Петр Межурицкий

РАЗУМ ЗА РАЗУМ

Арабский добровольный академический псевдонародный хор мальчиков и девочек, гордость министерства образования государства Израиль, сидел неестественно тихо и, что еще более удивительно, практически неподвижно. Никто из детей не вскакивал ежеминутно, не перебегал с места на место, не высовывался из окон автобуса и даже не пытался вырвать руль у шофера. Встревоженный подавленным состоянием подопечных, инспектор арабского сектора воспитания Моше Рак для прояснения картины попытался вселиться в душу одного из подростков, чему научился сравнительно недавно на курсах повышения квалификации педагогов при службе безопасности государства. Данная служба совсем неплохо зарабатывала, перекачивая на свои банковские счета немалые бюджетные средства прочих ведомств, обучая их избранных представителей тайным приемам выколачивания истинной информации из любого, кто ею вовсе не собирался делиться.

Взгляд господина Рака отнюдь не случайно застыл на переносице Раяда, явного неформального солиста хора. Инспектор напрягся, совершенно справедливо не слишком доверяя своему арабскому, но то, что он услышал, повергло его в изумление. «В муаровом пенсне декорум, на все забив, бутылку рома уговорил, на что фламенко ему заметил не без сленга: „Если ты много изучал Тору, не кичись этим, ибо для сего ты был создан. Когда муж разводится с женой, даже алтарь проливает слезы“» — отчетливо прозвучало у него в голове на отличном, еще МХАТовской закваски конца девятнадцатого века иврите.

О, этот несравненное московское произношение, эта музыка звучащего слова, искусство для искусства говорить, наука немногих посвященных. Увы, неспособные слышать практически начисто извели умеющих говорить, чего и следовало ожидать.

Чему удивляться? Опрощение требует больших затрат энергии, чем противоположный процесс. Иными словами, ученому гораздо сложнее стать истинным дикарем, чем дикарю настоящим ученым, ибо можно быть настоящим ученым при этом время от времени отдавая дань людоедским обрядам, традициям и даже кухне, но попробуй, как перед Богом, считать себя истинным дикарем, на уровне подкорки не истребив памяти хотя бы о самой возможности существования письменной речи, коньяка или приема у декана по случаю тезоименитства наследника. Да любое божество тут же и совершенно справедливо заподозрит тебя по меньшей мере в лукавстве. Явились массы и все испохабили.

Особенно досталось от них культуре речи. Американские свободы безнадежно исковеркали английский язык, русские революции — русский, а сионизм, похоже, скоро окончательно доконает иврит. Так думал Моше Рак, потомственный социалист и сионист, борец за права не только еврейских трудящихся. Однако, Раяд! Как ни крути, а надо отдать должное службе безопасности. В том, что ею завербован самый перспективный отрок израильского арабского мира, сомневаться не приходилось. Лет через пятнадцать этот мальчишка станет гордостью своей общины и, глядишь, внесет свой неоценимый вклад в дело мира между мифическими народами. Впрочем, любой народ, полагал Моше Рак — это в лучшем для генетики случае процентов, как минимум, на пятьдесят игра ума и философское построение, а не детище, по всей видимости, начисто лишенных национального самосознания сперматозоидов и яйцеклеток.

Или не совсем начисто? Нет, скорее всего, совсем. Потому что народы все-таки зарождаются в головах праотцов, а не на брачном ложе. Взять нашего Авраама. Сначала он придумал евреев, а уж потом начал их делать. Впрочем, не у всех и не всегда именно так. У того же не только, к сожалению, нашего Авраама арабы получились практически спонтанно, без всяких предварительных и весьма судьбоносных для мира духовно-умственных потрясений. А палестинцы так и вовсе — сначала появились, а потом их придумали. Как американцы, которые тоже уже достаточно долго во плоти и крови существовали ко времени, когда их отцы-основатели додумались до того, кто они такие, зачем и почему.

Но в целом, если пренебречь конкретными обстоятельствами рождения, нации — это прежде всего суть продукт головного мозга, а не желез внутренней секреции, что на самом деле, возможно, только осложняет борьбу за мир между ними… Почувствовав, что пора возвращаться к действительности, менее сладкой, чем даже самые горькие и, вполне возможно, неадекватные его размышления и представления о ней, инспектор позволил себе еще немного задержаться в собственных грезах, не без удовольствия припомнив напоследок популярный персонаж реальной русской истории, фольклора и анекдотов — Алексашку Меньшикова, который в свой звездный час на воистину царское предложение самодержца Всея Руси: «Проси всего, чего пожелаешь», ни на мгновение не задумавшись, тут же, как о давно внутренне для себя решенном, ответил: «Назначь меня немцем, государь».

Автобус, между тем, подкатил к последнему израильскому форпосту перед многострадальной в новостях мировых телевизионных агентств Бальхилией. Беспорядки, обязательно более или менее кровавые, несмотря на изобретенные и внедренные в практику израильтянами физически ватные пули, удовлетворяющие самым строгим моральным критериям защитников прав человека, вспыхивали тут с завидной для прочих горячих точек регулярностью. В десятых числах каждого второго месяца, когда на теоретически оккупированные территории приходили счета за свет, газ, воду и электричество, лучшие люди города брались за камни, а самые продвинутые из них за автоматы.

Разумеется, платить заклятому врагу за оказываемые им коммунальные услуги было выше всяких сил человеческих. Накануне событий в обиженный город начинали съезжаться собственные корреспонденты всего прогрессивного человечества. В период вспышки справедливой борьбы с ненавистными оккупантами их тут принимали как родных, знакомили со сценарием будущей кровавой драмы, обещали горы женских и детских трупов, конечно же, при этом сильно преувеличивая. Однако такова сила искусства, что мастерам его вполне хватало и одного покойника в кадре, чтобы благодарный зритель легко мог представить себе гору трупов, пускай в реальной природе и не существующую.

Офицер вошел в салон и скептически окинул взглядом малолетних сограждан, но при этом отнюдь не соплеменников. Конечно же, он понимал, какие кошки должны скрести на душе у того, кому приходится выбирать между верностью стране, в которой родился в качестве национального меньшинства, или своему народу, который как раз с этой страной смертельно враждует. По необходимости для минимального лада с самим же собой и во избежание беспросветных неврозов надо одно из двух окончательно признать для себя чужим.

Впрочем, арабские страны легко избавили своих евреев от подобных душевных мучений, на время войны с Израилем объявив их всех внутренними врагами. Израиль столь же просто и в некотором, пускай и средневековом, отношении гуманно обойтись со своими арабами в силу еврейских политических убеждений нескольких последних столетий позволить себе не мог, и поэтому психологически мучался сам вместе с ними. Во всяком случае, чего-чего, а душевного покоя в данную минуту офицер не испытывал. Не нравилась ему вся эта затея. И что это за будущий мир, если уже сегодня он требует гораздо большего чисто профессионального военного напряжения, чем локальная, а то и, не про нас будь сказано, самая настоящая региональная широкомасштабная война?

Для силового прикрытия мирной культурной акции были задействованы все пять недавно поставленных Соединенными Штатами шагающих вертолетов, по сравнению с которыми сверхсекретные российские танки с более или менее вертикальным взлетом и мягкой для не слишком привередливого бойца посадкой — образцовый пример косности военно-стратегического мышления. В будущей глобальной бойне русские безусловно обречены на поражение, что, впрочем, в отличие от них самих нисколько не смущает их арабских друзей.

Впрочем, кто еще кого кинет. Стойкие эстетические пристрастия — вот истинная слабость России. Если что ее когда и погубит, так это реализм. Крайнее недоумение офицера внешне проявилось легким подергиванием щеки, и он решил не скрывать своих чувств, раз они уже и так себя выдали.

— Скажите, господин инспектор, — обратился он к Моше Раку, — как это можно считать Запад своим заклятым врагом и одновременно гордиться собственными успехами именно на Западе? Ведь по-настоящему в России уважают не тех деятелей искусств, которых признали в Индии или Китае, а тех, кто добился известности в Америке и Европе?

— Причем тут Россия, командир? — вполне здраво начал было инспектор и неожиданно для себя продолжил. — Я и сам не понимаю, как моему двоюродному дяде удалось склонить Сталина принять за основу именно метод социалистического реализма. Ну, почему не метод социалистической безудержной фантазии? Ведь, как ни крути, а хоть к какой-нибудь видимости правдоподобия слово «реализм» все-таки обязывает, не так ли командир? А зачем Сталину понадобилась видимость правдоподобия? Разве она в интересах социализма и русской государственности?

— Вот я и говорю, — согласился офицер. — По-моему, арабы рано или поздно заделают русских, а хорошо ли это для нас?

Оба собеседника глубоко задумались, казалось, начисто позабыв о своих служебных обязанностях.

— Скажи, командир, нет ли у тебя случайно дара живописца?

— Почему же случайно? — оживился офицер. — Как раз вполне закономерно: у меня оба деда оформители, а обе бабушки дизайнеры, не говоря о том, что все они евреи. То есть, если такая фундаментальная вещь, как еврейство, передается по наследству, то что уж говорить о такой мелочи как дар живописца. А что?

— А у меня этого дара нет. Представляешь, командир, чем только мои бабушки и дедушки ни занимались, но только не дизайном и не оформительством, словно для них этого вовсе не существовало. Как нарочно.

— А двоюродный дядя?

— Это который Сталина уговорил? Нет, можешь мне поверить, кисти никогда в руках не держал. Но все равно пал жертвой необоснованных репрессий периода временных отступлений от марксистско-ленинских норм партийной жизни. Нормы-шнормы, понимаешь, и нет человека. А сколько бы еще всего насоветовать мог, как в области изобразительных искусств, так и вообще. Глядишь, со временем, и в Израиль бы репатриировался. Или пал смертью храбрых на какой-нибудь русской войне. Разве угадаешь! А чего это ты вдруг про дядю заговорил?

— Черт его знает, — честно признался офицер. — Просто подумалось.

Моше Рак пристально взглянул на офицера, пытаясь рассеять свои последние сомнения, и решил довериться собеседнику:

— Есть у меня замысел одной картины, — несколько смущаясь, сообщил он. — Рассказать?

Офицер приосанился, подтянул ремень, поправил берет и, наконец, обнаружив себя в полном порядке, произнес:

— Слушаю, господин инспектор.

— Хочу изобразить распятие Арафата.

Офицер вытянулся пуще прежнего, но суть художественного замысла, похоже, не озарила его сознания. Зато явно чем-то озадачила.

— Не понимаю, господин инспектор, — так и заявил он.

— И я не понимаю. Но что-то в этом все-таки есть. Если, конечно, мастерски исполнить. Представляешь, Арафат на кресте, а вокруг злорадствующие сионисты. Сможешь?

— Смогу, наверное, — взвесив свои возможности на поприще карьеры живописца-любителя, не сразу ответил офицер. — Но, по-моему, это сильно оскорбит чувства верующих христиан.

— С чего ты взял? Думаешь, они к Арафату плохо относятся? Или к сионистам хорошо? Ну, ладно, бывай. Чувствую, не увидимся больше.

Автобус тронулся и уже через пять минут его задержал летучий патруль палестинской полиции.

— Кто тут Раяд?

— Причем тут Раяд? — попытался наладить диалог Моше Рак. — У нас все документы в порядке. Репертуар хора согласован с отделом песен и плясок палестинской администрации в рамках программы «Культура и территории в обмен на непротивление злу насилием». Вот, культуру, согласно достигнутой договоренности, мы вам уже доставили. Этот хор лауреат многих международных премий эпохи политкорректности и многократный обладатель главных и поощрительных призов фестивалей народно-освободительной песни. Как поют, как поют, чистый постмодернистский кантри-фольклор — заслушаешься, ей-богу!

— Он еще спрашивает, причем тут Раяд, — до полного потемнения и без того смуглого лица возмутился старший. — Воистину, есть ли предел вашему лицемерию?

— Еще одно слово, и я вызову шагающий вертолет, — пригрозил господин Моше Рак, в свою очередь потемнев. — С вами совершенно невозможно иметь дело, вы же явно и, похоже, сознательно срываете выступление хора.

— Хор-шмор, — совершенно недипломатично фыркнул старший. — Кто тут старший, я или не я?

— Ты тут старший! — дружно отчеканили младшие полицейские.

— Да, старший тут ты, — вынужден был согласиться Моше Рак. — Но и я — инспектор.

— Это ты у себя инспектор, — резонно заметил старший, — а тут я — старший. Сам же сказал. Значит, так. Раяда мы сейчас, конечно, повесим, а тебя арестуем. Остальные пока свободны, — он в сильнейшем недоумении развел руками. — А как же нам еще противостоять вашим шагающим вертолетам? Только акции отчаянья. Вот, значит, от отчаянья тебя по всей видимости и разорвет толпа возмущенных, обездоленных, безграмотных, но годных к нестроевой феллахов, штурмом взявшая отделение нашей полиции, куда мы тебя и доставим. В конце концов, миру должен надоесть этот кровавый клубок насилия в Палестине. Нет Израиля — нет проблемы.

— Проблема есть! — что есть силы закричал Моше Рак. — Вы лжец! Проблема есть. Израиля две тысячи лет не было, а проблемы все равно были, были, были.

— Не кричите! Я больше не могу слушать эту отвратительную демагогию, — в свою очередь взорвался старший. — Арабского государства Палестина вообще никогда пока еще не было, а проблемы уже есть и будут, будут, будут! Так кто же кого проблематичнее, я вас спрашиваю? — он перевел дух и, несколько успокоившись, вновь перешел от теории к практике. — А что же наш инфан тербиль? Неужели до сих пор не повесили?

— Обижаешь начальник, — добродушно пробасил потомственный ветеран полицейско-народного сопротивления Башир, чьи предки по всей спокон века мятежной территории известны были тем, что в качестве хананеев, иудеев, римлян, христиан, арабов, турков, англичан, а теперь вот, в его лице, палестинцев на протяжении столетий последовательно сопротивлялись в этих местах иудейским, римским, христианским, арабским, турецким, английским и сионистским захватчикам. Такая родословная обязывала к особому усердию. Многие товарищи, в том числе и ответственные, не без оснований подозревали Башира в том, что его ближайшие потомки вполне могут оказаться сионистами, чтобы героически противостоять здесь, только Аллах знает, кому еще следующему.

— Та — а- ак, — оставаясь чем-то недовольным, несмотря на бодрый рапорт подчиненного, зловеще растянул слово старший. — Значит, уже висит, говоришь. Тогда по какому случаю такая мертвая тишина? Интересно, что думают по этому поводу вроде бы и наши кровные, но запятнавшие себя чуждым гражданством худших из наших непримиримых врагов дети? Не скрою, хотелось бы надеяться, что они испытали прилив самых святых и благородных чувств.

Однако дети не выражали никаких признаков энтузиазма в связи с участью, постигшей их неформального солиста Раяда.

— Так я и предполагал, — печально констатировал старший. — Полное отсутствие здоровой реакции на справедливое и неминуемое возмездие, постигшее вполне сознательного коллаборациониста. Что, действительно никакого желания ни спеть, ни сплясать по этому случаю не испытываете?

— Смущаются, — пытаясь загладить неловкость, вступился за детей Башир. — Мало они, видать, в жизни добра видели. Ну, что тут здесь и сейчас поделаешь. Пускай останутся, поразмыслят, чьи они. Еще и шофера им оставим. А транспорт конфискуем в целях компенсации превентивного ущерба от незаконной оккупации исконно палестинских земель. Поехали, что ли, начальник? А то как бы в натуре не накрыли. Война-то у нас, конечно, пока что скорее чисто духовная, чем, строго говоря, материальная, но, и то сказать, при таких обстоятельствах береженного тем более Аллах бережет.

— Сматываемся, быстро! — вняв доводам подчиненного, скомандовал старший. — И впрямь, на войне, как на войне, а на духовной особенно.

По дороге в полицейский участок арестованный Моше Рак размышлял о том, как трудно приходится в Израиле простому или даже высокопоставленному, но честному труженику. Сколько незаслуженных обид и прямых несправедливостей падает на его голову по вине соплеменников. И как же все-таки нестерпимо много в стране жуликов, лжесвидетелей, коррумпированных чиновников, сутенеров, расхитителей государственной собственности, скандалистов, грубиянов, зануд, лиц с невыносимым характером, и все они евреи, и такое впечатление, что именно им живется в Израиле намного легче всех прочих. Вдали показались белые мазанки Бальхилии. «Не мазанки, конечно, — подумал Моше Рак, — а как там их? До чего же мы невнимательны к соседней культуре, как, порой, высокомерны по отношению к ней…». Он почувствовал, что его бьет мелкая дрожь и вспомнил своего очень старого и очень доброго пуделя Джима, которого точно так же стало трясти, когда хозяин вез его, уже неизлечимо больного, на последний укол в ветеринарную клинику…

Через несколько часов над двухэтажным зданием полицейского участка Балькилии завис шагающий вертолет Армии Обороны Израиля. Вокруг него, то приподнимаясь, то опускаясь, то резко уходя в сторону, словно осы сновали легкие вертолеты телевизионщиков. Кадры внесудебной расправы над ненавистным оккупантом Моше Раком уже успели обойти мир и вновь появлялись на экранах каждые пятнадцать-двадцать минут. Даже цунами, обрушившееся на один из берегов филиппинских, не смогло затмить собой это событие, ставшее безусловно главной информационной изюминкой дня, а то и недели.

Завороженные телезрители разных стран и культур не могли оторвать глаз от созерцания толпы простолюдинов накрывшей площадь перед зданием полицейского участка. Каждый наблюдатель, независимо от национальной принадлежности, вероисповедания и социального положения, обходясь без всяких журналистских комментариев, почему-то доподлинно знал настроения такой далекой от него толпы и ее ближайшие планы. Некоторых тошнило. Иные падали в обморок, словно они находились на месте злосчастного Моше Рака. Впрочем, падал ли в обморок сам Моше Рак при виде толпы явившейся по его душу, доподлинно неизвестно, поскольку подробности последних минут его жизни навеки остались за кадром. Зато телезрители, захлебываясь адреналином, стали свидетелями того, как из окна второго этажа выбрасывают обезглавленное тело бывшего инспектора арабского сектора воспитания министерства образования государства Израиль, а затем и саму его голову. Теперь, разумеется, все ждали акции возмездия. Но с нею что-то не торопились. Журналисты в легких вертолетах заметно нервничали: неужели отменят? И вот, наконец, из шагающего вертолета разнесся громогласный призыв на литературном арабском всем, всем, всем немедленно покинуть здание полицейского участка и прилегающую площадь. Просьба прозвучала столь убедительно, что если бы в это время в здании или на площади и впрямь находился хоть один человек, то он, скорее всего, как минимум, внимательно к ней прислушался.

Несколько снизившись, вертолет испустил из своего чрева тросы, и по ним заскользили десантники. Возглавлял десант тот самый офицер, с которым не так уж давно беседовал Моше Рак. Солдаты вслед за своим командиром скрылись внутри здания и принялись за работу. Сантиметр за сантиметром они тщательно обследовали все, что только могли и вскоре один из них радостно закричал: «Есть командир!». Офицер осмотрел находку. Это был замаскированный под обычный грифельный карандаш указательный палец правой руки Моше Рака.

— Сматываемся, быстро, — приказал офицер.

В лаборатории шагающего вертолета находку передали облаченному во все штатское раввину объединенного научного отдела армии, авиации и военно-морского флота. Проведя все необходимые анализы, он подтвердил подлинность находки и дал благословение на исполнение акции возмездия. С вертолета еще раз прогремела настоятельная просьба всем, всем, всем покинуть указанный квадрат, и ровно через пять минут одна за другой по направлению к площади устремились две ракеты.

— Хватило бы и одной, — задумчиво произнес офицер, наблюдая, как облако пыли медленно оседает в воронку, оставшуюся на месте здания полицейского участка.

— Да, — поддержал разговор раввин. — Самого страшного удалось избежать. Конечно, борьба за тело и душу покойного предстоит еще долгая, но, полагаю, тут мы не оплошаем. А вот если бы собственными ракетами мы уничтожили часть плоти своего соплеменника, да еще столь знаковую, как указательный палец… — и он умолк, задумавшись о перипетиях той, подлинной войны, тысячелетиями идущей в скрытом от глаз непосвященных мире, о чем, конечно, подозревают, догадываются и даже, порой, знают сами непосвященные участники земных сражений.

— Но послушайте, — не выдержал офицер, — нельзя же в самом деле воевать за каждый палец.

— Ну, считайте, что вы не за отдельные пальцы воюете, — не стал спорить раввин. — Разве вам мало других причин?

— Достаточно, — буркнул офицер и довольно неожиданно поделился своими творческими планами. — Вот хочу распятие Арафата на холсте маслом изобразить.

— Вы еще и рисуете? — из вежливости полюбопытствовал раввин. Изящные искусства с их сюжетами или полной бессюжетностью он явно относил к делам низших духовных миров.

— Так кто же кого в данном случае реально опустил: мы их или они нас? — обратился к своему командиру заслуженный рядовой Моти, сын достопочтенного владельца пяти винных заводов и матери-домохозяйки без определенных в силу многочисленности прислуги занятий. — Задание выполнено, а чувств настоящего победителя я что-то не испытываю.

— Еще бы! — обрадовавшись возможности отвлечься от расчетов, немедленно отозвался главбух шагающего вертолета обладатель ученых степеней двух израильских и одного американского университетов майор Березовски. — В финансовом плане мы явно в пролете. У тебя полный аттестат зрелости по математике? Тогда прикинь: собрать толпу, оплатить работу, эвакуировать толпу, сделать муляж карандаша из пальца этого, как его, Моше Рака, благословенна память его, плюс стоимость здания полицейского участка. Туда сюда, максимум двести пятьдесят плюс-минус двадцать тысяч баксов. А у нас одна ракета, туда сюда, считай, почти миллион. Какое тут чувство победителя? Я считаю, если бомба стоит миллион, то и материальный ущерб, понесенный противником от ее применения, должен быть хотя бы соразмерен. Иначе гораздо выгоднее у себя строить, чем у противника разрушать. По крайней мере, в чисто макроэкономическом аспекте.

Березовски умолк, почувствовав острую душевную необходимость излить свой народно-хозяйственный гнев на конкретный объект, и лучшей кандидатуры, чем раввин, разумеется, не смог обнаружить.

— И что вы теперь с этим пальцем делать будете? — брезгливо осведомился он. — В задницу, не будем уточнять чью, извиняюсь, засунете?

Раввин и бровью не повел, но у Березовски, честно говоря, не было поводов на него обижаться. Отсутствие реакции не имело никакого отношения к достоинствам или недостаткам выдвинутой им гипотезы. Просто взгляд раввина остановился сейчас на изувеченном теле Моше Рака, только что доставленном летучим полицейским отрядом в бункер-святилище шейха Муамара.

— Защита у нас, однако, — тут же для порядка посетовал на обстоятельства шейх, для которого проникновение сюда взгляда враждебного наблюдателя отнюдь не стало большой неожиданностью.

— Нам бы такую! — не скрывая раздражения, искренне возмутился старший полицейский. — Для себя так не строим. Кто из нас воюет, не понимаю! И что вы теперь с этим, — он с отвращением кивнул на останки инспектора, — делать будете? На базар понесете?

Но шейх уже не слышал его. Старший полицейский пожал плечами, в последний раз окинул недовольным взором помещение и неожиданно почувствовал себя вышколенным слугой, чьи желания сводятся только к тому, чтобы исчезнуть из материального мира вплоть до следующего приказания своего господина. Сделав знак своим людям следовать за собой, он бесшумно, словно и впрямь превратился в тень, поспешил к выходу. А в это время в шагающем вертолете военный главбух Березовски закончил работу над финансовым отчетом, подведя окончательный баланс ни к кому конкретно не обращенными словами:

— Достали со своим джихадом!

— Идет война духовная, майор, по сути дела, Священная война, — политически безупречно откликнулся на эту психологически ущербную реплику командир и уже от души добавил. — Думаешь на грабительской войне легче?

Березовски промолчал, но заслуженный рядовой Моти не выдержал тяжести повисшего в воздухе вопроса:

— Думаю, грабительская все же не так народ изматывает.

Напоминание об эпохе старых добрых грабительских войн вызвало у всех, кроме раввина, чьи мысли витали сейчас где-то явно не здесь, вздох сожаления. Шагающий вертолет, между тем, свысока покосился на предзакатный диск солнца, и, словно соблазненный его примером, вслед за ним пошел на посадку.

Content

Петр Межурицкий
РАЗУМ ЗА РАЗУМ