайлс, собираясь с силами. Боль усиливалась, и он чувствовал, как будто его оплели тугой металлической лентой.

— Да, — повторил он, — он мы не будем въезжать. Здесь есть вход, и они не должны знать, что мы приехали. — Он попытался сесть, но лишь слабо шевелил руками.

— Подождите, — сказала капитан.

Она повернулась и достала из багажника запасной скафандр. Когда она развернула его, стало ясно, что он рассчитан на существо гораздо меньших размеров.

— Вы не можете выйти без костюма, — в отчаянии сказал Джайлс. — Снаружи слишком холодно.

— Другого здесь нет, а этот мне не подходит. Неважно, тут недалеко.

Она вышла, подошла к машине со стороны Джайлса, открыла дверцу, поставила Джайлса на ноги и повернула его к куполу. Кожа вокруг ее рта и носа стала покрываться инеем, но она, не замечая холода, спокойна шла по твердой почве планеты.

Они обогнули здание и нашли маленький вход, над которым горела тусклая красная лампочка. Он был открыт. Капитан, не выпуская Джайлса, нажала кнопку, и дверь распахнулась. Она внесла Джайлса внутрь, и дверь захлопнулась. Одновременно зажегся свет. Они оказались в маленькой комнате, на другом конце которой была еще одна дверь.

— Вы можете идти? — спросила она.

Джайлс покачал головой.

— Неважно, — сказала она.

Они вошли во вторую дверь, и, пройдя по короткой лестнице, оказались внутри дома. Из коридора, справа от них, послышался шум голосов. Капитан потащила Джайлса по коридору. Они вошли в комнату, в которой он уже был раньше.

Капитан остановилась, и на противоположной стене появилось ее отражение. Джайлс был, пожалуй, слишком бледен, но капитан искрилась черным и серебряным, как поверхность планеты — ее шерсть была покрыта кристалликами льда.

Она подошла к ближайшему пустому креслу и усадила туда Джайлса, а потом сняла ему шлем. Люди в комнате от изумления не могли произнести ни слова и лишь оторопело глядели на нее.

— Я привела сюда известного вам Адельмана, — сказала она. — Он должен кое-что сделать с моей помощью. Но сначала я хочу увидеть, имеется ли между вами и ним вещь, называя «дружбой». Вы должны понимать, что означает это слово вашего языка.

17

Беспомощно сидя в кресле, Джайлс проклинал себя за ошибку — антропоморфизм. Увлекшись, он забыл, что капитану негде было постичь смысл слова «дружба». Как он мог считать себя проникшим в тайны чужой психологии?

Все столпились возле кресла, в котором сидел Поль, и молча глядели на него.

Он был привязан к креслу, и из уголка рта у него текла струйка крови. Очевидно, Поль имел неосторожность выказать какое-то неповиновение, и Байсет принялась за него. Может быть, это даже хорошо — Поль был здесь единственным, кого Джайлс мог бы назвать другом. Теперь Полю достаточно показать это, чтобы удовлетворить капитана и спастись самому. Без помощи альбенаретца им отсюда не выбраться.

— Поль, — сказал Джайлс, — для капитана «дружба» — всего лишь слово. Но ведь мы с тобой друзья, Поль, не так ли? Ты пойдешь со мной, правда?

Он вложил в свои слова максимум выразительности, так что Поль должен был понять подтекст: «ИДИ СО МНОЙ И ВЫЖИВЕШЬ, ИНАЧЕ НАМ ОБОИМ КОНЕЦ!»

— Я… — начал было Поль, но тут его лицо отвердело, и в нем появилось что-то, чего Джайлс никогда в нем не наблюдал. — Нет. Что бы я ни получил взамен, я говорю «нет». Я никогда не лгал, не солгу и теперь. Мы выросли вместе, но мы никогда не были друзьями. У меня нет друзей, так же как и у тебя. Ни у одного подлинного Адельмана нет друзей. У них есть только долг.

Он спокойно встретил взгляд Джайлса. Тот слабо мотнул головой — его надежда была уничтожена, но он не винил Поля. Тот сказал правду, и на его месте Джайлс поступил бы так же.

— Хорошо, — сказал он, — тогда я — не настоящий Адельман. На шлюпке я понял, что есть вещи поважнее долга. — Он перевел взгляд на рабочих. — Вот и мы все. Сначала я хотел попасть на 20Б-40, потому что так мне велел долг. Я хотел, чтобы вы все выжили — это тоже мой долг, долг СТАЛЬНОГО. Но за время полета я узнал вас и полюбил вас, невзирая на то, что многие из вас принесли мне больше огорчений, чем радости. Вы не ангелы, как, впрочем, и все люди. Вы даже не принадлежите к Адель, но я жил с вами и едва не умер с вами, так что вы все кое-что значите для меня. Вы — и все рабочие, такие же, как вы, на Земле, — он печально поглядел на них. — Неужели никто не понимает, о чем я говорю? Совсем никто?..

Внезапно от группы отделилась Мара и пошла к нему.

— Не пускайте ее! — крикнула Байсет. — Эстевен, Гроус, притащите ее назад!

Двое мужчин переглянулись, колеблясь.

Байсет вопила:

— Вперед! Делайте, что я вам приказываю!

Мужчины, не глядя друг на друга, двинулись к креслу Джайлса, но, дойдя до кресла, они не потащили Мару назад, а встали рядом с ней.

— В чем дело, болваны? Тащите ее сюда!

— Нет, — сказал Эстевен. Его лицо было бледно, а губы плотно сжаты. — Ты мне не хозяйка. Если бы твоя воля, я давно бы умер от тонки или сошел с ума. Джайлс спас меня от капитана и он спас меня от наркотика. С какой стати я должен подчиняться тебе?

— Верно, — сказал Гроус. — Мы свободные люди.

— Что вы плетете, амбалье отродье?.. — Байсет замолчала, ибо все, только что стоявшие рядом с ней, пошли к Маре и мужчинам.

— Вернитесь!!!

Заколебалась, пожалуй, только Дай, но Френко схватил ее за руку и повел с собой.

— Никто не властен над нами, — сказал Эстевен. — Мы в колонии. Ты не можешь бить нас или судить, заставлять работать или делать, что тебе захочется. Здесь тебе еще придется доказать свою правоту.

— Вы так считаете? — сказала Байсет.

Она сунула руку в карман и вытащила бластер.

— Я убью вас всех, а потом скажу, что вы были революционерами из «Черного Четверга». Меня продержат под домашним арестом, пока не прибудет следователь с Земли, и он — или она — оправдает меня. Считайте, что вы уже в могиле…

Она следила лишь за людьми. И это было ее ошибкой. Внезапно капитан рванулась к ней с неожиданной проворностью, и Байсет вскинула бластер.

— Стойте! — крикнула она. — Я и вас убью, если потребуется! Но капитан не остановилась. Сейчас Байсет нажмет на спуск… В отчаянии Джайлс выхватил пустой бластер и навел на Байсет.

— Байсет! — крикнул он.

Она взглянула на него, увидела бластер и повернула оружие против него, но было уже поздно. Джайлс увидел вспышку и услышал крик Гроуса, но капитан уже настигла Байсет, и та упала.

Джайлс ощутил приступ слабости. Его сознание было ясно, но зрение помутилось. Он увидел двоих, нет, троих капитанов. Джайлс прищурился, но комната была заполнена альбенаретцами и массой людей, которых еще секунду назад не было.

Одним из них был Амос Барси, освобождавший Поля Окэ с помощью двоих людей с полицейскими значками — очевидно, служащих участка 20Б-40.

Освобожденный Поль выбежал из комнаты, бросив на ходу:

— Запомни этот день, Джайлс. Сегодня ты лишил свою расу спасения, и она вступила на путь смерти, по которому уже идут альбенаретцы.

— А, может, на новый путь для обеих рас, а, Поль? Подождем. Я считаю себя правым.

Тот повернулся и вышел. Двое унесли тело Байсет и там, где стоял Поль, теперь находился человек с медицинской сумкой, который принялся обрабатывать раны Джайлса. Через его голову он увидел подошедшего к нему альбенаретца.

— Капитан? — неуверенно спросил он. Даже теперь он не мог отличить их одного от другого.

— Я удовлетворена, — сказала она. — Она действительно существует, эта дружба. И мне сказали, что многие расы тоже так считают.

— Сказали… — Джайлс оглядел остальных альбенаретцев. — Откуда они все взялись?

— Не знаю. Очевидно, своей настойчивостью вы возбудили в моих сородичах любопытство, и они послали за мной. В качестве предосторожности они сообщили в полицию — в вашем вездеходе было подслушивающее устройство, так что нас слушали и полицейские, и мои соплеменники.

Медик сделал Джайлсу укол, и силы стали постепенно возвращаться.

— Не понимаю, — сказал он.

— За нами следили, Адельман. Еще с момента приземления. Как я могу судить, в колониях наши расы гораздо ближе друг к другу. Но я хочу, чтобы вы исполнили свое обещание.

— Обещание?

— Вы обещали сказать мне, кто из вас уничтожил мой звездолет. Я жду этого.

— Джайлс… — предостерегающе сказала Мара. Но он поднял руку, успокаивая ее.

— Я скажу.

— Джайлс!

— Нет, нет. Все будет хорошо. Слушайте. — Он повернулся к капитану. — Бомбу подложил я.

— Вы? — капитан невольно нагнулась к нему.

— Да. Я должен был попасть на 20Б-40, чтобы не вызвать подозрений Поля. Я улетел с Земли, чтобы убить его. Но сейчас я понял слишком многое. Идея была в том, чтобы нанести вашему кораблю небольшие повреждения, чтобы он повернул к 20Б-40 для ремонта.

— Я слушаю, — сказала капитан.

— Чтобы исполнить план, я подложил в нужное место бомбу. Вот откуда я знал курс корабля и расположение системы 20Б-40. Бомба была небольшая, и путешествие в шлюпке не входило в наши планы.

— Но бомба оказалась чересчур мощна? Джайлс покачал головой.

— Нет. Она была такая, какая надо. Но тут случилось неожиданное: кто-то еще подложил вторую бомбу, но гораздо более мощную, которая разрушила ваш корабль. Боже, какие идиоты придумали бомбу, которая привела к тому, что корабль вспыхнул, как сухие листья?

— Но зачем нужна была вторая бомба?

— Для другого плана, которого я не знал. По нему я должен был достичь 20Б-40 в шлюпке, и не один, а с группой людей. — Джайлс Указал рукой на рабочих. — Ясно было, что если корабль погибнет, альбенаретцы предпочтут умереть вместе с ним, кроме вас, которая поведет шлюпку к спасению, выполняя свой долг перед людьми.

— Зачем вы согласились подложить вторую бомбу?

— Я этого не делал. Это мог сделать лишь единственный человек — Байсет.

— Это та, которую я убила? — спросила капитан.

Джайлс кивнул.

— Байсет призналась в этом. Для осуществления второго плана она должна была подложить бомбу сама. Причем мощность ее должна была быть такова, что кроме ЕЕ рабочих, никто не уцелел. Я уверен, что проверь вы корабль, оказалось бы, что все шлюпки, кроме нашей, были испорчены.

Наступило молчание. Наконец, капитан произнесла:

— Откуда ей было знать, что я… Что вы способны довести судно до 20Б-40, а не до Бальбена?

— Она и не знала. Она и ее люди были столь невежественны в этом вопросе, сколько был и я. Ей не приходило в голову, что вы не поведете шлюпку к ближайшей планете. Когда же вы стали упорствовать, она применила свой последний козырь — единственную личность, которая годилась для черной работы. — Он кивнул на Эстевена. — Она сначала снабдила его наркотиком и бумагой, а потом сказала, что бумаги больше нет. Так ведь, — сказал он, обращаясь к Эстевену.

— И я ей поверил! — воскликнул Эстевен. — Я ПОВЕРИЛ ЕЙ! Вот почему я рвался к книге.

— Да. — Джайлс повернулся к капитану. — Теперь вам известно все, капитан.

— Да. Теперь я могу вернуть себе ребенка и жить. Я частично избавилась от позора, убив того, кто лишил меня корабля, и я заслужила почет тем, что поняла, что такое «дружба». Я объясню его всем своим сородичам.

— И когда вы сделаете это, потребуется объяснить им еще одно слово. Это «сотрудничество». Оно означает, что люди и альбенаретцы, как друзья, поведут корабль.

Глаза капитана вспыхнули.

— Вы многое сделали, Адельман. Но берегитесь, не заходите слишком далеко!

Джайлс медленно кивнул.

— Возможно, вы и правы. Будьте счастливы, Райцмунг!

— Святая раса не нуждается в счастье. Необходимо понимание Пути.

Она уже хотела выйти, но снова повернулась к Джайлсу.

— Это не рабы. Я изменила свое мнение о них. Они доказали, что достойны быть свободными людьми. Все, кроме той. И, прежде дружбы, между нами и вами должно быть уважение.

Она выпрямилась и вышла, идя как человек, знающий свой путь, ведущий его в Вечность.

Плененная Вселенная

Долина

1

О нен нонтлакат

О нен нонквизако

о никан ин тлалтикпак:

Нинотолиниа,

Ин манель нонквиз

Ин манель нонтлакат

о никан ин тлалтикпак.

Всуе был я рожден,

Всуе было написано,

что здесь на земле

Я страдал.

Но по крайней мере

То было нечто,

Рожденное на Земле.

Песня ацтеков

Чимал бежал, объятый ужасом. Луна все еще оставалась скрытой утесами, что высились в восточной стороне долины, но свет ее уже посеребрил их края. А как только она поднимется над утесами, его можно будет разглядеть так же легко, как священную пирамиду среди маиса. Почему он не подумал об этом? Почему пошел на такой риск? Дыхание разрывало ему грудь. Задыхаясь, он продолжал бежать, и сердце его билось громко и гулко, как огромный барабан. Даже воспоминание о Квиах и ее руках, обвившихся вокруг его шеи, не могло прогнать дикого страха. Зачем он это сделал?

Если бы только он успел добраться до реки. Вот ведь она, совсем рядом. Его старые сандалии зашаркали по сухой земле. Он устремился к воде и безопасности.

Далекое свистящее шипение прорезало тишину ночи. Ноги Чимала подкосились от ужаса, и он оказался на земле. Коатлики, существо со змеиными головами! Он погиб! Погиб!

Он лежал, бессознательно цепляясь пальцами за стебли маиса, и пытался привести в порядок мысли и вспомнить слова предсмертной песни, ибо пришло время его смерти. Он нарушил закон и должен умереть: человек не может уйти от богов. Теперь шипение сделалось более громким, и звук его вонзался в голову подобно ножу. Он не мог заставить себя собраться с мыслями. Но он должен это сделать. Он вынудил себя пробормотать первые слова песни, и тут над гребнями утесов поднялась луна, наполняя долину сиянием и снимая с нее тень. Чимал обернулся и посмотрел назад, туда, откуда пришел — так и есть, его следы цепочкой вились среди маиса Квиах. Его найдут!

Он виновен, и выхода нет. Табу нарушено, и ужасная Коатлики приближается к нему. Вина лежит на нем одном; он силой заставил Квиах любить его, да, это так. Разве она не противилась? Можно просить богов о милосердии, так было записано, и если они не найдут никаких улик, то возьмут его в жертву, а Квиах может остаться жить. Ноги его были ватными от ужаса, но все же он заставил себя встать, повернуться и побежать назад, к деревне Квилап, которую недавно покинул, оставив за собой цепь следов.

Ужас гнал его вперед, хотя он знал, что попытка убежать бесполезна. Каждый раз, когда шипение прорезало воздух, оно было все более громким. И вот внезапно большая тень накрыла его собственную, бегущую перед ним, и он упал. Страх парализовал его, и ему пришлось бороться с собственными мускулами, прежде чем он смог повернуть голову и посмотреть на то, что его преследовало.

— Коатлики! — крикнул он, и это, одно единственное слово, унесло с собой весь запас воздуха из его легких.

Вот она. Вдвое выше любого мужчины. Обе ее змеиные головы наклонены к нему. Глаза пылают красным светом ада. Раздвоенный язык ходит туда-сюда. Она двинулась к нему, и лунный свет упал на ее ожерелье, сделанное из человеческих рук и сердец, на ее юбку из извивающихся змей. Когда двойной рот Коатлики испускал свист, ее живое одеяние начинало шевелиться и вторить ей. Чимал лежал неподвижно. Теперь он был уже неспособен испытывать страх. Он был готов к смерти, убежать от которой было невозможно, и лежал, распростершись, словно на алтаре.

Богиня наклонилась над ним, и он разглядел, что она точно такая, какой рисовали ее изображения на камне, вселяющая ужас и лишенная чего бы то ни было человеческого, с когтями вместо рук. То не были тоненькие крючки, как у скорпиона или рака, но длинные плоские когти, длиной с его предплечье, и они жадно раскрылись, приближаясь к нему. Они сомкнулись на его запястьях, вырвали правую руку, потом левую. Еще две руки для ожерелья.

— Я нарушил закон, оставил свою деревню, пересек реку. Я умираю, — его голос не громче шепота, но немного окреп, когда в тени застывшей и ожидающей богини он начал предсмертную песнь.

— Я ухожу,

Опускаюсь ночью в подземный мир.

Мы встретимся там скоро,

Измененными, на этой земле…

Когда он кончил, Коатлики наклонилась ниже и вырвала его бьющееся сердце.

2

Подле нее в маленьком глиняном горшке, заботливо установленном в тени дома, чтобы не завял, стоял побег квиах ксохкилта, дождевого Цветка, в честь которого назвали ее. Встав на колени и склонившись перед ним, Квиах шептала молитву, обращенную к богине цветка, прося защиты от темных богов. Сегодня они настолько близко подступили к ней, что она едва могла дышать, и лишь долголетняя привычка помогла ей тянуть жернов туда-сюда. Сегодня шестнадцатая годовщина со дня — того дня, когда на берегу было найдено тело Чимала, разорванное мстительной Коатлики. Всего через два дня после праздника урожая. Почему ничего не случилось с ней? Коатлики должна знать, что она нарушила табу, так же как и Чимал. И все же она жила. С тех пор каждую годовщину того дня она проводила в страхе. И каждый раз смерть миновала ее. До сих пор.

Нынешний год был самым худшим, потому что сегодня ее сына забрали в храм на судилище. Несчастье, должно быть, разразится сегодня. Боги следили все эти годы, ожидая этого дня, зная все это время, что сын ее, Чимал, был сыном Чимала-поноки, человека из Заахила, нарушившего табу клана. Дыхание вырвалось из ее груди громким стоном, и все же она продолжала управляться с жерновом.

Тень долины наполнила сумраком ее дом, и она уже несла на ладонях лепешки, готовая положить их на кумал над огнем, когда услышала медленные шаги. Люди все дни заботливо избегали ее дома. Она не обернулась. То был кто-то, кто шел сказать ей, что ее сын принесен в жертву, что он мертв. То был священник, пришедший за ней, чтобы отвести ее в храм во искупление греха, совершенного шестнадцать лет назад.

— Мама, — сказал мальчик. Она увидела, как он с трудом прислонился к стене дома, и, когда он шевельнул рукой, на стене осталась красная отметина.

— Ложись здесь, — сказала она, торопливо вошла в дом за петлатлом, потом расстелила этот травяной ковер возле двери, где еще был свет. Он был жив, они оба были живы, священники просто избили его! Она стояла, сжимая руки, готовая заплакать, и тут он повернулся на ковре вниз лицом, и она увидела, что избиты не только его руки, но и спина. Он лежал спокойно и не отрываясь смотрел на долину, пока она размешивала в горшке с водой целебные травы и промывала его раны; он слегка вздрагивал при ее прикосновениях, но молчал.

— Можешь ли ты сказать своей матери, как это случилось? — спросила она, глядя на его неподвижный профиль и пытаясь понять выражение его лица. Она не могла сказать, о чем он думает. Так было всегда, даже когда он был совсем мал. Казалось, его мысли лежали вне ее понимания, проходили мимо нее. То было, наверное, частью проклятия; нарушивший табу должен страдать.

— Это была ошибка.

— Священники не совершают ошибок и не бьют мальчиков по ошибке.

— На этот раз они ее совершили. Я взбирался по скале…

— Значит, тебя побили не по ошибке: взбираться на скалу запрещается.

— Нет, мама, — терпеливо проговорил он, — взбираться на скалу не запрещается. Запрещается взбираться на скалу при попытке уйти из долины: таков закон, как его провозглашает Тецкатлипока. Но при этом разрешается взбираться на скалу на высоту в три человеческих роста, если хочешь достать птичьи яйца или по другим важным причинам, я же полез за птичьими яйцами. Закон это разрешает.

— Если… если закон это разрешает, то почему тебя побили? — она села на корточки и задумалась.

— Они не поняли закона и не были согласны со мной, и они пожелали заглянуть в книгу, что отняло у них много времени. А сделав это, они убедились, что я был прав, а они ошибались. — Он холодно улыбнулся. — И тогда они избили меня, потому что я спорил со священниками и поставил себя выше их. — Он снова улыбнулся. В его улыбке не было ничего мальчишеского.

— Так они и должны были поступить. — Она встала и слила себе на руки немного воды из кувшина. — Ты должен знать свое место. Нельзя спорить со священниками.

Почти всю жизнь Чимал слышал эти или подобные им слова и давно уже выучился, что лучшим ответом на них служит молчание. Даже когда он изо всех сил старался, чтобы его мать поняла его мысли и чувства, она не понимала их. Так что лучше держать свои мысли при себе.

Сейчас это особенно необходимо, потому что он всем солгал. Он пытался взобраться на скалу: птичьи яйца были лишь предлогом на тот случай, если его обнаружат.

— Оставайся здесь и ешь, — сказала Квиах, ставя перед сыном его вечернюю порцию еды — две сухие лепешки. — Когда съешь это, я сделаю атолли.

Чимал посолил лепешку, оторвал от нее кусок и принялся медленно жевать, наблюдая через раскрытую дверь дома за тем, как его мать движется от очага, мешает варево в горшке. Сейчас она была спокойна. Страх ушел, ее типичные для ацтеков черты лица разгладились. Свет очага играл на золотистых волосах, в голубых глазах. Она была очень дорога ему. Они были одни в этом доме с тех пор, как отец Чимала умер, а это случилось, когда Чимал был совсем маленьким. И в то же самое время он чувствовал себя таким далеким от нее. Он не мог объяснить ей ничего из того, что так его беспокоило.

Он сел и, когда мать принесла ему атолли, стал есть ее, заедая кусочками лепешки. Она была густая и вкусная и восхитительно пахла медом и перцем. Спина его и руки чувствовали себя лучше: кровь в тех местах, где кнут касался кожи, прекратила течь. Напившись из маленького горшка холодной воды, он посмотрел в темнеющее небо. Над утесами на западе небо было красным, как огонь, и на фоне его черными — то появляющимися, то исчезающими — силуэтами парили грифы. Он наблюдал за ними до тех пор, пока свет не стаял с неба и они не исчезли. Именно в том месте он и пытался взобраться на скалу, а птицы были причиной, по которой он хотел это сделать.

Появились звезды, холодные и блестящие, а из дома доносились звуки каждодневной работы — мать стелила петлатлы на возвышения Для сна. Покончив с этим, она позвала его:

— Время спать.

— Я посплю немного здесь, воздух охладит мне спину.

В ее голосе слышалось волнение:

— Спать снаружи неверно, все спят внутри.

— Совсем немного, никто меня не увидит, а потом я зайду в дом. Она промолчала, а он лег на бок и стал смотреть на звезды и круг над головой, и сон не приходил к нему. В деревне было тихо, все спали. Он снова задумался о грифах.

Он снова проверил свой план: шаг за шагом — и не смог найти в нем ошибки. Или, вернее, нашел всего одну ошибку — то, что священник проходил мимо и увидел его. Остальная часть плана была превосходной, даже закон, который позволял ему взбираться на утес, оказался таким, каким он его помнил. И грифы действительно летали над тем самым местом над скалой. В конце концов: не грифы ли являются тотемом его клана? День за днем, с тех пор как он себя помнил, его интересовало это, он хотел знать, почему. Его беспокоило и раздражало то, что он не знает причины, и так было до тех пор, пока он не разработал свой план. Он имел право знать о них все. Больше это явно никого не заботило. Он спрашивал многих людей, и большинство из них вообще не думали ему отвечать, лишь отталкивали его со своего пути, если он настаивал на ответе. А если и отвечали, то пожимали плечами, смеялись и говорили, что таковы уж грифы, и тут же забывали о своих словах. Им не было до этого дела. Ни детям — особенно детям — ни взрослым, ни даже священникам. Но его это интересовало.

У него были и другие вопросы, но он уже давно разучился спрашивать. Ибо вопросы, не считая очевидных или таких, ответ на которые содержался в священных книгах и известен священникам, только сердили людей. На него начинали кричать, могли даже ударить, хотя детей редко подвергали побоям, и Чимал очень скоро понял: это происходит потому, что они сами не знают ответ. И тогда он стал пытаться получить ответ собственными путями — как сейчас, с этими грифами.

Это беспокоило его, потому что, хотя о грифах было известно многое, оставалось одно, о чем не было известно — вернее, об этом даже не думали. Грифы питаются падалью, это знает каждый, и он сам видел, как эти птицы рвали останки грызунов и других птиц. Они устраивали свои гнезда в песке, откладывали там яйца и растили своих птенцов. Это все, что они делали. Больше о них никто ничего не знал.

Но было еще одно — почему они все время кружат над одним и тем же местом на скале? Он сердился на свое незнание и на тех людей, которые не желали помочь ему знать или не желали его слушать, и гнев этот не был стерт недавними побоями. Он не мог спать, не мог даже сидеть. Он встал, невидимый в темноте, и постоял, сжимая и разжимая кулаки. Потом, повинуясь инстинкту, он двинулся прочь от дома, мимо спящих домов деревни Квилап. Пусть люди не ходят по ночам. Это не табу, просто нечто такое, чего не делают. Его это нисколько не беспокоило, он чувствовал в себе полную уверенность. На краю открытой пустыни он остановился, посмотрел на темный барьер скалы и вздрогнул. Следует ли ему идти туда сейчас — и попробовать взобраться? Осмелится ли он сделать ночью то, что ему было запрещено делать днем? Его ноги сами ответили на этот вопрос, понеся его вперед. Это должно быть достаточно легким делом, потому что он отметил трещину, которая, казалось, шла по уступу почти у того места, над которым вились грифы. Москит больно укусил его за ногу, когда он свернул с тропы и начал пробираться среди зарослей кактусов. Когда он достиг поля с растениями маги, идти стало легче, и он направился прямо среди ровных рядов и шел так, пока не достиг основания утеса.

Лишь очутившись здесь, он осознал, насколько он испуган. Он внимательно огляделся, но никого не было видно. За ним явно не следили. Ночной воздух холодил его ноги, и он вздрогнул; его руки и спина еще болели. Если его увидят взбирающимся на скалу теперь, его ожидают куда худшие беды, чем битье кнутом. Он вздрогнул сильнее, обхватил себя руками и устыдился своей слабости. Быстро, раньше, чем сомнения успеют закопошиться в нем с новой силой и заставят повернуть назад, он принялся шарить по камню, пока не нащупал горизонтальную трещину, а нащупав ее, полез вверх.

Теперь, когда он двигался, ему было легче — для раздумий не оставалось времени, все внимание уходило на движения рук и ног. Он миновал птичье гнездо — объект его утреннего набега — и только здесь почувствовал легкий приступ малодушия. Теперь он явно находился на высоте большей, чем три человеческих роста. Однако он не собирается взобраться на вершину скалы, так что по-настоящему он закон не нарушает.

…Кусочек камня вылетел у него из-под пальцев, и он едва не упал. Волна страха мгновенно заглушила все беспокойства. Он вскарабкался еще выше.

Под самым уступом Чимал остановился отдохнуть, вжав пальцы ног в трещину. Над его головой навис выступ, и обходного пути, казалось, не было. Он внимательно оглядывал камень, чернотой выступающий на фоне звездного неба, потом его взгляд коснулся долины, он содрогнулся и плотнее прижался к скале: до сих пор он не представлял себе, насколько высоко забрался. Далеко внизу стелилось темное подножье долины с деревней Квилап, перерезанное вдали впадиной глубокой реки. Он мог разглядеть даже очертание другой деревни — Заахил — и далекую стену каньона. То было табу — по ночам по реке гуляет Коатлики, и один взгляд ее двойной змеиной головы убивает мгновенно смотрящего на них и отправляет его в подземный мир. Он вздрогнул и повернулся лицом к камню. Твердая скала, холодный воздух, тишина и одиночество действовали на него угнетающе.

Трудно было сказать, сколько времени провел так, но несколько минут должно было пройти обязательно, потому что пальцы его ног успели онеметь. Все, что ему сейчас хотелось, это благополучно вернуться на землю, казавшуюся такой невозможно далекой, и лишь тлевшее в нем пламя злости не позволяло ему это сделать. Он, конечно, спустится, но прежде узнает, насколько велик выступ над его головой. Если обойти его невозможно, придется возвращаться. Можно будет считать, что он сделал все от него зависящее. Ощупав грубые края навеса, он установил, что тот действительно проходит вдоль всей кромки выступа, но с одного края был отбит большой кусок. Должно быть, когда-то его увлек за собой падающий камень. Путь наверх есть. Цепляясь пальцами за камень, он карабкался наверх до тех пор, пока голова его не оказалась на одном уровне с выступом.

Что-то черное налетело на него, ударило по голове, обдало волной мерзости и грязи. Приступ неосознанного страха заставил его скрюченные пальцы буквально прирасти к камню, иначе он просто упал бы. Потом чернота расступилась, превратившись в огромного хищника, неуверенно прокладывавшего себе путь во мраке. Чимал громко засмеялся. Бояться было нечего. Он достиг нужного места и вспугнул сидевшую там птицу — вот и все. Он выбрался на уступ и выпрямился. Скоро должна была взойти луна, свет ее уже посеребрил облака на востоке, подсветил небо и притушил звезды. Уступ лежал перед ним — пустой, лишенный присутствия других птиц, хотя и насыщенный мерзким запахом их недавнего пребывания здесь. На нем не было ничего интересного, кроме черного отверстия пещеры в каменной стене, что возвышалась перед ним. Он наклонился над ним, но в глубине пещеры было темно и разглядеть что-либо было невозможно. Он сделал шаг вовнутрь и силой заставил себя остановиться. Что там, собственно, может оказаться? Скоро взойдет луна, и ему станет ясно видно. Ждать недолго.

Здесь, наверху, где ветер гулял, как хотел, было холодно. Но он не замечал этого. С каждым мгновением небо становилось все более светлым, и темнота отступала и отступала от входа в пещеру. Когда лунный свет сделался в ней полным хозяином, он почувствовал себя обманутым. Смотреть здесь было не на что. Пещера была самой обычной пещерой, просто выемкой в скале, и длина ее не превышала двух человеческих ростов. В ней не было ничего, кроме камней, больших камней. Пол пещеры был усеян ими. Он пнул ногой ближайший из них и мгновенно отдернул ногу. Это не камень… но что же тогда? Он наклонился и поднял его, пальцы показали ему, что это, в то же самое мгновение, когда и нос узнал знакомый запах.

Мясо.

Ужас повлек его назад и едва не увел за выступ, навстречу смерти. Он остановился у самой кромки, дрожа, вновь и вновь вытирая о камень руки.

Мясо. Плоть. И он коснулся его: куска, превышающего фут, куска около двух футов длиной, а толщиной почти в длину его руки. В праздничные дни он ел мясо и видел, как мать готовила его. Рыба или маленькие птицы, пойманные в гнездах, или, лучше всего, гвайолот, индюшка со сладким белым мясом — разделенные на куски и лежащие на банановом пере или лепешках. Но насколько велик самый большой кусок мяса от самой большой птицы? Есть лишь одно существо, чьи куски плоти могут быть такими большими.

Человек.

Удивительно, как от остался жив, пробираясь вниз, за уступ. Но его молодые сильные пальцы рук, действуя в полном согласии с пальцами ног, знали свое дело, и он невредимым спустился вниз. Сам спуск не остался в его памяти. Поток его мыслей разбивался на отдельные фрагменты, как струя воды на капли, стоило ему вернуться в памяти к увиденному. Мясо людей, принесенных в жертву богам запилотов, помещалось сюда в пищу хищникам. Он видел это. Будет ли его тело избрано следующим источником этой пищи? Когда он достиг подножья, его тело била такая дрожь, что он упал и лежал неподвижно, прежде чем нашел в себе силы пробраться через пески и доковылять до деревни. Физическая усталость заслонила собой часть ужаса, и он начал понимать, насколько опасно для него быть обнаруженным сейчас здесь. Он лег и тихо пополз мимо спящих коричневых домов с маленькими темными окнами-глазами. Он полз так до тех пор, пока не достиг собственного дома. Его петлатл все еще лежал там, где он его оставил. Казалось невероятным, что ничто не изменилось за то бесконечное время, которое он провел вне дома. Он поднял ковер, внес его в дом и расстелил у потухшего, но все еще теплого очага. Натянув на себя одеяло, он мгновенно заснул, стремясь как можно скорее уйти от того реального мира, который внезапно сделался страшнее ужасного кошмара.

3

Число месяцев равно восемнадцати,

а восемнадцать месяцев называются годом.

Третий месяц называется Тозозтонтли

и приходит тогда, когда сеют зерно,

и тогда бывают игры и празднества в честь дождя,

чтобы он скорее пришел и дал урожай в

седьмом месяце.

Потом в восьмом месяце молящиеся будут просить

дождь уйти и не портить урожай…

Бог дождя, Тлалок, был в этот год очень несговорчив. Он всегда был капризен и, возможно, не без причины, потому что уж очень многого от него требовали. В одни месяцы молодым побегам отчаянно требовался дождь, в другие урожаю были необходимы ясное небо и солнечный свет. Тем не менее многие годы Тлалок не приносил дождя или приносил его слишком много, и люди голодали, потому что урожай был слишком мал.

Сейчас он вообще ничего не слушал. Солнце припекало с безоблачного неба, и один жаркий день следовал за другим. Лишенные воды, маленькие побеги нового урожая, почти прижатые к сухой потрескавшейся земле, были значительно меньше, чем должны были быть, и казались серыми и усталыми. Между рядами растений бились и причитали почти все жители деревни, пока священник выкрикивал свою молитву, а облака пыли поднимались высоко в нагретом воздухе.

Для Чимала плач был делом нелегким. Почти у всех остальных слезы ручьями лились по щекам — слезы, которые должны были тронуть сердце бога дождя с тем, чтобы струи пущенного им дождя побежали такими же обильными потоками. Ребенком Чимал никогда не принимал участия в подобных представлениях, но теперь, по достижении двадцатого года, он стал взрослым и должен был делить заботы и обязанности других взрослых. Он шаркал ногами по твердой почве и думал о голоде, что должен прийти, и о боли в животе, но эти мысли вызвали у него не слезы, а гнев. Потирание глаз вызывало лить боль в них. В конце концов, когда никто не видел, он смочил их слюной и провел влажные линии по щекам.

Конечно же, женщины плакали лучше всех. Они причитали и мотали головами, так что их желтые волосы в конце концов развивались и путаными прядями падали на плечи. Когда слезы их становились не такими обильными или вообще иссякали, мужчины били их наполненными соломой мешками.

Кто-то задел Чимала за ногу и обдал его своим теплом, громко плача. Он прошел немного дальше, но через мгновение вновь почувствовал рядом с собой присутствие того же человека. Это была Малиньчи, девушка с круглым лицом и округлым телом. Плача, она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Рот ее был открыт, и ему было видно черное отверстие в ряду белых зубов — девочкой она упала на камень и выбила один из верхних зубов. Потоки слез лились из ее глаз, и нос активно помогал им. Она была еще почти ребенком, но ей исполнилось шестнадцать, так что теперь она считалась взрослой женщиной. Во внезапном приступе гнева он принялся бить ее мешком по плечам и спине. Она не отпрянула и вообще, казалось, не заметила этого, но ее круглые, наполненные слезами глаза продолжали неотрывно смотреть на него — такие же бледно-голубые и лишенные теплоты, как зимнее небо.

По следующему ряду, таща за собой собаку, прошел старый Атототл. Он направлялся к священнику. Поскольку он был касиком, главным в Квилапе человеком, он пользовался этой привилегией. Чимал проложил себе путь в устремившейся за ним толпе. На краю поля ждал Китлаллатонак. Он выглядел устрашающим в своем старом черном одеянии, запятнанном кровью. Место, на котором он стоял, было усеяно костями и черепами. Атототл подошел к нему, протянул руки, и оба мужчины склонились над визжащей собакой. Она смотрела на них, высунув язык и тяжело дыша от жары. Китлаллатонак, выполняя свою обязанность первого священника, вонзил в грудь животного черный обсидиановый нож. Потом с достигнутым практикой умением он вырвал из груди еще бьющееся сердце и высоко поднял его, как жертвоприношение Тлалоку, позволяя каплям крови стекать в стебельки растений.

Больше сделать было нельзя. Но небо продолжало оставаться безоблачным, все так же лились с него потоки жары. Один за другим несчастные жители деревни побрели прочь с поля. Чимал, который всегда ходил один, не удивился, заметив позади себя Малиньчи. Тяжело переставляя ноги, она молчала, но молчание это длилось недолго.

— Теперь непременно пойдет дождь, — сказала она в слепой уверенности. — Мы плакали и молились, а священник принес жертву.

«Но мы всегда плачем и молимся, — подумал он, — а дождь то идет, то не идет. А священники в храме хорошо поедят сегодня — у них будет добрая жирная собака». Вслух же он сказал:

— Дождь непременно пойдет.

— Мне шестнадцать, — проговорила она, и когда он не ответил, добавила: — Я хорошо готовлю лепешки и я сильная. Однажды у нас не было маиса, зерно было не очищено и не было даже известковой воды, чтобы сделать лепешки, и тогда моя мать сказала…

Чимал не слушал. Он погрузился в свои мысли и позволил ее голосу течь мимо него, как ветер, не задевая его чувств. Они шли рядом к деревне. Что-то задвигалось наверху, вынырнуло из жара солнца и скользнуло по небу к серой стене западного утеса за домами. Его глаза следили за этим хищником, направляющимся к тому выступу скалы… Но хотя взгляд его был устремлен на птицу, мыслями он был далеко от нее. Ни скала, ни птица не были важными — они ничего для него не значили. Существовали вещи, думать о которых не стоило. Они продолжали идти, и лицо его было мрачным и неподвижным, хотя мысли являли собой средоточие горячих раздраженных споров. Вид птицы и воспоминание о той ночи на скале — все это можно было забыть, но мешает умоляющий голос Малиньчи.

— Мне нравятся лепешки, — сказал он, осознав, что голоса больше не слышно.

— Я больше всего люблю их есть… — и вновь, подстегнутый его интересом, зажурчал голос, и он вновь перестал обращать на него внимание. Но тлевшая в нем искорка раздражения все не гасла, и не погасла даже тогда, когда он, внезапно повернувшись, оставил Малиньчи и направился к дому. Его мать была у метатла. Она молола зерно к вечерней еде: на ее приготовление уходило два часа. И еще два часа, чтобы приготовить утреннюю еду. Такова была женская работа. Она подняла голову и кивнула ему, не прерывая обычных движений.

— Я вижу там Малиньчи. Она хорошая девушка и очень прилежно работает.

Малиньчи стояла в обрамлении дверного проема, уверенно попирая пыль босыми ногами. Округлые полные груди выступали под падающим с плеч хайпилом. Руки она держала опущенными и сжатыми в кулаки, как будто ожидала чего-то. Чимал отвернулся, лег на циновку, выпил холодной воды из кувшина.

— Тебе почти двадцать один, сын мой, — с раздражающим спокойствием проговорила Квиах, — пора присоединиться к клану.

Чимал знал все это, но, зная, не принимал. В 21 мужчина должен жениться; в 16 девушка должна выйти замуж. Женщине нужен мужчина, чтобы он приносил для нее еду; мужчине нужна женщина, чтобы она готовила для него еду. Вождям клана надлежало решать, кому на ком нужно жениться, чтобы принести большую пользу клану, куда приглашать сваху…

— Пойду посмотрю, нельзя ли добыть немного рыбы, — сказал он внезапно и достал из углубления в стене свой нож. Мать ничего не ответила ему; ее низко склоненная голова покачивалась в такт работе. Малиньчи ушла, и он торопливо направился между домами к тропе, что вела на юг, мимо кактусов и камней к краю долины. Все еще было очень жарко, и когда тропа побежала по краю оврага, ему стала видна река, мелевшая в это время года. И все же в ней еще была вода, и от нее тянуло прохладой. Он торопливо шел к пыльной зелени деревьев у входа в долину, и по мере того, как он шел, каменные стены впереди как будто смыкались теснее. Здесь, под деревьями, было прохладнее. Одно из деревьев упало с тех пор, как он был здесь в последний раз — можно будет принести домой растопки для очага.

Потом он достиг водоема у скал. Взгляд его остановился на тонкой струйке водопада, льющегося сверху. Вода собиралась в пруд, и хотя он стал сейчас меньше, с обильной тиной по краям, но в середине, Чимал это знал, было еще глубоко. Здесь должна быть рыба, большая рыба со сладким мясом на костях, прячущаяся под камнями уступа. Он срезал ножом тонкую ветку и заострил ее.

Растянувшись на животе на нависающем над водой уступе, он заглянул в прозрачные глубины пруда. Мелькали серебряные искорки — след движения рыбы в тени. Она была вне досягаемости. Воздух был сухим и горячим; отдаленное пение птицы в лесу казалось в тишине неестественно громким. Запилоты были птицами, и они питались всеми видами мяса, даже человеческого, он сам в этом убедился. Когда? Пять или шесть лет назад?

Как всегда, его мысли ускользнули прочь от этого воспоминания, но на этот раз с небольшим успехом. Горячая волна раздражения, что уже трогала его в поле, вновь захлестнула его, и во внезапном приступе гнева он ринулся навстречу этому воспоминанию. Что он собственно видел? Куски мяса. Может быть, то был кролик или армадилбо? Нет, он не мог в такое поверить. Человек был единственным существом, достаточно большим для того, чтобы стать источником подобной плоти. Один из богов положил их туда, возможно, Мистекс, бог смерти, для того, чтобы кормить своих слуг-хищников, приглядывающих за мертвыми. Чимал видел этот дар богов и убежал — и с ним ничего не случилось. Со времен той ночи он молча ходил в ожидании мщения, но оно не пришло.

Куда ушли годы? Что произошло с мальчиком, что вечно находился в состоянии беспокойства, вечно задавал вопросы, на которые не было ответов? Раздражение сделалось еще более сильным, и Чимал выпрямился, поднял голову и посмотрел на небо, туда, где над каменной стеной подобно черной печной дверце парил хищник. «Я был мальчиком, — сказал Чимал, почти вслух произнеся эти слова и впервые принимая когда-то случившееся. — Я был полон страха и спрятался внутри себя, ушел в себя, как рыба уходит в тину. Но почему это беспокоит меня теперь?»

Он быстро огляделся, как будто ища, кого убить. Теперь он мужчина, и люди уже не оставят его в покое, как делали это, пока он был ребенком. На него наложены обязанности, он должен делать новые для себя вещи. Он должен взять жену и построить дом, иметь семью, становиться старше и в конце концов…

— Нет! — крикнул он так громко, как только мог, и прыгнул с камня. Вода, холодная от талого снега, смыкалась вокруг него, давила на него, и он нырнул глубже. Его открытые глаза видели окружающую его тенистую синеву и морщинистую, испещренную пятнами света поверхность воды над ним. Здесь был другой мир, и он хотел остаться здесь, вдали от своего мира. Он погружался все глубже, пока не почувствовал боль в ушах, а руки его не коснулись тины, пластами лежавшей на дне пруда. Но тут, хотя он продолжал думать о том, что хотел бы здесь остаться, ему стеснило грудь и, независимо от его воли, руки его сделали все, чтобы вынести тело на поверхность. Рот его открылся, тоже не дожидаясь сигнала, и в грудь хлынул поток горячего воздуха.

Выбравшись из пруда, он остановился на краю уступа. Вода стекала с его одежды, хлюпала в сандалиях. Он посмотрел на каменную стену и водопад. Он не может оставаться вечно в подводном мире. И тут, во внезапном приступе понимания, он осознал, что не может также оставаться и в мире его долины. Если бы он был птицей и мог улететь прочь! Когда-то из долины был выход, и то были, должно быть, удивительные времена, но землетрясение положило этому конец. Мысленно он видел болото на другом конце длинной долины, прижатое к основанию огромного валуна и его уступов, что скрыли проход. Вода медленно сочилась между камнями, и птицы пролетали наверху, но для людей долины прохода не было. Они были во власти огромных валунов и еще более могущественного проклятия. То было проклятие Омейокана — бога, чье имя никогда не произносится вслух громко, но лишь шепотом. Говорили, что люди забыли богов, храм стоял, засыпанный песком, а жертвенный алтарь был сух. И в один день и в одну ночь Омейокан стал трясти холмы и тряс их, пока они не упали и не отгородили долину от остального мира. И пять раз по сто лет должно было пройти, прежде чем выход откроется снова — если люди будут исправно служить все это время храму. Священники никогда не говорили, сколько времени уже прошло, да это и не имело значения; наказание все равно не окончится раньше, чем кончится их жизнь.

Каков же внешний мир? В нем были горы, это он знал. Ему были видны их пики вдали и снега, что белели на склонах зимой и превращались в узкие полоски на северных склонах летом. Больше он о нем ничего не знал. Там должны были быть деревни, похожие на его собственную, в этом он был уверен. Но что еще? Должно быть, люди, Живущие там, знали то, чего не знали его соплеменники — например, где искать металл и что с ним делать. В деревне еще сохранилось Несколько топоров и ножей — считающихся сокровищем — сделанных из сверкающего вещества, которое называли железом. Они были мягче, чем инструменты из черного стекла, но не ломались, и их можно было затачивать снова и снова. А у священников была шкатулка, сделанная из железа и украшенная драгоценностями. Эту коробку они показывали людям только в дни особых празднеств.

До чего же ему хотелось увидеть мир, сотворивший эти вещи! Если бы только он мог уйти, то непременно ушел бы… Если бы только был путь… тогда бы даже боги не остановили его. Но, подумав об этом, он низко склонил голову и поднял руки, ожидая удара.

Боги непременно остановят его. Коатлики по-прежнему ходит и наказывает, ему приходилось видеть ее лишенных рук жертв. Убежать невозможно.

Он снова впал в оцепенение, и это было хорошо. Если ничего не чувствуешь, то не можешь быть и наказан. Его нож лежал на камне в том месте, где он его оставил. Он вспомнил о том, что нужно захватить его, потому что нож этот стоил ему многих часов работы. Но и о рыбе, и о растопке для очага он забыл — он пошел мимо упавшего дерева, даже не взглянув на него. Его ноги сами находили тропу и, продолжая оставаться в благословенном оцепенении, он смотрел на деревню, видневшуюся сквозь деревья.

Когда тропа побежала вдоль обмелевшей реки, ему стали видны храм и школа на дальнем берегу. Мальчик из другой деревни, Заахил, чьего имени Чимал не знал, махал кому-то с обрыва, звал кого-то, сложив руки у рта чашечкой. Чимал остановился и прислушался…

— Храм… — кричал он и произносил еще какое-то слово, похожее на «Тецкатлипок». Чимал понадеялся, что слово только похоже на это имя, ибо нельзя было произносить вслух имя Повелителя Неба и Земли, от которого зависело: насылать ли пугающие болезни или исцелять. Мальчик, поняв, что его не слышно, спустился по откосу, перебрался через узкий поток воды. Когда он подбежал к Чималу, то тяжело дышал, но глаза его были широко распахнуты от удивления.

— Попока, мальчик из нашей деревни — ты знаешь его? — не дожидаясь ответа, он затараторил. — У него были видения, и он рассказал о них остальным, а священники слышали и видели его, и они сказали, что… Тецкатлипок, — он был так взволнован, что перескакивал через слова, но это имя вырвалось у него особенно громко, — …овладел им. Его забрали в храм-пирамиду.

— Почему? — спросил Чимал, зная ответ до того, как он его услышал.

— Китлаллатонак освободит бога.

Они, конечно, должны идти туда, потому что при такой важной церемонии должен присутствовать каждый. Чимал не хотел этого видеть, но протестовать не стал — быть там было его обязанностью. Когда они дошли до деревни, он оставил мальчика и направился к своему дому, но его мать уже ушла, так же, как и большинство остальных. Он убрал на место нож и по хорошо утрамбованной тропе направился к храму, в долину. Молчаливая толпа собралась у основания храма, но и с того места, где он остановился, ему все было ясно видно. На уступе стоял черный резной камень, испещренный отверстиями и пятнами, оставленными за много лет кровью. Непротестующего юнца привязали к этому камню. Один из священников стоял над ним. Он дунул через бумажный конус, и белое облако покрыло лицо юноши, йахтли, порошок из корней того растения, что заставляет человека засыпать, когда он бодрствует, и делает нечувствительным к боли. К тому времени, как появился Китлаллатонак, другой священник обрил голову мальчика, подготовив его к началу ритуала. Первый священник вынес чашу с инструментами, которые могли пригодиться. Дрожь прошла по телу юноши, когда с его черепа был срезан кусок кожи, но он не вскрикнул. Процедура началась.

Когда начали долбить череп, по толпе прошло движение, и безо всяких к тому усилий Чимал оказался в первом ряду. Все детали процедуры сделались для него болезненно ясными. Первый священник проделал в черепе несколько отверстий и соединил их между собой.

— Теперь ты можешь выходить, Тецкатлипок, — сказал священник и при звуках этого имени толпу окутала гробовая тишина. — Говори же, Попока, — сказал он мальчику. — Что ты видел? — произнеся эти слова, священник опустил в отверстие кусочек блестящей ткани. Мальчик ответил тихим стоном, и его губы шевельнулись.

— Кактус… на высокой гряде у стены… с плодами на колючках, и было поздно, а я не закончил… Даже если бы солнце село, я должен был бы быть в деревне к наступлению темноты… я повернулся и увидел…

— Иди же сюда, Тецкатлипок, выход здесь, — сказал первый священник и глубоко погрузил нож в рану.

— Увидел свет богов, идущий ко мне, когда солнце… — мальчик вскрикнул, тело его дернулось, и он затих.

— Тецкатлипока ушел, — сказал Китлаллатонак, опуская инструменты в чашу. — Мальчик свободен.

«Тоже мертв», — подумал Чимал и повернул прочь.

4

Теперь, с приближением вечера, стало прохладнее. Солнце не так нещадно палило спину Чимала, как утром. Покинув храм, он устроился на белом песке на берегу реки и сидел, глядя на узкий поток вяло струящейся воды. Вначале он не понял, что привело его сюда, а потом, когда он осознал, чем направлялось его сознание, страх пригвоздил его к месту. Этот день смерти оказался очень волнующим для него, а смерть Попоки накалила фрагменты его мыслей, превратив их в единую кипящую массу. Что видел мальчик? Мог ли он тоже это увидеть? Умер бы, если увидел?

Когда он поднялся, ноги едва не подкосились под ним — он слишком долго сидел на корточках — и вместо того, чтобы перепрыгнуть через реку, он побрел по ней. Ранее он хотел умереть под водой, но ему это не удалось, так что какая разница, если он умрет сейчас? Жизнь здесь была… как это звучит нужное для выражения ее сущности слово?.. невыносимой. Мысль о бесконечной череде дней впереди казалась более ужасной, чем мысль о простом акте умирания. Мальчик что-то видел, боги овладели им для того, чтобы он это увидел, и священники убили его за то, что он это видел. Что же могло быть таким важным? Он не мог себе это представить… да это и не было важным. Все новое в этой застывшей долине было бы для него не испытанным еще ощущением.

Оставаясь у болота на северном краю долины, он был невидим. Обогнуть поля, что замыкали Заахил. Земля здесь стояла брошеная. Не было ничего, кроме кактусов и москитов, и никто не увидел, как он прошел. Теперь тени далеко протянули свои пурпурные пальцы, и он торопился, стараясь достичь западного склона за Заахилом до захода солнца. Что мог видеть мальчик?

Существовала лишь одна гряда кактусов с плодами, подходящими под описание. Она находилась на вершине длинной гряды из обломков валунов и песка. Чимал знал, где она находится, и когда он достиг ее, солнце как раз садилось за отдаленными пиками гор. Он вскарабкался на все четыре уступа склона к кактусам, потом поднялся к вершине самого большого валуна. Высота могла иметь что-то общее с тем, что увидел Попока. Так что чем выше он поднимется, тем будет лучше. С того места, где он стоял, перед ним открывалась вся долина с деревней Заахил перед ним, темной ниткой реки за ней, а еще дальше — его собственной деревней. Выступающая часть скалы скрывала за собой водопад в южном конце долины, но болота и гигантские камни на его северном краю были ясно видны, хотя теперь, когда солнце скрылось, темнота быстро опускалась на землю. Вот исчезли последние следы солнца. Ничего не осталось. Небо из красного превратилось в глубоко пурпурное, и он уже собирался спускаться с валуна, на котором стоял.

И тут его коснулся луч золотого света.

Это длилось лишь мгновение. Если бы он не смотрел пристально в нужном направлении, он ничего бы не увидел. Золотая нить, тонкая, как частица огня, протянувшаяся по небу от того места, за которым исчезло солнце, яркая, как отражение света в воде. Но никакой воды там не было, только небо. Что же это такое?

Внезапно до его сознания дошло, где он находится и как сейчас поздно, и страх пронзил его тело. Над его головой появились первые звезды, а он так далеко от своей деревни, от своего берега реки.

Коатлики!

Забыв обо всем другом, он слез с валуна, спрыгнул на песок и припустился бежать. Было почти темно, теперь все должны сидеть, склонившись над вечерней едой. Он направился прямо к реке. Страх гнал его вперед, мимо рядов окутанных тьмой кактусов. Коатлики! Она не была мифом — ему приходилось видеть ее жертвы. Неспособный рассуждать разумно, он мчался, как испуганное животное.

Когда он достиг берега реки, тьма совсем опустилась, и единственным светом, показывающим ему путь, был свет звезд. Вдоль берега внизу было совсем темно, и именно там и бродила Коатлики. Он колебался, дрожа, неспособный заставить себя окунуться в эту глубокую тьму.

А потом издали, справа, оттуда, где находилось болото, до него донеслось шипение. Она!

Не колеблясь больше, он бросился вперед, прокатился по мягкому песку и кинулся в воду. Шипение повторилось. Сделалось ли оно громче? Цепляясь за землю скрюченными от ужаса пальцами, он взобрался на противоположный берег и, со всхлипами вбирая в себя воздух, бросился через поля. Он не останавливался до тех пор, пока перед ним не замаячила крепкая стена. При виде первого строения он рухнул на землю и остался лежать, царапая землю пальцами и тяжело дыша. Сюда Коатлики не придет.

Когда к нему вернулась способность нормально дышать, он встал и тихо побрел мимо домов к собственному дому. Его мать переворачивала лепешки на кумале. Когда он вошел, она подняла голову.

— Ты очень поздно.

— Я был в другом доме.

Он сел и потянулся к кувшину с водой, но потом передумал и взял сосуд с окти. Сок маги мог принести с собой опьянение, но одновременно с этим счастье и покой. Как мужчина, он мог пить его, когда хотел, но пока еще не пользовался этой свободой. Его мать наблюдала за ним краем глаза, но ничего не сказала. Он сделал очень большой глоток, а потом едва справился с овладевшим им кашлем.

Ночью, во сне, он все время слышал грохот, и ему казалось, что голова его попала в расщелину между камнями и что ей очень больно. Внезапная вспышка света, полоснувшая по его закрытым глазам, заставила его проснуться, и он остался лежать в темноте, наполненный безотчетным страхом, пока грохот становился тише и исчезал. Только тогда до его сознания дошло, что идет сильный дождь. Шум дождя по травяной крыше — вот что проникло в его сны. Потом вновь вспыхнул свет, и на какое-то время странное голубое сияние осветило все, что находилось в доме: очаг, горшки, силуэт матери, беззвучно спавшей на своем петлатле перед дверью, ручеек воды, бежавшей по земляному полу. Свет исчез и снова загремел гром. Он был таким раскатистым, что заполнил, должно быть, всю долину. Когда боги играют, говорили священники, они разрушают горы и раскидывают гигантские валуны, как бросали их, закидывая выход из долины.

Голова Чимала болела, когда он сел; значит, эта часть сна была правдой. Он выпил слишком много окти. Его мать беспокоилась, он припомнил это теперь, потому что пьянство считалось священной вещью и полного опьянения можно было достичь лишь в дни празднеств. Что ж, он устроил свой собственный праздник. Он откинул Циновку и шагнул под дождь, позволив ему омыть запрокинутое кверху лицо и побежать по телу. Влага полилась в его открытый рот, и он Проглатывал эту сладкую жидкость. Голове его стало лучше, а кожа хранила приятное ощущение чистоты. И теперь будет вода для побегов, и урожай еще сможет оказаться хорошим.

Вспышка вновь осветила небо, и он сразу вспомнил о полосе света, виденной им после захода солнца. Может ли этот свет быть того же происхождения? Нет, этот свет извивался и змеился, а тот был прямым, как стрела.

Дождь перестал быть для него приятным: ему стало холодно и не хотелось думать о том, что он видел накануне вечером. Он повернулся и быстро вошел в дом.

Утром сны медленно выпустили его из своих объятий, как и каждый день в его жизни. Мать была уже на ногах и разводила очаг. Она ничего не сказала, но даже ее повернутая к нему спина выражала неодобрение. Дотронувшись до лица, он обнаружил, что подбородок его густо зарос щетиной: ему давно бы стоило о нем позаботиться. Он наполнил сосуд водой и покрошил копалксотл, сухой корень мыльного дерева. Потом, взяв сосуд и нож, прошел за дом, где его встретили первые лучи солнца. Тучи разошлись, день обещал быть ясным. Он густо намылил лицо и нашел на уступе камня лужицу, в которой ясно виднелось его отражение. Это помогало при бритье.

Решив, что его щеки достаточно гладкие, он провел по ним ладонями и снова наклонился над лужицей, проверяя, не оставил ли он небритым какой-нибудь кусочек. Лицо, глядевшее на него из воды, показалось ему почти незнакомым, так он изменился за последние несколько лет. Подбородок его стал широким и квадратным и отличался от подбородка его отца, про которого все люди говорили, что он был хрупкого сложения. Даже теперь, когда он находился один, губы его были твердо сжаты, и рот казался таким же твердым, как линия, проведенная на песке. Опыт многих лет молчания. Даже серые глаза под густыми темными бровями таили, казалось, скрытое выражение. Белокурые волосы, подстриженные ровной линией, падали на плечи и обрамляли высокий лоб. Мальчик, которого он хорошо знал, ушел, уступив место мужчине, которого он не знал. Что означали странные события прошлого, мучившие его, и еще более странные события настоящего? Почему он не мог жить в мире, подобно остальным?

Он осознал чьи-то шаги за своей спиной, и его изображение в воде шевельнулось. Куаухтемок, вождь его клана, строгий, неулыбающийся.

— Я пришел поговорить с тобой о твоей свадьбе, — сказал он.

Встав рядом с вождем, Чимал обнаружил, что он на несколько дюймов выше его — им давно уже не приходилось стоять рядом. Что бы он ни сказал, все казалось неверным, поэтому он промолчал. Куаухтемок сощурился на солнечный свет и потер подбородок мозолистыми от работы пальцами.

— Мы должны держать клан в единении. Такова, — он понизил голос, — воля Омейокана. Есть девушка Малиньчи, она в нужном возрасте, и ты в нужном возрасте. Вы поженитесь вскоре после праздника урожая. Ты знаешь девушку?

— Конечно, я ее знаю. Поэтому я и не хочу на ней жениться.

Куаухтемок был удивлен. У него не только расширились глаза, но он даже тронул щеку в жесте, который означал «я удивлен».

— Твое желание не имеет значения. Тебя учили повиновению. Никакая другая девушка не подходит, так сказала сваха.

— Я не хочу жениться на этой девушке, и ни на какой другой девушке. Не теперь. Я не хочу сейчас жениться…

— Ты был очень странным, когда был мальчиком, и священники знали об этом, и они побили тебя. Тебе это пошло на пользу, и я думал, что с тобой все будет хорошо. Теперь же ты говоришь так, как говорил, когда был маленьким. Если ты не сделаешь того, что я тебе велю, тогда… — он заколебался, выбирая решение, — мне придется сказать священникам.

Перед глазами Чимала внезапно возникло видение черного ножа на белой голове Попоки. Если священники решат, что им завладел бог, они пожелают освободить его от этой ноши. Да, так оно и будет, понял он с внезапной ясностью. Лишь два пути открыты перед ним, большего выбора никогда не было. Он может сделать то, что делали другие — или же он может умереть. Выбор в его руках.

— Я женюсь на девушке, — сказал он и повернулся, чтобы набрать ночной земли и отнести ее в поле.

5

Кто-то передал чашку с окти, и Чимал уткнулся в нее лицом, вдыхая кислый, сильный запах, прежде чем начал пить. Он один сидел на новой травяной подстилке, но со всех сторон был окружен шумными членами клана его и Малиньчи. Они болтали, даже кричали, чтобы их было слышно, в то время как молодые девушки разносили кувшины с окти. Все они размещались на песчаной территории, сейчас чисто выметенной, которая находилась в центре деревни. Она была довольно большой, но едва вмещала их всех. Чимал обернулся и увидел свою мать. Она улыбалась, а он уже и не помнил, когда в последний раз видел ее улыбающейся. Он отвернулся так быстро, что окти выплеснулось на его тилмантл, новую белую свадебную одежду, специально сотканную для этого случая. Он стряхнул плотную жидкость, но остановился — его прервал усилившийся шум толпы.

— Она идет, — прошептал кто-то, и все обернулись и стали смотреть в одну сторону. Чимал уставился в свою опустевшую чашку. Он не поднял головы и тогда, когда гости зашевелились, давая место свахе. Старая женщина согнулась под тяжестью невесты. Но она всю свою жизнь таскала подобную ношу — такова была ее обязанность. Она остановилась у края циновки и бережно опустила на нее Малиньчи. На Малиньчи тоже была новая белая одежда, а ее лунообразное лицо было натерто ореховым маслом, чтобы кожа блестела и была более Привлекательной. Движениями, напоминающими возню ищущей Удобную позу собаки, она устроилась на корточках и обратила взгляд Круглых глаз к Куаухтеноку, который встал и выразительным жестом развел в стороны руки. Как вождь клана жениха, он имел право говорить первым. Он откашлялся и сплюнул на песок.

— Мы собрались здесь сегодня, чтобы завязать важные для кланов узы. Вы помните, что, когда Ийтухуак умер во время голодного времени, тогда не взошел маис. Он оставил жену по имени Квиах, и она здесь среди нас, и сына по имени Чимал, и он тоже здесь на циновке…

Чимал не слушал. Он бывал на других свадьбах, а эта ничем от них не отличалась. Вожди кланов скажут длинные речи, которые вгонят всех в сон, потом сваха произнесет длинную речь, и другие, побуждаемые случаем, тоже произнесут длинные речи. Многие гости будут дремать, много будет выпито окти, и, наконец, почти на заходе солнца на их плащах завяжут узлы, означающие союз на всю жизнь. И даже тогда будет произнесено много речей. И лишь перед самым наступлением темноты церемония закончится, и невеста отправится домой со своей семьей. У Малиньчи тоже не было отца, он умер год назад от укуса гремучей змеи, но у нее были дяди и братья. Они возьмут ее с собой, и многие из них будут спать с ней этой ночью. Поскольку она из их клана, будет только справедливым, что они спасают Чимала от духов, угрожающих браку, принимая на себя возможные проклятия. Лишь на следующую ночь она должна была войти в его дом.

Он знал обо всем этом, и это его не беспокоило. Хотя он знал, что молод, в это мгновение ему показалось, что дни его почти сочтены. Он видел свое будущее и остаток своей жизни почти так же ясно, как видел бы их, если бы уже прожил эту жизнь — ведь она ничем не будет отличаться от жизни сидящих рядом с ним. Малиньчи будет два раза в день делать ему лепешки и каждый год приносить по ребенку. Он будет растить маис, жать маис, и каждый день будет похож на другие дни, а потом постареет и скоро после этого умрет.

Вот как все должно быть. Он протянул руку за новой порцией окти и поднес к губам наполненную чашку. Вот как все должно быть. Ничего другого нет, ни о чем другом он думать не может. Когда его разум пытался уйти от правильных мыслей, он должен быстро возвращать его на место и больше пить из своей чашки. Он будет молчать и освобождать свой разум от мыслей. Над песком пронеслась тень и на мгновение накрыла их своей пеленой — огромная птица опустилась на землю у дерева перед ближайшим домом. Она была в пыли и песке и, подобно старой женщине, отряхивающей платье, зашевелила крыльями, поводила ими туда-сюда. Вначале она посмотрела на него одним холодным глазом, потом другим. Глаза ее были круглыми, как у Малиньчи, и такими же пустыми. Клюв ее был злобно изогнут и запятнан так же, как и перья.

Было поздно, хищник давно уже улетел. Здесь было все слишком живым, и он стремился к своему безопасно-мертвому мясу. Долгая церемония подошла, наконец-то, к концу. Вожди обоих кланов торжественно выступили вперед, положили руки на белый тилмантл и приготовились связать узлами свадебные плащи. Чимал, мигая, смотрел на грубые руки, нащупывающие край ткани, и им вдруг овладела дикая ярость. Она была того же рода, что и испытанная им ранее у источника, но только сильнее. Существовал лишь один выход, л он был очень прост, и он обязан был пойти этим путем, и никакой другой был для него невозможен.

Он вскочил на ноги и рывком высвободил плащ.

— Нет, я этого не сделаю! — крикнул он огрубевшим от выпитого ям окти голосом. — Я не женюсь ни на ней, ни на ком другом. Вы не можете меня заставить!

Он кинулся прочь через окаменевшую толпу, и никто не побеспокоился о том, чтобы остановить его.

6

Если жители деревни и наблюдали за происходящим, то они ничем не выдавали своего присутствия. Ветерок, поднявшийся сразу после восхода солнца, шевелил циновки в дверных проемах некоторых домов, но во тьме за ними не видно было даже следов движения.

Чимал шел с высоко поднятой головой, и шаги его были столь уверенными и быстрыми, что священники в длинных, до земли, одеяниях едва поспевали за ним. Когда они пришли за ним вскоре после наступления дня, его мать закричала, и то был единственный крик боли, как если бы она увидела его мгновенную смерть. Они стояли в дверях черные, как посланцы смерти, с оружием наготове — на случай, если он станет сопротивляться. Они потребовали его. У каждого при себе был маквакуитл — самое смертоносное из оружия ацтеков: лезвие черного стекла, насаженное на деревянную ручку, было настолько острым, что им можно было поразить человека в голову с первого удара. Но это оружие им не понадобилось. Чимал находился за домом, когда услышал их голоса. «Что ж, идемте в храм», — сказал он, на ходу накинув на себя плащ и завязав его узлом. Молодым священникам придется потрудиться, чтобы его развязать.

Он знал, что должен мучаться страхом в ожидании того, что его ожидает в храме, однако по какой-то, самому ему неведомой причине, он испытывал душевный подъем. Не то чтобы он был счастлив — никто не стал бы испытывать счастья от встречи со священниками, — но ощущение собственной правоты было в нем настолько сильно, что темный призрак будущего отступил куда-то на задний план. Он чувствовал себя так, как будто с разума его была снята тяжелая ноша — да так оно на самом деле и было. Впервые со времени его раннего детства ему не приходилось лгать себе, чтобы скрыть свои мысли. Он мог говорить то, что думал, не считаясь с общепринятым Мнением. Он не знал, долго ли это будет продолжаться, но сейчас будущее его не беспокоило.

Они ждали его у пирамиды, и теперь он уже не мог идти самостоятельно. Священники преградили ему путь, а двое самых сильных взяли его за руки. Он не сделал попытки высвободиться, когда они повели его по ступеням в храм на вершине. Раньше ему не приходилось туда входить; обычно только священники проходили сквозь резные двери. Когда они остановились у входа, настроение его немного упало. Он отвернулся и посмотрел на долину. С этой высоты ему была видна вся река. Она возникла из зарослей деревьев на юге, прокладывала себе путь меж крутых берегов, ложилась границей между двух деревень, затем бежала среди золотого песка и исчезала у болота. За болотом поднимался барьер скал, а в отдалении он мог различить другие высокие горы…

— Введите его, — голос Китлаллатонака донесся из храма, и его подтолкнули ко входу.

Первый священник сидел, скрестив ноги, на резном камне перед статуей Коатлики. В полумраке храма богиня казалась до ужаса живой. Она была украшена драгоценностями и золотыми пластинками. Две ее головы смотрели на него, а руки-когти, казалось, приготовились к хватательному движению.

— Ты отказался повиноваться вождям клана, — громко сказал первый священник.

Другой священник отступил в сторону, позволяя Чималу приблизиться. Чимал подошел ближе и, сделав это, увидел, что первый священник старше, чем ему казалось раньше. Его волосы, запачканные грязью и кровью и не мытые годами, производили пугающее впечатление, как и кровь на его символизирующей смерть одежде. Глубоко посаженные глаза священника были водянистыми и красными, а шея сухая и морщинистая, как у индюшки. Его кожа была желтовато-пергаментного цвета, исключая те места, на которые попал красный порошок — средство для поддержания хорошего здоровья. Чимал посмотрел на священника и ничего не ответил.

— Ты отказался повиноваться. Тебе известно наказание? — голос старика дрожал от злобы.

— Я не отказывался повиноваться, поэтому и наказания быть не может.

Священник полупривстал в изумлении, услышав эти простые слова. Потом он вновь опустился на свое мест, а глаза его сузились от гнева.

— Ты однажды уже говорил подобным образом и был избит, Чимал. Со священниками не спорят.

— Я не спорю, преподобный Китлаллатонак, я просто пытаюсь объяснить случившееся…

— Мне не нравится, как звучит твое объяснение, — прервал его священник. — Тебе неизвестно назначение этого места в мире? Тебя учили этому в школе храма, как и других мальчиков. Боги учат, священники переводят и объясняют их учение. Люди повинуются. Твой долг — повиноваться, и ничего другого ты делать не должен.

— Я исполняю свой долг. Я повинуюсь богам. Я не повинуюсь своим соплеменникам, когда они сами начинают вершить дела в мире богов. Повиноваться им означало бы впадать в грех, наказание за который — смерть. Поскольку я умирать не хочу, я повинуюсь богам даже тогда, когда смертные ополчаются против меня.

Священник моргнул, потом указательным пальцем вытащил какую-то частичку из уголка глаза.

— Каково бы ни было значение твоих слов, — проговорил он с сомнением в голосе, — это боги повелели тебе жениться.

— Нет, не боги, а люди пожелали этого. В священных книгах говорится, что мужчины должны жениться ради плодородия и женщины должны выходить замуж ради плодородия. Но там не говорится, в каком возрасте они должны это делать, так же как не говорится и о том, что их должны принуждать к этому силой.

— Мужчины женятся в возрасте двадцати одного года, женщины выходят замуж в шестнадцать…

— Это обычай, но и только. И он не имеет ничего общего с законом.

— Раньше ты спорил, — холодно сказал священник, — тебя избивали. Тебя могут избить снова…

— Бьют мальчиков. Но вы не можете бить взрослого мужчину за то, что он говорит правду. Я прошу лишь позволить мне следовать закону богов — как можно наказывать меня за это?

— Принесите мне книги Закона, — сказал священник ожидающим. — Нужно показать ему правду раньше, чем он будет казнен. Я не помню подобных законов.

Чимал спокойно сказал:

— А я хорошо их помню. Они таковы, как я сказал.

Священник сидел прямо, сердито мигая на проникший в храм солнечный луч. Этот луч света словно оживил память Чимала, и он проговорил:

— Я помню также, что вы говорили нам о солнце и звездах, что читали по книгам. Солнце — это шар из кипящего газа, движимый богами, ведь так вы нам говорили? Или же вы говорили, что солнце оправлено в бриллиантовый обруч?

— Что это ты говоришь о солнце? — нахмурившись, спросил священник.

— Ничего, — ответил Чимал. А про себя он подумал: «Нечто такое, о чем не осмеливаюсь сказать вслух, иначе очень скоро я буду мертвым, как Попока, который первым увидел луч. Я тоже видел его, и он походил на сияние солнца, воды или драгоценного камня. Почему священник не сказал им о том, что делает в небе вспышку света?» Священники вынесли книги, и он забыл о своих мыслях.

Книги были переплетены в человеческую кожу, были древними и достойными благоговения: в дни празднеств священники читали куски из них. Сейчас они положили их на камень и ретировались. Килаллато-нак пододвинул их к себе, взял верхнюю, потом другую.

— Ты хочешь читать вторую книгу Тецкатлипока, — сказал Чимал. — То, о чем я говорил, на тринадцатой или четырнадцатой странице.

Книга упала с громким стуком, а священник устремил взгляд на Чимала.

— Откуда тебе это известно?

— Мне говорили, а я запоминал. Об этом говорили вслух, и. я запомнил номера.

— Ты умеешь читать, вот почему тебе известно. Ты тайно пробирался в храм, чтобы читать запрещенные книги.

— Не будь глупцом, старик. Я раньше никогда не бывал в храме. Просто я помню, вот и все. — Удивление священника было безмерным. — И я умею читать, если ты желаешь знать. Это тоже не запрещено. В школе я узнал числа, как и другие дети, научился писать свое имя — тоже как и другие дети. Пока другие учились писать свои имена, я внимательно слушал звуки и заучивал буквы. Это оказалось очень просто.

Священник ничего не ответил — он просто был не способен выдавить из себя ни звука. Вместо этого он рылся в книгах до тех пор, пока не нашел ту, на которую указал Чимал. Тогда он стал медленно листать страницы, вслух читая слова. Он читал, переворачивал страницы, снова читал. Наконец он опустил книгу.

— Видишь, я прав, — сказал ему Чимал. — Я скоро женюсь, и по собственному выбору, после того как поговорю обстоятельно с вождем моего клана и со свахой. Вот как нужно делать это по закону…

— Не говори мне о законе, маленький человечек! Я — первый священник, я — закон, а вы должны повиноваться мне.

— Мы все повинуемся тебе, великий Китлаллатонак, — спокойно ответил ему Чимал. — Никто из нас не преступает закона, и все имеют свои обязанности.

— Ты имеешь в виду меня? Ты осмеливаешься говорить об обязанностях священнику… ты, ничтожество? Я могу убить тебя.

— Почему? Я ничего плохого не сделал.

Теперь священник был на ногах. Дрожа от гнева, он смотрел в лицо Чималу. Он заговорил, и не произносил каждое слово, а выплевывал вместе с фонтанчиками слюны.

— Ты споришь со мной, ты думаешь, что знаешь закон лучше, чем я, ты читаешь, хотя тебя никогда не учили читать. Тобой овладел один из черных богов, я знаю это и я освобожу бога из твоей головы.

Сам объятый гневом — но холодным — Чимал не смог сдержать презрительный усмешки.

— Это все, что ты знаешь, священник? Убивать человека, который с тобой не согласен, даже если он прав, а ты нет? Какой же ты после этого священник?

Тонко вскрикнув, священник поднял обе руки, как будто намеревался сразить Чимала и вырвать голос из его рта. Чимал схватил священника за кисти рук и держал так, невзирая на попытки священника освободиться. Раздался топот ног — то объятые ужасом наблюдатели спешили на помощь первому священнику. Едва лишь они тронули его, Чимал разжал руки и отпустил, криво улыбаясь.

И тут это случилось. Старик снова поднял руки, широко раскрыл рот, так что его почти беззубый рот оказался у всех на виду, попытался что-то крикнуть, но слова не раздались.

Он вскрикнул, но то был уже крик боли, а не гнева. Потом первый священник рухнул на пол, как подкошенное дерево. Голова его ударилась о камень с громким пустым стуком, и он остался лежать неподвижно. Глаза его были полуоткрыты, на щеках выступила желтизна, на губах образовались пузыри пены.

Остальные священники бросились к нему, подняли и потащили прочь, а один их них, тот, у которого была палка, ударил ею Чимала. Будь то другое оружие, оно бы убило его. Теперь же Чимал лишь потерял сознание, несмотря на это, каждый священник, проходя, пинал его бесчувственное тело. Когда солнце поднялось над горами, лучи его пробрались сквозь отверстия в стене и зажгли огни в змеиных глазах Коатлики. Книги остались лежать нетронутыми там, куда их бросили.

7

— Похоже, что старый Китлаллатонак очень болен, — тихо сказал священник, осматривая решетчатую дверь в камеру Чимала. Решетка состояла из тяжелых деревянных брусков, каждый толще человеческой ноги, вделанных в камень. Замыкалась она с помощью еще более тяжелого бревна, которое было укреплено на стене таким образом, что находилось вне пределов досягаемости пленника: отодвинуть его можно было только снаружи. Но Чимал не мог даже попытаться это сделать, потому что кисти его рук и лодыжки были крепко связаны прочнейшей веревкой из маги.

— Он заболел из-за тебя, — добавил молодой священник, гремя тяжелыми брусьями. Они с Чималом были одного возраста и когда вместе учились в школе храма. — Не знаю, как ты это сделал. Ты и в школе попадал в неприятности, но это, я думаю, было со всеми нами — с мальчишками всегда так бывает. Но я никогда не думал, что ты кончишь подобным поступком. — Как бы ставя точку в конце своего предложения, он ткнул между прутьями кинжалом в сторону Чимала, тот отпрянул — острие черного стекла кольнуло его в мускул на боку. Из раны полилась кровь.

Священник ушел, и Чимал остался один. Высоко наверху на каменной стене было узкое отверстие, пропускавшее луч света. В него проникли голоса — взволнованные крики, а иногда полные страха рыдания какой-нибудь женщины.

Они стали собираться один за другим, как только было передано сообщение. Из Заахила они бежали через поля, подобно потревоженному рою пчел, стремились к берегу и дальше по песку. На другой стороне они встречали людей из Квилапа, тоже бегущих, объятых страхом. Они группами собирались у основания пирамиды, окликали друг друга, выспрашивали о последних новостях, о любом известном пустяке. Шум затих лишь тогда, когда из храма наверху появился священник и медленно двинулся вниз по ступеням. Руки его были подняты в призывающем к тишине жесте. Дойдя до жертвенного камня, он остановился. Его звали Итцкоатл, и его обязанностью было обучение в школе храма. То был высокий суровый человек среднего возраста. Спутанные белокурые волосы падали ему на спину. Большинство людей считало, что придет день, когда первым священником станет он.

— Китлаллатонак болен, — сказал он, и ему ответил единый тихий стон толпы. — Сейчас он отдыхает, а мы наблюдаем за ним. Он дышит, но проснуться не может.

— Что за болезнь поразила его так внезапно? — спросили снизу.

Итцкоатл медлил с ответом, его указательный палец с черным ногтем поглаживал кровавое пятно на его одеянии.

— У него была ссора с одним человеком, — ответил он наконец. Толпа погрузилась в молчание. — Мы заперли этого человека, чтобы позже допросить, а потом убить. Он безумен или одержим демоном. Мы узнаем это. Он не ударял Китлаллатонака, но, возможно, поразил его каким-нибудь проклятием. Имя этого человека — Чимал.

Эта новость заставила людей тревожно зашевелиться и отпрянуть назад. Они по-прежнему держались вместе, но уже поодаль от Квиах, как будто ее прикосновение могло отравить. Мать Чимала стояла в центре расчищенного пространства с опущенной головой, сцепив перед собой руки — маленькая одинокая фигурка.

Так проходил день. Солнце поднималось все выше, а люди продолжали ждать. Квиах тоже ждала, но отошла немного в сторону от толпы, туда, где могла быть одна; никто не заговаривал с нею, даже не смотрел в ее сторону. Некоторые люди сидели на земле, переговаривались тихими голосами, другие ненадолго уходили в поле, но тут же возвращались. Деревни стояли пустыми, и очаги гасли один за другим. Порывы ветра приносили с собой жалобный вой собак, просивших еды или питья, но никто не обращал на это внимания.

К вечеру было сообщено, что к первому священнику вернулось сознание, но он все еще находится в опасности. Он не мог двинуть ни правой рукой, ни правой ногой и с трудом говорил. Когда солнце покраснело и стало клониться к холмам, напряжение толпы возрастало. Когда же солнце совсем исчезло, люди Заахила неохотно поспешили к своей деревне, им надо было пересечь реку до наступления темноты, ибо именно в это время по ней гуляла Коатлики. Они не будут знать, что случится в храме, но, по крайней мере, будут спать в эту ночь на своих циновках. А у жителей Квилапа была впереди вся долгая ночь. Они сделают пуки из соломы, лепешки, зажгут факелы. Хотя детей покормили, никто из взрослых весь день ничего не ел — страх убил их голод.

Трещащие факелы отгоняли ночную тьму, некоторые люди дремали, но немногие. Большинство сидело и наблюдало за храмом. До них долетали голоса молящихся священников, а бой барабана, сотрясающий воздух, казался биением сердца храма.

Этой ночью Китлаллатонаку не стало лучше, но и хуже ему не стало. Он жил и смог сотворить утреннюю молитву; в течение грядущего дня священникам предстояло избрать на торжественной церемонии нового первого священника и произвести все соответствующие церемонии. Все будет как надо. Все должно быть так, как надо.

Когда появилась утренняя звезда, среди наблюдавших произошло движение. На этой планете заря почиталась, и то была еще одна возможность для священников воззвать к помощи Каитзилопоктли, Могущественному Колдуну. Лишь он мог успешно бороться с силами тьмы, и с тех самых пор, как он начал род ацтеков, он с успехом наблюдал за ними. Каждую ночь они обращались к нему с молитвами, а он отвечал им раскатами грома, боролся с ночью и звездами и побеждал их, те отступали, и снова могло подняться солнце. Каитзилопоктли всегда приходил на помощь людям, хотя надо было ублажать его жертвами и молитвами. Не является ли доказательством тому каждодневный восход солнца? Истинные молитвы — вот что самое важное — истинные молитвы.

Только первый священник мог произносить эти молитвы.

Мысль об этом никем не высказывалась, но она была с людьми всю ночь. Когда из храма появились священники с зажженными факелами, освещая путь для первого священника, страх этот все еще был здесь. Первый священник вышел медленно, поддерживаемый двумя молодыми священниками. Он подскакивал на левой ноге, а правая волочилась за ним. Его подвели к алтарю и держали, пока совершался обряд жертвоприношения. На этот раз в жертву были принесены три индейки и собака, потому что требовалась большая помощь. Одно за другим вырывались сердца и помещались заботливо в сжатую левую руку Китлаллатонака. Его пальцы сжались еще крепче, пока между его пальцами не потекла кровь и не закапала на камень, но голова его была наклонена под странным углом, а рот открылся.

Настало время молитвы.

Бой барабанов и пение прекратились, тишина сделалась полной. Китлаллатонак открыл рот шире, и жилы на его шее напряглись: он силился заговорить. Вместо слов у него вырвался хриплый надтреснутый звук, а с губ закапала и побежала длинной струйкой слюна.

Он сделал над собой еще большее усилие, еще плотнее сжал руки и попытался выдавить слова из неповинующегося горла, и лицо его покраснело от этого усилия. Должно быть, он переусердствовал, ибо внезапно дернулся от боли, как будто в него воткнули что-то острое, и обмяк.

После этого он уже больше не шевелился. Итцкоатл подбежал к нему и приложил ухо к груди старика.

— Первый священник умер, — сказал он, и эти ужасные слова услышал каждый.

Дикий вопль потряс толпу собравшихся, и по ту сторону реки, в Заахиле, его услышали и поняли, что он означает. Женщины прижимали к себе детей и рыдали, а мужчины застыли в ужасе.

Стоящие у храма ждали, надеясь, хотя надежды не было, глядя, как утренняя звезда поднимается все выше в небе, все выше с каждой минутой. Вскоре она находилась уже высоко, так высоко, как они никогда раньше не видели, потому что в любой другой день она терялась в свете поднимающегося солнца.

Значит, в этот день не возникнет сияния на восточном горизонте. Будет лишь все покрывающая тьма.

Солнце не взойдет.

На этот раз крик, вознесшийся над толпой, был криком страха, а не боли. Страха перед богами, перед тем, что они могли поглотить весь мир. Может ли случиться так, что ночь добьется в темноте полной власти и больше никогда не будет света? Сможет ли новый первый священник верно произнести слова молитвы, чтобы вернуть к жизни дневной свет?

Они вскрикнули и побежали. Некоторые факелы погасли, и паника в темноте стала еще большей. Люди падали, их топтали, и никому не было до этого дела. Это могло быть концом света.

Глубоко внизу, под пирамидой, Чимал был пробужден от тревожного сна криками и звуком бегущих ног. Слов он различить не мог. В отверстии вспыхивал и исчезал свет факелов. Он попытался перевернуться, но обнаружил, что едва способен двигаться. Теперь его руки и ноги затекли. Он был связан, как ему казалось, уже давно, и вначале боль в его запястьях была почти непереносимой. Но потом пришло онемение, и он просто перестал чувствовать свои конечности. Он лежал так, связанный, весь день и всю ночь, и испытывал страшную жажду. И он испачкался, совсем как ребенок — ничего другого он сделать не мог. Что же там произошло? Внезапно он почувствовал огромную усталость и пожелал, чтобы все было кончено и поскорее бы он умер. Маленькие мальчики не спорят со священниками. И мужчины — тоже.

Послышался шум движения, как будто кто-то спускался по ступеням без света, на ощупь нашаривая путь. Шаги приблизились к его клетке, чьи-то руки заводили по прутьям.

— Кто там? — крикнул он, неспособный переносить неизвестность. Голос его был хриплым и надтреснутым. — Ты наконец-то пришел убить меня, не так ли? Почему ты не говоришь об этом?

Ответом был лишь шум дыхания и возня с засовом. Наконец тяжелые бруски были один за другим вынуты из отверстий, и он услышал, как в клетку кто-то вступил.

— Кто это? — крикнул он, пытаясь привалиться к стене.

— Чимал, — спокойно ответил из темноты голос его матери.

Вначале он не поверил услышанному и назвал ее по имени. Она опустилась подле него на колени, и он почувствовал на своем лице ее пальцы.

— Что случилось? — спросил он ее. — Что ты здесь делаешь… и где священники?

— Китлаллатонак умер. Он не сказал молитвы, и солнце не взошло. Люди обезумели, носятся, как собаки, и воют.

Я не могу в это поверить, подумал он, и на мгновение тот же ужас коснулся его, но потом он вспомнил о том, что для человека, который так или иначе должен умереть, не имеет значения, каким будет конец его жизни. Раз ему предстоит путешествие в подземный мир, то то, что случилось с верхним миром, для него уже не важно.

— Тебе не следовало приходить, — сказал он ей, но в словах его была ласка, и он почувствовал себя ближе к ней, чем во все прошедшие годы. — Уходи, пока священники не увидели тебя и не использовали для жертвоприношения. Каитзилопоктли будет отдано еще много сердец, чтобы он ринулся в битву против ночи и звезд теперь, когда они так сильны.

— Я должна тебя освободить, — сказала Квиах, нащупывая его путы. — То, что случится со мной, мое дело, а не твое, и страдать за случившееся должен не ты.

— Я сам во всем виноват. Я был настолько глуп, что кинулся в спор со священником, а он расстроился и заболел. Они правы, обвиняя меня.

— Нет, — сказал она, теребя узлы на его запястьях. Потом она склонилась над ним — у нее был с собой нож. — Виновата я, потому что двадцать два года назад согрешила и наказание должно пасть на меня. — Она принялась жевать тугие узлы.

— Что ты хочешь сказать? — ее слова не имели смысла.

Квиах на минуту прервала свое занятие. В темноте она села на пол и сложила руки на коленях. Нужно было рассказать правильно то, о чем она должна была рассказать.

— Я — твоя мать, но твой отец — не тот, кого ты им считаешь. Ты сын Чимала попоки из деревни Заахил. Он пришел ко мне, и он мне очень нравился, поэтому я ни в чем ему не отказывала, хотя знала, что все это не верно. Было уже поздно, когда он попытался перебраться через реку, и его поймала Коатлики. Все последующие годы я ждала, что она придет и заберет меня, но этого не случилось. Мщение оказалось более страшным. Вместо меня она пожелала взять тебя.

— Я не могу в это поверить, — сказал он, но ответа не получил, потому что она снова принялась жевать его путы. Они расходились волокно за волокном, пока, наконец, его руки не освободились. Квиах принялась за путы на его лодыжках.

— Нет, нет, подожди немного, — простонал он, — разотри мне руки. Я не могу двинуть ими, очень больно.

Она взяла его руки в свои и принялась осторожно их растирать, пока каждая не запылала, как костер.

— Кажется, будто все в мире изменилось, — сказал он почти печально. — Может быть и не стоит нарушать правила. Мой отец умер, а ты с тех пор живешь с мыслью о смерти. Я видел плоть, которой питаются хищники, а теперь пришла бесконечная ночь. Оставь меня раньше, чем тебя найдут. Мне некуда бежать.

— Ты должен бежать, — сказала она, слыша лишь те слова, которые хотела слышать, а сама трудилась над путами на его лодыжках. Чтобы доставить ей удовольствие и чтобы вновь ощутить радость свободы движения, он не стал ее останавливать.

— Теперь ты должен идти, — сказал она, когда вновь он смог стоять на ногах. Когда они взбирались по лестнице, она поддерживала его и ему казалось, будто он идет по раскаленным углям. За дверями были тишина и темнота. Свет звезд был ярким и резким. Солнце не взошло. Сверху доносилось бормотание голосов — священники совершали ритуал выбора нового первого священника.

— Прощай, сын. Больше я никогда тебя не увижу.

Он кивнул в темноте. Боль переполняла его, и он не мог говорить. Ее слова были правдой: из долины убежать было нельзя. Он прижал ее к себе в утешение, как она прижимала его к себе, когда он был маленьким. Потом она мягко высвободилась.

— Иди же, — сказала она, — а я вернусь в деревню.

Квиах подождала в дверях, пока бескрайняя ночь не поглотила его спотыкающуюся фигуру, потом повернулась и спокойно спустилась по ступеням в камеру. Зайдя в нее, она постаралась, насколько смогла, задвинуть балки, потом села у стены. Она шарила по каменному полу, пока не нашла путы, снятые ею с сына. Теперь они были слишком короткими для того, чтобы их можно было завязать, но все же она обернула их вокруг кистей рук, а концы взяла в пальцы. Другими она также обернула вокруг лодыжек.

Потом она выпрямилась и сидела неподвижно, что-то вроде улыбки возникло на ее лице.

Наконец-то кончилось ожидание, ожидание всех этих лет. Скоро она будет в мире. Сюда придут, увидят ее и поймут, что она освободила своего сына. Ее убьют, но это ее не беспокоило.

Перенести смерть гораздо легче.

8

В темноте кто-то налетел на Чимала и вцепился в него; на мгновение нахлынул страх: он подумал, что его поймали. Но едва начав сопротивляться, он услышал стон мужчины, а, может быть, и женщины, и человек сразу отпустил его. Теперь Чимал понимал, что все, оказавшиеся в этой тьме, испуганы не меньше его. Он, спотыкаясь, побежал вперед, дальше от храма. Он бежал, выставив вперед руки, пока не оказался в стороне от других людей. Когда пирамида с мерцающими на ее верхушке огоньками превратилась лишь в огромную тень в отдалении, он опустился на землю у большого валуна и погрузился в свои мысли.

Что мне делать? Он едва не произнес эти слова вслух и тут же подумал, что не стоит поддаваться панике — это не поможет. Темнота была его защитой, а не врагом, как для остальных, и нужно было ею воспользоваться. Что же дальше? Может быть, вода? Нет, теперь нельзя. Вода была только в деревне, а туда он идти не может. К реке тоже — пока ходит Коатлики. Нужно забыть о жажде. Ему и раньше приходилось испытывать жажду.

Мог ли он убежать из долины? В течение многих лет эта мысль гнездилась где-то в его мозгу. Священники не могли наказывать за то, что думаешь о подъеме на скалы, и время от времени он задумчиво разглядывал различные части каменных стен, что окружили долину. В некоторых местах можно было взобраться наверх, но не очень высоко — то скалы становились слишком гладкими, то над ними появлялись выступы. Ему никогда не удавалось приглядеть такое место, которое казалось бы обнадеживающим хотя бы для простой попытки.

Если бы только он мог убежать! Птицы покидали долину, но он не был птицей. Больше никому не удавалось убежать — если только вода, но он не был и водой. Но плыть в воде он мог: может быть, возможен такой путь?

Не то чтобы он действительно в это верил. Может быть, на его решение повлияла жажда и еще тот факт, что он находился между храмом и болотом, и того можно было легко достичь, не встретив никого на своем пути. Ведь нужно же было что-то делать, а такой путь казался самым легким. Его ноги нащупали тропу, и он медленно двинулся по ней в темноте и шел так, пока не услышал впереди ночные звуки болота. Тогда он остановился, потом даже немного отошел назад — ведь Коатлики вполне могла быть у болота. Потом он нашел рядом с тропой песчаный кусочек и сел на землю, а потом и лег. Бок его болел, голова тоже. Почти по всему его телу были ушибы и порезы. Над ним сверкали звезды, и он подумал о том, что странно видеть все звезды в такое время года. Со стороны болота доносились жалобные голоса птиц — они дивились тому, что солнце все еще не восходит. Он погрузился в сон. Должно быть, солнце не появится в течение всего дня.

Время от времени он пробуждался. Во время последнего пробуждения он увидел на востоке слабое свечение. Он положил в рот камешек, стараясь забыть о жажде, сел и посмотрел на горизонт.

Должно быть, назначен новый первый священник, Итцкоатл, может быть. Но дело оказалось нелегким: Каитзилопоктли, вероятно, боролся изо всех сил. Ибо в течение долгого времени свет на востоке не изменялся, а потом медленно-медленно он стал разгораться и разгорался до тех пор, пока над горизонтом не появилось солнце… Оно было красного цвета, и вид у него был невеселый, но все же это было солнце. Итак, начался новый день, а раз начался день, то начнутся и его поиски. Чимал устремился к болоту, вошел в него, прошел по хлипкой жиже к тому месту, где воды становилось больше. Он оттолкнул плавающую зелень, погрузил руки в воду, низко наклонился к ней и стал жадно пить.

Теперь день был уже в полном разгаре. Солнце, казалось, утратило свой нездоровый красный оттенок и, по мере того как все выше взбиралось над землей, триумфально набирало силу. Чимал увидел цепочку своих следов, тянущуюся по болотистой слякоти, но его это не беспокоило. В долине было всего несколько мест, где можно было спрятаться, а болото — одно из них. Его непременно станут искать. Он повернулся и направился в глубь болота.

Раньше ему не приходилось забираться так далеко в эти места, и никому другому, насколько он знал, тоже. Да это и понятно. Едва лишь кончались заросли тростника, как начиналась полоса высоких деревьев. Они возвышались над водой, а корни их были подобны множеству переплетенных ног, и так же тесно сплетались над водой их ветви. Толстые серые растения свисали с ветвей и уходили в воду. Воздух над сплетением листьев был густым и душным. Насекомые так и кишат. В ушах Чимала стоял звон от нескончаемого жужжания москитов и мошек; кожа его быстро покрылась укусами, вспухла, а во многих местах на ней выступила кровь. В конце концов он зачерпнул со дна болота пригоршню грязи и намазал ею особенно зудевшие места. Это немного помогло, но когда добрался до более глубокого места, где нужно было плыть, грязь смылась.

Здесь его встретила более серьезная опасность. Зеленая водяная змея плыла прямо на него, готовая к нападению. Он увернулся от нее и оторвал от дерева сухую ветку на случай дальнейших нежелательных встреч.

Потом впереди засверкало солнце, между деревьями показалась узкая полоска воды и каменный барьер. Он вскарабкался на крупный валун, радуясь солнцу и отдыхая от насекомых.

Что-то черное, сырое и отвратительное на вид, длиною не менее его пальца, свисало с его тела. Когда он коснулся одной из этих форм, ладонь его внезапно сделалась липкой от собственной крови. Пиявки. Он видел, как их использовали священники. Каждую из них следовало аккуратно снять, что он и сделал. Тело его оказалось покрыто многочисленными маленькими ранками. Смыв кровь и остатки пиявок, он посмотрел на возвышавшийся над ним барьер.

Ему бы никогда не удалось на него вскарабкаться. Огромные валуны, некоторые величиной с храм, нависали один над другим. Если бы удалось как-то обогнуть один, наготове оказывался другой. И все равно следовало попытаться, если только не найдется проход вдоль уровня воды, хотя и такое казалось невероятным. Обдумывая все это, он услышал победные крики. Он поднял голову и увидел священника, стоявшего на скале всего лишь несколькими футами дальше. Он кинулся в воду и укрылся за густой листвой деревьев.

То был очень длинный день. Преследователи больше не видели Чимала, но он много раз слышал их. Когда они подходили особенно близко, он набирал в легкие побольше воздуха и прятался в мутной воде или укрывался в самых насыщенных насекомыми местах, куда его преследователи не отваживались вступать. К вечеру он был настолько измучен, что понимал: долго ему не продержаться. Жизнь его была спасена за счет жизни одного из тех, кто за ним охотился. Раздался громкий вопль, потом крик остальных — кого-то укусила водяная змея, и это происшествие напугало спутников погибшего. Чимал слышал, что они отошли дальше. Он же остался в своем укрытии, стоя так, что над водой оставалась лишь его голова. Веки его так распухли от бесконечных укусов насекомых, что ему приходилось раздвигать их пальцами, чтобы что-нибудь разглядеть.

— Чимал! — позвал его издали чей-то голос. Потом снова: — Чимал! Мы знаем, где ты, тебе не убежать. Сдайся сам, все равно ведь мы тебя найдем. Выходи…

Чимал еще глубже погрузился в воду. Отвечать он не собирался. Он и сам прекрасно знал, что бежать ему некуда. И все равно он не отдаст им себя на мучения. Лучше умереть здесь, в болоте, а не растерзанным на части. И сохранить сердце.

Когда небо потемнело, он осторожно двинулся к краю болота. Он понимал, что ни один из его преследователей не посмеет остаться в воде ночью, но они с успехом могут спрятаться неподалеку между камней и, если он появится, попытаются схватить его. Боль и истощение мешали ему думать, но он все равно понимал, что необходимо составить план действий. Если он останется в глубине болота, то к утру он будет мертв, в этом сомнения нет. В темноте лучше пробраться поближе к берегу и отсидеться в камышах, а потом решить, что делать дальше. Но до чего же трудно думать.

Должно быть, некоторое время он находился без сознания, сидя неподалеку от кромки воды, потому что, когда он с трудом разлепил пальцами воспаленные веки, оказалось, что небо уже усеяно звездами, а земля погружена в полную тьму. Это глубоко взволновало его, но в том полубессознательном состоянии, в котором он находился, он не смог вначале понять, почему. Ветерок слегка шевелил камыши. Потом ветер утих, и на время наступила тревожная ночная тишина.

И тогда далеко слева, от реки, до него донеслось сердитое шипение.

Коатлики!

Он совсем забыл о ней! Он оказался возле реки ночью, в воде, и он совсем о ней забыл!

Он лежал, парализованный страхом, и вдруг услышал шорох гравия и топот бегущих ног. Вначале он подумал о Коатлики, но потом понял, что кто-то спрятался неподалеку среди камней, готовый схватить его, если он выйдет из болота. И этот кто-то, заслышав шипение Коатлики, решил спасать свою жизнь.

Шипение послышалось снова. На этот раз оно было гораздо более громким.

Поскольку он весь день прятался в болоте, а на берегу его могла ждать засада, он снова медленно двинулся к болоту. Он сделал это неосознанно: голос богини убил в нем всякую способность мыслить. Тихо и беззвучно он двигался вперед, пока вода не дошла ему до пояса.

А потом появилась Коатлики. Обе ее руки были протянуты к нему, головы смотрели на него, испуская сердитое шипение, звездный свет блестел на когтях.

Чимал не мог больше смотреть на собственную смерть: она была слишком ужасна. Он глубоко вобрал в себя воздух и скользнул под воду. Потом он поплыл, держась под водой. Он не мог ускользнуть таким образом, но не мог смотреть, как она пробирается к нему по воде, протягивая к его груди свои острые когти.

Ему уже не хватало воздуха, а она все не нападала. Оставаться дальше под водой было невозможно. Он медленно вынырнул и посмотрел на пустой берег. Издали доносилось эхо слабого шипения.

Долгое время Чимал оставался стоять там, где был. Вода лилась с его тела, и он никак не мог понять, что же произошло. Коатлики ушла. Она пошла за ним, а он ушел от нее под воду. Когда он сделал это, она не смогла его найти и ушла.

Мысль, поразившая его, была настолько неожиданной, что он забыл об усталости и даже прошептал вслух:

— Я победил богиню…

Что это могло значить? Он вышел из воды и лег на песок. Песок все еще хранил дневное тепло. Он лежал и думал. Он всегда знал, что отличается от других, знал это даже тогда, когда всеми силами пытался не думать об этом. Он видел странные вещи, и боги не поразили его за это… а теперь он ушел от Коатлики. Победил ли он богиню? Должно быть, так. Был ли он богом? Нет, в этом он был уверен. Тогда как же, как же…

Потом он уснул, и сон его был беспокойным. Он то пробуждался, то снова засыпал. Кожа его была горячей и мокрой, и временами он сам не понимал, спит он или бредит в полусне. Его легко могли бы схватить в это время, но люди испугались и ушли, а Коатлики не возвращалась.

Перед рассветом жар, должно быть, спал, потому что он очнулся дрожащий и испытывающий жажду. Доковылял до берега, напился, сложив ладони чашечкой, и протер водой лицо. Все тело его горело — от головы до пальцев ног, многочисленные укусы превратились в одну ноющую рану. Голова его все еще кружилась, и мысли путались. Но одна мысль ясно повторялась снова и снова, подобно барабанному бою: он убежал от Коатлики. По каким-то причинам она не нашла его в воде. Так ли это? Проверить легко: она могла вернуться, и он будет ждать ее. Мысль эта прочно поселилась в его мозгу. Почему бы нет? Однажды он уже убежал от нее — он сможет сделать это снова. Он посмотрит на нее снова и снова убежит, вот что он сделает.

Да, это он и сделает, пробормотал он себе под нос. Он побрел к западу, придерживаясь кромки реки. В этом месте богиня появилась впервые, здесь она могла появиться вновь. Если бы она сделала это снова, он бы ее увидел вновь. Когда линия берега сделала поворот, он обнаружил, что вышел к реке в том месте, где она впадала в болото, и осторожность заставила его вернуться в воду. Коатлики стережет реку. Скоро наступит рассвет, и для него будет безопаснее, если он останется в воде, среди камышей.

Когда она вернулась, небо было красным, а последние звезды побледнели. Дрожа от страха, он оставался там, где был, лишь глубже погрузился в воду, так что та доходила ему до глаз. Коатлики не остановилась. Она продолжала брести вдоль берега, и змеи вокруг нее шипели в такт ее головам.

Когда она прошла, он медленно вынырнул из воды и смотрел ей вслед. Дойдя до края болота, она скрылась из виду, и он остался один. Дневной свет разгорался золотым костром над маячившими перед ним пиками гор.

Когда свет разлился над землей, он последовал за ней.

Теперь опасности не было — Коатлики бродила только по ночам, и входить в эту часть долины днем не запрещалось. Его наполняла гордость; он последовал за богиней. Он видел, как она проходила здесь, по илу, и сейчас он видел ее следы. Возможно, она часто ходила этим путем, потому что он обнаружил, что идет по подобию основательно утоптанной тропы. Он принял бы ее за обычную тропу, используемую людьми, которые охотятся на уток и прочих здешних птиц, если бы не видел, как она шла этим путем. Тропа вела вокруг болота, потом уходила к крепкого вида скале, составлявшей часть единой каменной стены. Трудно было следовать по ней среди валунов, но все же он находил ее следы, потому что знал, что искать. Коатлики прошла этим путем.

В этом месте в скале была расщелина. Валуны возвышались по обеим ее сторонам, и казалось невозможным, чтобы она ушла каким-нибудь другим путем — если только она не улетела — хотя, возможно, богиня и умеет это делать. Если же она шла, то путь ее проходил здесь.

Чимал полез было в трещину, когда оттуда появился целый клубок гремучих змей и скорпионов.

Он буквально застыл на месте от такого зрелища, ибо ничего подобного раньше ему видеть не приходилось. Он так бы и стоял, ожидая неминуемой смерти, если бы не инстинкт самосохранения. Он успел отшатнуться и вскарабкаться на крутой валун. Подтянувшись выше, он закинул одну руку на вершину выступа, и тут по его руке полоснула игла огня. Он не был первым, кто добрался до этого места: большой, цвета желтого воска скорпион был уже здесь и вонзился в его плоть.

С гримасой отвращения он стряхнул его на камень и раздавил сандалией. Другие ядовитые насекомые поднялись и накинулись на него, и ему пришлось воевать с ними. Отогнав их, он насадил укушенное место на острый обломок камня и постарался выдавить жало. Сильная боль заставила отступить на задний план боль во всем его теле.

Избежал ли он уготованной для него смерти? Трудно сказать, да он и не хотел об этом думать. Знакомый ему мир слишком быстро менялся на его глазах. Все старые догмы были, казалось, разрушены. Он видел Коатлики и остался жив, он последовал за ней и выжил. Возможно, гремучие змеи и скорпионы составляли часть ее свиты и следовали за ней с наступлением ночи. Он не мог этого понять. От яда у него кружилась голова. И в то же время он испытывал восторг. Он чувствовал себя так, как если бы сделал что-то, что превратило его во всесильное существо, так что теперь не было силы ни на Земле, ни под ней, которая могла бы его остановить.

Когда последняя змея и последнее насекомое исчезли среди уступов, он осторожно спустился вниз и снова пошел по тропе. Та вилась среди огромных побитых временем валунов, отслоившихся от каменной стены. Вертикальная трещина была высокой, но не очень глубокой. Чимал, следуя по пути, который был хорошо утоптанной тропой, внезапно оказался перед крепкой каменной стеной.

Пути мимо нее не было. Тропа окончилась. Он прислонился к бездушному камню и перевел дыхание. Ему следовало подумать о такой возможности. Ибо Коатлики, хотя она и бродит по земле, должна обладать возможностями, стоящими выше человеческих. Может быть, она умеет обращаться в газ и летать. Или, возможно, она умеет ходить среди скал, которые кажутся ей подобными воздуху. Какая разница… и что он здесь делает? Усталость угрожала захлестнуть его, рука горела от укуса ядовитого насекомого. Ему следовало найти место, в котором можно было бы укрыться на день, или найти какую-нибудь еду — делать что-то, но не оставаться здесь. Какое безумие заставило его ринуться на эту странную охоту?

Он повернул прочь — и отскочил, потому что увидел гремучую змею. Она сидела в тени скалы и не двигалась. Подойдя ближе, он увидел, что она лежит, завалившись на бок, с открытой пастью и остекленевшими глазами. Чимал подошел и осторожно пнул ее пальцами ноги. Она явно была мертва. Но она, казалось, была каким-то образом прикреплена к скале.

Испытывая неодолимое любопытство, он протянул руку и коснулся ее холодного тела. Возможно, змеи Коатлики умеют выходить прямо из камня, как это умеет и она. Он тянул за тело все сильнее и сильнее, пока оно внезапно не оторвалось и не оказалось у него в руках. Он наклонился ниже, прижавшись щекой к почве, и увидел, в каком месте змеиная кровь запятнала песок, а также расплющенную часть ее тела. Она была сплющена до такой степени, что казалась не толще его пальца и буквально стала частью камня. Прижав к этому месту палец, он обнаружил трещину, прямую как стрела. Нет, трещины, не толще волоса, проходили с двух сторон. Он положил палец на одну трещину и стал водить им вдоль нее. Линия внезапно прервалась, но внимательнее присмотревшись, он увидел, что он нее отходит другая, теперь уже вертикальная трещина.

Он провел по ней пальцем, совершив им путешествие у себя над головой, потом переместил палец влево, обогнул другой угол, снова провел им прямо. И лишь когда рука его вернулась к тому месту, где находилась змея, он осознал значимость сделанного им открытия. Узкая трещина складывалась на поверхности камня в четырехугольную фигуру.

Это была дверь!

Возможно ли? Да, это все объясняло. То, как выходила Коатлики, как выпускались змеи и скорпионы. Дверь, выход из долины.

Когда до него дошло значение этого открытия, он внезапно опустился на землю и словно прирос к ней. Выход. Путь наружу. Это был путь, которым пользовались только боги, так что стоило как следует над этим подумать. Однако он ведь видел Коатлики дважды, и она его не тронула. Должен был существовать путь, по которому можно следовать за ней из долины. Следовало подумать об этом, подумать как следует, но у него слишком болела голова. Сейчас нужно думать о том, как остаться в живых, чтобы позже он мог решить, что делать с этим все переворачивающим открытием. Теперь солнце поднялось выше в небе, и те, кто его ищет, уже вышли, должно быть, на охоту. Нужно прятаться — и не в болоте. Еще один день просто прикончит его. Мучаясь от боли при каждом шаге, он начал спускаться вниз, к деревне Заахил.

Неподалеку от болота располагалась большая территория земли, усеянная камнями и островками песка с растущими на них кактусами. Спрятаться в этом пустынном месте было невозможно. Чималом овладел ужас: в любой момент он мог встретить людей, направляющихся на его поиски. Они должны быть уже в пути, он это знал. Вскарабкавшись по скалистому склону, он приблизился к полям маги и увидел на дальней стороне первого из идущих людей. Он сейчас же согнулся и пополз вдоль рядов растений. Они были в человеческий рост высотой, с широкими листьями, и земля между ними была мягкой и теплой. Возможно…

Лежа на боку, Чимал отчаянно работал пальцами. Выкопав похожую на могилу впадину, он забрался в нее и засыпал песком ноги и тело. Он не скрыл себя полностью от взоров, но широкие игольчатые листья являли собой дополнительную защиту. Потом он замер и прислушался — голоса стали более близкими.

Они находились совсем неподалеку — дюжина мужчин, перекликающихся с кем-то еще, находящимся вне пределов его видимости. Чимал видел их ноги под растениями и головы — над ними.

— Окотри распух, как дыня, от укуса водяной змеи. Я думал, что его кожа лопнет, когда его положили в огонь.

— Чимал лопнет, когда мы передадим его священникам.

— Вы слышали? Итцкоатл обещал ему целый месяц пыток, прежде чем его принесут в жертву…

— Только месяц? — спросил один из них.

К тому времени голоса их уже звучали тише. Мой народ очень любит меня, подумал Чимал и горько улыбнулся листве над своей головой. Он станет сосать ее сок, как только люди скроются из виду.

Звук торопливых шагов. Казалось, кто-то движется прямо на него.

Он лежал, затаив дыхание, а крики звучали как раз над тем место, где он прятался.

— Я иду… у меня есть окти!

Казалось невозможным, чтобы бегущий не видел Чимала, и он напряг пальцы, готовый схватить и убить человека, прежде чем тот закричит. Сандалии простучали у самой его головы. А потом человек исчез и звук его шагов замер. Он так стремился скорее догнать остальных, что не смотрел себе под ноги.

Чимал остался лежать там, где был. Руки его дрожали. Он пытался овладеть разбегающимися мыслями. Нужно было составить план. Можно ли было выйти через ту дверь в скале? Коатлики знала, как ею пользоваться, но мысль о том, что можно следовать за ней или прятаться поблизости за камнями, заставила его вздрогнуть. Это было бы подобно самоубийству. Он протянул руку, сорвал лист маги и, не обращая внимания на колючки, выжимал его до тех пор, пока не показался сок. Он принялся лизать его. Прошло некоторое время, но решения проблемы оно ему не принесло. Боль отпустила его руки, и он находился в состоянии полудремы, когда услышал медленно приближающиеся шаркающие шаги.

Осторожным движением Чимал высвободил руку и нашарил гладкий камень. Тот был величиной как раз с его ладонь. Нелегко будет взять его живым на муки, обещанные священниками.

Человек появился в поле зрения. Он шел низко пригнувшись, как будто искал свежие плоды. Чимал подивился тому, что могло бы означать подобное поведение. Потом он понял: человек этот прятался, не желая лезть в болото. Поля стоят брошеными, люди на них не работают. А человек, не работающий в поле, остается голодным. Этот ускользнул незамеченным с намерением собрать урожай. Те, кто работают в болоте, не заметят его исчезновения в суматохе, а позже он присоединится к ним.

Когда человек подошел ближе, Чимал увидел, что он — один из немногих счастливчиков, обладающих ножами, сделанными из железа. Он держал его в опущенной руке, и, посмотрев на этот нож, Чимал понял, для чего он его использует.

Не тратя времени на дальнейшие раздумья, он выпрямился, когда человек поравнялся с ним, и ударил его камнем. Человек обернулся, удивленный, и в это время камень ударил его прямо по голове. Он осел на землю и больше не двигался. Взяв из его пальцев длинный, с широким лезвием нож, Чимал увидел, что человек все еще дышит, коротко и хрипло. Это обрадовало его: он не хотел никаких убийств. Пригнувшись так же низко, как это делал человек из Заахила, он пошел вперед.

Никого не было видно: те, кто искали его, были, должно быть, далеко в болоте. Чимал пожелал им успеха у москитов и мошек. Невидимый, он скользнул на тропу между скалами и снова оказался у каменной гряды.

Ничто не изменилось. Солнце теперь стояло выше. Над мертвой змеей вились мухи. Наклонившись, он увидел, что трещины в камне все еще здесь.

Что там, за ними… ожидающая Коатлики?

Не стоило об этом думать. Он мог умереть здесь или от ее руки. Второе могло оказаться даже более легким. Возможно, это выход из долины. Он должен проверить, так ли это?

Лезвие ножа было слишком широким для того, чтобы можно было воткнуть его в одну из вертикальных трещин, но нижняя трещина оказалась более широкой. Возможно, такой ее сделало расплющенное тело змеи. Он вставил в нее лезвие и принялся раскачивать им. Ничего не произошло. Камень по-прежнему оставался неподвижным. Он попытался поддеть его в других местах, нажимал сильнее. Результат оставался тем же самым. Но Коатлики ведь умела открывать каменную дверь, почему бы не сделать этого ему? Он вонзил нож еще глубже и сделал еще одну попытку. На этот раз он ощутил какое-то движение. Тогда он налег на нож всей силой, на которую был способен. Раздался легкий треск, и рукоятка ножа осталась в его руках. Пошатнувшись, он, не веря своим глазам, смотрел на сверкающий металл.

Вот он, конец. Он был проклят и обречен на смерть, теперь он знал это. Из-за него умер первый священник и не поднялось солнце — он причина беспорядков и боли, а теперь он даже сломал один из железных инструментов, которые люди долины передают из поколения в поколение. Объятый злобой и презрением к себе, он вонзил в трещину оставшуюся часть лезвия и услышал на тропе за ним взволнованные голоса.

Кто-то обнаружил его следы и пробрался за ним. Они близко. Они схватят его, и он умрет.

В ужасе и страхе он вонзал и вонзал кинжал в трещину, водя им туда-сюда, ненавидя все на свете. Ощущая сопротивление лезвию, он нажимал его с удвоенной энергией, и что-то подалось. Потом ему пришлось отпрянуть назад, потому что огромная каменная плита, по толщине равная его телу, тихо и неторопливо отделилась от скалы и повернулась.

С того места, где он находился, он мог видеть лишь провал в стене. Все, что находилось дальше, оставалось скрытым от его взора.

Ждет ли его там Коатлики? У него не было времени раздумывать над этим, потому что голоса звучали уже близко, у входа в трещину. Вот выход, о котором он думал — почему же он колеблется?

Все еще сжимая в руке обломок ножа, он встал на четвереньки и вполз в отверстие. Едва он это сделал, как каменная дверь закрылась за ним так же тихо, как и открылась. Солнечный свет сузился до размеров полосы, трещины, волоса, а потом вообще исчез.

Чимал повернулся лицом к черноте. Сердце его билось гулко, словно барабан при принесении в жертву.

Он сделал вперед маленький нерешительный шаг.

Внешний мир

1

Куикс ок кеппа не тонемиквних?

Ин йуо квимати, хаи!

Цан кен тенемико. Квуайа охайя.

Может быть, в другое время наша

жизнь повторится?

В глубине сердца своего — ты знаешь!

Мы живем только раз.

Нет, он не мог просто пойти вперед. Он привалился спиной к крепкому камню входа, вжался в него.

Здесь ходили боги, он не принадлежал этим местам. Просить безопасности здесь — такое казалось невозможным. Несомненно, смерть подстерегает его по ту сторону камня, но такая смерть, о которой ему столько известно, что ее можно считать старой знакомой. В своих сомнениях он зашел настолько далеко, что даже попытался вонзить обломок ножа в щелку двери, прежде чем ему удалось овладеть собой.

— Бойся, Чимал, — прошептал он сам себе во тьме. — Но не будь подобен пресмыкающейся твари. — Все еще дрожа, он выпрямился и посмотрел в черную пустоту перед собой. Нельзя отступать. Нужно смотреть в лицо тому, что ждет его впереди.

Пальцами левой руки он водил по грубой поверхности каменной стены, нащупывая путь, а правой не очень уверенно сжимал сломанный нож. Он шел вперед на цыпочках, сдерживая дыхание, стараясь не производить вообще никакого шума. Туннель сделал поворот, и впереди забрезжил слабый свет. Дневной свет? Выход из долины? Он пошел было вперед, но остановился, когда увидел источник света.

Описать это было очень трудно. Туннель продолжал уходить вперед и как будто распрямлялся, но в этом месте, справа, отходило что-то вроде другого туннеля. Перед темным его отверстием в потолок было вделано нечто дающее свет. Нечто — сказать по-другому об этом было невозможно. Просто некая гладкая поверхность, кажущаяся гладкой и белой, и все же источающая свет. Как будто за ней был туннель, пропускающий солнечный свет или, возможно, горящий факел. Он ничего не понимал. Медленно подойдя поближе, он посмотрел наверх, но близость не принесла ему ни ясности, ни понимания. Впрочем, это не имело значения. Он медленно двинулся вперед. Теперь у него был свет — и хорошо. Гораздо более важным было узнать, куда ведет тот, другой туннель.

Он заглянул в этот туннель и на расстоянии не более протянутой руки увидел головы-близнецы Коатлики.

Сердце в его груди сделало чудовищный скачок к горлу, дыхание остановилось. Она стояла, выпрямившись во весь рост, и внимательно смотрела на него круглыми глазами. Ее ядовитые клыки не уступали по длине его руке. Ожерелье из человеческих рук свисало с ее шеи. Темные когти хранили пятна человеческой крови.

Она не двигалась.

Прошли секунды, прежде чем Чимал это осознал. Ее глаза были открыты, она смотрела на него, но не двигалась. Спала ли она? Он не думал, что сможет от нее убежать, но подобная близость была для него невыносима. Страх перед ней заслонил собой все другие чувства, погнал его по туннелю, а начав бежать, он уже не мог остановиться.

Он не знал, сколько прошло времени. Ноги его подкосились от усталости, и он во весь рост растянулся на каменном полу. Больше двигаться он не мог, лишь лежал и со всхлипами втягивал в себя воздух, ощущая страшное жжение в груди. А Коатлики по-прежнему не нападала. Когда он смог это сделать, он поднял голову и посмотрел назад в провал туннеля. Его никто не преследовал. Туннель был пуст, не было слышно никаких следов движения.

— Почему? — спросил Чимал, но ответа не получил. Тишина и одиночество вызвали у него страх другого рода. Есть ли конец у этого туннеля? Или же это бесконечный путь богов, который поглотит его и похоронит в себе? Все здесь казалось настолько чуждым, что законы долины казались совершенно неприменимыми к этому месту, и когда он начал думать об этом, в его голове плыл туман. Если бы не боль, голод и жажда, он бы, наверное, решил, что умер, когда за ним захлопнулись каменные двери.

А если он еще не умер, то, наверняка, должен умереть в этом бесконечном туннеле. Умереть или замерзнуть. Камень, на котором он лежал, был таким холодным, что он начал дрожать, когда его разгоряченное бегом тело вернулось в обычное состояние. Он поднялся, держась за стену, и снова пошел.

После того, как он миновал еще восемь светящихся пятен, туннель кончился. Подойдя ближе, Чимал увидел, что то был не окончательный его конец, но переход в другой туннель, уходивший вправо и влево. Стены нового туннеля были более гладкими, гораздо более яркими, а пол был покрыт каким-то белым веществом. Он наклонился, потрогал его и резко отдернул руку: вещество было мягким и теплым. На мгновение он подумал: «Не огромное ли это белое животное разлеглось здесь — может быть, какой-то особый червь». Но вещество, хотя и было теплым и мягким, не казалось живым, и он осторожно ступил на него.

Стены той части туннеля, что уходила вправо, не хранили на себе никаких знаков, но на обеих сторонах левой его части Чимал увидел темные отметки. Здесь была хоть какая-то разница, и Чимал вернулся и пошел в этом направлении. Приблизившись к первому из темных пятен, он увидел, что это дверь с маленькой шишечкой на ней. Вся она, казалось, была сделана из металла. Как бы она пригодилась в долине! Он толкнул ее, повернул шишечку, но ничего не произошло. Может быть, это была вовсе не дверь, а нечто, выполняющее совсем другие функции. В таком месте все было возможным. Он пошел дальше, прошел еще два металлических листа и приближался к третьему, когда тот двинулся и отошел в сторону.

Он остановился, пригнувшись, готовый к прыжку, сжимая в руке обломок ножа.

Черная фигура шагнула через порог, захлопнула за собой дверь и обернулась к нему лицом. У нее было лицо молодой девушки. Время шло, а они стояли так, неспособные двинуться, глядя друг на друга с одинаковым выражением ужаса и непонимания.

У нее было лицо человека, а внимательно оглядев ее черные одежды, он решил, что тело под ним тоже человеческое. Но одежда ее поражала. Капюшон из сверкающего черного металла полностью скрывал ее голову, оставляя открытым лишь лицо, тонкое и очень бледное, бескровное, с черными, широко распахнутыми глазами и тонкими черными бровями, встречающимися у переносицы. Она была более чем на голову ниже его, и ему пришлось отступить, чтобы заглянуть ей в лицо. Остальная часть ее тела была плотно укутана в какой-то мягкий тканый материал, не слишком отличающийся от того, в который были одеты священники, а у колен он переходил в сверкающие, твердые на вид покровы, что доходили до самого пола. И повсюду на ее теле блестел металл: на руках, на ногах, у головы. Сверкающий пояс обнимал ее талию, и с него свисали незнакомые Чималу темные предметы.

Обежав взглядом его нагое тело и отметив на нем порезы и пятна крови, она содрогнулась, и руки ее взметнулись к губам. Пальцы ее тоже были укутаны в черное.

Первым заговорил Чимал. Он устал от страха — слишком много ему пришлось испытать за последнее время, а ее присутствие было хоть какой-то очевидностью.

— Ты умеешь говорить? — спросил он. — Кто ты?

Она открыла рот, но смогла лишь вобрать в себя воздух. Тогда она попробовала еще раз. Она сказала:

— Тебе здесь нет. Это невозможно. — Голос ее был тонким и слабым.

Он громко рассмеялся.

— Я здесь, ты меня видишь. А теперь отвечай на мои вопросы. — Ободренный ее страхом, он шагнул вперед и коснулся одного из предметов на ее талии. Он был сделан из металла и пристегнут к ней каким-то образом — потому что не остался в его руках. Она ахнула и попыталась освободиться. Внезапно он выпустил ее, и она отлетела к стене.

— Скажи мне, — сказал он, — где я?

Взгляд ее испуганных глаз все еще не отрывался от него. Она коснулась квадратной вещи, прикрепленной к ее талии, и та оказалась у нее в руках. Он подумал, что это может быть оружие и что он должен быть наготове, чтобы отобрать его у нее, но она подняла его к губам и заговорила:

— Около семнадцати поршеров от стейнета Стального Наблюдателя. Здесь в туннеле находится один оболдонот, один девять девять бей эмма. Вы следите за мной…

— Что ты говоришь? — прервал он ее. — Ты умеешь говорить, но некоторые из слов, которые ты произносишь, ничего не значат. — Он был озадачен ее поведением.

Она продолжала говорить, по-прежнему глядя на него широко раскрытыми глазами. Закончив свою непонятную путаницу слов и бессмыслицу звуков, она снова прикрепила черный предмет к талии и медленным движением опустилась на пол туннеля. Закрыв лицо ладонями, она зарыдала, видимо, не владея собой. На него она не посмотрела даже тогда, когда он подтолкнул ее ногой.

— Для чего ты это делаешь? Почему ты не говоришь со мной словами, которые я понимаю?

Ее склоненная голова вздрагивала в такт рыданиям, и, убрав руки от лица, она схватилась за что-то, свисавшее с ее шеи на тесьме, сделанной из множества маленьких металлических звеньев. Чимал, сердитый теперь на нее за непонятное поведение, упорное нежелание отвечать на его вопросы, выхватил у нее этот предмет. Он был черным, как и все другие ее вещи, и таким же непонятным. Он был меньше его ладони, а по форме не слишком отличался от саманного кирпича. С одной его стороны имелось шесть глубоких отверстий, и когда он повернул его у свету, то увидел, что каждое из них имеет номер, изображенный у основания отверстия.

186 173

Это казалось бессмысленным, как и сверкающий прут, отходивший от одного из концов предмета. Чимал попытался согнуть его или скрутить, но тот не поддавался. Тогда он попробовал нажать на него, но уколол палец: оказалось, что он был усеян маленькими, впивающимися в кожу шипами. Бессмыслица. Он бросил предмет, а девушка сразу схватила его и прижала к груди.

Все в этой девушке было тайной. Он наклонился и коснулся широкой металлической ленты, опоясывающей ее голову. Она была сделана из того же материала, что и остальные покрытия на ее голове, и скреплялась на шее шариками, которые двигались, когда двигалась она. Из туннеля донесся какой-то шум.

Чимал вскочил на ноги, держа наготове обломок ножа. Появилась другая девушка. Она была одета как и первая и не обратила на него ни малейшего внимания. Наклонившись над первой девушкой, она мягко заговорила. Судя по звукам ее голоса, она говорила что-то утешительное. Снова послышались крики, и третья, почти такая же фигура, появилась из металлической двери. На этот раз это оказался мужчина, но поведение его ничем не отличалось от поведения второй девушки.

Появилось еще трое, и Чимал отступил, испуганный тем, что их стало много, хотя они по-прежнему не обращали на него внимания. Они помогли первой девушке подняться и говорили все вместе, одновременно, так же безумно и бессмысленно мешая слова, как это делала первая девушка. Казалось, что они пришли к какому-то решению, прежде чем весьма неохотно признали присутствие Чимала. Они бросали на него быстрые взгляды, но тут же отводили глаза. Пожилой человек с потрескавшимися губами и морщинами вокруг глаз сделал шаг по направлению к Чималу, посмотрел прямо ему в глаза, потом заговорил.

— Мы пойдем к главтелю.

— Куда?

Человек со странной неохотой, отвернувшись при этом в сторону, повторял и повторял слово, пока Чимал не смог повторить его, хотя и не понимая при этом его смысла.

— Мы пойдем к Главному Наблюдателю, — снова сказал человек и обернулся, как будто увидел что-то интересное в глубине туннеля. — Ты пойдешь с нами.

— Почему? — спросил Чимал. Он устал, был голоден и хотел пить, и его раздражали все эти непонимаемые им вещи. — Кто вы? Что это за место? Отвечайте. — Но человек лишь покачал головой и развел руками в извиняющемся жесте.

Первая девушка, чьи глаза покраснели, а лицо хранило следы слез, выступила вперед.

— Пойдем с нами к Главному Наблюдателю, — сказала она.

— Ответьте на мои вопросы.

Она посмотрела на остальных в поисках поддержки.

— Он ответит на твои вопросы.

— Главный Наблюдатель — человек? Почему вы не сказали мне этого с самого начала? — Они не ответили. Безнадежно. Он вполне мог бы пойти с ними. Если он решит остаться здесь, это все равно ничего ему не даст. Должно быть, они едят и пьют. Может быть, он найдет по дороге какие-то припасы. — Я пойду, — сказал он и сделал шаг вперед.

Они быстро шли впереди него, показывая путь. Никто из них не побеспокоился, чтобы пойти за ним. Они свернули в одно ответвление от туннеля и вскоре в другое, прошли мимо многих дверей, и вскоре он совершенно потерял ориентировку. Они спускались по широким лестницам, очень похожим на ту, что вела к пирамидам. Некоторые из них были очень широкими, и в них находились различные приборы из металла, назначение которых ему было совершенно непонятно. Ни один из них, казалось, не содержал ни еду, ни питье, так что он не стал возле них останавливаться. Он ощущал огромную усталость. Ему казалось, что прошло очень много времени, прежде чем они вошли в очень высокую пещеру, и он оказался перед человеком, одетым так же, как и остальные, если не считать того, что его одеяние было красного цвета. Должно быть, он был их вождем или предводителем, подумал Чимал, а может быть, даже священником.

— Если ты — Главный Наблюдатель, то я хочу, чтобы ты ответил на мои вопросы…

Человек смотрел мимо Чимала, сквозь него, словно того вообще не существовало. Он спокойно обратился к остальным:

— Где вы его нашли?

Девушка дала один из тех непонятных ответов, который на этот раз не удивил Чимала. Он нетерпеливо оглядел помещение, полное странных предметов. У одной из стен стоял маленький столик, а на нем — ряд незнакомых предметов, один из которых мог быть чашей. Чимал подошел и увидел, что один из предметов содержит в себе прозрачную жидкость, возможно, воду. В это мире все вызывало у него подозрение, поэтому он окунул в сосуд палец и осторожно лизнул. Вода, ничего больше. Поднеся сосуд ко рту, он осушил половину его одним глотком. Вода была совершенно безвкусной и походила на дождевую, но она утолила его жажду. Он ткнул пальцем в какие-то серые вафли, и они хрустнули от его прикосновения. Чимал взял одну из них и поднес к тому человеку, который находился к нему ближе других.

— Это еда? — спросил он. Человек отвернулся и попытался потеряться среди прочих, но Чимал схватил его за руку и повернул к себе. — Ну, так как? Скажи же мне. — Человек испуганно кивнул, и едва лишь Чимал отпустил его, поспешно удалился. Вещество оказалось невкусным, не более приятным, чем пепел, но он наполнил им желудок.

Когда Чимал утолил голод, его внимание вновь вернулось к происходящему в помещении.

Девушка кончила свое объяснение, и облаченный в красное одеяние Главный Наблюдатель обдумывал свое решение. Он прохаживался мимо собравшихся, держа руки за спиной и плотно сжав губы, погруженный в свои мысли. В комнате царила тишина: все ждали, что скажет он. Озабоченные морщинки у глаз и углубившиеся морщины на лбу служили признаками того, что он полностью погружен в свои раздумья и придает большое значение решению, которое должен принять. Чимал запил съеденное оставшейся водой. Он не пытался вмешаться еще раз. Во всем, что делали эти люди, было какое-то безумие, или же их поступки можно было принять за игру, подобную той, в которую играют дети, когда уверены, что никто за ними не следит.

— Мое решение таково, — проговорил Главный Наблюдатель, поворачиваясь к остальным. От сознания собственной ответственности движения его сделались особенно медленными. — Вы слышали отчет Хранителя Оружия. Вам известно, где… — впервые за все время он бросил быстрый взгляд на Чимала, потом так же быстро отвел глаза, — он был найден. Я утверждаю, что он явился из долины. — Некоторые из собравшихся оглянулись и посмотрели на Чимала так, как будто подобное определение давало ему право присутствия, которого у него не было ранее. Усталый и измученный, Чимал прислонился к стене и языком выковыривал из зубов остатки съеденной им еды.

— Теперь прошу следить за моими мыслями, поскольку это чрезвычайно важно. Этот человек явился сюда из долины, но вернуться в долину он не может. Я скажу вам, почему. В клефгвебрет записано, что люди долины, дерреры, не должны знать о Наблюдателях. Это запрещено. Значит, этот не должен вернуться в долину.

А теперь слушайте еще внимательнее. Он здесь, но он не Наблюдатель. Здесь же дозволено находиться только Наблюдателям. Может ли мне кто-нибудь сказать, что это означает?

Последовало долгое молчание, которое в конце концов нарушил чей-то слабый голос.

— Он не может находиться здесь и не может вернуться в долину.

— Совершенно верно, — сказал Главный Наблюдатель, подтвердив правоту своих слов кивком.

— Тогда скажи нам, что же мы должны делать?

— На этот вопрос вы должны ответить сами. Ваши сердца должны подсказать вам ответ. Человек, который не может находиться ни здесь, ни в долине, вообще нигде не может находиться. Таковы правила. Человек не может существовать нигде, а человек, который нигде не существует, мертв.

Это последнее слово было достаточно ясным, и Чимал плотнее сжал в кулаке нож и прижался спиной к стене. До остальных смысл дошел не так быстро, и прошли долгие секунды, прежде чем кто-то сказал:

— Но он не мертв, он жив.

Главный Наблюдатель кивнул и обратился к говорившему: сгорбленному человеку со старым морщинистым лицом.

— Твои слова правильны, Наблюдатель Силы, а поскольку ты так ясно все понимаешь, тебе надлежит разрешить для нас эту проблему и устроить так, чтобы он был мертв. — Потом он дал человеку какие-то совершенно непонятные инструкции и, когда наблюдатель вышел, обернулся к остальным:

— Наш тикв состоит в том, чтобы охранять и защищать жизнь, вот почему мы являемся Наблюдателями. Но в мудрости Великого Созидателя… — произнеся последние слова, он коснулся пальцами правой руки маленькой коробочки, свисающей с его шеи, и шелест движения прошел по рядам собравшихся, повторивших этот его жест, — …предусмотрено смирение для всех, и это то, что нам сейчас нужно.

Когда он кончил говорить, вернулся старый наблюдатель. Он нес кусок металла, размером и формой напоминающий крупный деревянный сук. Он со стуком опустил его на пол, и наблюдатели расступились, давая ему место. Чимал разглядел, что на одном его конце что-то вроде рукоятки с большими буквами под ней. Он наклонил голову, силясь прочитать, что же там написано. П…о…в…е…р…н…у…т…ь. Повернуть. Буквы были такими же, как те, что он учил в школе при храме.

— Повернуть, — вслух прочитал человек.

— Сделай это, Наблюдатель Силы, — приказал Главный Наблюдатель.

Человек повиновался. Он поворачивал рукоятку до тех пор, пока не послышалось громкое шипение. Едва звук замер, конец металла отошел в его руке, и Чимал увидел, что предмет этот невелик — всего лишь металлическая трубка. Человек вытащил из нее нечто вроде длинной палки с шишечкой на конце. Когда он это сделал, на пол упал лист бумаги. Он посмотрел на него, потом протянул Главному Наблюдателю.

— Пуиклинг струсинг, — прочел тот вслух. — Это для того, чтобы убить. Часть с буквой «А» держать в левой руке. — Он и все остальные посмотрели на Хранителя Силы, который снова и снова вертел в руках приспособление.

— На металле много букв, — сказал он. — Есть С, есть В…

— Это понятно, — отрезал Главный Наблюдатель. — Ты найдешь часть с буквой А и возьмешь ее в левую руку.

Вздрогнув, как будто ударенный этой холодной фразой, наблюдатель принялся вертеть предмет, пока не нашел нужную букву. Тогда он сжал эту часть в левой руке и триумфально потряс приспособлением для убийства.

— Следующее. Сужающуюся часть с буквой В на ней взять в правую руку, — это требование было быстро выполнено. — Потом часть приспособления с буквой С поместить на правое плечо.

Все следили за тем, как человек поднял предмет и положил его на плечо, так что левая рука его поддерживала предмет снизу, а правая — сверху. Главный Наблюдатель посмотрел на все это и одобрительно кивнул.

— Теперь я буду читать, как убивать. Прибор должен быть нацелен на существо, которое нужно убить. — Тут Главный Наблюдатель поднял глаза и увидел, что приспособление смотрит прямо на него. — Не на меня, дурак, — сердито бросил он, и остальные стали разворачивать наблюдателя так, чтобы прибор смотрел на то место, где стоял Чимал. Потом все отошли в сторону и застыли в ожидании. Главный Наблюдатель прочел:

— Для того, чтобы убить, маленький металлический рычажок с буквой Д на нем должен быть отведен указательным пальцем правой руки. — Он посмотрел на наблюдателя, делавшего тщетные попытки нащупать рычажок.

— Я не могу этого сделать, — сказал он. — Мой палец наверху, а рычажок внизу.

— Так поверни свою неуклюжую руку! — потеряв терпение, крикнул Главный Наблюдатель. Чимал наблюдал все это, не веря собственным глазам. Неужели эти люди не умеют обращаться с оружием для убийства?! Должно быть, это действительно так, иначе бы они не стали так нелепо вести себя. И неужели они собираются его убить… вот так просто? Лишь нереальность всей этой, похожей на сон, сцены помешала ему вмешаться в происходящее. К тому же, по правде говоря, ему хотелось увидеть, как действует это странное оружие. А потом сделать что-нибудь было уже поздно, потому что старый наблюдатель дотянулся скрюченными пальцами до металлического рычажка и нажал на него.

Чимал нырнул в сторону. Едва он сделал это, как горячая волна воздуха ударила ему в лицо, а один из приборов, стоящих у стены за ним, взорвался и загорелся. Закричали люди. Чимал кинулся в толпу людей, а оружие повернулось за ним и снова изрыгнуло огонь. На этот раз раздался крик боли, и одна из женщин упала. Одна часть ее головы сделалась сожженной и потемневшей, как будто ее опалило огнем.

Теперь огромное помещение заполнилось криками ужаса и топотом ног бегущих людей. Чимал пробирался сквозь толпу, отбрасывая тех, кто появлялся на его пути. Наблюдатель с оружием остался стоять так, как стоял, не опуская оружия. Глаза его расширились от ужаса. Чимал ударил его в грудь кулаком и вырвал оружие из его слабых рук. Теперь Чимал чувствовал себя сильным и способным смотреть в лицо любому нападению.

Но ничего подобного не произошло. В помещении продолжала царить неразбериха, хотя чей-то голос кричал, призывая к порядку. На него опять никто не обращал внимания. Он принялся сновать в толпе, пока не нашел ту девушку, что первой встретил в туннеле. Он мог бы завладеть любым. Возможно, он выбрал ее потому, что она была наиболее знакомым ему существом из всех, находившихся в зале. Схватив ее за руку, он повлек ее к выходу из пещеры.

— Уведи меня отсюда, — велел он.

— Куда? — спросила она, слабо сопротивляясь его хватке.

Куда? В такое место, где он мог бы отдохнуть и поесть.

— Отведи меня к себе домой, — он толкнул ее в коридор, подталкивая в спину своим новым оружием.

2

В коридоре даже стены были металлическими. Присутствовали здесь и другие, незнакомые ему материалы, но следов камня не было видно. Чимал почти бежал за девушкой мимо бесконечного ряда совершенно одинаковых дверей. Внезапно она остановилась.

— Моя, — сказала она. Было видно, что страх перед неизвестным все еще не отпускал ее и она не вполне понимает, что происходит.

— А как ты узнала? — подозрительно спросил он, боясь возможной ловушки.

— По номеру.

Он посмотрел на черные цифры, кивнул головой и толкнул дверь. Та мгновенно отворилась. Он втащил девушку вовнутрь, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.

— Какой маленький дом, — сказал он.

— Это комната.

Ширина комнаты не превышала размеров человеческого роста, а длина равнялась двум таким ростам. На возвышении лежало нечто, что могло служить циновкой для спанья, а вдоль стен находились шкафы. Кроме того, в стене находилась еще одна дверь, и он открыл ее. За ней оказалась комната еще меньших размеров, содержавшая сиденье с крышкой и ряд непонятных устройств, вделанных в стену. Из этой комнаты, похоже, выхода не было.

— У тебя есть еда? — спросил он.

— Нет, конечно, нет. Не здесь.

— Вы едите?

— Но не в комнате же. За тей когхом вместе с другим. Таков обычай.

Еще одно странное слово. Его голова уже болела от обилия их. Следовало узнать, где он очутился и кто такие эти люди, но вначале он должен был отдохнуть: усталость превратилась в серое покрывало, угрожающее оплести его и задушить. Если он уснет, она может позвать на помощь, у нее была коробочка, которая разговаривала с ней. Она и прислала ей помощь, когда они встретились в первый раз.

— Сними это, — велел он ей, указывая на опоясывающий ее пояс.

— Но в присутствии других этого не делают, — возразила она в ужасе.

Чимал слишком устал для того, чтобы вести споры. Он ударил ее по лицу.

— Сними.

На ее белой коже остался красный след от удара. Она зарыдала и что-то сделала с поясом. Тот упал на пол. Чимал схватил его и отбросил к дальней стене.

— Из той маленькой комнатки с сиденьем есть выход? — спросил он, и, когда она отрицательно покачала головой, втолкнул ее в эту комнатку. Потом он закрыл дверь и лег возле нее, чтобы она не могла выйти, не потревожив его при этом. Он подложил руки под голову, прижал к груди вещь, из которой убивают, и мгновенно заснул.

Сколько прошло времени, прежде чем он открыл глаза, было непонятно. Все так же горел свет под потолком. Он переменил положение и снова уснул.

Его раздражали толчки. Он что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Он лишь пошевелился, чтобы уйти от источника раздражения, но тот продолжал ему мешать. Открыв отуманенные сном глаза, он никак не мог понять, где находится. Моргая, он смотрел на убегающую от него через комнату черную фигуру. Хранительница Оружия была уже у двери, когда он обрел способность понимать. Он заставил себя вскочить, потянулся и как раз успел поймать ее за лодыжку. Едва лишь он коснулся ее, как она утеряла всяческую способность к сопротивлению и лежала, рыдая, пока он тащил ее по полу и закрывал дверь. Склонившись над ней, он потряс головой, отгоняя остатки сна. Тело его все еще болело, а голова кружилась от усталости, несмотря на отдых.

— Где вода? — спросил он, подталкивая ее пальцем. Она лишь громче застонала, открыла глаза, полные слез, и сжала кулаки. — Перестань. Я тебе больно не сделаю. Просто мне нужна помощь. — Несмотря на свои слова, он рассердился на нее, когда она ничего не ответила, и снова пнул ее. — Говори.

Все еще рыдая навзрыд, девушка повернулась и показала на комнату, в которой он ее держал. Он заглянул в нее и увидел, что в маленьком сидении под крышкой на шарнирах имеется большой сосуд с водой. Когда он наклонился, чтобы отпить из него, девушка тревожно вскрикнула. Она села и в ужасе замотала головой.

— Нет, — удалось ей выдавить из себя. — Нет. Это вода… она не для питья. Там, на стене, в нодрене, вода, которую можно пить.

Обеспокоенный ее явной тревогой, Чимал заставил ее войти в комнату и объяснить ему действие приспособлений. Она даже не взглянула на маленький стульчик с сосудом, но сняла со стены другой сосуд с холодной водой, которая побежала из трубки, когда она как-то по-особому ее потрогала. Напившись, он стал указывать на другие приспособления в комнате, и она принялась объяснять ему, что это такое. Душ привел его в восхищение. Он настроил его таким образом, чтобы струя воды была обильной и горячей, сорвал с себя макстили и встал под нее. Дверь осталась открытой, и поэтому он мог видеть девушку. Когда она снова вскрикнула, закрыла лицо руками и отбежала к противоположной стене, он перестал обращать на нее внимание. Действия ее были настолько непонятны, что он не пытался в них разобраться — пусть делает, что хочет, лишь бы не пыталась убежать. Он нажал на кнопку, и на него брызнула мыльная пена. Вначале ему стало очень больно, но потом израненное тело почувствовало себя гораздо лучше. Потом он повернул ручки так, чтобы струя воды стала совсем холодной, а потом нажал другое устройство и его обдало струей теплого воздуха. Пока его тело высыхало, он прополоскал макстили, выжал и снова надел.

Впервые с тех пор, как он вошел в дверь в скале, у него было время посидеть и подумать. До сей поры на него действовали различные события, а он на них реагировал.

Теперь, возможно, он мог получить ответы на множество волновавших его вопросов.

— Повернись и прекрати этот шум, — сказал он девушке и опустился на циновку для спанья. Она была очень удобной.

Она царапала пальцами стену, как будто хотела проложить себе путь сквозь нее. Потом, через некоторое время, она нерешительно оглянулась и посмотрела на него. Увидев, что он сидит, она полностью повернулась к нему и застыла, сцепив перед собой пальцы.

— Вот так-то лучше, — ее лицо было белой маской, глаза обведены красными кругами, под ними — темные тени от долгого плача.

— А теперь скажи мне, как тебя зовут.

— Наблюдатель Оружия.

— Ладно, Оружейница. Что ты здесь делаешь?

— Выполняю свою работу, как приказано. Я — трепиол мар…

— Я хочу знать не то, что делаешь здесь ты, но что все вы делаете в этом туннеле под горами.

В ответ она покачала головой.

— Я… я тебя не понимаю. Каждый из нас выполняет свою работу и служит Великому Созидателю, как это велит нам наш долг…

— Хватит. Твои слова ничего не значат. — Они говорили тем же языком, но слова были новыми, и он не мог понять, как заставить ее понять его. Пожалуй, следует начать с самого начала и при этом не спешить. — Перестань бояться. Я не хочу причинять тебе вреда. Это ваш Главный Наблюдатель посылает за вещью, которая убивает. Сядь. Сюда, рядом со мной.

— Я не могу, потому что ты… — ужас помешал ей закончить.

— Что я?

— Ты… ты… ты не покрыт.

Чимал мог это понять. У этих людей из пещеры табу насчет хождения непокрытыми. У них в долине женщины тоже обязаны прикрыть верхние части тела хайпили, когда входят в храм.

— Я ношу макстили, — сказал он, указывая на льняную ткань. — Других покрытий у меня здесь нет. Если у тебя они есть, я сделаю так, как ты хочешь.

— Ты сидишь на одеяле, — сказала она.

Он обнаружил, что на циновке для спанья лежат покровы, и верхний из них сделан из мягкой и богатой ткани. Когда он обернул ее вокруг себя, девушка с облегчением вздохнула. Она не села рядом с ним. Вместо этого она нажала кнопку в стене, и от нее отскочило маленькое черное сиденье. Она опустилась на него…

— Начнем, — проговорил он. — Вы прячетесь здесь в скале, но вам известно о моей долине и моем народе. — Она кивнула. — Хорошо, пойдем дальше. Вам известно о нас, но нам не известно о вас. Почему?

— Нам велено быть Наблюдателями.

— И тебя зовут Наблюдательницей Оружия. Но почему вы наблюдаете за нами тайно? Что вы делаете?

Она беспомощно покачала головой.

— Я не могу говорить. Подобное знание запрещено. Убей меня, так будет лучше. Я не могу говорить… — она с такой силой прикусила нижнюю губу, что крупная капля крови выступила на ней и потекла по подбородку.

— Я должен знать эту тайну, — спокойно возразил он. — Я хочу знать, что происходит. Вы — из внешнего мира, лежащего за пределами моей долины. У вас есть металлические инструменты и все, чего лишены мы, и вы знаете о нас — но вы скрываетесь. Я хочу знать почему…

Низкий гул, нечто вроде величественной песни, наполнил комнату, и Чимал мгновенно вскочил на ноги, держа наготове вещь, которая убивает.

— Что это? — спросил он, но Наблюдательница Оружия его не слушала.

Едва лишь возник звук, она вскочила на ноги, потом опустилась на колени и склонила голову над сложенными вместе ладонями. Она бормотала молитву или пела какую-то песню, и слова ее терялись, поглощенные более громким звуком. Звук раздавался трижды, и при третьем его повторении она взяла в руки маленькую коробочку, что свисала с ее шеи на тонкой веревке, и обнажила один из пальцев. При четвертом повторении она крепко прижала отходящий от коробочки металлический прут, так что он вначале ушел в коробочку, а потом медленно вернулся на место. Тогда она выпустила коробочку и принялась вновь укутывать свой палец. Но прежде чем она успела это сделать, Чимал потянулся и поймал ее за руку и перевернул ладонью вверх. Оружейница отдернула руку и быстро натянула одежду, скрыв палец.

— Вы делаете много странного, — сказал он и взял коробочку из ее рук. Она подвинулась ближе к нему, когда он посмотрел на маленькие окошечки. Цифры были те же, что и раньше — или нет? Не стояла ли справа, с краю, цифра три? Теперь там находилась цифра четыре. Охваченный любопытством, он нажал на прут, хотя тот и причинял ему боль. Оружейница вскрикнула и вцепилась в коробочку. Теперь последней цифрой была пять. Он выпустил коробочку, и девушка отскочила от него, прижимая к груди предмет, и отбежала в дальний угол комнаты.

— Очень странные вещи, — сказал он, глядя на пятна крови на своем пальце. Прежде чем он успел заговорить снова, в дверь негромко постучали, и чей-то голос произнес:

— Наблюдательница Оружия!

Чимал прыгнул к ней и положил ладонь на ее губы. Она закрыла глаза, содрогнулась и обмякла. Но упасть не упала: он держал ее крепко.

— Наблюдательница Оружия! — повторил тот же голос. Потом другой голос сказал:

— Ее здесь нет. Открой дверь и загляни.

— Подумай о ненарушимости уединения! Что, если она там, за дверью, а мы войдем?

— Если она там, то почему не отвечает?

— Она не отчиталась за фемио йербф, может быть, она больна.

— Главный Наблюдатель приказал нам найти ее и сказал, что мы должны заглянуть в ее отсек.

— Сказал ли он, чтобы мы заглянули к ней в отсек или в ее отсек? Это большая разница.

— Он сказал «в».

— Тогда мы должны открыть дверь.

Едва лишь дверь начала открываться, как Чимал сам распахнул ее и ударил в живот человека, стоящего за ней. Тот сразу же рухнул на пол, увлекая за собой вещь для убийства, которую держал в руках. Второй человек побежал, но у него не было оружия, и Чимал легко догнал его, ударил в бок и втащил в комнату.

Глядя на три бесчувственных тела, Чимал решал, что же ему делать. Скоро на поиски придут другие люди, это ясно, так что здесь он оставаться на может. Но где он сможет спрятаться в этом странном месте? Ему нужен проводник, а легче всего иметь дело с девушкой. Он поднял ее, перебросил через плечо и поднял вещь, которая убивает. Выглянув в коридор, он увидел, что тот пуст. Он быстро вышел из комнаты и двинулся в направлении, противоположном тому, откуда пришли двое.

Здесь тоже было много дверей, но прежде чем начать поиски, ему следовало отойти на некоторое расстояние. Он повернул за один угол, потом за другой. Он был начеку и каждое мгновение ожидал встречи с кем-нибудь. Пока что этого не произошло. Еще один поворот привел его в небольшой зал, вновь с каменными стенами, заканчивающийся широкой дверью. Не желая возвращаться назад, он потянул за ручку, и дверь открылась. Он держал оружие наготове, но за дверью его никто не ждал. За ней оказалась очень большая вытянутая в длину пещера. Она была разделена на множество отсеков, в каждом из которых находились лари и бесчисленные полки. Нечто вроде кладовой. Вполне подойдет, пока девушка не придет в себя, а тогда он заставит отвести себя в такое место, где есть еда и где безопасно. Может быть, даже здесь есть еда, такое предположение не казалось невозможным. Он прошел в дальнюю часть пещеры, в темный отсек, куда доходило мало света, и опустил ее на пол. Она не пошевелилась, и он оставил ее лежать, а сам пошел вдоль отсеков, открывая коробки и заглядывая на полки. В одном из ларей он обнаружил много черной одежды странной формы. Развернув одно из одеяний, он обнаружил, что длинные его части напоминают по форме руки и ноги. То были одежды, которые он видел на наблюдателях. Взяв два комплекта, он вернулся к девушке. Она все еще не двигалась. Поднеся одежды поближе к свету, он попытался понять, каким образом она надевается. Воздух здесь был прохладнее, чем в комнате Оружейницы, и он не возражал против того, чтобы надеть на себя что-то теплое.

После целого ряда проб и после того, как один из комплектов одежды он в ярости изорвал на куски, он обнаружил, что в том месте, где должен находиться подбородок одетого в костюм, на материале маленькая металлическая кнопка и что она способна двигаться, если ее потянешь вниз. А когда она двигалась, одежда разделялась пополам до выступов ног. Таким образом он открыл множество вещей, но с отвращением отбросил одежду, когда обнаружил, что ноги его проталкиваются в нижние части комплекта лишь наполовину. Должно быть, одежда была сделана на разные размеры, а ему попался самый маленький. Должно быть, можно было найти и большой комплект, и в этом ему должна была помочь девушка. Чимал подошел к ней, но она все еще лежала с закрытыми глазами и хрипло дышала; кожа ее имела сероватый оттенок, а когда он коснулся ее, то обнаружил, что она холодная и слегка влажная. Он подумал: не случилось ли чего. Может быть, она поранилась, когда падала. Движимый любопытством, он нащупал кнопку у нее под подбородком и потянул ее вниз. Одежда разошлась надвое. Насколько он видел, ранена она не была. Кожа ее была белая, как бумага, и под ней ясно проглядывали ребра. Грудь ее была неразвита, как у девочки-подростка и, глядя на это обнаженное тело, он не испытывал абсолютно никаких чувств. Талию ее обвивал широкий пояс из какого-то серого вещества, поддерживаемый веревкой, продернутой спереди за концы пояса. Он дернул за веревку, расстегнул пояс и увидел, что в тех местах, где пояс касается тела, кожа была красной и воспаленной. Проведя пальцем по внутренней стороне пояса, он обнаружил, что поверхность его была неровной и шероховатой, как если бы ее усеивало множество колючек кактуса. Это было выше его понимания. Он отбросил его в сторону и оглядел твердые части костюма, как бы скрепляющие мягкие. Возможно, она была очень слабой, и эти части помогали ей держаться прямо. Но неужели здесь все настолько слабы? Он разнял кусок металла, поддерживающий ее голову, и тот отошел в сторону, увлекая за собой капюшон. Ее снятые бритвой волосы чуть-чуть отросли и стояли на голове темным ежиком. До чего же все это трудно понять. Он застегнул на ней одежду, надвинул на голову капюшон, сел на корточки и задумался. Так он сидел некоторое время, прежде чем она открыла глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Она быстро заморгала и огляделась. Только после этого она ответила:

— Хорошо, я думаю. Просто я очень устала.

На этот раз Чимал решил запастись терпением. Если он ударит ее, она снова начнет плакать, и опять ничего не получится.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил он, указывая на штабели одежды.

— Это вебин… откуда ты их взял?

— Их здесь очень много. Я хотел одним из них покрыть свое тело, но все слишком маленькие для меня.

— У них внутри есть номера, вот, смотри, — она села и указала на внутреннюю сторону одного из костюмов.

— Я покажу тебе, где они лежат. Найди мне подходящий. Оружейница была готова прийти к нему на помощь, но когда она захотела встать, ей это не удалось. Он помог ей подняться на ноги. На этот раз его прикосновения уже не беспокоили ее — она приняла их как необходимую помощь. Он подвел ее к ларям, и она указала на самый последний из них.

— Вот здесь должны лежать самые большие, — сказала она.

Она закрыла глаза и отвернулась, когда он развернул один из комплектов и принялся влезать в него. Одежда мягко окутала его, и телу сразу стало тепло и уютно.

— Ну вот, теперь я похож на всех остальных, — сказал он. Она посмотрела на него, и взгляд ее сделался не таким напряженным.

— Теперь мне можно уйти? — нерешительно спросила она.

— Очень скоро, — солгал он ей. — Только ответь на несколько вопросов. Здесь есть еда?

— Я… не знаю. Я была в кладовой только один раз, очень давно…

— Каким словом ты назвала это место?

— Кладовая. Место, где хранят вещи.

— Кладовая, я запомню это слово. И я узнаю, что означают многие другие слова, прежде чем покину это место. Ты можешь узнать, есть ли здесь еда?

— Да, думаю, можно посмотреть.

Чимал следовал за ней на расстоянии в несколько ярдов, готовый кинуться и схватить ее, если она попытается бежать, однако вплотную он к ней не подходил, создавая у нее иллюзию свободы. Она нашла несколько упакованных брусков и сказала, что это неприкосновенный запас — такая еда, которую можно есть только в случае, когда любая другая оказывается вне пределов досягаемости. Прежде чем вскрыть один из них, он отнес их в укромный уголок, облюбованный им ранее.

— Вкус не очень хороший, — сказал он ей, сняв прозрачную упаковку и попробовав находящуюся под ней пасту.

— Она очень питательная, — сказала ему девушка. Потом, поколебавшись, она попросила дать попробовать и ей. Он дал ей пакет после того, как она объяснила ему, что означает новое слово.

— Ты живешь здесь всю свою жизнь? — спросил он, облизнув пальцы.

— Да, конечно, — ответила она, удивленная его вопросом.

Чимал начал не сразу. Вначале он тщательно все обдумал. Эта девушка должна знать все то, что хочет узнать он… Но как заставить ее рассказать ему? Он понимал, что для того, чтобы получить нужные ответы, ему нужно задавать правильные вопросы, как будто перед ним был ребенок, а разговор их был игрой с особыми правилами.

— Ты когда-нибудь выходила отсюда во внешний мир, в долину?

Она казалась испуганной.

— Конечно, нет. Это невозможно. — Внезапно ее глаза расширились. — Я не могу тебе сказать.

Чимал быстро переменил тему.

— Вы знаете о наших богах? — спросил он, и она кивнула в знак согласия. — Вы знаете о Коатлики? Коатлики, которая входила в эти переходы?

— Я не могу тебе сказать об этом.

— Похоже, вы можете сказать мне лишь об очень немногом. — Но, говоря это, он улыбался ей, а не угрожал, как мог это сделать ранее, и она едва заметно улыбнулась ему в ответ. Он продолжал:

— А ты не думала над тем, как я мог попасть в то место, где ты меня нашла?

— Я об этом не думала, — честно согласилась Оружейница. Неизвестное явно не вызывало у нее особого любопытства. — Как же ты туда попал?

— Я последовал из долины за Коатлики. — Неужели не было способа получить у девушки какую-то информацию? Что она хотела услышать? — Я хочу вернуться. Как ты думаешь, я смогу?

Она села и радостно кивнула.

— Да, я думаю, что именно это тебе и следует сделать.

— Ты мне поможешь?

— Да. — Потом ее лицо потемнело. — Ты не можешь этого сделать. Ты расскажешь им о нас, а это запрещено.

— Если я расскажу им, разве мне поверят? Или же они предпочтут отвести меня в храм и там высвободить из моей головы плененного бога?

Она задумалась.

— Да, именно так бы и произошло. Священники убили бы тебя в храме. Остальные поверили бы в то, что тобою овладели боги.

Ты многое о нас знаешь, подумал он, а я не знаю о вас ничего, кроме того, что вы существуете. Нужно это изменить. Вслух же он сказал:

— Я не могу вернуться тем путем, которым пришел, но есть, может быть, другой путь…

— Я не знаю другого, кроме того, что используется для кормления хищников. — Рука ее взметнулась ко рту, а глаза расширились — она поняла, что сказала слишком много.

— Хищники, конечно же. — Он почти выкрикнул эти слова, вскочил на ноги и принялся расхаживать по отсеку туда-сюда. — Именно это вы и делаете. Вы их кормите. Вы приносите им своих принесенных в жертву и мертвых, вместо того, чтобы их хоронить. Вот как мясо попадает на уступ. Не боги приносят его туда.

Оружейница пришла в ужас.

— Мы вовсе не кормим их плотью мертвых. Они едят мясо тивов. — Внезапно она прервала себя. — Больше я ничего не могу тебе сказать. Я вообще не могу с тобой говорить, потому что начинаю сообщать тебе то, что не должна.

— Ты скажешь мне гораздо больше. — Он потянулся к ней, но она отпрянула от него, и глаза ее налились слезами. Так не годится. — Я тебя не трону, — сказал он, отодвигаясь в дальний угол отсека, — так что не нужно бояться. — Как же заставить ее помочь ему? Он кивнул в сторону вороха одежды и конца пояса, высовывающегося из-под нее. Он вытащил его и показал ей.

— Что это такое?

— Монасин. Он не должен здесь находиться.

— Объясни мне слово. Что оно означает?

— Подавление. Это священный хранитель чистоты, ясности мыслей. — Она вдруг замолчала, ахнула, и рука ее метнулась к талии. Волна крови ударила ей в лицо, когда она обнаружила, что произошло. Он кивнул.

— Да, это твой. Я взял его у тебя. Теперь ты зависишь от меня. Ты отведешь меня к тому месту, куда садятся хищники? — Когда она покачала головой, он сделал шаг к ней и сказал:

— Нет, отведешь. Ты отведешь меня туда, чтобы я смог вернуться к своему народу и тогда ты сможешь забыть обо мне. Когда я окажусь в долине, то уже не смогу причинить тебе вред. Но если я останусь с тобой, я знаю, что сделаю с твоим табу. На этот раз я сделаю большее. Я расстегну на тебе одежду, сниму ее…

Она упала, но сознание не потеряла. Он не стал помогать ей встать, потому что понимал, что его прикосновение может завести ее страх настолько далеко, что она уже не сможет ничем ему помочь. Теперь она находилась как раз в нужном для него состоянии.

— Вставай, — сказал Чимал, — и отведи меня туда. Больше ты ничего сделать не сможешь.

Он отступил, и она поднялась, цепляясь за полки. Когда она пошла вперед, он двинулся на расстоянии шага за ней, не касаясь ее, с вещью, которая убивает, наготове.

— Не подходи к людям, — предупредил он ее. — Если кто-нибудь попытается нас остановить, я его убью. Значит, если такого человека позовешь ты, то можешь считать, что это ты его убила.

Чимал не знал, значит ли для нее что-нибудь такое предупреждение и она поэтому избирает пустынные коридоры, или же в этих местах всегда так пустынно, но как бы там ни было, они никого не встретили. Лишь однажды послышались шаги движения в боковом проходе, но когда они дошли до него, там никого не оказалось.

Прошло много времени, прежде чем они вошли в боковую пещеру, ответвляющуюся от главной. Оружейница, шатаясь от усталости, молча указала на нее, но согласно кивнула, когда Чимал спросил ее, ведет ли этот туннель к месту их назначения. Он очень напоминал ему тот путь, которым он пришел сюда. Полом служил гладкий камень, тогда как стены и потолок были более шершавыми и хранили на себе следы инструментов, вырезавших их. Но было и важное отличие: к полу были прикреплены две тонкие металлические жерди. Они стелились по полу и исчезали в глубине прямого, как стрела, туннеля.

— Отпусти меня, — попросила она.

— Мы останемся вместе до конца пути. — Не было надобности в том, чтобы объяснять ей, что он вовсе не собирается покидать эти туннели, но лишь собирает сведения о них.

Путь был очень долгим, и он пожалел, что не захватил с собой воды. Наблюдательница Оружия просто качалась от усталости, и им пришлось дважды останавливаться на отдых. В конце туннель расширился в более широкую пещеру. Металлические жерди уходили в глубину другого туннеля, начинающегося от конца первого.

— Что это? — спросил Чимал, оглядывая незнакомое место.

— Там выход, — сказала она, указывая рукой. — Если хочешь выглянуть, подними вон то прикрытие, а здесь расположены приборы, открывающие дверь.

В том месте, куда она указывала, в стену была вделана широкая металлическая панель с диском в центре ее. Диск отошел в сторону, когда он его толкнул, и открылось отверстие, в которое можно было смотреть. Он смотрел в расщелину между двух скал на дневное небо. Вдалеке, кажущиеся голубыми с такого расстояния, маячили утес и гряда пиков за деревней Заахил. Прямо перед ним виднелся уступ, на котором маячил темный силуэт хищника. Широко расправив крылья, тот помедлил мгновение и устремился к солнечному свету.

— Говорит Наблюдательница Оружия, — услышал он слова и быстро обернулся. Она отошла в другой конец пещеры и говорила в металлическую коробочку, висевшую на стене. — Он здесь, со мной. Убежать он не может. Немедленно приходите и заберите его.

3

Чимал схватил девушку за руку, оттащил ее прочь от металлической коробочки и швырнул ее на пол. На коробочке был круглый диск спереди, кнопка и узкое отверстие. Из него донесся голос:

— Наблюдательница Оружия, ваш рапорт принят. Теперь мы исследуем рапорт. Каково ваше точное место?..

Чимал поднял вещь, которая убивает, и нажал на металлический рычажок. И она убила черную коробку. Голос споткнулся, замер, а коробочка превратилась в пылающий костер.

— Это не поможет, — сказала Оружейница, садясь и растирая руки. Губы ее изогнулись в холодную торжествующую улыбку. — Они знают, откуда я звонила, и будут знать, что ты здесь. Бежать некуда.

— Я могу вернуться в долину. Как открывается эта металлическая дверь?

Она неохотно подошла к тому месту, где из стены выступала черная перекладина с черной ручкой, и потянула перекладину вниз. Пластина медленно отошла вовнутрь, и в пещеру хлынул поток дневного света. Хищник, собиравшийся сесть на уступ, потревоженный этим движением, громко хлопнул крыльями и полетел прочь. Чимал посмотрел на долину, вдохнул знакомый прохладный воздух, чей запах был сильнее запахов от экскрементов хищников.

— Как только я там появлюсь, меня сразу же убьют, — сказал он, выталкивая девушку на уступ.

— Что ты делаешь? — у нее захватило дыхание. Потом она вскрикнула, он потянул за ручку, и дверь начала закрываться. Ее громкий вопль был прерван ударом камня о камень.

Из туннеля за его спиной донесся звук шагов, потом свист, и из отверстия его вырвалась теплая струя воздуха. Чимал подбежал к отверстию, прижался к стене рядом с ним и поднял вещь, которая убивает. Шум усилился, и порыв ветра сделался более сильным. Эти люди обладают огромной силой: что за странную вещь они послали за ним, чтобы та убила его? Чимал теснее прижимался к стене, а шум стал еще громче, и из туннеля вырвалась повозка, на которой сидело много мужчин. Раздался скрип, повозка вздрогнула и остановилась. Чимал увидел, что у каждого из мужчин есть вещь, которая убивает. Он поднял свое оружие и нажал спуск. Раз, другой выскочило пламя и заметалось среди людей, но потом вещь замерла в его руках и больше не оживала, как он ни старался. В отчаянии он нажал на спуск слишком сильно, и тот сломался. Подняв оружие над головой, как палку, он кинулся в атаку.

Чимал думал, что умрет раньше, чем продвинется на фут, и кожа его покрылась мурашками в ожидании огня. Но два разрыва, извергнувшие огонь в толпе людей, сделали свое дело. Кто-то был убит, кто-то обгррел и кричал от боли. Насилие и внезапная смерть были для этих людей новостью — для них, но не для Чимала, вся жизнь которого проходила в неразрывной связи с этими нелюдьми-близнецами. Прежде чем вспышка огня успела его поразить, он оказался среди людей, изо всех сил вращая металлической дубинкой.

Это была неравная битва. В пещеру проникли шесть человек, но не прошло и минуты, как двое из них были убиты, а остальные ранены или впали в бессознательное состояние. Чимал стоял над ними, тяжело дыша, в ожидании возможного движения. Тот, что пошевелился, получил удар по голове и сделался таким же неподвижным, как и остальные. Отбросив прочь бесполезную теперь вещь для убийства, он подошел к двери, нажал на ручку и отворил дверь. Хранительница Оружия скорчилась у двери так близко к ней, как только могла, и сидела, уткнувшись лицом в ладони. Ему пришлось втащить ее в пещеру, потому что сама она была к этому времени не способна на это. Она осталась лежать в том месте, куда он ее положил, пока он снимал с платформы мертвых и раненых, стараясь не дотрагиваться до сверкающих кнопочек и рычажков, находящихся в передней части платформы. Он уже начал понимать их роль. Покончив с этим делом, он тщательно изучил платформу. Внизу, под ней, находились колеса, подобные тем, что иногда используются на детских игрушках, и они стояли на тех самых металлических прутьях, которые были вделаны в пол коридоров. Некая сила, направляемая сверху, должна была заставлять эти колеса вращаться и влекла платформу вперед. Самой интересной частью был установленный в передней части щит. Он, казалось, был сделан из металла, но в то же время был прозрачным, как вода: сквозь него можно было смотреть, как будто его вообще не было на этом месте.

Платформа ездила по металлическим прутьям. Он проследил их взглядом. Они огибали широкую пещеру и исчезали в туннеле впереди. Возможно, ему не следовало возвращаться назад и смотреть в лицо новой порции вещей, которые убивают.

— Вставай, — приказал он девушке и сам поставил ее на ноги, когда она ничего не ответила. — Куда ведет этот туннель?

Вначале она с ужасом посмотрела на раненых людей на полу, потом проследила направление его пальца.

— Не знаю, — прошептала она, наконец. — Я не занимаюсь эксплуатацией. Возможно, это туннель эксплуатационников.

Он заставил объяснить ему, что такое эксплуатация, после чего подтолкнул к платформе.

— Как это называется? — спросил он.

— Машина.

— Ты можешь заставить ее двигаться? Отвечай правду. Насилие и смерть совершенно убили в ней надежду.

— Да, да, могу, — ответила она почти шепотом.

— Тогда покажи мне.

Машиной управлять оказалось очень просто. Он положил в нее новую вещь, которая убивает, и сел рядом с девушкой. Она стала показывать, как управлять машиной. Один рычаг заставлял ее двигаться вперед и назад, и чем сильнее на него нажимать, тем быстрее будет двигаться машина. Освобожденный, он возвращался в среднее положение, в то время как второй рычаг совершал нечто такое, что замедляло ход машины и останавливало ее. Чимал медленно повел машину вперед, пригнув голову, когда она въехала в туннель, пока не увидел, что между его головой и потолком остается достаточное пространство. Огни — он понял и это слово — двигались быстрее и быстрее по мере того, как он все сильнее нажимал на рычаг. В конце концов он отвел его так далеко, как только можно было, и машина на огромной скорости устремилась вдоль туннеля. Стены мелькали по обеим сторонам, воздух бился в прозрачный передний щит. Наблюдательница Оружия в ужасе пригнулась подле него, а он смеялся. Потом он сбавил скорость. Впереди них ряд огней начал изгибаться вправо, и Чимал еще больше сбавил скорость. Изгиб продолжался до тех пор, пока они не сделали полный оборот вправо, потом дорога вновь сделалась прямой. И сразу после этого она пошла вниз. Скат был пологим, но казался бесконечным. Через несколько минут Чимал остановил машину, приказал оружейнице выйти и встать у стены.

— Ты хочешь оставить меня здесь, — заплакала она.

— Если будешь себя хорошо вести, не оставлю. Я просто хочу кое-что узнать об этом туннеле. Стой прямо, прямо, как только можешь. Да, мы продолжаем спускаться вниз… но куда? Внутри Земли не лежит ничего, кроме ада, где Мистекс, бог смерти, сторожит мертвых. Мы едем туда?

— Я… я не знаю, — ответила она слабым голосом. Итак, если путь ведет в ад, ты отправишься туда вместе со мной. Возвращайся в машину. За последние несколько дней я видел столько чудес и странных вещей, сколько не грезилось мне ни во сне, ни наяву. Ад не будет более странным, чем остальное.

Через некоторое время спуск кончился, и туннель вновь побежал по одному уровню. Потом впереди показался просвет, Чимал замедлил ход. Они приближались к расширению. Перед ними возникла пещера, хорошо освещенная и явно пустая. Он остановил машину возле нее — приблизился, подталкивая перед собой Хранительницу Оружия. Они остановились у входа и заглянули в пещеру.

Она была гигантской. Огромная комната, большая, как пирамида, со стенами из крепкого камня. Путь их из туннеля уходил в эту комнату, опоясывал стены и исчезал в другом туннеле, с другой стороны. Вдоль стен и на потолке были лампы, но большую часть света давала огромная впадина на крыше в дальнем конце комнаты. Свет походил на солнечный и по цвету очень напоминал голубизну неба.

— Этого просто не может быть, — сказал Чимал. — Мы ушли прочь от долины, когда покинули место с хищниками, я готов в этом поклясться. Мы уходили вглубь скалы, а потом спускались вниз. Этот свет не может быть солнечным… или может? — внезапно его волной захлестнула надежда. — Раз мы опускались вниз, мы могли пройти сквозь одну из гор и выйти в другую долину, расположенную ниже, чем наша. Твои люди должны знать выход из долины, и это он и есть.

Свет сделался еще более ярким, понял внезапно он. Он вливался через отверстие наверху и сверкал на отходящем от него скате. Два пути, очень похожие на тот, по которому ехала машина, только шире, бежали по скату, шли по полу и в конце концов опускались в отверстие в полу, почти такое же большое, как и то, что было в дальнем конце.

— Что происходит? — спросил Чимал, наблюдая, как свет разгорается все сильнее и становится таким сверкающим, что в направлении движения стало невозможно смотреть.

— Идем, — сказала Оружейница, хватая его за руку. — Мы должны уйти отсюда.

Он не стал спрашивать почему. Он и сам это знал. Свет буквально полыхал, а потом возник жар и горячей волной ударил ему в лицо. Они повернулись и побежали, а свет и жар все росли за их спинами, невероятные, непереносимые. Он превратился в живое пламя, когда Чимал с девушкой бросились в защитную глубину машины. И они продолжали расти, полосуя их лучами жара, а потом пошли на убыль.

После их ухода воздух казался прохладным. Когда Чимал открыл одурманенные ярким светом глаза, он вначале не видел ничего, кроме темноты и кружащих в ней радужных пятен.

— Что это было? — спросил он.

— Солнце, — ответила она.

Когда он снова смог видеть, была ночь. Они снова въехали в огромную пещеру, освещенную теперь лампами на стенах. Сквозь отверстие виднелось ночное небо и звезды, и Чимал с девушкой медленно поехали по скату в направлении к нему. Звезды над ними все приближались к ним и приближались, делались все ярче и ярче, пока они не выехали из туннеля и не оказались среди них. Чимал посмотрел вниз со страхом — это было выше его понимания. Горящая звезда, диск которой был равен по величине лепешке, прополз вдоль его ноги, вдоль ступни и исчез. С чувством достоинства, рожденным страхом и стремлением взять этот страх под контроль, он повернулся и медленно повел девушку вниз по скату в приветливую надежность пещеры.

— Ты понимаешь случившееся? — спросил он.

— Не знаю. Я слышала об этом, но сама никогда ничего подобного не видела. Я по своей работе не имею ничего общего с такого рода вещами.

— Я понимаю. Ты — наблюдательница, и это все, что ты знаешь, но сказать мне об этом ты не захотела.

Она покачала головой и сжала губы в тонкую линию. Он сел спиной к отверстию и необъяснимой таинственности звезд. Ее он усадил рядом с собой.

— Я хочу пить, — сказала она. — В таких удаленных местах должны быть неприкосновенные запасы. Вон там должен быть шкаф.

— Посмотрим вместе.

За толстой металлической дверью находились пакеты с продуктами и прозрачные сосуды с жидкостью. Она показала ему, как открывать такие контейнеры. Прежде чем протянуть его ей, он отпил свою порцию. Еда была такой же безвкусной и такой же сытной, что и раньше. Пока он ел, огромная усталость наполнила его. Воспоминание о солнце, прошедшем так близко от него, и о звездах, ползавших у его ног, было таким невероятным, что он даже не мог об этом думать. Ему хотелось задать девушке еще много вопросов, однако впервые за все то время он боялся услышать ее ответы.

— Я хочу спать, — сказал он ей, — и я хочу найти тебя и машину здесь, когда проснусь. — Некоторое время он раздумывал, потом, не обращая внимания на ее слабое сопротивление, он снял с ее шеи коробочку, висевшую на цепочке, и взвесил ее на руке.

— Как ты это называешь? — спросил он.

— Это мой деус. Пожалуйста, верни мне его.

— Мне эта вещь не нужна, но мне нужно, чтобы ты была здесь. Дай мне твою руку. — Он обмотал цепочку вокруг ее руки, потом вокруг своей, так что деус оказался у него в ладони. Камень был твердым, но его это не беспокоило. Едва закрыв глаза, он уснул.

Когда он проснулся, девушка спала рядом с ним. Она вытянула руку, чтобы ее тело оказалось от него на как можно большем расстоянии. Сквозь отверстие наверху ската лился солнечный свет. Могло ли солнце прийти снова? На мгновение он испытал резкий укол страха и грубо потряс девушку, будя ее. Но полностью придя в себя, он увидел, что непосредственной опасности нет, и, сняв цепочку с онемевших пальцев, пошел за едой и питьем для них обоих.

— Мы снова туда сходим, — сказал он, когда они подкрепились, и подтолкнул ее к скату перед ним.

Они вступили через отверстие в голубое небо. Ногам было твердо, и когда Чимал постукал по небу под ним вещью, которая убивает, голубая частица отскочила, обнажив под собой камень. Такое казалось бессмысленным — но все же это было небом. Он обежал его взглядом от зенита и вниз, к горам на дальнем гризонте. Когда взгляд его достиг этого места, он закричал и подался назад, утеряв внезапно чувство равновесия. Горы, абсолютно все горы, находящиеся перед ним, были направлены к небу под углом в 45 градусов.

Можно было подумать, что он смотрит на мир с изнанки, снизу вверх, примостившись на нижней его кромке. Он просто не знал, что думать: происходящее казалось невозможным. У него не было сил смотреть на все это, и он вернулся по скату вниз, в надежность пещеры. Наблюдательница Оружия последовала за ним.

— Что все это значит? — спросил он ее. — Сам я понять не могу.

— Я не могу тебе этого сказать, и на этот раз потому, что сама не знаю. Это не моя работа, я — наблюдательница, а эксплуатационники никогда ничего не говорят. Они должны знать, в чем тут дело. Чимал посмотрел вниз, на темнеющий туннель, в котором исчезло солнце, и ничего не понимал.

— Мы должны продолжать, — сказал он. — Я должен знать, что все это означает. Куда ведет другой туннель для машин? — спросил он, указывая на отверстие в дальнем конце пещеры.

— Не знаю. Я не эксплуатационница.

— Ты вообще почти ничто, — сказал он с бессознательной жестокостью. — Идем.

Он медленно вывел машину из туннеля и остановил ее, ожидая, пока она погрузит еду и питье. Теперь, когда он начал с подозрением относиться к реальности, ему хотелось иметь припасы при себе. Потом они пересекли пещеру и углубились в противоположный туннель. Он был плоским и прямым, хотя ряды огней впереди почему-то казались уходящими вверх. Но тем не менее они так и не поднялись выше: туннель оставался абсолютно ровным. Потом строение той части туннеля, что лежала впереди, сделалось иным, и Чимал сбавил скорость, так что движение машины сделалось едва заметным. Когда же машина поравнялась с вделанными в стену ступенями, он совсем остановил ее. Ступени шли по стене кверху, до вырезанного в потолке отверстия в форме трубки.

— Мы узнаем, что это такое, — сказал Чимал, заставляя ее вылезти из машины. Он отошел в сторону, а она поднялась по лестнице. До отверстия было около двадцати футов, а само отверстие было немногим шире, чем его плечи. В его края были вделаны две лампы. Верхний светильник находился под самой металлической крышкой, прикрывающей верхнюю часть трубы.

— Толкни ее, — сказал Чимал, — она, кажется, не заперта.

Крышка была сделана из толстого металла и поворачивалась на шарнирах. Девушка легко открыла ее и поднялась выше. Чимал последовал за ней, и ступени вывели его к голубому небу. Он посмотрел наверх и увидел вначале белые маленькие облака, плавающие над его головой, а потом, за ними, долину с тонкой ниткой реки и двумя коричневыми деревушками, стоящими друг против друга. Все это висело прямо над его головой.

На этот раз он упал прямо на твердую поверхность неба и, задыхаясь, лежал у края отверстия. Ему казалось, что он все падает вниз, нырнув с неба навстречу полю возле реки, навстречу уродливой смерти. Когда он закрыл глаза, отрезав себя от страшной картины, ему сразу же сделалось гораздо лучше. Он чувствовал под собой твердый камень, и тело его уверено прижималось к нему. Медленно поднявшись на четвереньки, он открыл глаза и посмотрел вниз. Камень, окрашенный какой-то прочной голубой краской. Кусочки ее отскочили, когда он поковырял возле отверстия. На ней были даже пыльные отпечатки ног тех, кто ходил здесь раньше, а неподалеку проходила металлическая колея. Широкая колея, подобная той, по которой выезжало солнце. Не поднимаясь с колен, он приблизился к ней, потрогал голубые металлические прутья. Поверхность их была отполирована от частого употребления и сверкала. Медленно ведя по ним взглядом, он проследил их путь по небу. Пересекая его, они исчезали в черном отверстии высоко наверху, над гладким изгибом неба. Он сделал над собой усилие, пытаясь не думать об увиденном или же понять его. Еще нет. Вначале нужно все увидеть. Потом, медленно и все еще держась за рельсы, он перекатился на спину.

Над ним находилась долина, видимая вся целиком, такая, какой он ее знал. По обеим сторонам возвышались горы, нацеленные прямо на него, а за краями долины виднелись еще горы. На северном конце — каменный барьер и болото, живая стежка реки между полей, коричневые строения и темные пятна двух храмов, деревья на юге и пруд, сверкающий серебром. Водопад был едва виден, но следов ведущей к нему реки не было видно. В той части было несколько гор, и прямо над ними начинался голубой купол неба.

Уголком глаза он уловил следы какого-то движения и обернулся как раз в тот момент, когда Оружейница исчезла в отверстии в камне.

Забыв обо всех своих раздумьях, он вскочил на ноги и кинулся в отверстие. Она быстро спускалась вниз, быстрее, чем он мог от нее ожидать. Наверх она не смотрела. Он едва начал спускаться, а она уже соскочила с лестницы и устремилась вперед. Он спустился еще на несколько ступенек, потом разжал руки и спрыгнул вниз, тяжело приземлившись на крепкий камень. Над его головой полыхнул огонь.

Оружейница держала наготове вещь, которая убивает. Сейчас она отпрыгнула с нею к стене, но прежде чем она успела прицелиться снова, Чимал оказался рядом с ней и вырвал оружие из ее рук.

— Слишком поздно, — сказал он, бросая оружие в машину. Он встал рядом с девушкой, взял ее за подбородок и принялся трясти ее голову туда-сюда. — Убивать меня слишком поздно, потому что теперь я знаю правду, знаю о наблюдателях, о мире и о лжи, которой меня пичкали. Теперь мне уже не нужно задавать вопросов, и я сам могу рассказать тебе. — Он рассмеялся и сам удивился, услышав этот резкий звук. Когда он отпустил ее, она принялась тереть отметины, оставленные им на ее подбородке, но он этого не замечал.

— Ложь, — сказал он. — Моему народу лгали обо всем. Ложь, что мы находимся в долине на планете, называемой Земля, которая ходит вокруг солнца-шара, сделанного из газа. Мы верили в это, во всю эту чепуху: движущиеся планеты, горящий газ в воздухе. Та вспышка огня, которую видел Попоки, а потом я, когда садилось солнце, было отражением от рельс, и больше ничего. Наша долина — мир, а больше ничего нет. Мы живем внутри гигантской пещеры, находящейся среди скал, и за ними тайно наблюдают твои люди. Кто вы — слуги или господа? Или и то, и другое вместе? Вы служите нам, ваши эксплуатационники занимаются для нас нашим солнцем и следят за тем, чтобы оно всегда сверкало, как положено. И еще они должны делать дождь. И реку — она действительно кончается в болоте. А что вы делаете с водой потом: загоняете ее обратно в трубу и пускаете как водопад?

— Да, — сказала она, двумя руками сжимая свой деус и высоко подняв голову. — Именно это мы и делаем. Мы наблюдаем и защищаем вас от бед, день за днем, во все времена года, ибо мы — наблюдатели, и не просим для себя ничего, кроме возможности служить.

В его смехе не было веселья.

— Да, вы служите. Плохо служите. Почему вы не сделаете так, чтобы течение реки было сильным весь год, чтобы у нас была вода? Почему вы не пускаете дождь, когда он нужен? Мы возносим молитвы о дожде, и ничего не случается. Слушают ли боги — слушаете ли вы? — Он сделал шаг назад во внезапном озарении. — Или же богов нет вообще? Коатлики спокойно сидит в ваших пещерах, а вы делаете нам дождь, когда пожелаете. — Печаль понимания наполнила его. Он сказал:

— Даже в этом вы нам всегда лгали. Нет никаких богов.

— Ваших богов нет, но есть великий бог, единый бог — Бог, Великий Создатель. Он тот, кто создал все это, придумал и построил, а потом вдохнул жизнь, и все началось. Солнце первый раз вышло из туннеля, зажглось костром и отправилось в свое первое путешествие по небу. Вода забила водопадом и наполнила пруд, омочила ждущее русло реки. Он посадил растения, создал животных и тогда, когда Он был готов, населил долину ацтеками и поместил Наблюдателей следить за ним. Он был сильным и уверенным, и мы сильны и уверены в его образе, и мы чтим Его и выполняем Его помыслы. Мы — дети Его, и ты — Его дитя. Мы следим за вами, следим, как вы выполняете его помыслы.

На Чимала все это не произвело впечатления. Напевность ее слов и свет в ее глазах слишком напомнили ему священников и их молитвы. Если боги мертвы — что ж, он не возражает против их ухода, но он не жаждал получить так быстро новых. Тем не менее, он одобрительно кивнул, потому что она сообщала ему факты, которые он должен был знать.

— Значит, вот он, внешний мир, — сказал он. — То, чему нас учили, все ложь. Шар из газа отсутствует, Земли нет, а звезды — маленькие пятна света. Вселенная — это камень, камень, крепкий камень повсюду, а мы живем в маленькой пещере, находящейся в его центре. — Он слегка пригнулся, как будто подавленный обилием окружавшего его камня.

— Нет, так будет не всегда, — сказала она, молитвенно складывая перед собой руки. — Придет день, когда наступит конец, избранный день, когда мы все освободимся. Ибо смотри. — Она протянула ему деус, — посмотри на число дней со времени создания. Видишь, как велико их число — с того времени, как мы начали выполнять свой долг по отношению к Великому Создателю, который является отцом всех нас.

— 186 175 дней со времени основания мира, — сказал Чимал, глядя на играющие цифры. — И что же, ты все время так и следила за ними?

— Нет, конечно, нет. Мне нет еще и семидесяти. Этот деус — драгоценность, переданная мне, когда я принимала присягу Наблюдателей…

— Сколько тебе лет? — спросил он, и в ее ответной улыбке была злобная насмешка.

— Шестьдесят восемь, — сказала она. — Мы высечены из дней нашей службы и веры, что столько лет наполняла наши жизни. О, наши жизни не так коротки, как жизни низших животных… и ваши.

Ответить на это было нечего. Наблюдательнице Оружия нельзя было дать больше двадцати с небольшим лет. Могло ли ей быть столько, сколько она сказала? Еще одна тайна добавилась к остальным. В установившейся тишине сделался явственным далекий жужжащий звук, как если бы где-то летало какое-то насекомое.

Звук усиливался, и девушка первой узнала его. Оттолкнувшись от стены, она кинулась в туннель, в направлении, откуда доносился звук. Чимал мог бы легко поймать ее, но уже собравшись это делать, он тоже узнал звук и остановился в нерешительности.

Еще одна машина.

Он мог поймать девушку, но и его самого могли поймать. Взять вещь, которая убивает? Но какой смысл убивать ее? Возможности возникали одна за другой, и он отметал их одну за другой. В машине должно было сидеть много мужчин, и все они — с вещами, которые убивают. Он может убежать, это, пожалуй, самый умный выход. Они остановятся, чтобы подобрать девушку, и он выиграет время. Еще продолжая обдумывать этот шаг, он уже бросился к машине и, оказавшись в ней, нажал на рычаг так сильно, как только мог. На полу что-то взвизгнуло, и машина рванулась, как стрела, пущенная из лука. И все же, хотя машина продолжала набирать скорость, он понимал, что такой выход нельзя считать полным. Мог ли он сделать что-то еще? Едва подумав об этом, он увидел темное пятно в туннеле впереди. Он быстро потянул за другой рычаг и успел установить машину у подножья лестницы.

Другой выход из туннеля, ряды ступеней ведут к выходу… во что? В такое место, где небо находится наверху, без сомнения, рядом с колеей солнца. То было уже второе отверстие, и существовала возможность того, что есть и другие. Подумав об этом, он снова нажал на первый рычаг. К тому времени, как он достигнет следующего отверстия — если только достигнет следующего отверстия — если только достигнет — он решит, что делать дальше. Он рисковал, но в этом странном новом мире вся жизнь была риском. Нужно было составить план действий.

Еду и воду нужно держать при себе. Одной рукой продолжая управлять машиной, он другой расстегнул на себе одежду и убрал за пазуху столько пакетов с едой, сколько смог. Потом он допил воду из контейнера и отбросил его прочь. С собой он возьмет полный. Осталось решить лишь проблему машины. Если та остановилась под отверстием, они поймут, каким путем он ушел, и станут его преследовать. Он не знал, сможет ли убежать, если людей будет очень много сразу. Может ли машина ехать сама по себе? В конце концов, если рычаг отведен вперед, она должна двигаться. Такое мог сделать даже ребенок. Вначале он посмотрел на рычаг, потом оглядел машину. Если бы было к чему пристегнуть рычаг, он бы просто пустил машину вперед. Потом, все еще держа одной рукой рычаг, он осторожно встал и повернулся спиной к приборной доске. Одну ногу он поставил на спинку стула и начал с силой нажимать на нее. Он жал так до тех пор, пока что-то не хрустнуло, и стул упал вперед. Да, если хорошенько его прижать, то он, пожалуй, подойдет. Сев вновь, он увидел, что другой рычаг ушел далеко вперед.

Чимал вышел из машины раньше, чем та успела остановиться. Он схватил контейнер с водой, вещь, которая убивает, и взялся за сломанное сиденье. Другой машины видно не было, но он мог слышать далекое жужжание. Поместив сломанное сиденье против другого, он прижал его верх к рычагу. Машина рванулась вперед, оттолкнув его в сторону, потом замедлила ход и совсем остановилась, так как сиденье потеряло нужное положение. Он побежал за ней и услышал, что гудение другой машины сделалось более громким.

На этот раз он поставил сиденье спинкой к первому, чтобы его квадратная часть могла давить на рычаг. Сердито взревев, машина устремилась вперед и продолжала ехать все быстрее и быстрее. Чимал не стал смотреть ей вслед. Жужжание второй машины становилось все более громким, и он поспешил вернуться к отверстию с лестницей. Одной рукой прижимая к груди воду и оружие, он почти бегом взобрался по лестнице, помогая себе как мог другой рукой.

Он уже приготовился вступить в отверстие, когда внизу появилась другая машина. Затаив дыхание, он ждал, остановится ли она, но жужжание ее делалось все более слабым, а потом пропало совсем. К тому времени, когда поймут, что он сделал, он будет уже далеко от этого места. Им не будет известно, каким выходом он воспользовался, а это значительно увеличивает его шансы на то, что ускользнуть удастся. Медленно он поднялся к небу наверх.

Выбравшись наружу, он почувствовал, что его согревают солнечные лучи. Потом ему сделалось жарко.

Во внезапном приступе страха он поднял голову и увидел, что сверху вниз на него надвигается огромный горящий солнечный диск.

4

Некоторое время он стоял так, наполовину возвышаясь над отверстием. Ужас парализовал его. Но этот ужас быстро прошел, когда он понял, что жар не усиливается, а само солнце не подходит ближе, Оно, конечно, двигалось, но медленно, с таким расчетом, чтобы за полдня пересечь небо. Хотя оно и было горячим, но особых неудобств не причиняло, и у него было достаточно времени, чтобы вовремя уйти с его пути. С рассчитанной скоростью он выбросил на голубую поверхность свою ношу и закрыл за собой крышку отверстия. Он старался держать голову так, чтобы солнечный свет не ударял ему в глаза, не слепил его. Потом, с водой в одной руке, с оружием в другой, он повернулся спиной к солнцу и направился к северу долины, за которой лежали тайные туннели наблюдателей. Тень его, черная и очень длинная, протянулась далеко перед ним.

Теперь, когда он немного привык к происходящему, все происходящее стало казаться ему очень волнующим. Он шел, испытывая огромный душевный подъем. Никогда раньше ему не приходилось идти по широкой равнине. Она стелилась перед ним и казалась бесконечной. С обеих сторон она слегка изгибалась. Над ним, там, где должно было быть небо, протянулся мир. Горы с острыми пиками громоздились по обеим его сторонам и тянули к нему свои острые пальцы. Под ногами его был крепкий камень, теперь он это знал, и его уже не беспокоило, что мир, в котором он вырос и кроме которого он не знал ничего еще несколько дней назад, висит над ним подобно чудовищному грузу. Он был мухой, ползущей по потолку-небу и глядящей вниз на бедных пленников, пойманных в ловушку. Когда между ним и солнцем оставалось значительное расстояние, он остановился отдохнуть. Усевшись на голубое небо, он открыл контейнер с водой. Поднеся его к губам, он запрокинул голову и посмотрел на долину наверху. Пирамида и храм находились почти над ним. Он отложил сосуд, лег на спину, подложив руки под голову, и стал смотреть на то, что было его домом. Приглядевшись, он смог даже различить фигурки работающих в полях. Поля обильно колосились — скоро они будут готовы к жатве. Люди заняты своей работой и своими жизнями, даже не подозревая, что они в тюрьме. Почему? А их тюремщики — сами пленники в своих термитных туннелях. Какая же тайная причина заставляет их вести наблюдение и что означают странные слова девушки насчет Великого Созидателя?

Да, он смог разглядеть крошечные фигурки, движущиеся по направлению к Квилапу. Интересно, могут ли она его увидеть, подивился он, и понадеялся, что да. Что же они тогда могут подумать? Возможно, что он — какая-нибудь птица. Может быть, ему следовало бы взять металлическое оружие и написать свое имя на небе, соскрести голубизну, чтобы был виден камень. ЧИМАЛ — гласили бы висящие в небе буквы, и они не двигались бы и не изменялись. Пусть тогда священники попотеют и объяснят случившееся!

Рассмеявшись, он встал и поднял свою ношу. Теперь ему больше, чем когда-либо, хотелось найти причину, объясняющую происходящее. Должна же быть такая причина. Он пошел вперед.

Проходя над каменным барьером, замыкающим конец долины, он с интересом стал его рассматривать. Тот казался совсем настоящим, хотя огромные валуны выглядели отсюда безобидными камушками. За барьером никакой долины уже не было, только серый камень, из которого вырастали пики гор. Эти места были уже явно декоративными, рассчитанными на то, чтобы создавать иллюзию расстояния, ибо дальние пики были меньше тех, что находились ближе к долине. Чимал, твердо решившись узнать, что находится дальше, прошел над ними и мимо них. Он шел так, пока не обнаружил, что идет вверх по склону.

Вначале наклон был незначительным, но потом он сделался более крутым, так что ему пришлось наклониться, а потом и вообще встать на четвереньки. Небо над ним наклонилось в чудовищном изгибе, но добраться до ровного места он никак не мог. В приступе страха, решив, что он, может быть, навсегда пойман в ловушку этого бесплодного неба, Чимал попробовал взобраться еще выше. Но он соскальзывал на гладком небе и съезжал вниз. Он полежал неподвижно, ожидая, пока пройдет страх. Потом он попытался обдумать случившееся.

Было ясно, что вперед он идти не может, но ведь он всегда может вернуться назад, так что нельзя считать, будто он попал в ловушку. Как насчет того, чтобы направиться вправо или влево? Он повернулся и посмотрел на склон неба на западе, где оно поднималось, встречаясь с пиками гор наверху. Потом он вспомнил о том, как туннель под солнцем как будто изогнулся вверх, но все же остался при этом ровным. В том мире, что лежит вне долины, должны существовать два понятия «вверх»: настоящий подъем и такой, что только кажется подъемом, на самом деле оказывается совершенно плоским, когда по нему идешь. Он взял контейнер и оружие и направился к горам высоко наверху.

Этот подъем был из числа тех, которые на самом деле не поднимаются. Ощущение было таким, как будто идешь по гигантской трубе, которая поворачивается перед тобой. Низ все время оставался у него под ногами, горизонт упорно маячил впереди. Горы, которые были над ним, когда он начал путь, теперь сместились на середину и маячили перед ним подобно завесе. С каждым его шагом они уверенно уплывали вниз, пока не оказались прямо перед ним, указывая на него множеством гигантских пальцев.

Когда он подошел к первой горе, то увидел, что она лежит на боку против неба и доходит ему всего лишь до плеча! Удивляться он уже был не способен. Этот день сюрпризов притупил его чувства. Вершина горы была покрыта чем-то белым и твердым, очевидно, той же субстанцией, из которой было сделано небо, только другого цвета. Он взобрался на вершину горы, распластавшейся по поверхности неба, и пошел вдоль нее. Он шел так до тех пор, пока не подошел к крепкого вида скале. Что бы это такое было? Он попытался вспомнить, как выглядит это место из долины, и полуприкрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Если смотреть от основания утеса за Заахилом, то можно видеть пирамиду огромных гор за долиной и ряд еще более отдаленных, огромных и высоких гор, таких высоких гор, таких высоких, что снег на их пиках лежал круглый год. Снег! Он открыл глаза и посмотрел на сверкающую белую субстанцию. Он рассмеялся. Вот он сидит на снежном горном пике — если из долины его можно увидеть, то он, наверное, кажется чудовищным гигантом.

Чимал пошел дальше. Он карабкался среди странных, лежащих ничком гор, пока не подошел к отверстию в скале и знакомым металлическим ступеням, чей ряд исчезал внизу. Следующий вход в туннели.

Он уселся подле него и погрузился в размышления. Что делать дальше? То, несомненно, был вход в укрытие Наблюдателей, в ту часть, где он еще не был, ибо она лежала напротив того входа, которым он воспользовался в первый раз. Он должен был, конечно же, туда спуститься, ибо спрятаться среди скал было невозможно. Но даже если бы ему и удалось найти укрытие, запасы еды и воды были небеспредельны. Воспоминание об еде вызвало у него чувство голода. Он достал пакет и раскрыл его.

Что он станет делать после того, как спустится вниз? Он был одинок, как никто и никогда. Все люди были против него. Его люди из долины убили бы его, если бы увидели, а, еще вероятнее, поймали бы и передали священникам, чтобы те могли получить удовольствие от его долгого умирания. А Главный Наблюдатель назвал его не-существом, более того, существом мертвым, и все они делали все возможное, чтобы привести его именно в это состояние. Но им это не удалось! Даже их оружие и их машины, все вещи, которые он у них видел, не помогли им. Он убежал и он свободен — свободным он и намерен остаться. Но для подтверждения такого положения нужен был план.

Прежде всего он должен спрятать еду и воду здесь, среди камней. Потом он проникнет в туннель и, частица за частицей, станет исследовать окружающие пещеры, чтобы обнаружить все, что он сможет, о тайне Наблюдателей. Не слишком обширный план — но другого выбора у него нет.

Спрятав свои припасы, он открыл крышку входа. Туннель внизу имел каменный пол и начинался сразу под отверстием. Движимый любопытством, он прошел до того места, где к этому туннелю присоединился другой, более широкий, по которому тянулись металлические пути. Машин поблизости видно не было, и следов их приближения не было слышно. Ему не оставалось ничего другого, как пройти по этому туннелю. Держа наготове вещь, которая убивает, он свернул направо, в направлении конца долины, и быстро пошел между рельсами. Ему не нравилось, что он идет по такому месту, и он свернул в первый же поворот. Тот привел его к винтовой металлической лестнице, уходившей вниз и там теряющейся из виду. Чимал стал спускаться, стараясь идти быстро, хотя голова его кружилась от бесконечных поворотов.

Пройдя часть лестницы, он услышал жужжание, становящееся все громче по мере того, как он спускался все ниже. Сойдя с лестницы, он очутился в сыром туннеле, в средней части которого сочилась вода. Жужжание перешло теперь в грохот, от которого сотрясались стены туннеля. Чимал, настороженно прислушиваясь к звукам возможного движения, пошел по туннелю. Тот заканчивался высокой пещерой, полной металлических предметов, которые и служили причиной такого шума. Он понятия не имел о том, какую функцию они могли выполнять. Они были расположены огромными закругленными отсеками, уходившими вверх и исчезавшими в камне наверху. Из одной из этих секций доносилось журчание воды. Вода лилась по полу ручейком и уходила в туннель. Притаившись у входа, он внимательно оглядел ряды огромных предметов и увидел, что в дальнем конце пещеры перед доской с небольшими сияющими приспособлениями сидит человек. Чимал отпрянул в туннель. Человек сидел спиной к нему и явно еще не заметил его появления. Чимал снова прошел по туннелю, миновал винтовую лестницу. Прежде чем вернуться в комнату с машинами, он должен был узнать, куда ведет этот туннель.

По мере того, как он шел, шум за его спиной становился все тише, а потом замер совершенно. И тогда он услышал звук льющейся откуда-то сверху воды. Вход в туннель прятался во тьме. Он прошел через него и оказался на уступе выше черноты. Ряд огней, изгибающихся слева от него, отражался от темной поверхности. Он понял, что смотрит на большое подземное озеро. Откуда-то сверху доносился шум бегущей воды, а поверхность озера рябилась небольшими волнами. Пещера с водой была очень большой, и эхо множило и повторяло все шумы воды. Где находится это место? Он мысленно повторил весь свой путь и попытался определить, как далеко он зашел. Когда он начал путь, он находился гораздо ниже, и он пошел к северу, а потом к востоку. Да, он может понять, как шел… и там, наверху, должно находиться болото. Это северная часть долины. Конечно же! Это подземное озеро расположено под болотом и осушает его. Те, кто живет в этих пещерах, делали с помощью этих больших предметов что-то такое, что заставляло воду возвращаться по тем же трубам в водопад. А там, где виднелся ряд огней, не конец ли это темного озера? Он пошел вперед, чтобы узнать это.

Уступ был вырезан в каменной стене пещеры и вдоль его кромки были помещены светильники. Камень был скользким и мокрым, и он шел очень осторожно. Он прошел так четверть опоясывающего озеро уступа и оказался у поворота в другой туннель. Тут Чимал обнаружил, что устал. Идти ли дальше или вернуться к своему укрытию? Последнее было бы разумным, но тайна этих пещер гнала его вперед. Куда приведет его новый туннель? Он пошел вперед. Этот туннель был более сырым и заплесневелым, чем другие, хотя и был освещен такими же круглыми светильниками, помещенными на таких же расстояниях. Нет, не совсем так. Впереди, подобно исчезнувшему зубу, чернел провал. Подойдя к этому месту, Чимал увидел, что сам светильник есть, но огонь ушел из него — он был темным. Подобный светильник он увидел здесь первый раз. Возможно, этим туннелем редко пользовались и случившегося еще просто не заметили. В конце туннеля находилась другая круглая металлическая лестница. Он пошел вверх по ней. Она привела его к маленькой комнате с дверью в одной из стен. Приложив ухо, он не услышал за ней никакого шума. Чуть-чуть приоткрыв дверь, он заглянул в щелку.

Открывшаяся его взору пещера была спокойной, пустой и самой большой из тех, которые он видел раньше. Когда он вошел в нее, звук его шагов вызвал легкий гул. Света здесь было гораздо меньше, чем в туннелях, но его было более чем достаточно, чтобы показать размеры пещеры и обнажить испещряющие ее стены рисунки. Рисунки были очень странными и как будто живыми. Они изображали людей и животных и даже металлические предметы. Все это находилось в состоянии застывшего движения, как если бы остановилось на мгновение на своем пути к дальней стене пещеры, к двери, обрамленной золотыми статуями. Люди на рисунках были одеты в разнообразные и фантастические одежды, даже цвет их кожи был разным, но все они шли к единой цели. И ему тоже захотелось пойти в сторону, но сделал он это не раньше, чем внимательно огляделся.

Другой конец пещеры был скрыт огромным валуном, который по какой-то необъяснимой причине показался ему знакомым. Почему? Он никогда раньше не был в этом месте. Он подошел ближе к валуну и посмотрел вверх, оценивая его размеры. Они очень напомнили ему тот барьер скал, что закрывал конец долины.

Конечно! То была другая сторона того же самого барьера. Если бы эти гигантские выступы были убраны, долина оказалась бы открытой, и он ни на секунду не усомнился в том, что сила, которая прорезала эти туннели, построила солнце, была использована и для того, чтобы скалы расступились перед ним. Выхода же из долины не было — потому что выход этот прятался под скалами. Могла ли легенда быть правдой? Легенда о том, что придет день, когда долина откроется и люди ее устремятся вперед. Куда? Чимал огляделся и посмотрел на высокое отверстие в дальнем конце пещеры. Куда оно ведет?

Он прошел между высокими золотыми статуями мужчины и женщины, обрамлявшими портал, в открывшееся отверстие туннеля. Туннель был широким и прямым, с отделанными золотом стенами. Ему попадалось много дверей, но он не стал исследовать ни одну из них: с этим можно было подождать. Без сомнения, за ними скрывалось много интересного, но не они были причиной того, что он пошел сюда. Причина эта лежала дальше. Он шел все быстрее и быстрее, пока, наконец, не пустился бегом к виднеющейся в конце туннеля огромной золотой двери. За ней, казалось, не было ничего, кроме тишины. Открывая ее, он почувствовал странное стеснение в груди.

Перед ним лежало обширное помещение, почти такое же большое, как предыдущее, только это было не украшенным и темным — лишь несколько маленьких светильников указывали ему путь. Задняя и боковые его стены были на месте, но передняя исчезла. Комната открывалась прямо в звездное ночное небо.

То не было небо, которое Чимал видел раньше. Не было видно луны, и стены долины не приближали горизонт. И звезды, звезды, ошеломляющее их количество. Они накрыли его, словно волной! Знакомые созвездия, если только они вообще были здесь, терялись среди великого множества других звезд. Их было здесь не меньше, чем песчинок на берегу реки. И все звезды поворачивались, как будто насаженные на огромное колесо. Одни были слабыми и крошечными, другие сверкали как многоцветные факелы, и в то же время все они были подобны неподвижным и ярким пятнам света и не мигали, как звезды долины.

Что же это такое? Он не мог этого понять. Благоговейно он двинулся к ним и шел вперед, пока не наткнулся на что-то холодное и невидимое. Волна страха коснулось его своей холодной рукой, но тут он понял, что имеет дело с такой же прозрачной субстанцией, как та, что закрывала переднюю часть машины. Тогда вся стена этой комнаты была огромным окном, открывающимся… на что? Окно было выгнуто вперед, и, прислонившись к нему, он разглядел, что звезды заполняют все небо: и слева, и справа, и наверху, и внизу. Внезапно у него закружилась голова, как будто он падал, и он прижал к окну руки, но непривычный его холод был странно враждебным, и он быстро отдернул их назад. Была ли то другая долина, смотрящая на настоящую вселенную? Но если так, где была эта долина?

Чимал отступил, неуверенный, испуганный этой непонятной величественностью. И тут он услышал слабый звук.

Шаги? Он приготовился отпрыгнуть в сторону, когда вещь, которая убивает, была внезапно вырвана из его рук. Его отбросило к холодному окну, и он увидел, что перед ним стоит Главный Наблюдатель и трое других мужчин, и каждый направляет на него смертоносное оружие.

— Наконец-то ты дошел до конца, — сказал Главный Наблюдатель.

Начало

1

Дантхи тогуи тогуи

хин хамби тегуи

Ндахи тогуи тогуи

хин хамби тегуи

Ибуи тогуи…

хин хамби пенгуи

Течет, течет река

и никогда не останавливается.

Дует, дует ветер

и никогда не останавливается.

Идет жизнь…

и нет сожалений.

Чимал расправил плечи, готовый умереть. Слова погребальной песни автоматически возникли в его мозгу, и он произнес первую фразу, прежде чем осознал, что делает. Он выплюнул слова изо рта и твердо сжал предавшие его губы. Богов, которым нужно молиться, не было, а вселенная была клубком непонятных вещей.

— Я готов убить тебя, Чимал, — сказал Главный Наблюдатель, и голос его был сухим и невыразительным.

— Ты знаешь мое имя, ты обращаешься ко мне и все же хочешь убить меня. Почему?

— Спрашивать буду я, а ты будешь отвечать, — сказал старик, не обращая внимания на его слова. — Мы слушали людей долины и многое о тебе узнали, но самое главное осталось неизвестным. Твоя мать не смогла рассказать об этом, потому что она умерла…

— Умерла! Как, почему?

— …убитая вместо тебя, когда было обнаружено, что она тебя освободила. Священники были очень сердиты. Но она казалась почти счастливой тем, что случилось, она даже улыбалась.

«Они наблюдали за долиной и из какой близи. Мать…»

— И перед самой смертью она сказала нечто очень важное. Она сказала, что тогда, двадцать два года назад, провинилась она, а тебя, Чимал, винить не за что. Тебе известно, что она могла иметь в виду?

Она была мертва. И все же он был настолько отрезан от своей жизни в долине, что боль была меньшей, чем он ожидал.

— Говори, — велел Главный Наблюдатель. — Тебе известно, что она имела в виду?

— Да, но я тебе не скажу. Твоя угроза меня не испугает.

— Ты дурак. Говори немедленно. Почему она заговорила о том времени? Имела ли ее вина что-нибудь общее с твоим рождением?

— Да, — ответил удивленный Чимал. — Как ты узнал?

Старик отмахнулся от вопроса нетерпеливым движением руки.

— Теперь отвечай мне и говори правду, ибо такого важного вопроса тебе еще никто и никогда не задавал. Отвечай мне, как звали твоего отца?

— Моим отцом был Чимал-попоки, человек из Заахила.

Слова эти поразили старика ужасом. Он пошатнулся, и двое мужчин устремились ему на помощь, бросив оружие. Третий остался стоять, нерешительно держа в руках собственное оружие и оружие Чимала. Одним прыжком подскочив к нему, Чимал выхватил у него свое оружие и пустился бежать.

— Нет… — хрипло проговорил Главный Наблюдатель. — Наблюдатель Стидфаст, опустите оружие.

Едва услышав эти слова, человек положил оружие на пол. Чимал остановился и оглянулся.

— Что все это значит? — спросил он.

Старик оттолкнул своих помощников и повернул что-то на одном из приспособлений, висящих на его поясе. Металлические части его костюма сделались более прямыми и теперь поддерживали его, помогая ему держать голову прямо.

— Это значит, что мы приветствуем тебя, Чимал, и просим присоединиться к нам. Сегодня — торжественный день, никто из нас не ожидал того, что ему придется стать свидетелем такого дня. Да даст тебе вера силу, и да поможет нам твоя мудрость.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — в отчаянии сказал Чимал.

— Мне нужно многое тебе сказать, так что лучше начать сначала.

— Что означают эти звезды — я это должен узнать?

Старик кивнул. Он почти улыбался.

— Ты уже учишь нас, ибо это и есть начало, ты угадал. — Остальные тоже кивнули. — Там вселенная, и звезды эти — те самые, о которых вам рассказывали священники, ибо то, что они говорили, правда.

— И о богах — тоже? Но в тех историях нет правды.

— И снова ты сам, без посторонней помощи, угадал правду. И это — доказательство твоего истинного рождения. Нет, фальшивые боги не существуют. Есть лишь Великий Создатель, распоряжающийся всем. Я говорю не о богах, но о других вещах, которым вас учили в школе.

Чимал засмеялся.

— О том, что солнце — шар из газа? Я сам видел солнце, как оно проезжало мимо меня, и я трогал пути, по которым оно ходило.

— Это верно, но сами того не зная, они говорили вам о мире, который не похож на тот, что известен вам. Слушай, и ты все узнаешь. Есть солнце, звезда, похожая вон на те звезды, и вокруг нее совершает бесконечный путь Земля. Мы все с Земли, но оставили ее ради великой славы Великого Создателя. — Остальные пробормотали ответы и коснулись своих деусов. — И не без причины мы возносим Ему молитвы. Ибо погляди на его создание. Он видел другие миры, кружащие вокруг солнц, и крошечные корабли, построенные людьми, чтобы преодолевать расстояния. Хотя эти корабли быстры, более быстры, чем мы можем мечтать, им нужны недели и месяцы, чтобы перебраться от одной планеты к другой. Самому быстрому из таких кораблей нужно тысячу лет, чтобы долететь до ближайшей звезды. Люди знали об этом и оставили мечту о путешествиях к другим солнцам, о возможности увидеть чудеса тех миров, что вращаются вокруг этих далеких точек пламени.

То, что не под силу слабому человеку, смог сделать Великий Создатель. Он построил этот мир и отправил его путешествовать к звездам…

— Что ты говоришь? — спросил Чимал, которого кольнул внезапный укол страха — или радости?

— Что мы путешествуем в каменном мире, который мчится сквозь пустоту от звезды к звезде. Огромный корабль, мчащийся сквозь пустоту пространства. Камень, полый внутри, и сердцем его является долина, а в долине живут ацтеки, и они — пассажиры на борту этого корабля. Потому что еще не пришло время, само путешествие — тайна для них, и они живут счастливо и уютно под благосклонным небом. Для того, чтобы охранять их и вести, существуем мы, Наблюдатели, и мы исполняем свой долг.

Как будто в подтверждение его слов, гулко ударил колокол, потом еще раз. Наблюдатели подняли свои деусы и при третьем ударе нажали на стержни, добавляя число.

— Вот и еще один день пути, — нараспев сказал Главный Наблюдатель, — и мы на один день ближе к Дню Прибытия. Мы можем отчитаться за каждый день каждого года.

— За каждый день каждого года, — эхом отозвались остальные.

— Кто я? — спросил Чимал. — Почему я не такой, как все?

— Ты — дитя, которому мы поклялись служить, ты сам — источник нашего существования, ибо разве не записано, что дети поведут нас? Придет день Прибытия, падет преграда, и люди освободятся. Они придут сюда и увидят звезды и узнают, наконец, правду. И в этот день Коатлики будет уничтожена у них на глазах, и им будет сказано, что они должны любить друг друга и что браки между кланами одной деревни запрещены, а истинный брак — между мужчиной из одной деревни и женщиной из другой.

— Мои мать и отец…

— Твои мать и отец были осенены благостью слишком рано, и дали жизнь истинному дитя Прибытия. В своей мудрости Великий Создатель благословил ацтеков на неведение, выращивание урожая, счастливую жизнь в пределах долины. Это они и делают. Но при приближении Дня Прибытия благословение это будет снято, и дети станут делать вещи, которые даже не снились их родителям. Они будут читать книги, которые их ждут, они будут готовы к тому, чтобы навсегда оставить долину.

Конечно! Чимал не знал: каким образом, но он чувствовал, что эти слова — правда. Он один не принимал долину, он восстал против жизни в ней, он хотел убежать оттуда. И убежал. Он был другим и всегда знал это и стыдился этого. Теперь это стало ненужным. Он выпрямился и посмотрел на остальных.

— Я хочу задать много вопросов.

— На них будут ответы, на все на них. Мы расскажем тебе все, что знаем, а потом ты узнаешь еще больше в местах, предназначенных для узнавания, которые ждут тебя. И тогда ты будешь учить нас.

Чимал громко рассмеялся.

— Значит, вы больше не хотите убить меня?

Главный Наблюдатель наклонил голову.

— То была моя ошибка, и я могу лишь проклинать свое невежество и молить о прощении. Ты можешь убить меня, если желаешь.

— Не будь таким скорым, старик, ты должен еще о многом мне рассказать.

— Это правда. Тогда — начнем.

2

— Что это? — спросил Чимал, глядя на дымящуюся коричневую плитку мяса, помещенную перед ним на блюде. — Я не знаю животного, которое было бы достаточно велико для того, чтобы из него можно было выкроить такой кусок мяса. — Подозрительный взгляд, устремленный им на Главного Наблюдателя, красноречивее всяких слов говорил о том, что вообще-то такое животное ему известно.

— Это блюдо называется бифштексом — и мы едим его только по праздникам. Но ты, если пожелаешь, можешь есть его каждый день, мясное хранилище обладает достаточными запасами.

— Мне неизвестно животное, называемое «мясное хранилище».

— Позволь мне показать тебе. — Главный Наблюдатель сделал что-то с настройкой висевшего на стене телевизора. Его личный отсек совершенно не походил на тесные клетки других наблюдателей. Здесь из какого-то скрытого источника лилась музыка, на стенах висели картины, а на полу лежал толстый ковер. Чимал, чисто выбритый с помощью средства для уничтожения волос, сидел в мягком кресле, а перед ним было разложено множество приспособлений для поглощения еды и стояло множество блюд. И лежал по-каннибальски огромный кусок мяса.

— Опиши свою работу, — велел Главный Наблюдатель появившемуся на экране человеку. Тот послушно кивнул.

— Я — наблюдатель за питанием, и одна из самых главных моих обязанностей связана с мясным хранилищем. — Он отступил в сторону и указал на стоящий за его спиной огромный чан. — Здесь, во внутренней ванне, вырастает определенное количество частей животных, годных в пищу. Эти животные помещены сюда Великим Создателем. Нутриены подаются постоянно, рост ткани не прекращается, и куски удаляются для потребления.

— Значит, эти куски животных бесконечны, — сказал Чимал, когда экран потемнел. — Хотя часть их удаляется, они никогда не умирают. Интересно, что же это было за животное?

— Я никогда не думал о временных аспектах мясного хранилища. Благодаря тебе я теперь займусь изучением этого вопроса. Он кажется мне очень важным. Я знаю только, что животное называли коровой.

Чимал нерешительно проглотил кусочек, потом еще и еще. Ничего вкуснее ему раньше пробовать не приходилось.

— Единственное, чего здесь не хватает, это красного стручкового перца.

— Завтра будет, — сказал Главный Наблюдатель, делая пометку.

— Вы даете это мясо хищникам? — с внезапным пониманием сказал Чимал.

— Да. Наименее удачные куски. Долина не дает им достаточно пищи для поддержания жизни, и мы должны подкармливать их.

— Зачем тогда они вообще нужны?

— Потому что так записано, и так пожелал Создатель.

Чимал уже не в первый раз получал подобный ответ. На пути в этот отсек он продолжал задавать вопросы, и от него ничего не скрывали. Но во многих случаях Наблюдатели оказывались столь же несведущими в вопросах, касающихся их судеб, как и ацтеки. Вслух он своих подозрений не высказывал. Нужно было так много узнать!

— Значит, вы заботитесь о хищниках, — сказал он, и в нем ожило страшное воспоминание, — но зачем гремучие змеи и скорпионы? Когда Коатлики вошла в пещеру, множество их вышло наружу. Зачем?

— Мы — наблюдатели и должны неукоснительно исполнять свой долг. Если у отца слишком много детей, то это не значит, что он плохой отец, если не может обеспечить пищей всех своих детей. То же самое и с долиной. Если бы людей было слишком много, для них не хватило бы еды. Поэтому змеям и насекомым, чье количество рассчитывается по специальным таблицам, разрешен вход в долину. С их помощью число людей обоего пола регулируется.

— Но это ужасно! Ты хочешь сказать, что эти ядовитые твари предназначены специально для того, чтобы убивать людей?

— Иногда очень трудно принять правильное решение. Вот почему мы обучаем тому, чтобы быть сильными и непреклонными. Только тогда мы сможем исполнить Волю Великого Создателя.

На это он не получил никакого ответа. Чимал ел и пил, что стояло перед ним, и пытался переварить услышанное. Он указал ножом на ряды книг.

— Я попытался читать ваши книги, но они очень трудные, и многие слова мне незнакомы. Есть ли где-нибудь простые книги?

— Есть, мне следовало бы подумать об этом раньше. Но я старик, и память моя уже не та, что была раньше.

— Могу ли я спросить… сколько тебе лет?

— Я перешагнул грань сто девяностого года. Если на то будет воля Великого Создателя, я надеюсь увидеть и свой двухсотый год.

— Твои люди живут гораздо дольше моих. Почему?

— Мы в течение всей жизни должны сделать гораздо больше, чем простые земледельцы; кроме того, годы даруются нам как вознаграждение за службу. Есть машины и напитки, которые нам помогают, и экзоскелеты защищают и поддерживают нас. Мы рождаемся, чтобы служить, и чем длиннее наша жизнь, тем больше мы успеваем сделать.

И снова Чимал обдумал услышанное, но не высказал своих мыслей.

— Книги, о которых ты говорил?..

— Да, конечно. После сегодняшней службы я отведу тебя туда. Там разрешается бывать только Изучающим, тем, кто носит красное.

— Поэтому и меня одели в красное?

— Да. Такой шаг казался более мудрым. Это хорошая одежда, она подходит для Первого Прибывшего, и все люди станут тебя уважать.

— Пока ты будешь занят на службе, я хотел бы увидеть место, с которого наблюдатели могут смотреть на долину.

— Мы отправимся теперь же, если ты готов. Я сам отведу тебя туда.

Теперь, когда он шел по туннелям, то испытывал совсем иные чувства, ничего не боясь. Теперь, когда он носил красную одежду, а рядом с ним шел Главный Наблюдатель, все двери открывались перед ними, а люди приветствовали его, когда они проходили мимо них. У входа в исследовательский центр их ждала Наблюдательница Оружия.

— Я хочу попросить прощения, — сказала она, опустив глаза. — Я не знала, кто ты.

— Никто из нас не знал, наблюдательница, — проговорил Главный Наблюдатель и, протянув руку, коснулся ее деуса. — Но это не означает, что мы должны избежать наказания, ибо грех, совершенный невольно, все равно остается грехом. Ты будешь носить подавляющий в течение тридцати дней и носить с радостью.

— Да, буду, — ответила она с лихорадочной готовностью, стиснув пальцы и широко распахнув глаза. — Через боль приходит очищение.

— Да благословит тебя Великий Создатель, — сказал старик. И они пошли прочь.

— Ты покажешь мне, как работаешь? — спросил Чимал.

— Благодарю тебя за то, что ты просишь меня об этом, — ответила девушка.

Она привела его в большую круглую сводчатую комнату. На стенах ее были экраны, расположенные на уровне глаз. Наблюдатели сидели перед экранами, слушали с помощью наушников и иногда говорили что-то в микрофоны, висевшие возле их губ.

В центре комнаты возвышалась другая наблюдательная станция.

— Там сидит Старший Наблюдатель, — сказала Оружейница, указывая пальцем. — Он руководит нашей работой и ведет нас. Если ты согласен здесь сесть, я покажу тебе, что делать.

Чимал сел на пустой стул, и она указала на приборы.

— С помощью этих кнопок ты можешь выбрать участок, который пожелаешь. Их 134 и каждый имеет свой код, и наблюдатель должен знать каждый код, чтобы получить немедленный ответ. Они изучают их годами, потому что знание должно быть безукоризненным. Хочешь взглянуть?

— Да. А есть здесь участок у пруда, под водопадом?

— Есть. Номер 67. — Она прошлась пальцами по кнопкам, и возник пруд, как будто рассматриваемый из-за водопада. — А чтобы слышать, мы делаем вот так. — Она включила еще одно устройство, и в его наушниках раздались чистые всплески воды и пение птицы, сидящей на дереве. Изображение было ярким и цветным. Можно было подумать, что смотришь на долину через окно в скале.

— Ваш прибор помещен на скале или внутри ее? — спросил он.

— Большинство помещено внутри, чтобы из долины они не были видны. Хотя, конечно, есть много скрытых внутри храмов. Вот, например. — Бассейн исчез, и появился Итцкоатл, спускающийся вниз по ступеням пирамиды под храмом. — Это новый первый священник. Как только он был официально провозглашен им и верно сотворил молитву, принеся жертву, мы позволили солнцу взойти. Наблюдатели за солнцем говорят, что они всегда рады остановить солнце на день. Тогда можно хорошенько осмотреть его и подремонтировать.

Чимал был занят контрольными приборами. Он наугад набирал номера и вводил их в машину. Казалось, приборы были разбросаны по всей долине, а один был даже вделан в небо и давал панораму всей долины сверху. Можно было усилить изображение и приблизить землю, хотя картина, конечно, не сопровождалась звуками.

— Там, — сказала Оружейница, указывая на изображение, — ты можешь видеть четыре высоких утеса, стоящих вдоль берега реки. Они слишком круты, чтобы на них можно было вскарабкаться…

— Знаю, я пытался…

— …и на вершине каждого из них находится двойной телепередатчик. Они используются для наблюдения и контроля Коатлики в случае особых обстоятельств.

— Один из них я раньше видел на экране, — сказал он, нажимая кнопку. — Номер 28. Да, вот он.

— Как быстро вы запоминаете код, — с благоговением сказала она. — Мне на это понадобились годы.

— Покажи мне, пожалуйста, еще что-нибудь, — попросил он, вставая.

— Все, что пожелаешь.

Они прошли в столовую, где один из работников настоял на том, чтобы они сели, после чего принес им напитки.

— Кажется, обо мне все знают, — сказал он.

— О тебе говорилось на утренней службе. Ты — Первый Прибывший, раньше ничего подобного не случалось, и все очень взволнованы.

— Что мы пьем? — спросил он, чтобы поменять тему разговора. Ему не слишком приятно было смотреть на ее белое лицо с благоговейно смотрящими глазами, глотающим ртом и слегка покрасневшими ноздрями.

— Этот напиток называется чай. Находишь ли ты его освежающим?

Он оглядел большую комнату, наполненную бормотанием голосов, постукиванием предметов для принятия пищи, и внезапно его поразила одна деталь.

— А где дети? Я не помню, чтобы мне попался хоть один ребенок.

— Мне об этом ничего не известно, — сказала она, и лицо ее еще больше побелело, хотя такое и казалось невозможным. — Если они есть, то находятся в месте, отведенном для детей.

— Ты не знаешь? Какой странный ответ. А ты сама когда-нибудь была замужем, Наблюдательница Оружия? У тебя есть дети?

Теперь лицо ее пылало. Издав сдавленный крик, она вскочила на ноги и бросилась прочь из столовой.

Чимал допил чай и вернулся к ожидавшему его Главному Наблюдателю. Он объяснил ему, что случилось, и старик серьезно кивнул головой.

— Мы можем обсудить этот вопрос, поскольку все происходящее направляется исследованиями, наблюдателей же подобные разговоры заставляют чувствовать себя запачканными. Они проводят свои жизни в чистоте и жертвенности и стоят выше тех животных связей, которые существуют в долине. В первую очередь они — Наблюдатели, а уже во вторую — женщины, хотя более верующие вообще никогда не становятся женщинами. Они скорбят, потому что были рождены с женскими телами, которые смущают их и мешают исполнять то, к чему они призваны. Но вера их сильнее всего.

— Понятно. Надеюсь, ты не возражаешь против моего вопроса… но ведь ваши наблюдатели должны были откуда-то взяться?

— Из места для детей. Это не важно. Теперь мы можем идти. — Первый Исследователь начал было вставать, но Чимал пока не собирался заканчивать разговор.

— А что это за место? Это машина, которая выращивает детей?

— Иногда я желаю, чтобы это было так. Контроль над местом для рождения детей — самая тяжкая моя обязанность. Его трудно держать в подчинении. Там сейчас четыре матери, хотя одна должна скоро умереть. Это женщины, избранные для данной цели, потому что они неудовлетворительно выполняли работу, которой были обучены, и не могли, таким образом, быть полезными. Они стали матерями.

— А отцы?

— На это есть приказ Великого Создателя. Хранилище замороженной спермы. Технический персонал знает, как ею пользоваться. Великий имеет свои тайны. А теперь мы должны идти.

Чимал понял, что больше пока ничего не узнает. Он оставил эту тему, но не забыл о ней. Они пошли тем же путем, каким он пришел сюда после того, как исследователи подняли тревогу и отправились на его поимку. Через огромный зал, по золотому коридору. Главный Наблюдатель открыл одну из дверей и пригласил его войти.

— Здесь все так, как было в самом начале. Все ждет. Ты первый. Просто сядь в кресло перед экраном и все увидишь.

— Ты остаешься со мной?

Впервые за все время губы старика разошлись в едва заметной улыбке.

— Увы, это невозможно. Это место предназначено лишь для пришедших. Моя вера и мой долг повелевают мне держать его в таком состоянии, чтобы оно всегда было готово к работе. — И он вышел, закрыв за собой дверь.

Чимал опустился в удобное кресло и поискал взглядом кнопку, которая могла бы привести в действие машину. Но в этом не было надобности. Должно быть, под действием его веса приспособление сработало само, потому что экран осветился и комната наполнилась звуками голоса.

— Добро пожаловать, — проговорил голос. — Вы направляетесь к Проксиме Центавра.

Эрос. Один из многочисленных астероидов астероидного кольца, лежащего в области планетных дебрей между орбитой Марса и Юпитера. Эрос является самым ярким исключением среди других астероидов, так как в одной точке его орбита почти достигает орбиты Земли. Эрос — сигарообразной формы — двадцати миль в длину, крепкая скала. Затем план. Величайший план, претворенный в жизнь, план, не знающий себе равных во всей истории человечества. Во главе его стоял человек, которого вначале называли Великим Правителем, а теперь называют Великим Создателем. Кто, кроме него, смог бы придумать проект, для подготовки к которому понадобилось шестьдесят лет, а для выполнения — пятьсот?

Эрос, вращающийся недалеко от Земли, обрел новую судьбу. Крошечные корабли, еще более крошечные люди перепрыгнули через безвоздушное пространство, чтобы приступить к этой величественной работе. Они вгрызались далеко в камень, прежде всего готовя себе жилье, ибо многим из них предстояло прожить здесь всю свою жизнь. Потом они пошли еще дальше и создали огромное помещение, которому предстояло стать домом мечты…

Цистерны с горючим. Только на то, чтобы их наполнить, ушло шестнадцать лет. Что такое скалистая масса в двадцать миль длиной? Она является источником обычной для такого вещества реакции, а горючее станет возбудителем в ней иных процессов, и в один прекрасный день масса эта придет в движение и ринется прочь от Солнца, вокруг которого вращалась биллионы лет, чтобы никогда не вернуться…

Ацтеки. После долгого обсуждения именно они явились избранными из всех примитивных племен Земли. Простые люди, обладающие достаточными умениями, имеющие множество богов, богатые в этом, но бедные в остальном. До сей поры сохранились затерянные в горах деревушки, добраться до которых можно лишь по узеньким тропам. И люди живут там так, как жили, когда сотни и сотни лет назад впервые прибыли испанцы. Урожай маиса — он отнимает большую часть их времени и составляет главную часть их еды. В основном они вегетарианцы, мясо и рыбу употребляют в пищу редко. Готовят вызывающий галлюцинации напиток из маги, во всем видят бога или дух. Вода, деревья, камень — все имеет душу. Пантеон богов и богинь, не знающий себе равных. Тецкатлипока — господин Неба и Земли. Мистекс — властитель смерти, Миктла-текухтли — повелитель мертвых. Тяжелая работа, горячее солнце — все способствует развитию религии, великолепной и покорной культуры. Взятые неизменными и помещенные в эту долину среди гор, неизменные ни в чем — ибо кто может сказать, что является объединяющим культуру механизмом или что является механизмом, разрушающим ее? Взятые и помещенные сюда, потому что должны оставаться неизменными в течение пятисот лет. Конечно, невозможно без некоторых незначительных добавлений, но можно надеяться, что мелочи не послужат причиной уничтожения культуры. Обучение письму. Зачаточные знания о космосе. Все это понадобится, когда ацтеки, в конце концов, выйдут из долины, а дети их станут хозяевами своих судеб.

Диа чейнз. Комплекс переплетающихся между собой спиралей с бесконечными пермутациями. Строители жизни, контролеры жизни, в каждом витке которых собраны сведения обо всем, начиная с волоска на ноге и кончая блохой на двенадцатитонном теле кита. Это код рыжих волос? Замените его вон тем, и у ребенка будут черные волосы. Генохирурги, геноселекторы, производители операций над мельчайшими строителями жизненных блоков, изменяющие, приказывающие, производящие…

Гениальность. Исключительная и естественная способность к плодотворным и оригинальным концепциям, высокий коэффициент интеллектуальности. Естественная способность подразумевает такую способность, которая заложена в генах и ДНК. Среди населения мира имеется достаточное количество гениальных в каждом поколении, и их ДНК может быть собрана. И соединена с производством гениальных детей. Гарантировано. В любое время. Ибо каждая способность и условие в генах имеет свои доминирующие черты и свои убывающие. Пес-отец черный, и черный цвет является доминирующим, а белый убывающим. Мать тоже черная. Поэтому их формулы — ЧБ и ЧБ, а Мендель учил, что на основании этих факторов можно начертить диаграмму потомства. Если щенков будет четыре, то они будут ЧЧ, ЧБ, ЧБ и ББ — то есть белая собака там, где ее раньше не было. Но возможно ли взять доминанту и искусственно сделать ее доминируемой? Да, возможно. Возьмите, например, гениальность. Гениальность и взяли. И попытались превратить ее в глупость. Тусклость. Субнормальность. Пассивность. Заключить в слегка измененном виде в две различные группы людей и держать их разделенными. Пусть имеют детей, поколение за поколением, послушных, покорных детей. И каждый ребенок будет нести в себе усталую доминанту, нетронутую и ждущую. Потом, однажды, в нужный день, пусть эти две группы встретятся, смешаются, заключат браки. Тогда связи освободятся. Уставшая доминанта перестанет быть доминируемой и станет доминирующей. Дети станут… детьми от иных родителей, чем были их родители? Да, вероятно. Они станут гениальными детьми.

Как много нужно узнать. В любой момент лекции Чимал мог нажать на кнопку, и изображение и голос застывали, а машина выдавала справку в отношении объясняемого материала. Некоторые из этих справок являли собой наглядные лекции, раскрываемые для него веером, другие заключались в имеющихся в библиотеке книгах. Сама же библиотека была подобна не исследованной еще галактике. Большая часть книг была фильмокопирована, хотя имелись книги и в переплетах. Когда его голова и глаза начинали болеть от напряжения, он принимался бродить по библиотеке, наугад вытаскивал тома и перелистывал их страницы. До чего же сложно человеческое тело: прозрачные листы анатомических атласов, переворачиваемые один за другим, показывали его органы в естественной окраске. А звезды? Они действительно оказались гигантскими горящими шарами газа. К их изображениям были приложены таблицы с указанием температур и размеров. Страница за страницей шли фотографии созвездий, скоплений, газовых облаков. Вселенная была гигантской, выше понимания — а он когда-то думал, что вся она сделана из крепкого камня!

Оставив книгу по астрономии открытой на столе перед ним, Чимал откинулся на спинку кресла, посидел так, потом потер глаза, как бы стирая с них усталость. Он принес с собой термос с чаем. Сейчас он налил себе чашку и пил ее маленькими глотками. Книга упала на пол и раскрылась на изображении туманности Андромеды, гигантского колеса света на фоне усеянной звездами ночи. Звезды. Была одна звезда, которой ему следовало интересоваться, та, которая приветствовала его, когда начался процесс обучения. Как ее название? Ему пришлось запомнить так много новых слов… Проксима Центавра. Она все еще далеко, но ему внезапно захотелось увидеть место назначения своей плененной вселенной. Были карты неба, показывающие в деталях небольшие участки, ему же приходилось их видеть уже, так что, должно быть, не будет слишком трудно найти ту звезду. И ему нужно было немного размяться: тело уже начинало болеть от того, что он долго сидел в одной позе.

Как приятно снова пройтись быстрым шагом, даже пробежать несколько шагов по длинному коридору. Сколько дней прошло с тех пор, как он впервые вошел в комнату обучения? Память заволокло туманом: никто ему об этом не сообщал. Может быть, ему следовало носить при себе деус, но такой способ отмечать дни был кровавым и мучительным. Он находил подобный обычай бессмысленным, как и многие другие действия наблюдателей, но те считали их очень важными. Ритуальное нанесение себе боли причиняло, казалось, им искреннюю радость. Он еще раз распахнул массивные двери и посмотрел на космическое пространство, и впечатление от этого зрелища было таким же сильным, как и в первый раз.

Поиски звезд на картах были трудным делом. Прежде всего звезды не оставались в определенном положении, как это было со звездами над долиной, но кружились в величественном параде. Через несколько минут завершился цикл изменения положения созвездий от летнего периода к зимнему и обратно. Только ему казалось, что он нашел созвездие, как оно исчезало из виду, а вместо него появлялась новая звезда. Когда пришел Главный Наблюдатель, он был благодарен ему за помеху.

— Сожалею, что побеспокоил тебя…

— Нет, нет, совсем нет. Я ничего не достиг с этой картой, только голова разболелась.

— Могу я тогда просить тебя о помощи?

— Конечно. Что я должен сделать?

— Ты это сразу поймешь, если последуешь за мной.

Морщинистое лицо Главного Наблюдателя хранило глубокую серьезность. Чимал даже не думал, что печать серьезности может быть настолько значительной. Когда он пытался завязать разговор, то получал вежливые, но короткие ответы. Что-то беспокоило старика, но скоро он узнает причину.

Они спустились вниз до уровня, на котором Чимал еще не был, и обнаружили там ожидающую машину. То было длительное путешествие, самое длинное из тех, что ему приходилось предпринимать, и проделано оно было в молчании. Чимал долго смотрел на мелькающие стены. Наконец, он спросил:

— Мы далеко едем?

Главный Наблюдатель кивнул:

— Да, в кормовую часть, неподалеку от помещения для двигателей.

Хотя Чимал изучил планы их мира, он все еще думал о нем, связывая его с долиной. Место, которое они называли кормой, находилось там, где было помещение исследователей, значит, в сторону от болота. Таким образом, кормовая часть располагалась к югу от водопада, в конце долины. Интересно, подумал он, что же там такое.

Они остановились у другого отверстия туннеля, и Главный Наблюдатель направился к одной из многочисленных и похожих друг на друга дверей, перед которой их уже ждал одетый в красное исследователь. Он молча открыл перед ними дверь. За ней оказалась комната для спанья. Человек в черной одежде наблюдателя. К веревке, прикрепленной к блоку под потолком, он был привязан за шею так, что она должна была душить его медленно и безболезненно, пока, в конце концов, не сделала свое дело. Должно быть, он висел так в течение нескольких дней, потому что тело выпрямилось и касалось пальцами ног пола подле перевернутого стула, с которого он спрыгнул. Исследователи отвернулись, но Чимал, для которого смерть не была новостью, смотрел на то, что было перед ним, достаточно спокойно.

— Что вы хотите, чтобы я сделал? — спросил Чимал. На какое-то мгновение он подумал, уж не для похоронной ли церемонии его сюда пригласили.

— Он был смотрителем за воздухом и работал один, потому что Главный Смотритель Воздуха внезапно умер, а новый еще не назначен. Его отчет здесь, на письменном столе. Кажется, он допустил какую-то ошибку и не мог ее исправить. Он был глупым человеком и вместо того, чтобы представить отчет, отобрал у себя жизнь.

Чимал взял потрепанную, в грязных пятнах тетрадь и принялся ее листать. Тут были диаграммы, карты, инструкции, которым нужно было следовать. Что же так беспокоило этого человека? Главный Наблюдатель провел его в соседнюю комнату, где постоянно звучал баззер и то вспыхивал, то гас красный свет.

— Это предупреждение о том, что что-то не в порядке. Обязанность Смотрителя Воздуха состоит в том, чтобы в случае тревоги сразу же сделать исправления и доложить о случившемся мне. Я такого отчета не получал.

— А сигнал тревоги продолжает поступать. Я думаю, что этот человек не смог устранить причину, поэтому впал в панику и убил себя.

Главный Наблюдатель мрачно кивнул.

— Эта же невероятная мысль пришла в голову и мне, когда я получил рапорт о случившемся. Я начал беспокоиться уже тогда, когда Главный Смотритель Воздуха внезапно умер молодым, едва достигнув 110 лет, а главным остался этот. Главный никогда не был высокого мнения о его способностях, и мы готовились поставить на это место нового человека, когда все это произошло.

Внезапно до Чимала дошел смысл происходящего.

— Значит, у вас нет никого, кто знал бы, как отремонтировать оборудование? А речь идет о машине, что производит для нас воздух?

— Да, — ответил Главный Наблюдатель и сквозь толстые двойные двери прошел в большую, отдающую эхом комнату.

У стен стояли высокие цистерны со сверкающими аппаратами у их основания. Протянутые там и здесь трубы издавали низкое гудение, к которому добавлялся вой моторов.

— Они производят воздух для всех? — спросил Чимал.

— Нет, ничего подобного. Ты об этом прочтешь. Большая часть воздуха имеет какое-то отношение к зеленым растениям. Есть большие помещения с вечнозелеными растениями. Эти же приборы делают с воздухом что-то другое, но тоже очень важное, хотя, что именно — в этом я не уверен.

— Не могу обещать, что смогу помочь, но сделаю все, что смогу. В то же время я предлагаю вам найти того, кто мог бы быть полезен в этой работе.

— Такого человека нет. Никто не думает ни о чем, кроме своей работы. Я один за все отвечаю, и мне следовало заглянуть в эту тетрадь раньше. Многое выше моих возможностей. Я — старый человек и слишком стар для того, чтобы учиться новой дисциплине. Сейчас молодого человека обучают искусству наблюдения за воздухом, но пройдут годы, прежде чем он сможет здесь работать. Тогда может быть уже слишком поздно.

С новым чувством ответственности Чимал открыл тетрадь. Первая часть была посвящена теории очищения воздуха, и он одолел ее очень быстро. После получения знаний о функциях машин он прочитает ее еще раз, более внимательно. Глава «Приборы» включала в себя двенадцать различных описаний, каждое из которых начиналось большим красным номером. Эти же номера повторялись в еще более увеличенном виде на стенах, и он заключил, что они соответствуют номерам, приведенным в книге. Присмотревшись к ним внимательнее, он отметил, что красный огонек под цифрой 5 то вспыхивает, то затухает. Подойдя к нему, он увидел написанное под лампочкой слово «авария». Он открыл тетрадь на пятом разделе.

«Очистительная башня, след загрязнения многих вещей, как-то: машины, краски, дыхание людей выделяют газовые и другие частицы. Не все из них являются загрязняющими, но они собираются годами и становятся концентрированными. Эта машина удаляет из воздуха те частицы, которые могут стать опасными через много лет. Воздух должен проходить через абсорбирующий его химикат…»

Чимал читал с интересом, пока не закончил весь раздел. Башня была сделана, казалось, с таким расчетом, чтобы могла работать сама по себе столетиями; до сих пор она не требовала ни наблюдения, ни осмотра. У ее основания стоял шкафчик с инструментами, и он осмотрел их. Еще один сигнал мигал над большим диском. Мигающие буквы складывались в надпись «Замени химикат». Но на самом диске данные были точно такими, какими должны быть, судя по описанию в тетради.

— Но кто я такой, чтобы спорить с машиной? — сказал Чимал Главному Наблюдателю, молча сопровождавшему его. Перезарядка кажется достаточно простой. Когда кнопка нажата, машина, по-видимому, должна выполнить автоматический цикл. Если этого не происходит, клапаны могут быть вовлечены в работу при помощи рук. Давайте посмотрим, что получится. — Он нажал на кнопку.

Лампы возвестили вспышкой о начале действия, замкнулись невидимые переключатели. Приглушенный, поющий звук послышался из находившейся перед ним машины, и в то же время игла на шкале активности двинулась в опасную зону, в самую нижнюю часть указателя. Главный Наблюдатель проследил за ней взглядом, шевеля губами, прочитал слова и поднял на Чимала полный ужаса взгляд.

— Правильно ли так? Становится хуже, а не лучше. Происходит что-то ужасное.

— Я так не считаю, — ответил Чимал. Нахмурясь, он изучал конспект. — Здесь говорится, что нужно заменить химикат. Поэтому вначале, я думаю, старый выкачивается и именно его изъятие и дает на шкале неверные данные. Конечно же, отсутствие химиката даст те же данные, что и наличие плохого химиката.

— Твои доводы слишком абстрактны, им трудно следовать. Я рад, что ты здесь, с нами, Первый Прибывший, и вижу в этом волю Великого Создателя. Без тебя мы не смогли бы разобраться в этом деле.

— Вначале давайте посмотрим, как у нас получится. Пока что я лишь следую написанному. Итак, должен быть введен новый химикат. Игла поднимается вверх, указывая полноту заряда. Это, кажется, соответствует действительности.

Главный Наблюдатель со страхом указал на мигающий сигнал тревоги.

— Но… он все не перестает. С воздухом что-то не в порядке!

— С нашим воздухом все в порядке. Но что-то не в порядке с машиной. Она перезаряжена, новый химикат действует превосходно, и все же сигнал продолжает действовать. Единственное, что остается предположить, это то, что не в порядке сам сигнал тревоги. — Он перелистал тетрадь, пока не нашел раздел, который ему был нужен. Тогда он быстро пробежал его глазами.

— Это возможно. Здесь есть кладовая? Мне нужно нечто, называемое 167-Р.

— Это здесь.

В кладовой находились ряды полок, все пронумерованные в определенном порядке, и Чимал без труда разыскал часть 167-Р, оказавшуюся крепкой канистрой с ручкой на конце и предупреждающей надписью красным на ней: «СОДЕРЖИТ ПРЕССОВАННЫЙ ГАЗ — ПРИ ОТКУПОРИВАНИИ ДЕРЖАТЬ ДАЛЬШЕ ОТ ЛИЦА». Он сделал так, как было велено, и повернул рукоятку. Раздалось тихое шипение. Когда оно стихло, дно контейнера отошло. Он засунул внутрь руку и достал блестящую металлическую коробочку, напоминавшую по форме книгу большого формата. В том месте, где находится корешок, здесь помещалась ручка и набор гвоздиков цвета меди на противоположной стороне. Он не имел ни малейшего представления о том, как все это может действовать.

— Ну-ка, посмотрим, что же это такое.

Инструкция направила его к нужному месту, и он нашел на машине рукоятку, отмеченную шифром 167-Р — как и тот предмет, который он только что достал. Когда он потянул за рукоятку, оттуда легко, как книга с полки, выскользнул точно такой же контейнер. Он отбросил его в сторону и вставил на его место новый.

— Свет погас, все в порядке, — дрожащим от волнения голосом произнес Главный Наблюдатель. — Ты преуспел даже там, где потерпел поражение Наблюдатель за воздухом.

Чимал поднял испорченную часть, думая о том, что же могло сломаться внутри нее.

— Дело кажется ясным. Сама машина работает великолепно, значит, неполадка заключалась в сети сигнала тревоги, вот здесь. Это описано в инструкции в соответствующем разделе. Что-то включилось и отказалось выключиться, поэтому сигнал не пропал даже после того, как были сделаны исправления. Наблюдателю следовало понять это.

«Должно быть, он был очень глуп, если не понял», — закончил он уже про себя. О мертвых не принято говорить плохо, но факт остается фактом. Бедняга впал в панику и убил себя, когда разрешение проблемы было таким простым. Это подтверждало давно уже возникшее у него подозрение.

На свой лад Наблюдатели были такими же тугодумами, как и Ацтеки. Они умели выполнять лишь одну функцию, подобно людям долины.

3

— Прости, но я все еще не понимаю, — сказала Наблюдательница Оружия. Нахмурившись, она смотрела на диаграмму, изображенную на листе бумаги. Она поворачивала его то так, то по-другому, тщетно надеясь, что положенная под другим углом, она сделается более понятной.

— Тогда я покажу тебе другой путь, — сказал Чимал, продолжая заниматься приборами. Его отсек наблюдателя был обширен и хорошо оборудован. Он достал пластиковый контейнер и прикрепил к нему длинную веревку. — Что ты здесь видишь? — спросил он, и она, повинуясь его требованию, наклонилась и посмотрела.

— Воду. Он до половины наполнен водой.

— Верно. А что произойдет, если я положу его на бок?

— Но… вода станет вытекать. Конечно же.

— Верно.

Собственный успех заставил ее радостно улыбнуться. Чимал вытянул веревку во всю ее длину и поднял ею контейнер.

— Ты сказала, что она выльется. Веришь ли ты, что я смогу повернуть это ведро на бок, не пролив ни капли?

Оружейница лишь застыла в благоговении. Она верила, что он способен на что угодно. Чимал начал вращать ведро все быстрее и быстрее, одновременно поднимая его, пока оно не оказалось кромкой внизу, а дном — наверху. Воды не вылилось ни капли. Потом он медленно уменьшил скорость и сбавил ее до тех пор, пока контейнер не очутился на полу.

— А теперь еще один вопрос, — сказал он, беря в руки книгу. — Что случится, если я разожму и выпущу книгу?

— Она упадет на пол, — сказала она, явно гордясь тем, что ответила правильно на такое большое количество вопросов.

— Снова верно. Теперь следи внимательно. Сила, которая притягивает книгу к полу и та, что заставляет воду оставаться в ведре — одна и та же. Она называется центробежной силой. На больших планетах есть и другая сила, называемая силой притяжения. Она, похоже, действует таким же образом, хотя я этого не понимаю. Важно запомнить вот что: центробежная сила так же держит нас внизу, поэтому мы не летаем по воздуху. И в этом же причина того, что мы можем ходить по небу и смотреть на долину, которая находится у нас над головой.

— Я ничего этого не понимаю, — призналась она.

— Но это так просто. Представь себе, что вместо веревки у меня вращающееся колесо. Если бы контейнер был прикреплен к его кромке, то вода оставалась бы внутри, точно так, как было, когда я вращал его на веревке. Но я мог бы прикрепить к колесу два контейнера, расположив их друг напротив друга, и вода оставалась бы нетронутой в каждом из них. Дно каждого контейнера оставалось бы внизу под тяжестью воды — и при этом «низ» для каждого контейнера оставался прямо противоположным. То же самое получается и с нами, потому что эта скала тоже вращается. Поэтому то, что считается «низом» для деревни, находится ниже твоих ног, «низ» на небе низок только по отношению к небу. Понятно?

— Да, — ответила она ему, хотя и ничего не понимала. Но ей хотелось доставить ему удовольствие.

— Хорошо. Следующее звено очень важно, и я хочу, чтобы ты была уверена в том, что следуешь моим мыслям. Если «низ» деревни находится у тебя под ногами, и «низ» находится на небе, если ты оказалась на противоположной от деревни стороне, то на полпути между ними сила должна быть равной, так что она вообще не будет на тебя воздействовать. Если мы сумеем оказаться на полпути между деревней и небом, то сможем там парить.

— Но это сделать очень трудно, если ты не птица только. Хотя даже и птицам мешают покинуть долину какие-то приспособления, я слышала об этом.

— Совершенно верно. По воздуху нам туда не пробраться, но через туннель в скале можно. Долина находится на открытом месте, но со всех сторон ее окружают крепкие скалы. Если есть туннель, ведущий к тому месту, которое называется «центром вращения» — так его называют в книгах, — то мы можем выбраться туда и парить там в воздухе.

— Не знаю, понравилось бы мне это.

— Мне бы понравилось. И я обнаружил на плане нужный туннель. Пойдешь со мной?

Наблюдательница Оружия колебалась: ее не привлекали подобного рода приключения. Но к желаниям Первого Прибывшего следовало относиться как к закону.

— Да, пойду.

— Хорошо. Сейчас и отправимся.

Книги были интересными, и учеба нравилась ему, но и контакты с людьми тоже были нужны. В деревне люди всегда держались вместе. Наблюдательница Оружия была первым из встреченных здесь людей, и они пережили вместе немало приключений. Она не блистала талантами, но старалась нравиться. Она положила в его поясной карман несколько пакетов с концентрированной едой и бутылку с водой: ему надлежало иметь все это при себе, как и остальным. При нем был также коммуникатор, инструменты для письма и кое-какие мелкие инструменты.

— Вторая лестница после столовой, — сказал он ей, когда они вышли.

У подножья лестницы они остановились, поскольку ей нужно было настроить свой экзоскелет на подъем. Такое его положение снимало с нее тяжесть во время подъема и тем самым предохраняло ее сердце от возможного напряжения. Чимал замедлил шаги, идя в такт ее механическому шагу. Они прошли семь уровней, прежде чем кончилась лестница.

— Это высший уровень, — сказала Оружейница, перестраивая контроль. — Я была здесь только один раз. Кроме кладовых, тут ничего нет.

— Есть кое-что еще, если верны планы.

Они прошли по длинному коридору мимо многих дверей, потом прошли в отверстие, выдолбленное в холодном камне. Пол здесь не подогревался, но подошвы их башмаков были толстыми и не пропускали холод. В самом конце, прямо перед ними находилась металлическая дверь с надписью, сделанной большими красными буквами:

«ТОЛЬКО ДЛЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ»

— Мне туда нельзя, — сказала она.

— Можно, если я тебе велю. В сопровождении исследователя наблюдатель или кто угодно другой может допускаться на любую территорию. — Он никогда не читал ничего подобного, но ей и не нужно было об этом знать.

— Конечно, тогда я могу пойти с тобой. Тебе известна комбинация этого замка? — Она указала на сложный дисковой замок, прикрепленный к кромке двери.

— Нет, насчет того, что в двери есть замок, там ничего не говорилось.

То была первая запертая дверь, которую он видел. Для того, чтобы помешать наблюдателям войти туда, где их присутствие не было нужно, достаточно было приказов и правил. Он внимательно посмотрел на замок.

— Он был поставлен после того, как было закончено строительство, — сказал он, указывая на головки винтов. — Кто-то просверлил металлическую кромку и добавил это. — Он достал отвертку и освободил один из винтов. — И работа не слишком добросовестная. Не очень-то он прочный.

Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы вывернуть все винты, открыть замок, не повредив его. Дверь легко отворилась, перед ними оказалась маленькая, с металлическими стенами комната.

— Что это может быть? — спросила Оружейница, следуя за ним.

— Не уверен в том, что мне это известно. На плане детали не объяснялись. Но… мы можем следовать инструкциям и посмотреть, что из этого выйдет. — Он указал на прикрепленную к стене карточку. — Первое: закрыть дверь. Ну, это просто. Второе: держаться за скобы.

В стену, на высоте человеческого роста, были вделаны петли, и они взялись за них.

— Третье: повернуть указатель в нужном направлении.

Металлическая стрела под знаком указывала концом на слово «вниз». Она вращалась вокруг своего основания, и Чимал, освободив одну руку, направил острие стрелки к слову «вверх». Едва он это сделал, послышалось отдаленное гудение и кабина начала двигаться вверх.

— Отлично, — сказал он. — Нам не придется взбираться наверх. Должно быть, эта машина закреплена в вертикальной шахте и какие-то приспособления заставляют ее двигаться вверх и вниз. В чем дело?

— Я… я не знаю, — выдохнула Оружейница, двумя руками вцепившись в кольцо. — Я чувствую себя так странно, так непривычно.

— Да, ты права. Возможно, стало легче. — Он рассмеялся и подпрыгнул. Казалось, движение к полу заняло у него больше времени, чем обычно. — Центробежная сила уменьшается. Скоро она вообще пропадет. — Оружейница, которую в отличие от него подобная мысль вовсе не вдохновляла, еще крепче вцепилась в кольцо и прижалась к стене, закрыв глаза.

Путь оказался очень недолгим, и когда машина остановилась, Чимал оттолкнулся от пола и повис над ним.

— Правда… сила не действует. Мы находимся в центре вращения.

Оружейница сжалась в комок. Она хватала ртом воздух, пытаясь заставить успокоиться взбунтовавшийся желудок. Дверь автоматически распахнулась, и перед ними оказался закругляющийся коридор, по стенам которого бежали ряды металлических прутьев, похожих на рельсы. В нем не было ни «верха», ни «низа», и даже Чимал почувствовал какую-то неуверенность, когда попытался представить себе, в каком же они смотрят направлении.

— Давай сначала поплывем, а потом станем подтягивать себя вдоль этих прутьев и направимся туда, куда поведет нас туннель. Это, должно быть, будет нетрудно. — Поскольку девушка не выказывала никакого желания отправляться в путь, он освободил ее руки и принялся осторожно подталкивать ее к началу туннеля, сам стараясь при этом прижиматься к стене. Она слабо вскрикнула и забилась, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Он выпустил ее и лишь с трудом схватил снова.

В конце концов он обнаружил, что самый надежный способ передвижения — это потихоньку перебирать руками вдоль прута и так двигаться вперед. Наблюдательница Оружия, в конце концов, одержала победу над своим желудком, почувствовала себя лучше и кое-как следовала его инструкциям. Кусочек за кусочком, они прошли весь туннель и оказались у двери в его конце, вошли в эту дверь и попали в сферическую комнату, смотрящую на звезды.

— Я узнаю этот длинный предмет, — сказал Чимал взволнованно. — Это телескоп. Он служит для того, чтобы сделать далекое более близким. Его можно использовать для изучения звезд. Интересно, что делают другие приборы.

Он забыл об Оружейнице, но она и не возражала против этого. К одному участку стены была прикреплена кушетка, и она обнаружила, что может устроиться на ней, если прикрепиться ремнями. Так она и сделала и с облегчением закрыла глаза.

Чимал так увлекся чтением инструкций, помещенных возле машин, что почти не замечал отсутствие силы, которая тянула бы его книзу. Все инструкции были простыми и ясными и обещали чудеса. Звезды за толстым полукруглым окном медленно вращались возле средней точки. Вращение их не было таким быстрым, как то, которое он наблюдал в обсерватории, и звезды здесь не поднимались и не опускались, но все же они двигались. Следуя инструкции и введя в действие контроль, он почувствовал себя так, будто на него начала действовать какая-то сила. Девушка застонала. Но чувство это быстро прошло. Когда он повернулся, чтобы посмотреть на вход, ему показалось, что туннель начал теперь вращаться, а звезды, наоборот, перестали. Должно быть, комната вращалась теперь в направлении, противоположном остальному миру, поэтому по отношению к звездам они были неподвижны. Какие же чудеса сотворил Великий Создатель!

Теперь, когда компьютер действовал, нужно было ознакомиться с двумя другими инструкциями. Поняв их, можно было обрести ориентир. Следуя инструкциям, Чимал заложил в телескопический прибор запрос о яркой горящей звезде, настроил на нее телескоп и нажал на кнопку спектрального анализа. На маленьком экране моментально возникла проекция: Альдебаран. Недалеко от него находилась другая яркая звезда, входившая как будто в состав созвездия, известного ему под названием Орион. Она называлась Ригель. Может быть, она действительно входила в состав Ориона — при таком обилии огней на небе трудно было даже узнать знакомые созвездия.

— Посмотри на это, — сказал он девушке, указывая на небо полным удивления и благоговения жестом. — Вот настоящие звезды, настоящее небо. — Она бросила туда быстрый взгляд и кивнула, потом снова закрыла глаза. — За окном — космос, вакуум, там нет воздуха, которым можно дышать. Вообще ничего нет, только пустота, бесконечная пустота. Как может быть измерено расстояние до звезды… как мы можем вообразить его? А этот наш мир летит от одной звезды к другой и однажды мы должны достичь ее. Тебе известно название той звезды, к которой мы летим?

— Нас учили… но, боюсь, я забыла.

— Проксима Центавра. На древнем языке это означает самую близкую звезду в созвездии Центавра. Ты не хочешь на нее посмотреть? Сейчас она как раз видна. Вон там, справа от нас. Машина найдет ее.

Осторожно он настроил диски на нужную комбинацию, дважды проверил себя, чтобы убедиться, что номер набран правильно. Все было верно. Он нажал на кнопку активации и отступил в сторону.

Телескоп вздрогнул, подобно огромному животному и приступил к работе. Он то поворачивался, то снова застывал. Чимал все время держался в стороне. Наконец телескоп нацелился в одну из сторон, почти на девяносто градусов от центра окна.

Чимал рассмеялся.

— Невозможно, — сказал он. — Тут должна быть ошибка. Если Проксима Центавра лежит там, в стороне, то это означало бы, что мы проходим мимо нее…

Его пальцы дрожали, когда он вернулся к списку и принялся снова и снова изучать цифры.

4

— Посмотри на эти цифры и скажи мне, верные они или нет — вот все, что я прошу. — Чимал положил бумаги на стол перед Главным Наблюдателем.

— Я уже говорил тебе, что не имею большой практики в области математики, для таких вычислений есть машины. — Старик не смотрел ни на бумаги, ни на Чимала. Взгляд его был устремлен куда-то вперед, и он сидел совершенно неподвижно, если не считать пальцев, которые, словно независимо от его воли, перебирали и перебирали складки одежды.

— Это данные, которые дала машина. Посмотри на них и скажи мне, верны они или нет.

— Я уже давно не молод, а сейчас время молитвы и отдыха. Я прошу тебя оставить меня.

— Нет. Не раньше, чем ты дашь мне ответ. Ты не желаешь, не так ли?

Старик упорно продолжал молчать, и это молчание уничтожило те остатки терпения, которыми еще владел Чимал. Главный Наблюдатель хрипло вскрикнул, когда Чимал схватил его деус и, быстро рванув его, разорвал цепочку, на которой тот висел. Он посмотрел на цифры в отверстии…

— 186 293… тебе известно, что они значат?

— Это… это почти богохульство. Немедленно верни его мне.

— Мне сказали, что эти цифры означают число дней пути, дней по старому земному времени. Насколько я помню, земной год насчитывает 365 дней.

Он бросил деус на стол, и старик сразу же схватил его обеими руками. Чимал снял с пояса блокнот и ручку.

— Разделим… это не трудно… ответ будет… — Он подчеркнул число и махнул блокнотом перед носом Главного Наблюдателя. — С начала путешествия прошло 510 лет. Судя по расчетам во всех книгах, путешествие должно было занять пятьсот лет, а то и меньше, а ацтеки верят, что их освободят через пятьсот лет. Это лишь добавочное свидетельство. Я собственными глазами видел, что мы не направляемся больше к Проксиме Центавра, но вместо этого устремляемся почти к созвездию Льва.

— Как ты можешь это знать?

— Потому что я был в навигационной комнате и пользовался телескопом. Центр вращения уже не указывает на Проксиму Центавра. Мы летим куда-то еще.

— Все это очень сложно, — сказал старик, вытирая платком покрасневшие глаза. — Я не помню о связи между центром вращения и местом нашего назначения…

— Зато я помню — и я уже все проверил, чтобы убедиться. Чтобы навигационные приборы работали правильно, Проксима Центавра помещена в центре вращения, а в случае отклонения приборы делают поправку, с тем, чтобы мы двигались в направлении главной оси. Это не может быть изменено. — Внезапно Чималу пришла в голову мысль. — Но ведь могло же случиться так, что мы начали двигаться к другой звезде! Ну же, расскажи мне правду… что случилось?

Несколько мгновений старик сидел, застыв, потом вздохнул, настроил экзоскелет так, чтобы тот поддерживал его ослабевшее тело.

— От тебя ничего невозможно скрыть, Первый Прибывший, теперь я это понимаю. Но я не хотел, чтобы ты узнал обо всем раньше, чем получишь полное знание. Должно быть, это уже случилось, иначе ты не смог бы догадаться. — Он нажал на кнопку. Моторы зажужжали, поставили его на ноги и понесли через комнату. — Отчет о собрании хранится здесь, в вахтенном журнале. В те времена я был молод, я был самым молодым из наблюдателей, остальные уже давно умерли. Сколько же лет назад это было? Не могу сказать, но я ясно помню каждую деталь происшедшего. Акт веры, акт понимания, акт правды. — Он снова сел, держа двумя руками большую красную книгу. Взгляд его был таким, как будто вместо нее он смотрел в тот самый день. — Недели, почти месяцы мы взвешивали все факты и шли к решению. То был торжественный момент, и от сознания его важности перехватывало дыхание. Главный Наблюдатель встал и огласил результаты всех исследований. Приборы показывали замедленные скорости, говорили о том, что в них должны быть заложены новые данные с тем, чтобы мы вышли на новую орбиту. Потом он прочитал данные о наблюдении за планетами, и все мы почувствовали глубокую печаль. Планеты были непригодными, вот что было не так. Просто непригодными. Мы могли бы стать наблюдателями Дня Прибытия, но мы нашли в себе достаточно силы, чтобы отказаться от искушения. Мы должны были оправдать доверие людей. Когда Главный Наблюдатель объяснил положение, мы все поняли, что нам нужно делать. Великий Создатель предусмотрел даже подобный день, предусмотрел даже возможность того, что в окрестностях Проксимы Центавры не найдется пригодной планеты и что может быть проложен новый курс к Альфе Центавра или Волку 359, а может — Льву? Я уже забыл, это было так давно. Но все здесь, вся правда. Как не трудно было принять это решение, но оно было принято. Я сохраню при себе эти воспоминания до ре-цикла. Нам была дана такая великолепная возможность показать себя верными слугами.

— Можно мне посмотреть журнал? Когда было принято решение?

— В день, принадлежащий истории. Но взгляни сам. — Старик улыбнулся и открыл журнал — очевидно, наугад. — Видишь, как он сам открывается на нужном месте? Я так часто его читал.

Чимал взял журнал и прочел вступление. Оно занимало меньше страницы — рекорд краткости для такого торжественного момента.

— Здесь ничего нет о наблюдениях и причине принятия решения, — сказал он. — Никаких подробностей об оказавшихся непригодными планетах.

— Да, это начало второго параграфа. Если ты мне позволишь, я могу процитировать по памяти: «…поэтому лишь наблюдения могут стать основой будущих действий. Планеты оказались непригодными».

— Но почему? Деталей ведь нет.

— Детали не нужны. То было решение, подсказанное верой. Великий Создатель оставил возможность для предположения, что пригодной планеты найти не удастся, а ОН — тот, кто знал. Если бы планеты были пригодными, он не оставил бы нам выбора. Это очень важное звено в доктрине. Мы все смотрели в телескоп и все согласились. Они были крошечными, не имели собственного, подобного солнечному, света и были очень далекими. Они явно не подходили…

Чимал вскочил на ноги и хлопнул книгой по столу.

— Ты хочешь сказать мне, что ваше решение было основано на простом осмотре в телескоп планет, все еще находившихся на астрономическом расстоянии? Что вы не приближались, не делали посадки, не снимали фотографий?

— Мне обо всех этих вещах ничего не известно. Должно быть, ими занимаются Прибывшие. Но мы не могли открыть долину до тех пор, пока не уверились бы в том, что планеты подходят. Подумай — как ужасно! Что бы это было, если бы Прибывшие сочли планеты неподходящими! Мы бы предали свою веру. Нет, гораздо лучше было самим принять решение. Мы знали, что за ним следовало. Каждый из нас заглянул в свое сердце и душу, прежде чем согласиться на него. Планеты были непригодными.

— И это решение было подсказано вам одной лишь верой?

— Верой честных людей, настоящих людей. Другого пути не было, да мы его и не хотели. Разве мы могли ошибиться, пока твердо держались на верном пути?

Чимал молча переписал сведения о решении в свой блокнот, потом снова положил журнал на стол.

— Разве ты не согласен с тем, что это было наиболее мудрое решение? — улыбаясь, спросил его Главный Наблюдатель.

— Я думаю, что все вы сумасшедшие, — сказал Чимал.

— Богохульство! Почему ты так говоришь?

— Потому что вы ничего не знали об этих планетах, а решение, принятое без знания фактов — это вообще не решение, это суеверная чепуха.

— Я не вынесу подобных оскорблений… даже от Первого Прибывшего. Я прошу тебя со всем уважением: оставь мои покои.

— Факты есть факты, а догадки есть догадки. Если освободить это ваше решение от всяких там фокусов и болтовни о вере, то оказывается, что оно не имеет под собой никакой почвы. У вас, жалких дураков, не было ведь никаких фактов. Что сказали о вашем решении остальные?

— Они не знали. Это было не их решение. Они служат — и это все. Нам, исследователям, больше ничего не нужно.

— Тогда я скажу им и найду компьютер. Мы еще можем повернуть.

Экзоскелет зашелестел. Человек выпрямился и в гневе указал пальцем на Чимала.

— Ты не смеешь. Передавать им Знание запрещено, и я запрещаю тебе говорить им — и приближаться к компьютерам тоже. Решение исследователей пересмотрено быть не может.

— Почему? Вы же обычные люди. Притом глупые и слабые. Вы ошиблись, и я собираюсь исправить вашу ошибку.

— Если ты это сделаешь, то докажешь тем самым, что ты вовсе не Первый Прибывший, но кто-то другой. Не знаю кто. Для этого я должен посмотреть руководство.

— Смотри, а я буду действовать. Мы поворачиваем.

После ухода Чимала протекли долгие минуты, прежде чем Главный Наблюдатель встал, глядя на закрытую дверь. Когда он, в конце концов, принял решение, у него вырвался громкий стон, полный горя и ужаса. Но нужно принимать и горестные решения: такова тяжкая ноша его ответственности. Он нажал на кнопку коммуникатора и сделал вызов.

Надпись на двери гласила:

НАВИГАЦИОННАЯ.

ТОЛЬКО ДЛЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ.

В момент своего открытия Чимал был так зол, что даже не подумал обыскать комнату в поисках подтверждения полученной им информации. Злоба и сейчас еще не утихла в нем, но теперь она стала холодной и готовой подчиниться необходимости. Он обязан сделать то, что должен. Карта подтвердила то, что это место скрывалось. Он открыл дверь и вошел.

Комната была маленькой и содержала только два кресла, компьютер, несколько сборников с данными и на столе — перечень операций, изложенный упрощенным языком. Ввод был рассчитан на простое действие и содержал инструкции на обычном языке. Чимал быстро прочел инструкцию, потом сел перед вводом и одним пальцем выстукал запрос:

ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ТЕПЕРЕШНЯЯ ОРБИТА НАПРАВЛЕНИЕМ К ПРОКСИМЕ ЦЕНТАВРА?

Как только он нажал на кнопку с надписью «ответ», ввод ожил и напечатал:

НЕТ.

ПРОШЛИ ЛИ МЫ ПРОКСИМУ ЦЕНТАВРА?

ВОПРОС НЕЯСЕН. СМОТРИ ИНСТРУКЦИЮ 13.

Чимал немного подумал, потом ввел новый вопрос.

МОЖЕТ ЛИ ОРБИТА БЫТЬ ИЗМЕНЕНА ТАКИМ ОБРАЗОМ, ЧТОБЫ МЫ НАПРАВИЛИСЬ К ПРОКСИМЕ ЦЕНТАВРА?

ДА.

Это уже лучше. Чимал отпечатал:

СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ ПОНАДОБИТСЯ НА ТО, ЧТОБЫ ДОСТИЧЬ ПРОКСИМЫ ЦЕНТАВРА, ЕСЛИ СЕЙЧАС ЖЕ ИЗМЕНИТЬ ОРБИТУ?

На этот раз компьютер думал почти три секунды, прежде чем ответить — слишком много вычислений нужно было сделать, слишком много клеток памяти подключить.

ПРОКСИМА ЦЕНТАВРА НАХОДИТСЯ НА РАССТОЯНИИ 100 АСТРОНОМИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ, ЧТО ТРЕБУЕТ ВРЕМЕНИ В 17432 ДНЯ.

Чимал быстро произвел деление. Это меньше, чем пятьдесят лет. Если мы изменим орбиту сейчас же, то я смогу еще увидеть прибытие!

Но как? Как заставить исследователей изменить орбиту? Существовала возможность того, что он сможет найти нужные инструменты и пособия и проработать их самостоятельно, но это возможно только в том случае, если ему никто не помешает. Если же их действия будут активно-враждебными, вряд ли ему что-нибудь удастся сделать. Одни слова их не убедят. Что же еще? Нужно заставить их изменить орбиту, хотят они этого или нет. Насилие? Но невозможно же их всех взять в плен и заставить приняться за работу. Наблюдатели ни за что бы этого не позволили. И убить их всех он не мог: такой поступок был бы отвратительным, хотя он и чувствовал, что способен на подобные действия. У него просто руки чесались от желания что-нибудь ими сделать.

Воздушная машина? Оборудование, над которым он работал… оно важно для жизни, но становилось таким только через определенный период времени. Если бы с ним что-нибудь случилось, он оказался бы единственным, кто смог бы его отремонтировать, и он даже не подумал бы начать ремонт до тех пор, пока они не легли бы на нужный курс.

Именно это ему и следует сделать. Он вышел в коридор и увидел Главного Наблюдателя и остальных, спешащих к нему на самой большой скорости, которую только позволяли им развить экзоскелеты. Чимал не обратил никакого внимания на их крики и побежал в противоположном направлении, легко уйдя от них. Быстро, как только мог, и самым коротким путем он устремился к воздушной лаборатории.

Дорога была пуста. Ни одной машины.

Идти пешком? Понадобится несколько часов на то, чтобы дойти до конца этого туннеля и еще пересечь всю долину. А если за ним пошлют машину, то убежать будет невозможно. Ему необходимо получить машину — не вызвать ли ее? Если все наблюдатели приведены в состояние готовности, то он сам себе расставляет ловушку. Следовало принять решение как можно быстрее. Существовала большая вероятность того, что люди еще ни о чем не знают: Главный Наблюдатель не любил поспешных решений. Он подошел к коммуникатору на стене.

— Говорит Первый Прибывший. Мне немедленно нужна машина. Станция 187. — Несколько мгновений в трубке царила тишина, потом раздался голос:

— Выполняю приказ. Машина будет подана через несколько минут.

Будет ли? Или же этот человек сообщит обо всем исследователям? Чимал нервно расхаживал туда-сюда, неспособный думать ни о чем другом. Он ждал всего лишь несколько минут, но время это показалось ему бесконечным.

— Желаете ли, чтобы я управлял? — спросил оператор.

— Нет, я сам.

Человек вышел из машины и вежливо отсалютовал вслед отъезжающей машине. Путь был свободен. Даже если человек сообщил о случившемся, у Чимала был хороший запас времени, он знал это. Если он сможет избежать возможного преследования и будет действовать быстро, он успеет совершить задуманное раньше, чем его схватят. Но сейчас, пока он еще в пути, ему следует решить, что именно нужно сделать. Сама машина была такой массивной, что на возню с ней ушло бы много времени, зато контрольная панель была гораздо меньше и более легкой конструкции. Уничтожить некоторые из приборов или вынуть какие-то компоненты — и этого было бы достаточно. Без его помощи исследователи никогда не смогут ее починить. Но прежде чем что-то уничтожить, он должен увериться в наличии замены. Простое изъятие компонентов может оказаться недостаточным: Главный Наблюдатель, подстегиваемый необходимостью, мог бы догадаться о случившемся, увидев пустые места. Нет, нужно что-то повредить.

Когда машина замедлила ход у другого конца туннеля, он выскочил из нее. Каждое его движение было рассчитано. Прежде всего — журнал-инструкция. Он лежал там, где Чимал его оставил. В помещении никого не было, так что новый смотритель явно не занял еще свое место. Теперь нужно было найти верную диаграмму, потом номера частей. Читая находку, он прошел в кладовую. Да, детали панельных приборов были — более десяти. Великий Создатель прекрасно все спланировал, предусмотрев любую возможность. Единственное, чего он не предвидел — это саботаж. В качестве дополнительной меры предосторожности Чимал вынул все запасные части и унес их в другую кладовую, где тщательно спрятал в массивной трубе. Теперь — разрушение.

Огромный гаечный ключ, тяжелый и не уступающий по размерам руке, являл собой превосходное оружие. Он унес его в главное помещение и, держа его в обеих руках, остановился перед приборной доской. Вначале диск со стеклянным покрытием. Занеся гаечный ключ над головой как топор, он с силой обрушил его вниз.

Мгновенно вспыхнул красный сигнал, и сирена завыла тонким, бьющим по ушам голосом. Громоподобный крик загрохотал над его головой:

— ОСТАНОВИСЬ! ПРЕКРАТИ! ТЫ РАЗРУШАЕШЬ МАШИНУ! ЭТО — ЕДИНСТВЕННОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! ДРУГОГО НЕ БУДЕТ!

Но сигналы и голос не остановили его. Он снова занес гаечный ключ для удара и обрушил его на то же самое место. Едва он это сделал, как металлическая дверца в стене над его головой распахнулась, посылая вниз потоки пыли. Из нее выдвинулось дуло лазерного пистолета, и тот мгновенно открыл стрельбу, посылая в воздух перед панелью зеленые полосы пламени.

Чимал отскочил в сторону, но сделал это недостаточно быстро. Луч полоснул его по левому боку, ноге, руке, мгновенно проникнув сквозь одежду, и вонзился в тело. Он рухнул на пол, почти потеряв сознание от внезапного шока и боли.

Великий Создатель предусмотрел все, даже возможность саботажа. Чимал понял это, но слишком поздно.

Когда наблюдатели ворвались в помещение, они обнаружили его пытающимся ползти, оставляя за собой кровавую дорожку. Чимал открыл рот, пытаясь что-то сказать, но Главный Наблюдатель сделал знак рукой и отступил. Человек с баллоном на спине и с прибором, похожим на пистолет, шагнул вперед и нажал на спуск. Облако газа окутало Чимала, и голова его тяжело опустилась на каменный пол.

5

Пока он находился без сознания, о нем заботились машины. Исследователи сняли с него одежду и поместили во впадину стола. Они сняли описание его ранения, после чего анализатор действовал уже сам. Вся операция была полностью автоматической.

Был сделан рентген, измерено его кровяное давление, сделаны другие необходимые наблюдения. Как только раны были обследованы, возле них появилось вещество, останавливающие кровотечение. Компьютер поставил диагноз и назначил лечение. Аппараты, делающие анализы, тихо исчезли внутри контейнера, и их место заняли приборы-хирурги. Хотя они обрабатывали в единицу времени лишь очень небольшой участок тела, сама работа велась в удивительно быстром темпе, невозможном даже для самого опытного хирурга. Кровь была остановлена, поврежденные участки очищены, обгоревшая кожа заменена, и сделано это было очень быстро, чтобы не пострадали нервные окончания. Потом приборы занялись его боком, куда луч лазера проник особенно глубоко, хотя и не повредил внутренние органы. И, наконец, — нога. Эта рана была самой несложной из всех. Обгорело только бедро.

Когда Чимал пришел в себя, он вначале не мог понять, что произошло и почему он здесь, в больнице. О был напичкан седативными средствами и не ощущал боли, но голова его кружилась, и он чувствовал такую слабость, что был неспособен двинуться.

Потом память вернулась к нему, а вместе с ней — чувство горечи. Он проиграл. Бесконечное путешествие в никуда так и будет продолжаться. Исследователи слишком глубоко верили в собственную непогрешимость, чтобы внять предостережениям. Так все и останется. Возможно, единственная ошибка Великого Создателя состояла в том, что он слишком хорошо все спланировал. Наблюдатели были так поглощены своей работой и так довольны ею, что даже и думать не хотели о возможности ее прекращения. Следующая звезда, если они когда-нибудь достигнут ее, тоже будет сочтена не имеющей подходящих планет. Единственная возможность положить конец этому путешествию была у него в руках, но он не сумел ею воспользоваться. Больше такой возможности у него не будет, наблюдатели наверняка об этом позаботятся — и других чималов тоже больше не будет. Будет передано предостережение. Если появятся другие дети, рожденные от союза жителей различных деревень, их не станут ждать здесь с распростертыми объятиями. Может быть, даже первый священник услышит некий голос и принесет такого ребенка в жертву.

Машины-няни, поняв, что он пришел в сознание, сняли с его рук поддерживающие повязки и поднесли к его рту сосуд с теплым питьем.

— Открой, пожалуйста, рот, — проговорил записанный на ленту нежный голос столетие назад умершей девушки. Один конец изогнутой трубки, помещенной другим концом в сосуд, был нацелен ему прямо в губы. Он повиновался.

Должно быть, машина объявила о том, что он пришел в сознание, потому что дверь отворилась и в комнату вошел Главный Наблюдатель.

— Почему ты совершил этот невозможный поступок? — спросил он. — Ни один из нас не в состоянии это понять. Пройдут месяцы, прежде чем можно будет устранить повреждения — ведь тебе мы больше доверять не можем.

— Я сделал это, потому что хочу заставить вас изменить курс. Я сделал бы все, что угодно, лишь бы заставить вас это сделать. Если бы мы изменили его сейчас, то могли бы быть вблизи Проксимы Центавра менее чем через пятьдесят лет. Все, что я прошу вас сделать, — это внимательно изучить планету. Тебе даже не нужно говорить об этом никому другому, кроме наблюдателей. Ты сделаешь это?

— Ну же, не останавливайся, — вмешался нежный голос — Ты должен выпить все до последней капли. Слышишь?

— Нет. Конечно, нет. Меня все это не касается. Решение было принято и записано, и я думать не могу о том, чтобы его изменить. Ты не должен просить меня об этом.

— Но я должен. Я должен убедить тебя… но как? Именем человечества? Конец столетий заключения, страха и смерти. Лучше освободить народ от тирании, чем держать его под контролем.

— Что за безумные слова ты говоришь?

— Но это правда. Посмотри на моих людей, чья жизнь полна грубости суеверия. Она коротка и контролируется ядовитыми змеями. Чудовищно! А люди твоего племени, эти несчастные женщины, подобные Наблюдательнице Оружия, призрак истязающей себя женщины, лишенной всех черт своего пола, подавляющей в себе инстинкт материнства и обожающей самоистязание. Пора освободить от пут и их…

— Прекрати, — велел Главный Наблюдатель, поднимая руку. — Я не желаю больше слушать эти богохульственные речи. Этот мир — великолепен, таким его сделал Великий Создатель, и даже разговоры о его изменении являются преступлением, поражающим своими размерами любое воображение. Я провел много часов, решая, что с тобой делать. Я советовался с другими исследователями, и мы пришли к единому решению.

— Убить меня и заставить замолчать навсегда?

— Нет, этого сделать мы не можем. Несмотря на свою дикость — результат неправильного воспитания в долине среди дикарей — ты все же остаешься Первым Прибывшим. Поэтому тебе предстоит прибыть, таково наше решение.

— Что за чепуху ты говоришь? — Чимал слишком устал, для того чтобы продолжать разговор. Он оттолкнул от себя недопитый сосуд и закрыл глаза.

— Диаграммы показывают, что в пещерах, находящихся у самой поверхности этого мира, есть пять предметов, называемых «космическими скафандрами». Имеется их подробное описание. Они рассчитаны на путешествие отсюда к любой планете, местоположение которой установлено. Если ты того пожелаешь, ты отправишься к планетам. И станешь Первым Прибывшим.

— Убирайся, — проговорил Чимал устало. — Да, вы меня не убиваете, а всего лишь отправляете в путешествие на пятьдесят лет, в изгнание, с тем, чтобы я провел в одиночестве остаток своей жизни. В корабле, в котором, возможно, нет даже достаточного запаса пищи и воздуха для такого долгого путешествия. Оставь меня, низкий лицемер.

— Машины сообщили мне, что через десять дней ты излечишься настолько, что сможешь встать. Приготовлен экзоскелет, который тебе потребуется. На этот раз исследователи проследят за тем, как ты будешь подниматься на корабль. Если будет нужно, они сами тебя туда втащат. Ты отправишься. Меня там не будет, потому что я не желаю видеть тебя снова. Я даже не стану прощаться с тобой, потому что ты явился горькой страницей в моей жизни и говорил богохульствующие слова, которые я никогда не смогу забыть. В тебе столько дьявольского, что тебя невозможно выносить. — Старик повернулся и вышел, едва закончив фразу.

Десять дней, подумал Чимал, находясь где-то на кромке сна. Десять дней. Что же я смогу сделать за это время? Окончить эту трагедию. Как бы я хотел нарушить течение жизни этих людей! Даже мои люди, чья жизнь коротка и трудна, счастливее этих. Я бы хотел вскрыть эти термитные гнезда, чтобы люди долины могли увидеть тех, кто прячется поблизости от них, наблюдая за ними и распоряжаясь.

Его глаза широко распахнулись и, сам того не сознавая, он сел на постели.

— Конечно. Впустить в эти пещеры моих людей. Тогда выбора не будет — мы сможем изменить курс и полететь к Проксиме Центавра.

Он снова опустился на подушки. У него было десять дней на то, чтобы составить план и решить, что делать.

Через четыре дня был принесен и поставлен в углу экзоскелет. Во время следующего периода для сна он встал с постели и надел его, тренируясь. Управление было очень простым. После этого он вставал с постели каждую ночь. Вначале он едва ходил, потом стал ходить увереннее, превозмогая боль. Делал простые упражнения. Аппетит его улучшился. Десять дней, данные ему на выздоровление, оказались преувеличением, должно быть, машины установили этот срок, ориентируясь на слабые организмы наблюдателей, как на стандарт. У него процесс заживления шел гораздо быстрее.

У него комнаты всегда стоял на страже исследователь — он слышал, как люди переговаривались при смене караула — но к нему они не входили. На девятый период сна Чимал встал и тихо оделся. Он все еще ощущал слабость, но экзоскелет помог ему, взяв на себя большую часть нагрузки при ходьбе и других движениях. Легкий стул был единственным возможным оружием, которое можно было обнаружить в этой комнате. Он взял его в обе руки и тихо подошел к двери. Потом он вскрикнул:

— На помощь! Кровотечение… я умираю… на помощь!

Поскольку он возвысил голос, «сестра», которая наблюдала за ним, вмешалась, призывая его немедленно лечь в постель, и ему пришлось закричать еще громче, чтобы перебить ее. Где-то наверняка должен был включиться сигнал тревоги. Нужно действовать быстрее. И где этот дурак исследователь? Сколько времени понадобится ему на принятие простого решения? Если он не появится в самое ближайшее время, Чималу придется самому отправиться за ним, а если этот человек вооружен, дело может принять опасный поворот.

Дверь отворилась, и едва лишь человек вошел, Чимал ударил его стулом. Тот упал на пол и застонал, но у Чимала не было времени даже взглянуть на него. Один человек или целый мир. Чимал вырвал оружие из его пальцев и вышел из комнаты, двигаясь так быстро, как это позволял ему экзоскелет.

Повернув за угол, он покинул больничный отсек и направился к коридорам внешней части — тем, которые обычно были пустынными, а особенно в такой час. Оставался час до рассвета, и наблюдатели, конечно же, придерживались того же времени, что и жители деревни. Он должен дорожить каждой минутой. Дорога, которую он выбрал, была длинной, а он шел так медленно.

Никто не мог догадаться, в чем же состоит его план, и это, конечно, облегчало задачу. Лишь Главный Наблюдатель мог принять решение, а такое давалось ему нелегко. Первое, что могло прийти ему в голову, это то, что Чимал мог вернуться в лабораторию, чтобы докончить разрушения. Исследователи побегут за оружием, а потом — и лабораторию. Затем они снова начнут думать. Потом розыск, который, возможно, закончится всеобщей тревогой. Сколько же все это займет времени? Рассчитать точно невозможно. При везении более часа. Если меньше, Чималу придется сражаться, наносить раны, может быть, убивать. Кому-то придется умереть ради того, чтобы могли жить следующие поколения.

Действия Главного Наблюдателя были даже еще более медленными, чем рассчитывал Чимал. Прошел почти час, прежде чем он встретил еще одного человека, но и этот явно был занят своей работой. Подойдя ближе и узнав Чимала, он настолько растерялся и испугался, что был неспособен к каким-либо действиям. Чимал подошел к нему сзади и сжал его шею руками. Человек потерял сознание. Теперь — вниз и по последнему коридору.

Этот путь о многом ему говорил. Им он пришел сюда, казалось, давным-давно, гонимый страхом. Сколько изменений произошло с того дня, сколько нового он узнал. И все эти знания — бесполезны, если только он не сможет использовать их в реальной жизни. Он прошел по каменному туннелю и подошел к его концу как раз в то мгновение, когда дверь, ведущая наружу, отворялась. На фоне голубого утреннего неба вырисовывалась устрашающая фигура Коатлики со змеиными головами и руками-когтями. Она повернулась к нему. Несмотря на то, что теперь он все знал, сердце подпрыгнуло у него в груди. Но он продолжал идти прямо на нее.

Огромный камень тихо повернулся вокруг своей оси, и богиня пошла вперед, глядя перед собой невидящим взглядом. Она приблизилась к нему, прошла мимо, свернула и вошла в нишу. Там она встала и застыла, как будто ее заморозили. Еще один день отдыха перед ночным патрулированием.

— Ты — машина, — сказал Чимал. — И ничего больше. А там, за тобой, инструменты, запасные части и инструкции. — Он прошел мимо нее, взял инструкцию и прочитал заглавие. — И твое имя вовсе не Коатлики. Ты — РОБОТ-ОХРАННИК, РЕАГИРУЮЩИЙ НА ТЕПЛО. И это объясняет, каким образом я смог убежать от тебя: когда я нырнул, то оказался вне пределов досягаемости твоих приборов чувств. — Он открыл инструкцию. Хотя Коатлики-робот несомненно являлась сложной конструкцией, ремонт ее и управление ею были такими же простыми, как и все остальное. Чимал и раньше думал, что будет достаточно открыть выход и выпустить ее в сияние дневного света. Но он мог сделать с ней и гораздо больше. Следуя инструкции, он открыл панель на спине машины и обнаружил за ней углубление с множеством отверстий. В углублении находилась контрольная коробка с проводами и пробками. Если переключить в этой коробке автоматическую электроцепь, то машина должна была действовать и двигаться, повинуясь воле контролера. Чимал включил ее в цепь.

— Иди! — приказал он, и богиня шагнула вперед.

— Кругом, — велел он, проверяя работу контроля. Коатлики послушно описала круг, двигаясь вдоль стен пещеры, так что ее головы покачивались под самым потолком.

Он мог вести ее и приказывать ей делать то, что хотел. Нет… Не вести! Была и лучшая возможность.

— На колени! — скомандовал он, и она повиновалась. Со смехом он взгромоздился на нее и сел так, что ноги его болтались среди сухих человеческих рук. Он ощутил под собой холодный металл ее шеи.

— А теперь вперед, мы едем. Я — Чимал, — закричал он. — Я — тот, кто ушел и вернулся! Я — тот, кто правит богиней!

Когда они приблизились к выходу, тот открылся, повинуясь какому-то сигналу. Он остановил машину возле двери и осмотрел механизм. Тяжелые поршни приводили его в движение и держали двери открытыми. Если бы ему удалось расплавить стержни и согнуть, не ломая при этом, то вход остался бы открытым и быстро починить механизм было невозможно. А то, что он собирался сделать, должно было занять немного времени. Лазерный луч заиграл на гладком стержне поршня, накалив его докрасна, и тот внезапно прогнулся под тяжестью скалы. Чимал быстро прервал луч, и дверь упала. Она тотчас остановилась, поддерживаемая поршнем с другой стороны. Первый же стержень остался согнутым, но теперь его металл отвердел. В таком состоянии поршень был неспособен двигаться в цилиндре, и дверь осталась открытой.

Оказавшись в долине, Чимал пришпорил свое странное средство передвижения. Машина громко шипела, но его торжествующий смех был еще громче.

Когда тропа вышла из расщелины, Чимал остановился и посмотрел на долину со смешанным чувством. До этого момента он не сознавал, что рад возможности вернуться в долину. Домой. Все такая же предрассветная дымка висела над полями, протянувшимися вдоль берега реки. Она исчезнет, как только солнце поднимется над горами. Он глубоко вдохнул в себя чистый резкий воздух, наполненный запахом зеленых растений. Приятно было снова очутиться за пределами коридоров с их запахом плесени. Но, подумав об этом, он вспомнил о том, что его долина была всего лишь огромной пещерой, проделанной в скале, и, глядя на нее, он ощущал и присутствие окружавших ее туннелей, а за ними пустоту космоса и обилие звезд. Мысли эти пугали, и, вздрогнув, он отогнал их от себя. Раны его болели — он слишком много и слишком быстро ходил. Он погнал богиню вперед к реке, через нее.

В деревне люди сейчас должны были умываться и готовиться к принятию утренней пищи. Скоро они отправятся на поля, и если он поспешит, то прибудет туда как раз вовремя. Поворот ручки заставил Коатлики рысцой потрусить вперед. Чимал подпрыгивал при каждом ее шаге. Крепко стиснув зубы, он старался превозмочь боль. По мере того, как скорость богини увеличивалась, ее головы все быстрее двигались туда-сюда, шипение становилось оглушающим.

Он добрался до стены долины, потом направился на юг, к храму. Священники должны заканчивать утреннюю службу, и он как раз успеет застать их всех вместе. Он замедлил ход Коатлики у пирамиды, и шипение стало менее громким. Потом он заставил ее рысцой обойти пирамиду и оказался у всех на виду.

Священники застыли в неподвижности. Казалось, даже сердца их замерли. Потом раздался резкий стук — нож черного стекла выпал из рук Итцкоатла. Не веря своим глазам, священники смотрели на богиню.

— Вы согрешили! — закричал на них Чимал, размахивая лазерным пистолетом. Вряд ли они узнают его, облаченного в кровавого цвета одежды и вознесенного высоко над ними. — Коатлики жаждет мщения. А теперь к деревне Квилап, быстро. Бегом!

Богиня направилась к ним, выразительно шипя, и других предупреждений не было нужно. Они повернулись и побежали, а чудовище со змеиными головами мчалось за ними по пятам. Когда они достигли деревни, там как раз появились люди. Пугающее и небывалое зрелище заставило их в ужасе застыть на своих местах. Чимал, не давая возможности оправиться от испуга, погнал священников к Заахилу.

Когда они оказались среди домов, Чимал заставил Коатлики замедлить ход, и священники смешались с толпой, что уже ждала их появления. Он не позволил им остановиться и погнал всех вперед, как стадо. Женщины, дети — все мчались перед ним к реке и через нее. Первые уже оказались у Заахила и о случившемся стало известно. Прежде чем он успел достичь домов деревни, люди ее присоединились к бегущим.

— К болоту! — прогремел он, когда они, спотыкаясь, мчались по полю среди побегов маиса и рядов маги. — К стене, в расщелину, и увидите, что я вам покажу!

Они мчались, подгоняемые диким ужасом, а он спешил за ними. Конец долины был уже недалеко. Еще несколько минут — и они окажутся в туннеле, и этот момент станет началом конца столь хорошо знакомой им жизни. Чимал смеялся и кричал, и слезы струились по его лицу. Конец, конец…

Грозное ворчание, похожее на отдаленный гром, послышалось впереди, и из каньона вырвалось облако пыли. Толпа замедлила ход и остановилась, не зная, какая опасность страшнее. Они боязливо расступились перед Коатлики, врезавшейся в ее середину. Холодный страх проник в грудь Чимала, и он по расселине бросился к отверстию.

Он боялся думать о том, что могло случиться, он не осмеливался об этом думать. Он был настолько близок к осуществлению своего плана, что, казалось, уже ничто не могло помешать. Коатлики промчалась вверх по тропе и влетела в отверстие в скале. И тут она остановилась, как вкопанная.

Повсюду громоздились куски камня. Медленно оседала пыль. Никаких следов входа, лишь обломки скал, громоздящиеся в том месте, где он когда-то был.

А потом пришла темнота. Облака сгустились так быстро, что прежде чем ударил первый гром, никто не успел даже заметить, что небо покрывается ими. Но даже прежде чем они скрыли солнце, само солнце съежилось и потемнело, и холодный ветер волной накатил на долину. Люди, сбившись в кучу, в ужасе стонали перед лицом обрушившегося на них несчастья. Неужели боги объявили войну Земле? Что происходит? Неужели это конец?

Потом пошел дождь и стало еще темнее. То был не просто дождь, но дождь, смешанный с градом. Люди бросились прочь. Чимал заставил себя выйти из оцепенения, в которое ввело его поражение, и направил Коатлики за ними. Борьба еще не закончена. Можно найти другой путь. Коатлики заставит жителей долины помочь ему: ни дождь, ни темнота не уничтожат их страх перед ней.

На полпути богиня остановилась и застыла. Змеи перестали изгибаться, и шипение утихло. Потом она сделала еще шаг и остановилась уже окончательно. Теперь, когда они были отрезаны от источников энергии, контрольная коробка была бессильна. Поняв это, Чимал медленно и горестно слёз на мокрую землю со скользкого металла.

Он обнаружил, что все еще сжимает в руке лазерный пистолет. Отчаянным жестом нацелив пистолет на каменный барьер, он нажал на спуск. Но даже этот слабый протест оказался тщетным: дождь проник в механизм, и тот не извергнул огонь. Чимал отбросил пистолет прочь.

Дождь продолжал лить, и было темнее, чем ночью.

6

Придя в себя, Чимал обнаружил, что сидит на берегу реки: он слышал гудение ее невидимой в темноте воды. Если он хотел переходить на ту сторону, то нужно было делать это сейчас, потому что вода все прибывала. Причины для того, чтобы переправляться туда, не было: и на той, и на этой стороне он был одинаково беспомощен. Но на той стороне лежал Квилап — его родная деревня.

Но когда он попытался встать, то обнаружил, что неспособен поменять положение тела. Вода проникла под его экзоскелет, и тот почти не давал телу двигаться. С огромным трудом он высвободил руку, потом ослабил все другие крепления. Когда он, наконец, поднялся на ноги, экзоскелет остался лежать на земле как ненужный обломок из прошлой жизни. Когда он вступил в реку, вода сразу же дошла ему до колен, а потом, прежде чем он успел достичь ее середины, до пояса. Нужно было тщательно выверять каждый шаг и при этом бороться с течением. Если бы вода опрокинула его, то у него уже не хватило бы сил встать.

Шаг за шагом он пробивался вперед, а вода все упорнее преграждала ему путь. Было так просто уступить ей и позволить увлечь за собой навсегда. Но эта мысль почему-то была ему отвратительна — вероятно, потому, что в его памяти всплыло лицо висящего на блоке смотрителя воздуха. Вода отступила и теперь билась вокруг его бедер. Потом она оказалась на уровне его колен. Вот и конец реки. Прежде чем подняться на берег, он сложил руки чашечкой и напился, много раз погружая руки в реку. Ему хотелось пить, несмотря на дождь и холод, кожа его горела. О ранах страшно было даже подумать.

Неужели идти некуда? Неужели все кончено навсегда? Чимал постоял, покачиваясь, в темноте. Возможно, действительно был Великий Создатель, наблюдавший за каждым его шагом. Нет, невозможно. Он не должен поддаваться большому суеверию теперь, когда сумел преодолеть все малые.

Этот мир придуман людьми, создан людьми: он читал их горделивые отчеты и понял их образ мыслей. Ему было даже известно имя того, кого здесь называли Великим Создателем, и он знал причины, по которым Он все это сделал. Они были изложены в книгах, и могли быть прочтены двояким образом.

Чимал знал, что проиграл он по случайности — и из-за невежества. Ему вообще повезло, что он сумел забраться так далеко. Нельзя полностью переделать человека за несколько коротких месяцев. Возможно, у него были знания. Он узнал так много за такой короткий срок, что все еще думал как деревенский житель. Вырваться, бежать. Сражаться. Умереть. Если бы только он был способен на большее.

Если бы он смог провести свой народ по залу с разрисованными стенами, потом по золотому коридору к звездам.

И вместе с этими мыслями, с этим видением в его сердце прокралась искра надежды.

Чимал пошел вперед. Он снова был один в долине, и когда дождь прекратится и выглянет солнце, на него снова начнут охотиться. С какой нежностью священники станут оберегать его жизнь, чтобы позже предать его пыткам. Они, которые учили страху, сами испытали страх, бежали, кричали. И мщение их будет страшным.

Но они его не получат. Однажды, раньше, в полном невежестве, он бежал из долины — он сделает это снова. Теперь он знал, что лежит за каменной стеной, где расположены входы и куда они ведут. Должен отыскаться способ достичь одного из них. Впереди, на вершине скалы был вход, возле которого он спрятал пищу и воду. Если бы он смог достичь его, он мог бы отдохнуть в укрытии и решить, что делать дальше.

Но даже думая об этом, он уже знал, что все это невозможно. Даже когда он был совершенно здоров и полон сил, он и то неспособен был взобраться на стены долины. Они были построены таким хитрым способом, что делали невозможным побег. Даже уступа для стервятников, находящегося гораздо ниже кромки каньона, достичь было бы невозможно, если бы в этом выступе не образовалась в результате какой-то случайности брешь.

Он остановился и засмеялся, и смеялся, пока смех его не перешел в кашель.

Вот он, способ. Да, именно так. Теперь, когда у него была цель, он, несмотря на боль, пошел увереннее под падавшим сверху дождем. К тому времени, когда он достиг стены долины, дождь сделался моросящим, а небо посветлело. Боги сделали то, что хотели. Они все еще управляли, а затопив долину, они ничего бы не выиграли.

Только они не были богами, но были людьми. Слабыми и глупыми людьми, чья работа была уже кончена, хотя сами они еще не знали об этом.

Сквозь падающий дождь он смог разглядеть темный силуэт пирамиды, но там было тихо, никаких следов движения. Если священники вернулись, то заперлись сейчас в своих самых глубоких помещениях. Он улыбнулся и провел по губам костяшками пальцев. Что ж, если ему не удалось сделать ничего другого, то, по крайней мере, он смог дать им урок страха, который они никогда не забудут. Да, никогда. Возможно, это хоть в какой-то мере отплатит им за то, что они сделали с его матерью. Эти полные угрозы глупцы навсегда потеряли уверенность в том, что они олицетворяют высший закон по отношению к другим людям.

Когда Чимал достиг места под уступом, он остановился отдохнуть. Дождь прекратился, но долина все еще тонула в море тумана. Левая половина его тела горела, а когда он коснулся рукой бока, то рука его окрасилась кровью. Плохо. Но это его не остановит. Следовало завершить подъем, пока видимость еще плохая, с тем, чтобы ни жители деревни, ни наблюдатели его не заметили. Приборы, находящиеся в небе, сейчас бесполезны, но поблизости могут находиться какие-нибудь другие, и они могут заметить его появление. Сейчас среди наблюдателей, несомненно, царит растерянность, и чем скорее он попытает удачи, тем больше шансов, что ему удастся выполнить этот план. Но он так устал. Он постоял, прижимая ладони к камню.

Единственным сохранившимся воспоминанием об этом подъеме была боль. Красная дымка трепетала у него перед глазами, и он почти ничего не видел. Пальцы его искали опору на ощупь, ноги его слепо искали впадины, за которые можно была зацепиться и отдохнуть. Возможно, что он взбирался по тому же пути, которым пользовался однажды в детстве: наверняка сказать он не мог. Боль все мучила его, камень был скользким — то ли от воды, то ли от крови — он этого не знал. Подтянувшись, наконец, к краю уступа и выбравшись на него, он обнаружил, что не может встать и что вообще едва способен двигаться. Помогая себе ногами, он подтащил свое тело к углублению в скале перед дверью. Нужно найти укрытие, где его нельзя было бы увидеть с помощью наблюдательных приборов, но которое, однако, было бы настолько близко к выходу, чтобы он смог напасть на первого же вошедшего. Он привалился спиной к камню.

Если в ближайшее время никто не появится — все кончено. Подъем отнял у него почти все оставшиеся силы, и сейчас он почти терял сознание. Но он должен это сделать. Он должен быть в сознании, настороже и напасть, как только дверь откроется и кто-нибудь выйдет кормить хищников. Тогда он должен войти, напасть, победить. Но он так устал. Сейчас, конечно, никто не выйдет, не раньше, чем в долине восстановится нормальная жизнь. Может быть, если он сейчас поспит, он будет сильнее к тому моменту, когда откроется дверь. А до этого, наверное, пройдет несколько часов, может быть, день, а может быть, и того больше.

Он все еще думал об этом, а воздух у входа заколыхался, камень повернулся, и дверь открылась.

Внезапность случившегося, серая дымка усталости — для него это оказалось слишком. Он смог лишь коротко охнуть, когда в проеме появилась Наблюдательница Оружия.

— Что случилось? — спросила она. — Ты должен объяснить мне, что случилось.

— Как ты меня нашла… экран?

— Да. Я увидела, что в долине происходит что-то странное, до нас доходили слухи. Детали никто не знал. Ты исчез, потом я услышала, что ты где-то в долине. Я смотрела на все экраны, пока не нашла тебя. Что случилось? Прошу тебя, объясни мне. Никто из нас ничего не знал, и это… ужасно. — Лицо ее было белым от страха: в мире полного порядка не может быть большего ужаса, чем беспорядок.

— Что именно ты знаешь? — спросил он ее, пока она помогала ему войти внутрь, сесть в машину. Закрыв дверцу, она сняла с пояса маленький сосуд и протянула ему.

— Чай, — сказала она. — Он тебе всегда нравился. — Потом страх перед неизвестным вновь овладел ею. — Я ни разу больше тебя не видела. Ты показал мне звезды, рассказал мне о них, потом ты все повторял, что мы уже прошли Проксиму Центавра, что нам нужно вернуться. Потом мы вернулись к тому месту, где вновь обрели вес, и ты оставил меня. Больше я тебя не видела. Прошли дни, много дней, и появилась тревога. Дежурный исследователь говорит нам, что по коридорам бродит дьявол, но что же это такое, он нам не говорит. Он не желает говорить о тебе — как будто тебя никогда не существовало. Были тревоги, происходили странные вещи, два человека потеряли сознание и умерли. Четыре девушки в больнице, они не могут работать и силы их на пределе. Все не так. Когда я увидела тебя на экране, в долине, я подумала, что ты можешь знать. И ты тоже ранен! — Она сразу поняла, вскрикнула и отпрянула — кровь текла из его бока на сиденье.

— Это случилось уже давно. Меня лечили. Но сегодня я повредил рану. В твоем поясе есть какие-нибудь лекарства?

— Пакет для оказания первой помощи, мы все обязаны иметь его при себе. — Она достала его дрожащими пальцами, вскрыла и прочитала список компонентов.

— Хорошо. — Он расстегнул одежду, и она отвернулась. Глаза ее были полны тревоги. — Бинты, антисептик, противоболевые таблетки. Все это должно помочь. — Потом, внезапно поняв, он сказал: — Я скажу тебе, когда ты снова сможешь смотреть. — Она прикусила губу и согласно кивнула, прикрыв глаза.

— Похоже, что Главный Наблюдатель совершил огромную ошибку, не сказав вам о случившемся. — Ему следовало быть внимательным при изложении своей истории — в ней были детали, о которых ей лучше не знать. Но, по крайней мере, основные факты он мог ей сообщить. — То, что я сказал тебе, когда посмотрел на звезды, было правдой. Мы прошли Проксиму Центавра, я понял это, потому что нашел навигационные машины, которые сказали мне об этом. Если ты еще сомневаешься, я могу отвести тебя туда, и они скажут тебе об этом. Я пошел к Главному Наблюдателю с полученными сведениями, и он не стал отрицать их правоту. Если бы мы повернули сейчас же, то подошли бы к Проксиме Центавра через пятьдесят лет, во исполнение цели Великого Создателя. Но много лет назад Главный Наблюдатель и другие обратились против Великого Создателя. Я и это могу показать с помощью вахтенного журнала, находящегося в отсеке Главного Наблюдателя. Там говорится о решении этих людей, а также о том, что они договорились ничего не сообщать вам, остальным, о своем решении. Ты понимаешь, о чем я тебе сообщил?

— Думаю, что да. — Ее голос был едва слышен. — Но все это так ужасно. Почему они так поступили? Почему пошли на такое? Отказались повиноваться воле Великого Создателя?

— Потому что они злые и себялюбивые людишки, хотя они и исследователи. И теперешние исследователи — не лучше. Они снова скрывают правду. Они не хотели позволить мне сообщить ее. Они решили услать меня отсюда навсегда. А теперь… ты поможешь мне устранить эту несправедливость?

И снова девушка оказалась в растерянности перед свалившейся на нее ответственностью. Она не была подготовлена к тому, чтобы выносить такую тяжесть. В ее упорядоченной жизни существовало лишь повиновение, но никогда — умение принимать решения. И сейчас она была в полной растерянности. Возможно, решение бежать к нему, расспросить его было единственным выражением собственной воли за всю ее долгую, но такую однообразную жизнь.

— Я не знаю, что делать. Я ничего не хочу делать. Я не знаю…

— Я знаю, — сказал он, застегивая одежду и вытирая мокрые пальцы. Потом он взял ее за подбородок и посмотрел прямо в ее огромные пустые глаза. — Решать должен Главный Наблюдатель, потому что это его жизненная обязанность. Он скажет тебе, прав я или нет и что нужно делать. Пойдем к Главному Наблюдателю.

— Да, пойдем, — она даже вздохнула от облегчения: тяжкая ноша ответственности свалилась с ее плеч. Ее мир снова будет приведен в порядок и тот, кому надлежит принимать решения, будет решать. Она уже была готова забыть печальные события последних дней: они просто не вмещались в ее упорядоченное существование.

Чимал низко пригнулся к машине, чтобы его грязная одежда не бросалась в глаза. Но подобная мера предосторожности не являлась необходимой: случайных прохожих в туннелях не было. Все, кто мог, находились на важных пунктах, остальные же были физически неспособны к действиям. Скрытый мир находился в том же состоянии агонии, что и мир долины. Но, к несчастью, с меньшей надеждой на перемены, подумал Чимал, выбираясь из машины у входа в туннель, ведущий к отсеку Главного Наблюдателя. В туннеле никого не было.

Не было никого и в отсеке. Чимал вошел, осмотрел комнаты, потом растянулся во всю длину кровати.

— Он скоро вернется; самое лучшее, что мы можем сделать, это ждать его здесь.

Он все еще не слишком хорошо себя чувствовал. Таблетки вызывали у него сон, и он не осмеливался больше их принимать. Наблюдательница Оружия опустилась в кресло, сложила на коленях руки и терпеливо ждала приказа, который должен был внести порядок в ее жизнь. Чимал то начинал дремать, то просыпался от толчка, то снова засыпал. Теплый воздух комнаты осушил его одежду, и боль притупилась. Глаза его закрылись, и, помимо своей воли, он погрузился в сон.

Рука, положенная на его плечо, вырвала его из сна, покидать который он не хотел. Лишь когда память вернулась к нему, он начал бороться со сном и с нежелающими подниматься веками.

— Слышны голоса, — сказала девушка. — Он возвращается. Не нужно, чтобы тебя нашли тут лежащим.

Да, не нужно. Нельзя, чтобы его снова усыпили газом и забрали. Собрав всю свою волю и энергию, он заставил себя выпрямиться, встать и с помощью девушки направился в дальнюю часть комнаты.

— Мы тихонько подождем там, — сказал он, когда дверь стала открываться.

— Пока машины наверху, не зовите меня, — говорил Главный Наблюдатель. — Я устал. Эти несколько дней отобрали у меня годы жизни. Я должен отдохнуть. Поддерживайте туман в северной части долины. Когда Деррик достаточно оснастится, один из нас спустит его и подсоединит кабели. Сделайте это сами, я должен отдохнуть.

Он закрыл дверь. Чимал поднял руки и закрыл ими рот Главного Наблюдателя.

7

Старик не сопротивлялся. На мгновение его руки дернулись, и он повел глазами, пытаясь разглядеть лицо Чимала, но никакого протеста не высказал. Чимал, хотя это и стоило ему усилий, не выпускал Главного Наблюдателя до тех пор, пока не уверился, что провожавшие его люди ушли. Тогда он освободил его и указал на стул.

— Садись, — приказал он. — Мы все сядем, потому что я больше не могу стоять. — Он тяжело опустился на ближайший стул, а двое других тут же автоматически повиновались его приказу. Девушка ожидала инструкций, старик же был до предела измучен событиями последнего времени.

— Посмотри на дело своих рук, — хрипло проговорил Главный Наблюдатель. — Дьявольщина, разрушение, смерть — мы познали все это. А теперь ты задумал еще более тяжкое преступление…

— Молчи, — сказал Чимал, поднеся палец к губам. Он был настолько изнурен, что не был способен ни на какие эмоции, даже на ненависть, и его спокойствие подействовало на остальных. Главный Наблюдатель что-то пробормотал. Он не прибег к помощи своего крема для бритья, и на его щеках топорщилась серая щетина.

— Слушай внимательно и постарайся понять, — начал Чимал, и голос его был таким тихим, что им пришлось напрячь слух. — Все изменилось. Долина никогда не будет прежней, ты должен это понять. Ацтеки видели, как я мчался верхом на богине, и они поймут, что все не так, как их учили. Коатлики никогда больше не будет ходить. Дети будут рождаться от родителей из разных деревень, они будут Прибывшими — но не будет никакого прибытия. А твои люди, что с ними? Они понимают, что что-то не так, но что именно — не знают. Ты должен сделать единственно возможную вещь — повернуть корабль.

— Никогда! — Гнев вновь овладел стариком, и экзоскелет помог ему сжать в кулаки плохо гнущиеся пальцы. — Решение было принято и оно не может быть изменено.

— Что за решение?

— Планеты Проксимы Центавра нам не подходят. Я уже говорил тебе. Поворачивать слишком поздно. И мы полетим дальше.

— Но мы прошли Проксиму Центавра…

Главный Наблюдатель открыл рот — потом снова захлопнул его, поняв, в какую ловушку он попал. Усталость мешала ему. Он бросил взгляд на Чимала, потом на девушку.

— Продолжай, — сказал Чимал. — Закончи то, что ты хотел сказать. Что ты и другие исследователи действовали против Великого Создателя, против его плана и сняли нас с курса. Расскажи этой девушке, чтобы она могла рассказать остальным.

— Это не твое дело, — крикнул на нее старик, — уходи отсюда и не говори о том, что слышала.

— Останься, — велел Чимал, силой усаживая ее обратно в кресло, потому что она уже успела встать, пытаясь выполнить приказ. — Пусть вся правда выйдет наружу. Возможно, через некоторое время наблюдатель сообразит, что хочет, чтобы ты находилась здесь, где не сможешь рассказать другим об услышанном. А еще позже он начнет подумывать о том, что тебя также нужно убить или отправить в космос. Он должен держать в тайне весть о своей вине, ибо иначе он погиб. Поверни корабль, старик, сделай хоть одну полезную вещь за всю свою жизнь.

Удивление ушло, и Главный Наблюдатель вновь овладел собой. Он тронул свой деус и наклонил голову.

— Я наконец-то понял, кто ты такой. Ты настолько же дьявол, насколько Великий Создатель — бог. Ты явился, чтобы уничтожить, но тебе это не удастся. То, что ты…

— Бессмысленно, — Прервал его Чимал. — Теперь уже поздно обзывать меня или бросаться оскорблениями. Я даю тебе факты и прошу тебя опровергнуть их. Вот мое первое утверждение: мы больше не движемся к Проксиме Центавра. Это факт?

Старик закрыл глаза и не ответил. Чимал встал, и он в страхе скорчился на своем стуле. Но Чимал прошел мимо него и, сняв с полки красный журнал, открыл его.

— Вот он — факт — решение, которое ты принял с остальными. Дать мне эту книгу девушке, чтобы она о нем прочитала?

— Я этого не отрицаю. То было мудрое решение, принятое ради пользы всех. Наблюдательница поймет. Она и все остальные повинуются независимо от того, сообщат им или нет.

— Да, возможно, ты прав, — устало сказал Чимал, откладывая книгу и возвращаясь на свое место. — И это-то и является самым страшным преступлением. И не твоим, а Его. Самый главный дьявол — тот, кого вы зовете Великим Создателем.

— Богохульство, — проскрипел Главный Наблюдатель, и даже Наблюдательница Оружия отпрянула при словах Чимала.

— Нет, это правда. Книги сообщили мне, что на Земле существуют понятия, называемые «странами». Кажется, это большие группы людей, хотя в них входят не все люди Земли. Трудно точно сказать, почему эти страны существуют и какова цель их существования. Что гораздо более важно, так это то, что во главе одной из таких стран стоял человек, которого вы теперь называете Великим Создателем. Вы можете прочесть его имя, название его страны, они ни о чем нам не говорят. Власть его была так велика, что он соорудил себе памятник более великий, чем когда-либо сооружали другим. В своих записках он говорит о том, что его деяние превышает своим величием пирамиды или что-либо другое. Он говорит, что пирамиды — великие сооружения, но его сооружение является еще более великим — это целый мир. Вот этот мир. Он в деталях описывает, как этот мир был придуман и послан в свой путь, и он очень всем этим гордился. Но самая большая его гордость — это люди, которые живут в этом мире, которые отправляются к звездам и его именем будут насаждать там человеческую жизнь. Неужели вы не понимаете, почему он испытывал подобное желание? Он создал целую расу, которая поклонялась бы его образу. Он сделал себя богом.

— Он и есть Бог, — сказал Главный Наблюдатель, и Наблюдательница Оружия согласно кивнула, касаясь своего деуса.

— Не бог и даже не черный бог или дьявол, хотя он и заслуживает подобного названия. Просто человек. Испуганный человек. Книга говорит о чудесах ацтеков, которых он создал для выполнения миссии, об их искусственной склонности к слабости разума и послушанию. Это не чудеса — но преступление. Дети рождались от самых умных людей Земли — и их развитие намеренно тормозилось. Их учили сверхъестественной чепухе и заключали в каменную тюрьму, где им предстояло умереть без надежды. И, что еще хуже, растить по собственному образу и подобию своих детей — поколение за поколением — слепая бессмысленная жизнь. Ты знаешь об этом, не так ли?

— То была Его воля, — спокойно ответил старик.

— Да, была, и тебя все это не беспокоило, потому что ты — вождь тюремщиков, держащих в темнице эту расу, и тебе хотелось продлить это заключение на века. Дураки. Слышали ли вы когда-нибудь, откуда появились ты и твои люди? Случайность ли то, что вы так верны и полны рвения служить? Неужели ты не понимаешь, что и вы были сделаны таким же образом, как и ацтеки? Что после того, как он обнаружил ацтеков в качестве модели для жителей долины, это чудовище стало искать группу, подходящую для ведения этого многостолетнего путешествия. Он нашел ее основу в мистицизме и моностицизме, что всегда были мрачными тропами для человеческой расы. Термиты, копошащиеся в своих пещерах, другие, что всю жизнь глядят на солнце сквозь завесу священной слепоты, приказы, скрываемые от мира во имя жизни в святом убожестве. Вера, заменяющая мысль, ритуал, заменяющий интеллект. Этот человек изучил все культы и взял из них самый худший из всех для того, чтобы построить ту жизнь, которую вы ведете. Вы культивируете боль и ненавидите любовь и естественное материнство. Вы гордитесь своими долгими жизнями и смотрите сверху вниз на недолго живущих ацтеков, смотрите на них, как на низших животных. Неужели вы не понимаете, что попусту тратите свои долгие жизни? Не понимаете того, что ваш разум тоже был затенен и уменьшен с тем, чтобы никто из вас не спрашивал себя: а во имя чего я все это делаю? Неужели вы не видите того, что являетесь пленниками даже в большей степени, чем люди долины?

Измученный, Чимал откинулся на спинку кресла, переводя взгляд с лица, полного холодной ненависти, на лицо, пустое от непонимания. Нет, они не следуют его мыслям. Ни в долине, ни за ее пределами нет никого, с кем он мог бы поговорить, найти общий язык. И холод одиночества подступил к нему вплотную.

— Нет, вы не понимаете, — сказал он, и в голосе его была безнадежность. — Великий Создатель поработал на совесть.

При этих словах их пальцы автоматически потянулись к деусам. Он только вздохнул.

— Наблюдательница Оружия, — приказал он, — вон там есть вода и питье. Принеси их сюда. — Она поспешила исполнить требуемое. Он ел медленно, запивая воду тепловатым чаем из термоса, а сам в это время думал, что же делать дальше.

Рука Главного Наблюдателя потянулась к коммуникатору на поясе, но Чимал успел дотянуться до нее и перехватить на полпути.

— Давай сюда и твой, — велел он Наблюдательнице Оружия. Объяснить, почему он это делает, он не беспокоился. Она так или иначе должна была повиноваться. На чью-либо другую помощь рассчитывать не приходилось. Теперь он совсем один.

— Здесь нет никого, кто был бы выше тебя, Главный Наблюдатель? — спросил он.

— Об этом известно всем, кроме тебя.

— Это известно и мне, ты прекрасно это знаешь. Но когда было принято решение об изменении курса, все исследователи согласились с ним, однако окончательное слово принадлежало тогда Главному Наблюдателю. Поэтому именно ты должен знать все детали этого мира: где находятся космические корабли, как ими пользоваться, что такое навигация, каково устройство школ, детали всех приготовлений ко Дню Прибытия — словом, все.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Я не скрываю своих намерений. Здесь столько всяких людей, несущих какую-то ответственность — слишком много — что их невозможно заставить действовать одним лишь словом, сказанным Главным Наблюдателем. Должны существовать планы, указывающие все туннели и пещеры со всем их содержимым, должны быть учебники для школ и инструкции по пользованию космическими кораблями. Да что там, должна быть даже инструкция к проведению Дня Прибытия, когда долина будет открыта — где она?

Последний вопрос был произнесен с такой силой, что старик вздрогнул и взгляд его метнулся к стене и сразу в сторону. Чимал, однако, успел проследить за направлением этого взгляда: в том месте на стене висел красный шкафчик, над которым всегда горел красный свет. Он раньше обратил на это внимание, но никаких подозрений у него никогда не возникало.

Когда он встал, чтобы к нему подойти, Главный Наблюдатель бросился на него, размахивая руками. Он наконец-то понял, чего добивался Чимал. Борьба была короткой. Чимал схватил обе руки старика и скрутил их у того за спиной. Потом он вспомнил о собственном поражении и нажал на кнопку распределителя на экзоскелете Главного Наблюдателя. Моторы замерли, соединения замкнулись и старик оказался в плену. Чимал осторожно подхватил его и положил на кровать.

— Наблюдательница Оружия, выполняй свой долг, — отдал приказ старик, хотя голос его дрожал. — Останови его. Убей его. Я приказываю тебе это сделать.

Неспособная понять более чем частицу происходящего, девушка встала и беспомощно заметалась между ними.

— Не беспокойся, — сказал ей Чимал. — Все будет хорошо. — Легко преодолев ее слабое сопротивление, он заставил ее вернуться к креслу и обесточил и ее экзоскелет. Потом он связал ей руки за спиной.

Теперь, когда они не могли ему помешать, он подошел к шкафчику на стене и тронул дверцы. Они оказались заперты. Во внезапном приливе сил он рванул шкафчик и оторвал его от стены. Замок на нем был более декоративным, чем действенным, и разлетелся, когда Чимал швырнул шкафчик на пол. Наклонившись, он извлек из обломков красную с золотым книгу.

— День Прибытия, — прочел он и перевернул страницу. — Этот день наступил.

Основные инструкции, подобно всем прочим, были достаточно просты. Всю работу должны были сделать машины, их нужно было только активировать. Чимал мысленно продумал последовательность действий, надеясь, что на этот раз ему удастся дойти до конца. Боль и усталость подступали все ближе, и проигрывать больше было нельзя. И старик, и девушка молчали. Его действия так напугали их, что они были просто не в состоянии реагировать. Но все это изменится, как только он уйдет. Ему нужно было время. Он достал запасную одежду и с ее помощью связал их и заткнул им рты. Если кто-нибудь будет проходить мимо, они уже не смогут поднять тревогу. Швырнув коммуникаторы на пол, он раздавил их. Пусть ничто не сможет помешать ему.

Положив ладонь на ручку двери, он посмотрел в огромные, обвиняющие глаза девушки.

— Я прав, — сказал он ей. — Ты увидишь сама. Впереди нас ждет много счастья. — Забрав инструкцию по проведению Дня Прибытия, он открыл дверь и вышел.

В пещерах все еще было мало людей, и это было очень хорошо: ему не пришлось прибегать к насилию. На полпути к своей цели он встретил двух девушек, спешивших на свои посты, но они лишь взглянули на него испуганными глазами. Он находился уже почти у входа в зал, когда услышал крики. Оглянувшись, он увидел красную одежду спешащего за ним наблюдателя. Случайность ли это — или человек был предупрежден? И в том, и в другом случае самое лучшее — продолжать идти. То была охота-кошмар, что-то из дурного сна. Наблюдатель шел на самой высокой скорости, какую только ему позволял развивать экзоскелет. Чимал умел ходить гораздо быстрее, но ему мешали раны и истощение. Он бежал впереди, то и дело замедляя шаг, спотыкаясь, а наблюдатель выкрикивал ему вслед угрозы и спешил за ним с упорством человека-машины. Но вот и они — двери в огромный зал. Чимал толкнул их, вошел и закрыл двери за собой, навалившись на них всем телом. Его преследователь забарабанил в двери с другой стороны.

Дверь была без запора, но под действием веса Чимала оставалась закрытой, пока он стоял переводя дыхание. Потом он открыл книгу, и на белые страницы закапала его кровь. Он еще раз просмотрел диаграммы и инструкции, потом оглядел расписанную комнату.

Слева от него находилась стена из массивных камней и валунов — другая сторона барьера, скрывающего его долину. Далеко справа находились огромные двери. А на полпути к стене скрывалось то место, которое он должен найти.

Он направился к нему. Двери за его спиной распахнулись, в них влетел исследователь и распластался на полу, но Чимал не оглядывался. Человек пытался подняться, моторы его костюма гудели. Чимал посмотрел на роспись и легко нашел нужную. То было изображение человека, стоявшего несколько поодаль от идущей толпы и более крупного, чем остальные. Возможно, то было изображение самого Великого Создателя: да, несомненно, именно так. Чимал заглянул в глубину этих честных глаз и, не будь его рот таким сухим, он, наверное, плюнул бы в них. Вместо этого его рука, оставляя за собой красный след, двинулась по стене, коснулась изображения.

Послышался щелчок, и панель упала. За ней что-то вспыхнуло. Тут наблюдатель оказался рядом с Чималом, и они упали на пол, их общий вес довершил начатое.

8

Атототл был старым человеком и, возможно, поэтому священники храма были о нем не слишком высокого мнения. Но в то же время он являлся касиком Квилапа, был не таким, как все, и люди должны были слушаться его. А он был вправе требовать послушания. Но несмотря на все доводы, командовали им. Ему велели идти вперед, и он, склонив голову в знак повиновения, шел, куда приказано.

Буря утихла, даже туман поднялся кверху. Если бы не мрачные воспоминания о прошедших событиях, можно было подумать, что идет самый обычный день. Но, конечно, день, в который идет дождь — земля под его ногами все еще была мокрой, вода в реке вышла из берегов. Солнце сияло, и с земли поднимались струйки пара. Атототл подошел к краю болота и присел на корточки, чтобы немного отдохнуть. Стало ли болото больше с тех пор, как он видел его в последний раз? Кажется так, но оно и должно увеличиться после дождя. Но скоро, как это бывало и раньше, оно снова уменьшится. Незначительное изменение, но он все равно должен запомнить его и рассказать о нем священникам.

Каким пугающим местом стал этот мир. Он бы даже предпочел покинуть его и отправиться в подземное царство смерти. Вначале — смерть первого священника и ночь вместо дня. Потом Чимал исчез, уведенный, как сказали священники, Коатлики, и это, конечно, было правильно. Он сам вернулся с Коатлики, сидя на ее спине — кроваво-красный и жуткий, но по-прежнему с лицом Чимала. Что это могло значить? А потом — буря… Все это было выше его понимания. У его ног зеленела молодая трава. Он вырвал из земли пучок и пожевал. Скоро он должен будет вернуться к священникам и рассказать им о том, что видел. Болото стало больше, он не должен об этом забывать, и никаких следов Чимала он не видел.

Он выпрямился и растер ноющий мускул на ноге. В это мгновение он услышал отдаленное ворчание. Что еще могло случиться? В ужасе он охватил себя руками, не способный бежать, и лишь смотрел на волны, дрожащие на поверхности воды. Потом ворчание послышалось вновь, на этот раз более громкое, и он ощутил, как мир колышется у него под ногами.

А потом, с треском и ревом, весь каменный барьер, перегородивший устье долины, начал скользить и оседать. Один за другим приходили в движение огромные валуны. Они двигались все быстрее и быстрее, пока не исчезли внизу. И тогда, когда долина открылась, вода начала отступать и разбиваться на тысячи ручейков, спешащих туда, куда столько времени не пускала их дамба. Они бежали и бежали, пока не осталось лишь пространство, заполненное тиной, в котором билось несколько серебряных рыбок и кое-где сверкали маленькие лужицы воды. Барьера больше не существовало, но возник выход из долины, обрамленный чем-то золотым и сияющим, полным света, с изображением фигур идущих людей по бокам. Атототл распростер руки перед этим чудом из чудес.

— Пришел день избавления, — сказал он, не испытывая больше страха. — Вот почему мы видели столько странных вещей. Мы свободны. Мы, наконец, можем покинуть долину.

Нерешительно он сделал шаг вперед по все еще болотистой земле.

Внутри зала звуки взрывов были оглушающими. Едва лишь послышались первые раскаты, исследователь откатился в сторону и в ужасе закрыл голову руками. Чимал, ища поддержки, ухватился за огромный прут — пол под ним ходил ходуном. Все было рассчитано. Барьер, скрывавший долину, поддерживался огромной каменной опорой, находившейся под самим залом. Теперь эта опора исчезла и скала оседала. Исчезал весь потолок. С прощальным грохотом опрокинулись последние валуны, отрыв путь воде. В отверстие полились солнечные лучи и впервые за все время озарили росписи.

Чимал мог видеть долину с горами за ней. На этот раз ему удалось.

Барьер исчез.

Его люди свободны.

— Вставай, — сказал он исследователю, скорчившемуся у стены. Он пнул его ногой. — Вставай, смотри и постарайся понять. Твои люди тоже свободны.

Звезды

Ах тламиц ноксохиут ах тламид

Ин ноконехуа

Ксеакселихуа йа мойахуа

Мои цветы не умрут, моя песня будет

услышана.

Их жизнь

Бесконечна

Чимал пробирался по туннелям оси вращения. Он стонал, когда левая сторона его тела касалась одного из прутьев, и уже знакомая боль отдавала в руку. Рука почти не действовала и все время болела. На днях нужно будет вернуться к хирургической машине для новой операции — или отрезать эту проклятую конечность, если она ни на что не способна. Если бы в первый раз они все сделали верно, этого бы не случилось. А может быть, дело в том, что он слишком рано начал ею действовать. Но что сделано, то сделано. Он выполнит свой долг. И скоро у него появится время для лечения.

Лифт доставил его к месту, где действовало притяжение, и Матлатл открыл перед ним дверь.

— Курс верен, — сказал Чимал охраннику, протягивая ему книги и отчеты. — Орбита точно такая, какую рассчитал компьютер. Сейчас мы описываем огромную дугу. Это займет у нас годы. Но теперь мы на пути к Проксиме Центавра.

Человек кивнул, не пытаясь понять, о чем говорит Чимал. Это не имело значения. Чимал говорил скорее для себя: казалось, в последнее время он только этим и занимается. Он медлено побрел по коридору, и ацтек двинулся за ним.

— Как людям нравится новая вода, направленная в деревни? — спросил Чимал.

— У нее другой вкус, — ответил Матлатл.

— Если не говорить о вкусе, — возразил Чимал, пытаясь овладеть собой, — не легче ли стало пользоваться ею теперь, когда не нужно ее таскать? И не больше ли стало еды? Не излечились ли больные люди? Как насчет всего этого?

— Все стало другим. Иногда… бывает неверным, когда все становится другим.

Чимал не ожидал награды, во всяком случае не от таких застывших в своей скорлупе людей. Он будет следить за тем, чтобы они были здоровы и хорошо накормлены. Ради их детей, не ради их самих. У него не было времени наблюдать за ацтеками самому. Он выбрал Матлатла, самого сильного человека в обеих деревнях, в тот день, когда рухнул барьер, и сделал его личным телохранителем. В то время он понятия не имел о том, как станут действовать наблюдатели, и ему нужно было, чтобы кто-нибудь охранял его в случае нападения. Теперь необходимость в защите отпала, но он оставил его при себе в качестве информатора.

Да, беспокоится о нападении оснований не было. Наблюдатели были потрясены случившимся не менее людей долины. Когда первые ацтеки побрели через болото к тому месту, где раньше высились скалы, они застыли в непонимании. Две группы людей встретились и миновали одна другую, неспособные осознать в тот момент присутствие друг друга. Дисциплина была восстановлена только тогда, когда Чимал нашел Главного Наблюдателя и вручил ему инструкцию проведения Дня Прибытия. Связанный дисциплиной, старик не имел выбора. И День Прибытия начался.

Дисциплина и порядок снова сплотили наблюдателей, и они снова стали способны жить. Сейчас они выполняли важную задачу — обучение поколений. Если исследователи жалели о переменах, то простые наблюдатели — нет. Впервые, казалось, они жили полной жизнью.

Главный Наблюдатель руководил операциями, как это предписывалось. Инструкции и правила были для всего, и нужно было им повиноваться. Чимал не вмешивался в это дело. Но он всегда помнил о том, что его кровь застыла на страницах инструкции о проведении Дня Прибытия, которую носил с собой Главный Наблюдатель. И ему было этого достаточно. Он сделал то, что должен был сделать.

Проходя мимо классной комнаты, Чимал посмотрел на людей, склоненных над обучающими машинами. Они очень мало что понимали. Но это не имело значения: машины были сделаны не для них. Лучшее, что они могли сделать, это лишить этих людей того абсолютного невежества, в котором они жили. Лучшие условия, облегчение жизни. Они должны быть здоровыми ради будущего поколения. Машины были сделаны для детей — те поймут, как ими пользоваться.

Дальше были расположены отсеки детей. Сейчас они были еще пусты, но ждали своего часа. Ждали своего времени и палаты для будущих матерей, веселые и сверкающие. Недалек тот день, когда они начнут заполняться. Никто не высказал протеста, когда было объявлено о новом порядке браков. Все шло так, как было намечено.

Внутри послышался какой-то звук, Чимал обернулся и увидел в окошко Наблюдательницу Оружия, сидящую на стуле у дальней стены.

— Принеси еду, Матлатл, — приказал он. — Я скоро приду. А вначале отнеси эти вещи ко мне.

Человек автоматически поднял руку в том приветствии, которым возвещал о готовности к послушанию священников, и вышел. Чимал подошел к девушке и сел рядом с ней. Ему пришлось много работать, потому что прокладка нового курса и выход на новую орбиту лежал всецело на нем. Может быть, теперь он сможет обратиться к хирургам, хотя для этого ему придется несколько дней оставаться в постели.

— Сколько мне здесь нужно находиться? — спросила девушка, глядя на него столь знакомым затравленным взглядом.

— Нисколько, если ты этого не хочешь, — ответил Чимал, слишком усталый, чтобы спорить. — Ты думаешь, я делаю это ради собственного удовольствия?

— Я не знаю.

— Тогда попытайся подумать. Ну какое удовольствие я могу получить от того, что ты смотришь картинки и фильмы о детях и беременных женщинах?

— Я не знаю. Есть столько вещей, которые невозможно объяснить.

— И множество имеющих объяснение. Ты — женщина, нормальная женщина, несмотря на твое воспитание. И я хочу дать тебе возможность почувствовать себя женщиной. Я думаю, что жизнь обделила тебя.

Она сжала кулаки.

— Я не хочу думать, как женщина. Я — наблюдательница. Это мой долг и моя гордость. И ничего другого я не желаю. — Огонек гнева погас так же быстро, как и разгорелся. — Пожалуйста, позволь мне вернуться к своей работе. Разве женщин долины не достаточно для того, чтобы сделать тебя счастливым? Я знаю, ты считаешь меня, наших женщин глупыми. Но такие уж мы есть. Неужели ты не можешь позволить нам остаться такими?

Чимал посмотрел на нее. Первый раз за все время она была ему понятна.

— Прости меня, — сказал он. — Я пытался сделать из вас тех, кем вы не созданы быть. Я изменился сам и мне казалось, что измениться может каждый. Но то, кем я стал, было запланировано Великим Создателем так же, как запланированы вы. Для меня желание измениться и понимание — самые важные вещи в мире. Я должен был понять, что ваше… подавление столь же важно для вас.

— Да, это так. — С внезапной решимостью она расстегнула одежду и указала на серый пояс, стискивающий ее тело. — Я несу наказание за нас обоих.

— Да. Я понимаю, — сказал он. Дрожащими пальцами она застегнула одежду и поспешила отвернуться. — Мы все должны понести наказание за жизни сотен тех, кто умер, чтобы доставить нас сюда. По крайней мере, это уже окончательно.

Чимал посмотрел на ряды пустых кроваток и ясель и с особой силой ощутил свое одиночество. Что ж, оно не слишком отличается от того, к которому он уже успел привыкнуть. И скоро они появятся, дети.

Через год здесь будут дети, через несколько лет воздух будет звенеть от их болтовни. Чимал вдруг почувствовал огромную близость между ним и этими, еще не рожденными, детьми. Он видел, как они смотрят на мир, размышляют о нем. Он слышал их вопросы.

И на этот раз они получат ответы на свои вопросы. Пустые годы его детства никогда больше не повторятся. Машины ответят на все их вопросы — и он тоже.

От этой мысли он улыбнулся. Он видел в этой пустой комнате пытливые детские глаза. Да, дети.

Терпение, Чимал, несколько коротких лет — и ты никогда больше не будешь один.

Содержание

Врач космического корабля

Spaceship Medic (роман, 1969)

Спасательная шлюпка

The Lifeship (роман, 1976)

Плененная вселенная

Captive Universe (роман, 1969)

Примечания

1

Соавтор — Гордон Диксон.

Content

Гарри Гаррисон
Плененная Вселенная
(сборник)

Врач космического корабля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Спасательная шлюпка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Плененная Вселенная

Долина

1

2

3

4

5

6

7

8

Внешний мир

1

2

3

4

Начало

1

2

3

4

5

6

7

8

Звезды

Содержание

Примечания