Иорданская Дарья Алексеевна

«Господин горных дорог»

По дороге сна — мимо мира людей; что нам до Адама и Евы,

Что нам до того, как живет земля?

Только никогда, мой брат-чародей, ты не найдешь себе королеву,

А я не найду себе короля.

Хелависа

Глава 1. Чужак

Ты чужой, ты другой, ты не мой, не любый.

Но подожди, за окном идут дожди, не ходи, не думай.

Хелависа

Была середина месяца хветродуя-младшого*, который горожане называют октябрином. Не середина даже, а почти начало — день святого Нонуса, защитника путешествующих. Именно поэтому жители Загоржи — маленькой горной деревушки — открыли ворота и впустили путника. Юноша был оборван, промок насквозь под проливным дождем, почти неспособен был связно говорить от усталости, но тем не менее крепко прижимал к себе какой-то завернутый в мешковину инструмент, похожий на шатту. Чужаков в Загорже не любили, но святого Нонуса лишний раз гневить не хотели, так что привели мальчишку в покосившийся домик деревенской ведьмы. Старуху Летцу в деревне побаивались, ее молчаливая и мрачная внучка Кела и вовсе была бесовским отродьем, но кто лучше бесов знает, что делать с чужаком?

Юношу положили на стол в горнице и низко поклонились, взглядами умоляя ведьму взять на себя заботу о путнике. Кто-то из крестьян догадался послать сына домой за кувшином масла, баклажкой молодого вина и полукружьем сыра. При виде подношения старуха смилостивилась и скупым кивком позволила оставить чужака у нее. Едва крестьяне удалились, Летца первым делом сунула нос в кувшин и флягу. Масло ее удовлетворило, а вино она обозвала кислятиной. Только потом при помощи внучки ведьма занялась бесчувственным путником.

Он был совсем юн и чересчур, кажется, изнежен. Кожа была гладкой, как у девушки, а руки никогда не знали холодной воды, ветра и работы. Кела, занявшаяся по молчаливому приказу бабки смешиванием лекарства, разглядывала путника со смесью стыда и зависти. А еще — с досадой, потому что чужак был красив, особенно в сравнении с любым из деревенских. Засмотревшись на постепенно открывающееся ее глазам мужское тело, Кела почти забыла про снадобье.

— Кончай глазеть, бесстыдница! — Летца потянулась за своей суковатой клюкой. — Ой, получишь у меня, девка!

Кела потупилась и принялась растирать в ступке травы с удвоенной силой, подгоняемая ворчанием старухи.

— Пользы от тебя никакой. Если бы тебя, как мать твою, хворь взяла, лучше б было!

Кела, много лет молча сносившая такие замечания, только вздохнула. Лекарство было готово, осталось только вскипятить порошок в воде. Пока она, отвернувшись к печи, помешивала варево, старая ведьма ловко переодела чужака в длинную грубо тканую рубаху и принялась смачивать ему виски и запястья пахучей жидкостью.

— К завтрему очнется, — важно сказала Летца, сощурясь оглядев бесчувственного путника. — Иди спать, Кела, дальше я сама.

Девушка привыкла к тому, что бабка выгоняет ее, собираясь колдовать. Старуха придумывала самые фантастичные доводы, но Кела подозревала, что Летца просто боится. Колдовство на самом деле было весьма невзрачным и прозаичным, и Кела вполне могла растрепать об этом в деревне.

Несмотря на ветхость, дом ведьмы был с довольно высокой надстройкой-чердаком, где у трубы на тюфяке спала Кела. Так она могла не мозолить лишний раз глаза бабке. На чердаке было темно, свет проникал только через щели в крыше. Наощупь разыскав лампу, Кела запалила ее и опустилась на тюфяк. Обычно она читала перед сном что-нибудь из душеспасительных книг, данных отцом Афонием, но сейчас так устала, что сил хватило только раздеться. И Кела уснула, как убитая.

Чужак пришел в себя к полудню; Кела уже успела переделать все дела по дому и приготовить обед. Едва открыв глаза — васильково-синие — юноша повел носом и скривился.

— Где я? — спросил он слабым, но все равно неприятно надменным голосом.

— Это Загоржа, — с вежливой улыбкой ответила Кела. — Наши мужики нашли вас у самой деревни и принесли сюда.

— Воды.

Кела подошла к лавке с ковшиком. Сделав глоток, чужак брезгливо отер губы и сел.

— У вас вся деревня такая? Как хлев?

Кела вспыхнула, стукнула ковшиком об стол, расплескав воду, и отошла, громко топая, к печи.

Чужака звали Григором, и он шел из Усмахтского княжеского университета домой, в город Ланг, расположенный по другую сторону гор. Вернее — ехал, но лошадь его задрали волки еще на перевале, а Григор спасся только чудом и сумел дойти до Загоржи. Деревенские сторонились его, тем более, что день Св. Нонуса прошел. Только отец Афоний заговаривал с чужаком, но так священник все время пытался безуспешно показать прихожанам добрый пример. Григор в свою очередь смотрел на крестьян с холодным презрением.

Оправлялся он быстро, и уже в седмицу* был готов отправляться в Ланг. С утра пораньше Григор заявился в дом старосты с требованием дать провожатого через горы. Божка был человеком мягким до трусливости, но наглости не терпел. Да и горожан особенно не жаловал. Так что староста изобразил почти правдоподобное сожаление.

— Поздно, сударик. До Нонуса-Ветрянника еще через горы ходят, а позже — нельзя никак. Сам Господин горных дорог* выходит и всю зиму по горам путешествует. Нельзя выходить. Я своих людей на откуп Господину не дам.

— Что еще за глупые суеверия?! — разозлился Григор.

Тем же вечером озабоченный староста посетил старуху Летцу, прихватив преличествующую случаю четвертину мясного пирога и кринку со сметаной. Ведьма молча указала Божке на лавку, сунула сметану в ледник и неторопливо раскурила трубку-носогрейку.

— Ты хочешь знать, что нам делать с чужаком, — утвердила она.

Божка кивнул.

Старуха вытащила из покрытого закопченной росписью сундука мешочек и высыпала на стол бабки. Их было множество — самых разных форм и размеров, украшенных насечками и полустертыми рисунками. Набрав бабок в две полные горсти, Летца забормотала что-то, потом трижды плюнула и разжала пальцы. Оглядела получившийся рисунок.

— Сделай, как восемнадцать лет назад, староста, — сказала ведьма, закончив читать. Давно пора нам получить заступника в горах.

— И на ком я его, по-твоему, женю, старая? — насторожился Божка.

Летца ухмыльнулась.

— Да хоть бы на моей Келе. Спору нет, она не такая красотка, как твоя Жана, но тоже кой чего стоит. Да и вообще — в браке, что в могиле — все едино.

Староста неловко кашлянул. Идея ведьмы ему нравилась, к тому же он привык слушать советов Летцы. Конечно, отец Афоний попытается вмешаться, но он человек пришлый, местных заводов не понимающий.

Божка поднялся и отвесил ведьме поклон.

— Спасибо за совет, матушка. Готовь Келе приданное и подвенечное, пойду к чужаку — разговаривать.

Григор воспринял предложение старосты спокойно, просто сразу же ответил отказом.

— Помилуйте, господин! Божка поднял руки. — До весны вам через горы не пройти, ничего уж не поделаешь. Да и оставить просто так мы вас не можем. Деревня у нас небогатая, жители не поймут, если я чужака пригрею. Вы уж простите, господин. А женитесь на нашей девке, вроде и не чужой уже.

— И кого вы мне намерены подсунуть? — нахмурился Григор. — Местную конопатую дурнушку?

— Что вы! — староста всплеснул руками. — Кела! Она, понятно, не сравниться с городскими кралями, но собой недурна.

— Внучка этой сумасшедшей старухи?

Григор усмехнулся. Конечно, для деревенских, да и для городских красавиц Кела была чересчур худа, но дурнушкой ее не назвать. Ко всему в девушке привлекали волосы — густые, длинные, оттенка темной меди.

— Пожалуй, я согласен, — кивнул Григор.

Согласием Келы никто интересоваться не стал. В назначенный день — откладывать особо не стали и решили сыграть свадьбу вторицей* — девушку обрядили в богато вышитый наряд. Деревня была невелика, так что свадебный поезд добрался до домика Летцы пешком. Впереди сват — сам староста — чуть поодаль хмурый жених, в своем черном городском платье, украшенном лентами. От его надменности Келу просто трясло.

— Стерпится-слюбится, — назидательно сказала Летца.

Она, не смущаясь внучки и почтенных крестянок-мамок, сгребала в сундук свои вещи. Ведьма не пожелала мешать молодым, и тут как раз кстати староста выделил ей новую избушку «за дельный совет». В этом крылось что-то неприятное, злое, у Келы аж закололо кончики пальцев. Или это из-за жесткой вышивки на переднике, в который она вцепилась?

Свадебная церемония почти не отпечаталась в голове у Келы. Только недоумевающие глаза отца Афония и странный блеск глаз чужака. Теперь — ее мужа. Он поцеловал ее, как того требовал обычай, и губы были холодные. Кела обмерла.

На свадебный пир староста не поскупился, тем более, еды этой осенью было вдосталь. Хотя Летца и пророчила суровую злую зиму, а свадьбу чужака сыграли на славу. К вечеру молодых проводили до покосившегося домика ведьмы — бывшего домика ведьмы — и оставили. Кела замерла у окна, стараясь не оборачиваться. Из лавок, досок и ароматных набитых травой тюфяков, как и положено, собрали брачную постель. Без сундуков и утвари было бы пусто, но проклятая кровать занимала почти всю горницу. А на том малом свободном месте, что оставалось у печки, стоял Григор, медленно раздеваясь.

— Иди сюда, — холодно приказал он.

И как только чужак мог показаться Келе красивым? Он был надменен и изнежен, и глаза у него были злые. Защищаясь, Кела обхватила себя за плечи — как нелепо — и прижалась к стене. Чужак обогнул кровать и подошел к ней. Руки у него были с узкими кистями и тонкими пальцами, как у болотного закликуши*. Сначала на пол полетел венчальный венок, а когда руки потянулись к застежке платья, Кела завизжала.

— Ты должна слушаться меня, жена, — скривился Григор. — Снимай платье и иди в постель.

Взгляд у него был такой холодный и жуткий, что Кела поспешила подчиниться. Она расстегнула крючки свадебного наряда, сняла нижнюю юбку и, крепко зажмурившись, юркнула под одеяло.

Григор был настойчив, почти жесток, и руки и губы его были ледяные, словно у мертвеца. Когда пытка закончилась, Келе оставалось только лечь на край постели, чтобы оказаться подальше от мужа, и заглушить рыдания подушкой. Вот дыхание Григора выровнялось, и стало понятно, что он спит; Кела осторожно встала, прокралась к печке. Летца, пусть и неохотно, обучила внучку кое какой ворожбе. Вот трава ворочай, с ней можно приворожить любого. А эти голубоватые невзрачные метелки — сильнейший яд, горная смерть. Даже нескольких мелких веточек хватит, чтобы человек, пусть самый сильный, умер в мучениях. Кела помяла горную смерть в руках, после чего с отвращением вышвырнула за дверь. Что это она, в самом деле?!

Да, семейная жизнь с чужаком не сахар, но мысли об убийстве больше не приходили в голову Келе. Ни днем, когда под презрительным взглядом мужа она пыталась вести их скудное хозяйство, ни ночью, когда она вынуждена была терпеть его ласки. Хветродуй-младшой следом за луной шел на убыль, приближалась Духова ночь, когда наступает зима и Дикая охота* с разбегу выезжает на свои угодья.

Отец Афоний называл этот порубежник днем Всех Святых и корил горожан за темноту и суеверие, ведь святые завсегда спасут страждущих от бесов. Крестьяне торопливо крестились и продолжали мастерить обереги. За полседмицы до Духовой ночи Кела взяла баночку с белой краской и принялась поновлять защитный знак над дверью.

— Неужели нечисть осмеливается тронуть ведьму? — услышала она голос Григора.

Чужак — ее муж — сидел на крыльце, следя глазами за извилистым путем кисти.

— Писание говорит, что черти уносят душу ведьмы в ад, — по возможности любезно ответила Кела.

— Вы здесь не верите в Писание, — возразил Григор. — Верите черт знает во что.

Кела сделала последний завиток и начала спускаться, но одна из ступенек, видимо, совсем прогнившая, обломилась. Выронив банке, Кела со вскриком попыталась нащупать опору. Холодные крепкие руки вовремя подхватили ее. Вид у Григора был немного разозленный.

— Убиться вздумала… жена?

Он никогда не звал ее по имени. Кела выпуталась из цепких объятий и взялась за лестницу. Три ступеньки и впрямь превратились в труху. Их нужно было заменить еще летом, но руки не доходили. Кела убрала лестницу в сарай, кое-как собрала с дороги разлившуюся краску и ушла готовить обед. Даже забыла поблагодарить мужа, хотя было за что.

В Духову ночь, чтобы высказать свое расположение, староста позвал Григора на праздник последнего Костра. Даже прислал в дом красивые одежды, вызвавшие у Григора привычную брезгливость. Тем не менее, Кела отгладила их, разложила на лавке и отправилась спать.

Григор в эту ночь не трогал ее, можно было бы отдохнуть, но сон как назло не шел. А стоило забыться на несколько минут, начинались кошмары. Уже под утро пригрезилось огромное маковое поле, а посреди него — страшное пугало с головой-тыквой. Оно покачивалось на ветру, скрипя, и глаза у него горели, как уголья. И вдруг оно завращало глазами и взревело: «Какова мать, такова и дочь!». Кела подскочила, вытирая с лица пот. Было еще темно, и Григор крепко спал, свернувшись под одеялом калачиком. Черты его лица заострились, как у покойника, отчего Келе стало страшно. Она коснулась щеки мужа, чтобы убедиться, что он живой и настоящий, а не подменок-чурбан. Хотя, он и так чурбан.

Прикосновение разбудило Григора, и он удивленно заморгал.

— Ты чего? Что тебя напугало?

Неужели он так хорошо видит в темноте? Или просто угадал в ее действиях страх, а не, скажем, похоть? Кела быстро отдернула руку и отодвинулась.

— Мне приснился дурной сон. Просто хотела убедиться, что ты жив. Что не покойник.

— Разве ты не этого хочешь, а, жена? — усмехнулся Григор.

— Вовсе нет, — Кела надулась и поспешила отвернуться.

На плечо ей легла привычно холодная узкая ладонь, мягко пожимая, и Григор прошептал в самое ухо:

— Сны, это сущие пустяки. Вот маковое поле, скажем, к дождю. А тыквенная голова — к граду по числу семечек.

Проваливаясь во внезапно надавивший на глаза сон, Кела еще успела удивиться, — почему муж говорит именно о маковом поле?

Зажигать последний костер ходили только мужчины, женщины же оставались в деревне, готовить праздничный ужин: тыквенную кашу, маленькие плетеные хлебцы и особенную осеннюю похлебку. Дождь шел с рассвета, путь в горах стал особенно опасен, и к вечеру Кела убедилась — она до смерти боится. Предчувствие мучило ее, и Кела почти побежала к старухе Летце, но заставила себя успокоиться. Маковое поле к дождю сниться, это точно.

Мужики вернулись за полночь, и тянуло от них каким-то показушным горем, за которым скрывалось веселье. Первым делом они подошли к дому Келы и буквально бухнулись ей в ноги.

Григор не удержался на особенно опасном переходе и сорвался в ущелье. Даже тело не смогли загоржане принести бедной вдове.

Ноги Келы подкосились, и она не сразу поняла, что, задыхаясь, безудержно и беззвучно рыдает.

Примечания:

* Хветродуй-младшой (народн.), октябрин (офиц.) — название месяца, приблизительно соответствующего нашему октябрю.

* Седмица — здесь — седьмой день недели. Иногда употребляется для названия всей недели

* Господин горных дорог — дух, хозяин гор, зимой выезжающий со свитой призраков. По преданию куритских горцев только с его помощью можно находить безопасные тропки в горах

* Вторица — второй день недели

* Болотный закликуша — нечисть, которая по поверьям куритцев проживает в болотах. У них очень длинные цепкие пальцы, позволяющие держаться за тончайшие былинки. Завлекает в топь путников

* Дикая охота — сонмище призраков, выезжающее зимой. Здесь — под предводительством Господина горных дорог

Глава 2. Мертвец

Это просто лунный свет,

никакой защиты нет,

в сердце — пламенный рубец,

ты уже мертвец.

А. Сапков

Хветродуй-старшой* был месяцем дождливым и ветреным. Согнав овец и немногочисленных коров в хлевы, укрыв лозу дерюгой и соломой, загоржане попрятались по домам. Женщины пряли и ткали, а мужчины правили затупившиеся за лето косы, слетавшие с топорищ колуны и беззубые грабли. Кела, так же как и много лет подряд, занималась привычным делом, нить, не смотри ни на что, была тонкой и ровной. По мужу она не плакала, причин не было, но камень на душе лежал. Что-то во всем происходящем было странное, неправильное.

В ту ночь разыгралась последняя, должно быть, гроза. Кела отложила кудель, затушила лампу и пораньше легла спать. Ее разбудил жуткий грохот, словно молния угодила прямиком в крышу. Кела поспешно сбросила одеяло и увидела Григора. Он сидел на краю стола в той же одежде, в которой ушел на праздник в горы, только вышивка на рукавах и у ворота исчезла, словно ее смыло. Призрак не проявлял враждебности, сидел и болтал ногой в воздухе.

— Всякое дыхание славит господа, — осторожно шепнула Кела.

— И я хвалю, — согласился призрак.*

— Почему тебе на том свете не сидится?

— Неудобная могила, молодая жена, — усмехнулся Григор.

Кела, испугавшись, осенила себя крестным знамением, не произведшим особого впечатления на мертвеца.

— Вы здесь неискренние такие, — пожаловался он. — Обещали обогреть до весны, а сами загубили. И жена моя мне не рада.

Кела набрала полные горсти сушащегося на печи шиповника и расправила плечи.

— С чего мне радоваться? Меня насильно замуж выдали, да и добрым мужем ты не был.

Мертвец спрыгнул со стола и сделал несколько шагов к печи.

— Так никогда не поздно начать…

Кела швырнула в него горсть сморщенных ягод и зажмурилась. Когда она открыла глаза, мертвец пропал. До утра Кела тряслась на печи, при каждом шорохе крепче сжимая шиповник. Наутро оказалось, что четыре прогнившие половые доски заменены на новые. На следующую ночь мертвец подправил и побелил печь, после чего взялся за фундамент перекошенного дома. Перемены пугали Келу и вызывали пересуды в деревне. Все чаще, вполне справедливо, поговаривало о бесовщине.

На вторую неделю Кела не выдержала, слезла с печи, где обычно пряталась под одеялом, и велела призраку появиться. Григор, закатав рукава, стоял у окна со стамеской в руке. На лице был написан вежливый интерес.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Кела.

Мертвец широко улыбнулся.

— Я оставил молодую жену без поддержки. Я должен помочь.

— А что потом? Утащишь меня за собой?

Улыбка призрака сделалась невеселой.

— Мой теперешний дом тесноват для двоих.

И мертвец отвернулся, продолжив менять окно. За прошедшее время дом стал чище и аккуратнее, и Кела была почти благодарна мертвому мужу, но страх неизменно оказывался сильнее. Перед рассветом Григор насмешливо раскланялся, шагнул за порог и пропал.

Летца заявилась в дом наутро. Потопталась на новых половицах, ковырнула ногтем печь, после чего уселась на стол и достала свои кости.

— Бес к тебе ходит, Келушка, — сокрушалась старуха на разные лады, постукивая гадальными бабками.

На какое-то мгновение Келе показалось, что это — решение всех ее бед. Летца наверняка знает, как отвадить мертвого мужа. С другой стороны, он пока не пытался даже причинить ей вреда, более того, привел в порядок дом.

— О каких ты говоришь бесах, бабушка? — проговорила она наконец. — Если тебя удивляет порядок в доме, так это я сама. Долго ли умеючи?

Это был довольно грубый намек на те годы, которые Кела, как рабыня, трудилась для старой ведьмы. Летца его явно поняла и скривила губы.

— Не понимаешь, дура, когда тебе добра желают! Привечаешь в доме заложного упурка. Таким глупым бабам в деревне хуже ведьмы живется!

Замечания о том, как живут ведьмы, по крайней мере в Загорже, Кела оставила при себе. А бабку решительно выпроводила. Однако, что правда, то правда, в деревне ее стали дичиться еще больше, чем прежде. Даже отец Афоний, долгие годы отечески относящийся к Келе, теперь при ее появлении начинал истово креститься и читать молитву.

Мертвый Григор продолжал ходить по ночам, но больше не проявлялся. Его присутствие выдавал только тихий шорох, да выправленная наутро стена или переложенная печная труба. Причин этим посещениям Кела найти не могла, но предпочитала лишний раз не задумываться. Если случайный чужак под конец утащит ее за собой под землю, значит так тому и быть.

Хветродуй-старшой перевалил за половину, выпал первый снег. Детвора, радостно гомоня, играла в снежки на улице. Да и вообще, настроение в Загорже было приподнятое. Помолившись Апанасу-Заступнику (дли приличия) и возложив положенные требы Господину за околицей, загоржане отправились на первую зимнюю охоту. Наблюдая за ворожащей на удачу их след Летцей, Кела испытала почти отвращение и очень удивилась. Кажется, высокомерие и презрение городского чужака оказалось заразно.

Под вечер охотники не вернулись, и жители дервени заволновались. Несмотря на слабые простесты священника, бабы понесли за околицу подарки, а оставшиеся мужчины во главе со старостой, засели на совещание в овине. Ночью Кела спала беспокойно, даже опять привиделось маковое поле. И убедить себя, что это к дождю, не удалось. Ну какой дождь в конце хветродуя? Григор той ночью не пришел, что немного огорчило. Келе подумалось, что в его присутствии она почувствует себя в безопасности.

К утру охотники пришли, но выяснилось, что часть отряда заплутала в горных тропах. Заголосили матери и жены, отец Афоний скрылся в церкви, чтобы молить Господа о помощи рабам своим. Кела заперла дверь на крепкую железную щеколду. Загоржанские охотники часто терялись в горах, и это неизменно выливалось в полурелигиозный праздник, с беснующимися бабами и вусмерть пьяными мужиками. Келе еще подумалось, что она в чем-то равна односельчанам: она тоже потеряла в горах мужа. Вот ведь глупость!

Для надежности закрыв ставни, совсем недавно навешенные мертвецом, Кела села за прядение.

За ней пришли на закате. Дождь был проливной, но факелы в руках загоржан не тухли, хотя и чадили немилосердно. Они долго ломились в дверь, не обращая внимания на расспросы перепуганной Келы. Наконец щеколда не выдержала и слетела вместе с гвоздями. Четверо молодых парней, среди которых Кела в сумраке и суматохе смогла разглядеть обоих сыновей старосты, выволокли ее из дома и пинками погнали к овину. Зерно — то небольшое количество, которое можно вырастить в горах — смолотили, только на почетном месте оставался поставлен последний сноп, перевитый подсохшей виноградной лозой и лентами. По лавкам, стащенным, казалось, изо всех домов, сидели загоржане, в центре — староста, и по правую руку от него старуха Летца.

— Проси за наших у своего мужа! — приказал Божка.

Кела обвела односельчан непонимающим взглядом.

— О чем вы, господин Божка?

— Проси, чтобы твой муж вывел оставшихся охотников к деревне, — разъяснил староста.

Кела все равно ничего не поняла; ее отпустили, ноги подкосились сами собой, и она упала. Повторив свое требование, загоржане разошлись. На дверь овина снаружи легла тяжелая балка. Выбраться было невозможно — окошки под самой крышей были слишком малы, чтобы в них смогла пролезть даже такая худая девушка, как Кела.

Она села, обхватив колени руками, и прижалась к ним щекой. Шепнула:

— Григор, да что же это делается?

Муж не ответил. То ли для его прихода было еще слишком рано, то ли он не мог проникнуть в овин, а то ли просто не пожелал явиться. Кела, несмотря на все волнения, смогла уснуть на жестом полу. Сон ее был беспокоен, но наутро Кела не смогла ничего вспомнить.

К полудню в деревню принесли трех из шести пропавших. Они были обезображены, дикими зверями, либо забавами Охоты. Староста велел всыпать Келе десяток плетей, чтобы охотнее говорила с Господином. Она ничего не понимала, кроме того, какое унижение ее ждет. Сыновья старосты заставили ее раздеться почти донага, позволив оставить только рубаху, и избили гибкой кожаной плетью. Односельчане при этом смотрели с надеждой, словно она тотчас же начнет просить за них.

Еще два тела нашли почти на закате чуть южнее перевала, в неглубоком ущелье. Безумная поминальная гульбина развернулась очень быстро, словно ее готовили долгие месяцы, и втянула в себя даже отца Афония. Трое молодых людей появились в овине уже пьяные, без труда отбросили бревно-щеколду и запалили лампу в опасной близости от снопа. Заводила — младший сын старосты, Офр, начал развязывать пояс. В любое другое время Кела успела бы убежать. Собственно, такое однажды уже было, и Офр с тех пор крепко невзлюбил ее. Но из-за плетей Кела с трудом двигалась и могла только отползать, стиснув зубы.

Насильники изодрали в лоскуты ее рубаху, избитая спина почувствовала грубое прикосновение земли и соломы. От троих несло перегаром, чесноком и перцем, а руки у них были горячи, как угли. Прикосновения мужа вызывали у Келы только легкое отвращение и холодность, из-за этих лапищ она чувствовала жуткий стыд и боль. Наконец парни уснули, слишком пьяные и способные только на слюнявые вонючие поцелуи и удары кулаками. Кела с трудом поднялась, завернулась в оставшиеся от рубахи лохмотья и побрела прочь от овина, морщась от уколов ледяного дождя с мелкой крупкой снега.

В доме все было перевернуто вверх дном, хорошо, хоть с петель не снесли. Кела обтерлась скомканным рушником, вытащила из-под перевернутого сундука рубаху и взвыла из-за прикосновения грубой холстины к рубцам. Лечь было страшно, потому что запора на двери больше не было. Кела устало опустилась на лавку и прижалась щекой к холодной печи.

О приходе Григора она узнала по едва слышному шороху и легкому запаху земли. Мертвеч стоял посреди комнаты, мрачно изучая разгром, потом легко перевернул опрокинутый стол и посмотрел на Келу. Она встала, делая ему навстречу осторожный шаг.

— Ты бродишь с горными духами, Григор, ты должен был видеть самого князя гор. Попроси Господина за заплутавшего охотника.

Мертвец покачал головой.

— Ему уже ничем не помочь.

— Григор! — взмолилась Кела. — Ты получишь все, что пожелаешь. Мое тело. Мою душу.

Она резко нервно дернула завязки, и последняя защита соскользнула с плеч к ее ногам.

— Твои волосы? — насмешливо предположил мертвец.

Кела протянула руку, сняла с крючка ножницы и обрезала спутанные косы у шеи. Протянула их призраку.

— Мои волосы.

Григор взял их, свернул в кольцо и прицепил к чудом уцелевшей, только потерявшей один зуб прялке. Потом подошел вплотную к Келе. Та внутренне сжалась, но заставила себя выпрямиться. Узкая горячая кисть коснулась ее плеча, смахивая обрезанные волоски. Кела почувствовала, как слезы застилают глаза.

— Все загоржские охотники погибли, причем, по собственной глупости, — шепнул Григор. — Я не смог бы им помочь, даже если бы захотел. Я и не хочу.

Мертвец ласково погладил плачущую Келу по щеке. Она упала на колени, бессвязно умоляя его попросить за деревню. Обещала все, совершенно все. Григор присел рядом, нежно обтер избитую спину жены какой-то травой, надел на безвольную женщину рубаху. Обнял. Кела почувствовала наконец себя в безопасности и закрыла глаза.

— Они обидели тебя, девочка, они должны получить по заслугам, — прошептал мертвец. — Деревню давно пора снести с лица земли.

Кела замотала головой.

— Не надо! Оставь их!

Мертвец погладил ее остриженную голову.

— Ты такая глупышка, Кела. Но ты спасла Загоржу.

— Ты попросишь у Господина? — Кела подняла голову, пытаясь разглядеть в тусклом свете лампы глаза мужа.

— Да.

Кела слабо улыбнулась. Потом вдруг помрачнела.

— Хветродую завтра конец?

Мертвец кивнул.

— Ты не придешь больше? Я… Господин ведь отпускает души только до конца луны…

Мертвец вновь кивнул.

— Я больше не беспокою тебя.

Кела присела на край стола и царапнула гладкую поверхность досок. Мертвец склонился и поцеловал ее.

— Береги себя, Кела.

Он вынудил ее лечь на лавку, осторожно накрыл одеялом. Глаза Келы закрылись сами собой, тихий шелест погрузил ее в дрему. Ей грезилась тонкая темная фигура, которая прядет из ее волос нить и тихо что-то напевает.

— Разве можно выпрясть из волос? — удивилась Кела во все.

— Прясть можно даже из соломы, девочка моя, — ответила тень голосом мертвеца Григора. — Нужно просто уметь.

Кела проснулась, когда солнце было уже высоко. В доме царил идеальный порядок, словно погром ей пригрезился. В деревянной плошке на столе лежали несколько клубков тонкой медной нити, очень нежной Наощупь. Кела оделась, стараясь не обращать внимание на боль от соприкосновения избитой спины и ткани, и осторожно выглянула за дверь. Односельчане имели весьма потрепанный вид, и весть о находке последнего тела должного впечатления на них не произвела. Только отец Афоний пытался готовиться к отпеванию.

Кела заперлась в доме, спрятала клубки в сундук и взялась за колдовство. Она пощадила бы любого, она не смогла отравить в первую ночь мужа, но обидчиков она наградила небольшим проклятьем. И ощутила неприятное злорадство.

На отпевание Кела пришла в траурном белом, вежливо раскланялась со старостой, но разговаривать с ним не стала. С того дня соседи стали относиться к ней с удвоенной настороженностью, с затаенной злобой, но трогать не смели. Григор больше не появлялся, и Кела с удивлением поняла, что ей не хватает его присутствия; его прикосновений, которые при жизни были такими холодными, а по смотри — теплыми и ласковыми. У нее даже не было могилы, на которую можно было сходить. В память о муже остались только четыре клубка странных ниток.

* Хветродуй-старшой — приблизительно соответствует нашему ноябрю. Оба хветродуя у куритских крестьян считаются одним месяцем, просто двухчастным.

* — Всякое дыхание славит господа. — это нужно сказать при встрече с благорасположенным мертвецом. Он ответит «И я хвалю», и можно будет узнать, что не дает человеку успокоиться в мире. Первая фраза — окончание 150-го псалма Давида («Хвалите Бога во святыне его…»)

Глава 3. Ангел

Не смотри назад с тоскою,

Не зови меня за собою…

Хелависа

Старая Летца умерла накануне Рождества, как приставляются все ведьмы. Кела почти не испытала никакой потери, ничего не переменилось. Ее тут же сочли колдуньей, раз именно она — мало того, что внучка — оставалась с Летцей до последнего вздоха старухи. Теперь к Келе шли со всеми бедами, но дверь дома почти всегда оставалась заперта.

Злобник* выдался ненастный, бури не утихали неделями. Кела вышивала красными нитками по холстине, почти не выглядывая на улицу, или читала истрепанные, заученные наизусть однообразные жития. Третья седьмица злобника перевалила за середину. Келу разбудил громкий стук в дверь, крики и чьи-то визгливые причитания. Накинув поверх сорочки толстую вязАную шаль, Кела отодвинула засов и выглянула наружу, сразу же наткнувшись взглядом на беспокойные черные глазки старосты. После того, как его непутевого младшего сына сразил весьма неприятный и срамной недуг, Божка стал относиться к Келе с опаской и даже с некоторым уважением. Впрочем, это не заставило девушку снять порчу.

— Чего тебе, батюшка? — хмуро спросила Кела.

— Заботам твоим, матушка! Занесло окаянного в такой буран к нашей деревне. Уж ты обогрей путника.

Кела похолодела. Все это так неприятно напомнило осень. Она раскрыла, тем не менее, дверь пошире, позволяя внести завернутое в меха тело; его положили на стол, как когда-то Григора, а рядом опустилась с негромким стуком крынка и полголовы сыра. Кела молча указала односельчанам на дверь, громко щелкнула задвижкой и вернулась к столу. Незнакомец дышал хрипло, но довольно ровно. Освободив его от задубевшей на морозе овчины и нескольких подбитых мехом плащей, Кела вытащила из крепко стиснутых рук мужчины перевязАную бечевой стопку книг, и обхватила себя за плечи. Продолжать разоблачение чужака не хотелось: во-первых, он был мужчиной, а во-вторых — совершенно незнакомым.

— Ты ведешь себя, как все они! — громко укорила себя Кела.

Она принесла с чердака тюфяки и сделала у печки вполне сносную постель, обмыла закоченевшее тело незнакомца теплой водой, укутала его в одеяло и принялась за приготовление лекарства. При этом Кела не могла не разглядывать чужака, задаваясь вопросом, все ли городские так… необычны? И если да, то каковы же у них женщины?

Чужак походил на ангела, как его пишут на иконах — белокурый, с тонкими чертами лица. Если уж так, то Григор с его смоляными волосами и горбатым носом походил на самого дьявола. Отогнав прочь мысли о покойнике-муже, Кела смочила губы «ангела» отваром и занялась уборкой. Все вещи горожанина она убрала в сундук и вдруг сообразила, что среди них нет ни денег, ни документов; паспорта, который, говорят, есть у каждого городского. Неужели староста еще и обворовывает путешественников? Впрочем, эта догадка не особенно поразила Келу — откуда еще нищей деревне, где делают только кислое вино, раздобыть денег?

Кела захлопнула сундук, подлила в лампу масла и села за вышивку. Спать все равно было невозможно. Спустя полчаса чужак очнулся и едва слышным голосом попросил воды. Кела вздрогнула от непрошенных воспоминаний, с усилием отогнала их и кинулась выполнять просьбу. Ангел пил жадно, захлебываясь, кашляя. Кела мягко отняла у него ковшик, ласково увещевая. Нежно-серые глаза чужака уставились на нее непонимающе.

— Вы в безопасности, в тепле, — шепнула Кела. — Спите.

Утром чужака разбудил запах еды, и он некоторое время наблюдал, как Кела, на ходу скалывая на затылке немного отросшие волосы, суетится у печи.

— Можно воды, хозяйка? — попросил ангел.

Кела склонилась над ним с ковшиком и ободряюще улыбнулась. В нос ударил пряный запах трав.

— Выпейте это. Отвар живо поставит вас на ноги.

Чужак сделал глоток, поймал руку женщины и сжал.

— Где я?

Кела моргнула. Не нужно ничего вспоминать!

— Это Загоржа, маленькая деревенька рядом со старогоржанским перевалом. Меня зовут Кела.

— Абель, — шепнул ангел и закрыл глаза.

Он выздоравливал быстро, и уже спустя седмицу ходил. Абель проявлял излишний интерес к деревенской жизни, и Кела с трудом могла удержать его в четырех стенах. Загоржане посматривали на ее дом враждебно, но в этом не было ничего нового.

Абель не переставал расспрашивать Келу, объясняя свое любопытство тем, что деревенский уклад не меняется веками.

— Представляете, вы живете, как при короле Анри Восьмом! — восклицал Абель.

— При ком? — не выдержала однажды Кела.

В этот вечер она села за прялку, отгоняя видение темной фигуры за копылом* и волосяной кудели.

Абеля вопрос несказанно удивил.

— Анри Восьмой? Он правил страной три столетия назад! Неужели вы не знали?

— А зачем мне? — пожала плечами Кела. — Король далеко, за перевалами. Сейчас кто правит?

— Аугустус Петер, — мрачно ответил Абель. — я просто удивляюсь, как вы, пусть вы и крестьяне-горцы, можете настолько безразлично относиться к тому, кто правит страной?!

— Нас волнует наш скот, дающий молоко, мясо и шерсть; наши виноградники; наши маленький поля и горы, отнимающие наших мужчин, — сухо сказала Кела, поправляя траурный белый платок.

— Простите, — потупился Абель.

— Расскажите мне о городах, — Кела сжалилась и улыбнулась почти тепло.

Абель заворожено следящий за движениями ее пальцев, кивнул.

— Города… они очень разные. Усмахт, владение князя Ульрика, на самом деле немногим больше вашей деревни. Но дома там каменные, в два-три этажа, а знаменитый Университет и вовсе — древний замок. Другое дело — Ланг, после пожара лет пятьдесят назад его перестроили, и город очень красив. Светлый, яркий. Есть еще столица — жемчужина, просто жемчужина! Королевский дворец похож на кремовый торт!

— Кела непонимающе пожала плечами.

— На что?

Абель некоторое время моргал, пытаясь подобрать слова, после чего беспомощно вздохнул:

— Он очень красив.

— Надо же.

Кела отложила веретено и склонилась над лампой, чтобы поправить фитиль. Внезапный порыв ветра распахнул ставень, бросил в Келу горсть снега и затушил неровный огонек. Абель вскочил и кинулся закрывать окно.

— Господин злиться, — Кела со вздохом щелкнула огнивом и подняла руку, чтобы убрать под платок выбившиеся пряди.

— Кто? — Абель мягко перехватил ее руку.

Кела поспешно отступила к печке, сгоняя с лица неуместный румянец. Откашлялась.

— Господин горных дорог. Хозяин гор.

И она отвернулась, чтобы подкинуть дров в топку.

Злобник подошел к концу, перевалил за середину холодник*. Изредка загоржане наведывались к Келе, прося лекарств или заговоров. Очевидно, односельчане посчитали ее заменой Летце. Абеля явно забавляла эта кутерьма, но расспросов он больше не начинал. Прекрасно понимая, что раньше весны ему из Загоржи не выбрать, Абель старался быть полезным. Помогая по дому, он при этом пристально наблюдал за молодой хозяйкой. Наибольшее внимание, впрочем, занимала завернутая в холщевый чехол шатта, небрежно подвешенная на гвоздь. Когда Абель наконец решился спросить, откуда в бедном крестьянском доме такой дорогой музыкальный инструмент, Кела помрачнела и сухо бросила:

— Она принадлежала моему мужу.

— Можно? — Абель пошевелил пальцами.

Кела неопределенно пожала плечами. Абель осторожно снял шатту со стены, предельно бережно вытащил из чехла и провел по струнам. Инструмент отозвался нежным мелодичным звоном.

— Фантастический звук! — улыбнулся Абель.

Под его пальцами шатта запела; мелодия была причудливой и одновременно очень простой. Кела замерла, обхватив веретено побелевшими пальцами. Абель присел напротив нее на край стола, быстро перебирая струны, и Кела поймала себя на том, что пытается уследить за движениями его пальцев. А потом лицо его оказалось совсем близко, и из-за неожиданного поцелуя Кела укололась веретеном.

Поцелуй был сладкий, и пахло от Абеля, как от купленного старостихой на городской ярмарке платка; кажется, этот запах назывался «лимоном». Кела уронила веретено, распустив нити по своим коленям, и подалась вперед, а потом так же быстро отпрянула, начала деловито поправлять платок.

— Ты так любила своего мужа? — тихо спросил Абель.

Кела не совсем ясно сейчас соображающая, заморгала. Потом отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Тогда почему?

— Я… — Кела беспомощно огляделась вокруг. — Я не хочу говорить об этом. Прошу вас, больше никогда…

Абель кивнул и начал укладывать шатту в чехол, словно ничего не произошло.

С того дня он больше не пытался даже прикоснуться к Келе, но неизменно провожал ее долгими будоражащими взглядами. Кела старалась не обращать внимания на это и держать себя с чужаком отстраненно. Тем более, что он был таким же случайным гостем в этой богом забытой деревушке, как и Григор. Не хватало еще и Абелю здесь погибнуть.

— Почему ты не поедешь к родне мужа? — Абель первым не выдержал длительного молчания и спросил непривычно прямо.

Кела растерялась, и оттого честно ответила.

— Я их не знаю. Я никого не знаю по ту сторону перевала.

— Так может тебе стоит познакомиться? — Абель нежно улыбнулся. — Это будет лучше, чем бесконечное сидение в деревне, где тебе, как я вижу, не рады.

Тогда Кела обиделась и отказалась продолжать этот разговор. Но за окном постепенно начиналась весна, и ее мысли все чаще и чаще возвращались к этой идее. Снег почти растаял, и путь через горы открылся; отшумела первая весенняя ярмарка. Ярким солнечным утром Кела собрала в дорожный мешок самое необходимое и коротко сказала:

— Идемте, я проведу вас через перевал.

Она впервые пошла в горы самостоятельно, даже хотела оставить Господину требу. Заставила себя отвернуться от алтарного камня и решительно уйти вперед. Шагов через сорок не выдержала, повязала на ветку маленькой кривой сосны свою ленту и только тогда пошла дальше.

Пройти через горы оказалось вовсе не так сложно и страшно. Снег слежался, образуя корку, по которой можно было пройти, даже не используя снегоступы. Уже на закате Кела и Абель спустились по узкому ущелью к главной дороге. На горизонте мелькнули огни Ланга.

— Вы без труда дойдете по этой дороге до города, Кела, — улыбнулся Абель.

— А вы? — Кела вдруг почувствовала себя одинокой, беспомощной и очень маленькой.

— Мой путь лежит мимо Ланга, сожалею, — ангел склонился, чтобы поцеловать ее руку. — Я верю, что вы найдете в Ланге родных людей. Если же этого не случиться, отправляйтесь в трактир Лазора, там всегда есть недорогие и удобные комнаты внаем.

Кела кивнула. Абель вновь поклонился и исчез в сумерках, словно его никогда не было. Кела постояла немного, с надеждой оглядываясь на темные горы, а потом не слишком решительно пошла к Лангу.

Примечания:

* Злобник — приблизительно соответствует нашему январю-февралю. Очень ненастный месяц

* Копыл — здесь тип прялки, донце и лопаска которого вырезаны из цельного куска дерева

* Холодник — примерно соотв. февралю-марту.

Глава 4. Город

Не ищи судьбы своей

в бледных призраках вещей.

А. Сапков

Город был слишком большим, и слишком шумным, и слишком сумасшедшим местом. Он напоминал весеннюю ярмарку, в Нижней деревне, только увеличенную стократ. Никому тут не было дела до бедно одетой молодой крестьянки во вдовьем платке. Ее попросту не замечали. Несмотря на позднее время фонари разгоняли темноту, и люди толпами ходили по улицам. Наконец Кела, осмелев, спросила дорогу к трактиру Лазора. На нее посмотрели с большим сомнением, и ответа Кела не дождалась ни в этот, ни в следующий раз. Третий прохожий предложил ей прогулку. Кела предпочла сбежать. Ночевать ей было негде, и она успела серьезно пожалеть об уходе Абеля. Наконец какая-то сердобольная старушка позволила Келе переночевать на кухне у очага.

Наутро Кела вновь отправилась на поиски. На этот раз она описывала Григора в надежде, что кто-то его узнает. Вновь безрезультатно. Зато она смогла разыскать трактир Лазора, вывеска которого изображала веселенький горшок, переполненный кашей. Кела потопталась на пороге, не решаясь зайти в опрятную, достаточно богато обставленную залу, где буфеты сверкали хрусталем и фаянсом, а над стойкой высилась целая батарея разноцветных бутылок. Трактир был пуст, только у камина сидел на корточках мужчина. Он поднялся на звук дверного колокольчика, пошатнулся и застыл. Келу смутило пристальное внимание.

— Зельда? — тихо шепнул мужчина.

— Простите, господин?

— Зельда из Загоржи? — мужчина затряс головой. — Нет, этого не может быть. Ей бы было уже лет сорок. Кто ты, дитя, и что привело тебя в Ланг?

— Меня зовут Кела, — ошеломленно ответила девушка. — Я действительно из Загоржи. Ищу в Ланге родственников покойного мужа. Один друг посоветовал мне ваш трактир.

Мужчина усадил ее за стол, принес молока, хлеба и сыра, и почти умоляюще спросил:

— Раз ты из Загоржи, ты знаешь Зельду, дочь старой ведьмы Летцы?

Кела едва не поперхнулась молоком.

— Она умерла много лет назад.

— Ты уверена?

— Да, — кивнула Кела. — Уверена. Это моя мать.

Мужчина изучал ее долгим, каким-то странным взглядом, а потом рухнул на колени:

— Дочка!

Кела вскочила со стула в испуге.

— Что ты, Кела, не бойся! Я — твой отец.

— Мой отец пропал в горах еще до моего рождения, — возразила Кела.

— Так и случилось бы, но ваш горный дух спас и вывел меня. Меня зовут Матеуш Лазор, и я — твой отец.

Кела медленно опустилась на стул, не в силах больше стоять.

— Ты так похожа на свою мать, — грустно улыбнулся Матеуш. — От чего она умерла?

— Был мор. Я плохо помню, господин…

— Матеуш, зови меня хотя бы так! — взмолился Лазор. — Господин! Ты сделал меня трижды счастливым! Моя дочь! Ты, наверное, устала? Пойдем, я устрою тебя, а потом познакомлю с женой. Она тебе понравиться.

Матеуш Лазор проводил Келу в маленькую светлую комнату, которая разительно отличалась от ее дома в деревне. Посредине стояла широкая кровать, накрытая лимонно-желтым покрывалом. На окне в расписном горшке цвела, несмотря на раннюю весну, красная роза, насмехаясь над обычаями природы. Кела замерла, боясь войти в эту чистую, прекрасную комнату, обшитую светлыми сосновыми досками и ситцем.

— Устраивайся, девочка моя. Может быть ты хочешь отдохнуть? Просто спустись потом на кухню, я познакомлю тебя с Аной и Мари.

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Кела опустила мешок у порога и осторожно, стараясь не задевать красивые городские вещи, подошла к окну.

Вопреки всем сказкам, Ана и Мари Лазор были очаровательны: женщина и девушка, что называется «кровь с молоком», с толстыми медового цвета косами и ярким здоровым румянцем. Да и характер у Анны был мягким, хотя неожиданное появление мужниной «дочери» ей вовсе не понравилось.

— Заявляется какая-то незнакомка, чем-то похожая на эту твою Зельду, и называется твоей дочерью! Бога ради, Матеуш, подумай, наконец, головой!

— Она не называлась моей дочерью, — возразил Матеуш. — Я сам узнал ее. Ана, ты ведь не прогонишь бедную девочку, которая знать никого не знает в Ланге?

Господин Лазор ни в коем случае не был подкаблучником, Ана очень многое ему позволяла. Особенно, когда у него бывал такой умоляющий взгляд, перед которым неспособно устоять доброе женское сердце. Вот и сейчас, она вздохнула, обтерла полотенцем испачканные в муке руки и кивнула.

— Ладно уж, пускай остается. Но бездельничать ей я не дам! Главное, помни, Матеуш: твоя задача, найти Мари достойного мужа, а не тратить деньги на проходимицу.

Итак, знакомство состоялось. Больше всего Ане Лазор не понравились все еще не отросшие достаточно медные волосы горянки и странный огонек в, казалось бы, смиренном взгляде. Да и одежда у Келы была бедная и старая, так что выглядела очень неопрятно. Ана отдала девушке несколько ношеных платьев своей дочери, из тех, которые девице на выданье носить уже неприлично. Все они были велики Келе в груди и талии, но эту проблему легко можно было устранить. Потом Ана переселила неждАную падчерицу в комнату под крышей, сказав мужу, что деревенской девушке неуютно в таких ярких городских комнатах. Кела не стала спорить, тем более, что это была чистая правда. На чердаке, на узкой скрипящей кровати ей было куда привычнее.

Она с охотой помогала на кухне, моя посуду и чистя котлы, а работы в трактире было много. Ана готовила, а Матеуш и Мари обслуживали посетителей. Постепенно теплело, приближалось лето.

— Я дам тебе несколько монет, Кела, купишь себе чепец, — сказала однажды Ана. — Твой платок безобразен!

Кела поправила вышитую белую ткань и покачала головой.

— Не могу, госпожа, — твердо сказала она. — Я должна носить траур по мужу до осени.

— По мужу? — удивилась Ана.

— Да, Григор, он был родом из Ланга. Я пришла, чтобы найти его родных, но только бесполезно потратила время.

— И каков же был твоей муж? — Ана, заинтересовавшись, отложила противень с булочками и распрямилась.

Кела тоже отставила намыленную чашку и украдкой заправила короткие пряди волос под платок.

— Григор, госпожа Лазор? О, он был… — Кела беспомощно моргнула. — Высокий, с черными почти волосами, горбоносый. Глаза у него были изумительные: васильковые.

Ана расхохоталась, и смеялась очень долго. Кела, уже взявшаяся за посуду, вновь застыла озадаченная.

— Ох, ну и красавец! — отсмеявшись, сказала наконец госпожа Лазор. — И ты надеялась разыскать этакого цыгана в Ланге, детка? Ты видела здесь хоть одного похожего человека? Это, наверное, был гном.

— Кто, госпожа?

— Гном, ну или как вы там называете горную нечисть?

— У нас есть в горах Господин горных дорог, — пояснила Кела. — Он бродит по тропам со свитой загубленных душ.

— Очень любопытно, детка, — кивнула Ана. — но тебя, скорее всего, обманул какой-нибудь проходимец-цыган. Бедняжка… Вот, возьми, купи себе что-нибудь.

Госпожа Лазор кинула Келе монетку.

Вечером Кела выбралась в город. Теперь она чувствовала себя увереннее, ведь платье на ней было городское, и денежка при себе имелась. Бродя по улицам мимо кафетериев, трактиров, галантерейных магазинов, Кела с безразличием разглядывала яркие, украшенные к празднику витрины. Ни сладости, ни ленты не сумели заинтересовать ее. Внимание привлекла только маленькая вывеска, на которой золотой краской было выведено: «КНИГОТОРГОВЛЯ. ЗДЕСЬ С 1612 ГОДА». Кела взялась за ручку двери осторожно заглянула внутрь.

Все небольшое помещение занимали шкафы от пола до потолка, заполненные книгами. Кела, до того момента видела только Писание и Жития святых. Здесь книг было в тысячи раз больше Здесь вне всякого сомнения хранились настоящие сокровища.

— Чего желаете? — откуда-то слева спросил старческий голос. Кела с трудом разглядела в полумраке сухонького старичка.

— Я… Боюсь, что у меня слишком мало денег… — Кела смущенно показала монету.

— Да уж, — старичок покачал головой. — Чего вы, все-таки, желаете?

— Я действительно не знаю.

Теперь хозяин лавки разозлился.

— Вы читать-то умеете, сударыня?

Кела, как всегда, когда ей бросали вызов, вскинула голову.

— Конечно, господин. Но там, откуда я родом, читать особенно нечего, разве что Жития, а они до бессмысленности однообразны.

Старичок хмыкнул, снял с полки книгу и протянул Келе.

— Попробуйте это.

Кела нежно погладила ситцевый переплет, подошла поближе к окну и раскрыла томик наугад.

Длинный белый свиток тумана,

Сказка, уходящая осень,

Голос тростниковой свирели,

Песни босоногого Пана…

— Что это? — удивилась Кела.

Книготорговец лукаво усмехнулся.

— Это стихи, сударыня. Баронесса Августа — чудесная мудрая женщина, и душа у нее дивно молодая. Вам понравилось?

— Очень! — честно ответила Кела, листая книгу.

— Возьмите. В подарок.

Кела прижала томик к груди и счастливо улыбнулась.

Семья Лазор готовилась выдать дочь замуж. Мари была прехорошенькой семнадцатилетней девушкой, всегда веселой, даже слишком. Жениха еще не было и в помине, но Ана надеялась, что на традиционном весеннем балу в Ратуше на мари обязательно обратит внимание достойный молодой человек. Госпожа Лазор была полностью поглощена превращением купленного у торговцев Ткацкой слободы шелка в королевский наряд для любимой дочери. Келу посадили за вышивание пояса цветным гарусом и серебристой нитью. Мари повадилась по вечерам взбираться на чердак, устраиваться на краю кровати и следить за неутомимым движением иглы. Кроме того, Кела отлично умела рассказывать необычные истории о горных духах.

Пояс вышивался виноградными лозами с полными гроздьями, с вплетением фантастических цветов. Красный гарус кончился первым, и Кела вспомнила о четырех клубках необычных нитей, которые так и лежали в ее дорожной сумке. Но стоило ей открыть мешок, клубки разом сделались скользкими, как лягушки, и раскатились по полу; три — куда-то под кровать, а один осел грудой нежной тонкой красноватой ткани. Нагнувшись, Кела подняла платье необычайного изысканного фасона. Подскочившая Мари восторженно взвизгнула.

— Какое чудо!

Кела погладила ткань кончиками пальцев, удивляясь ее мягкости.

— Отдай его мне! — попросила Мари, молитвенно сложив руки.

В этот момент на чердак поднялась привлеченная шумом Ана и отняла у девушке платье. Рассказу о его чудесном появлении она не слишком поверила.

— Но откуда взялись эти нитки? — с большой долей сомнения спросила она.

Кела рассказала о духе покойного мужа, который спрял нити из отрезанных волос.

— Разве можно прясть из волос? — расхохоталась Ана.

— Умеючи можно и из соломы прясть, — пожала плечами Кела, убирая оставшиеся клубки в сумку.

На бал в Ратуше Мари пошла в чудесном платье; ее мягкие светлые волосы были перевиты зелеными нитями, делавшими девушку похожей на языческую богиню весны. Келе отдали то платье, которое шилось к балу изначально, чтобы добро не пропадало. Пришлось, правда, туго перевязать его кушаком на талии худой горянки.

Городской весенний бал ничем не походил на обычные в деревне праздники. Пышно одетые гости чинно ходили по нарядно убранной зале, отдельно мамы и тетушки выгуливали девиц на выданье, разряженных особенно богато. Платье Мари Лазор, конечно же, сразу привлекло внимание. Дамы осуждали его, называя непристойным, но втайне мечтали о таком же. Мужчины бурно спорили, во сколько Лазору обошлась такая необычная ткань.

Келе очень скоро наскучили эти разговоры; она села в уголке, наблюдая, как Мари танцует с сыном бургомистра.

Сваты появились неделю спустя. Ошарашенный Матеуш Лазор, и не чаявший породниться с такой важной семьей, чуть не испортил все дело. Хорошо, что прием дорогих гостей взяла на себя Ана. На другой день приехал и сам жених. Келе он чем-то напомнил Абеля, пробудив весьма неожиданные воспоминания. Разозленная этим, Кела нашла место подальше от кутерьмы и раскрыла книгу. На этот раз она, подкопив денег, купила в лавке сборник местных сказок, и читала их с большим изумлением, узнавая некоторые истории. Совсем похожие рассказывали в Загорже, но там, конечно же, это была чистая правда.

Кела не заметила, как появился сын бургомистра. Но тем не менее, он сел рядом и заговорил.

— Вот уж не знал, что Лазор скрывает у себя прекрасную горянку!

Кела испуганно вскочила, захлопывая книгу, но молодой человек успел поймать ее за руку.

— Простите, я не хотел пугать вас! Меня зовут Айван Виштек. Вы — Кела, я знаю, служанка Лазоров.

— Он говорит, что я его дочь, — с неожиданным для себя возмущением возразила Кела.

— В городе другое болтают…

Теперь Кела по настоящему разозлилась.

— И что же? — холодно спросила она.

— Разное, — уклонился от ответа Айван.

Кела сунула книгу подмышку и нахмурилась. Сплетни мало беспокоили ее, но могли помешать замужеству Мари. Айван тоже поднялся, приблизился и взял Келу за плечи.

— Мне в сущности безразлично, что болтают глупые кумушки.

Нагнувшись, он начал целовать пытавшуюся вырваться Келу. Это было грубо и ничуть не похоже ни на холодность Григора, ни на мягкую настойчивость Абеля, ни на тепло и нежность Григора-мертвеца, тем более.

В этот момент в комнату вошла Ана.

Вырвавшись наконец и уронив книгу, Кела убежала прочь, оставив сына бургомистра и Анну Лазор наедине.

Глава 5. Солома

Эй, пряха, работай живей,

Жги огонь, поджидай гостей,

Лей вино и стели постель!..

Хелависа

С того дня жизнь Келы стала невыносимой. Ана разом превратилась в злую мачеху из сказки. Мари, также смертельно обиженная на «сестру-предательницу» стала обращаться с ней, как со служанкой. Один Матеуш не заметил перемен, но он был не самым наблюдательным человеком.

Избавиться от Келы стало заветной мечтой Анны, но просто так прогнать девчонку из мужниного дома возможности не было. Матеуш отказывался верить рассказам о том, что его чудесно обретенная дочь — самозванка. Но появление в Ланге королевского посланца натолкнуло Анну на разные весьма хитрые идеи.

Аугустус Петер славился своими причудами. Он велел собирать по всей стране диковинки и свозить их в столицу. Так что, повстречавшись вроде бы случайно с посланником, Ана начала громко рассказывать подруге.

— На падчерицу свою не нарадуюсь! До чего работящая! И, представь, из соломы умеет золото прясть!

Жестокость тоже была известной чертой короля, и Ана Лазор возлагала на нее определенные надежды.

Посланник пришел в трактир в тот же вечер, сунул Матеушу под нос бумагу с королевской печатью и сухо велел Келе собираться. Ничего не понимая, Кела тем не менее собрала свою дорожную сумку, поблагодарила Лазоров и покорно села в карету.

Путь до столица занял всего три дня, но полюбоваться окрестностями и городом Кела не смогла из-за плотно закрытых окон экипажа. Он больше всего походил на тюремную повозку. Да и когда они достигли дворца, Келу взяли под стражу три дюжих гвардейца.

Король встретил новую диковинку во время завтрака. Поддернув широкие рукава парчового халата, он щипал булочку и читал свежие донесения. Подняв на Келу ярко-голубые глаза, он строго спросил:

— Ты действительно умеешь прясть из соломы золото, подданная?

У Келы чуть не подкосились ноги. Все предыдущие беды показались ей мелочами по сравнению с королем и его капризом. Дожевав булочку Аугустус Петер вымыл руки в миске, полной розовых лепестков и, подойдя совсем близко, взялся благоухающими пальцами за подбородок девушки.

— Мы дадим тебе прялку и солому. В донесении сказано, что ты за ночь перепряла целую ригу соломы. Мы не знаем, что такое «рига», но едва ли она больше комнаты в северной башне. Если завтра на месте соломы окажется золото, мы наградим тебя. Если же нет — тебе отрубят голову.

Король удалился в спальню, кажется, сразу позабыв про диковинную пряху. Келу же отвели в башню и заперли в комнате, полной соломы. Посредине стояла небольшая самопрялка*; Кела и не знала, как подступиться к такой. Сев на пол, она уронила лицо в ладони. Стоило покидать родную деревню, чтобы погибнуть от руки королевского палача.

Она не плакала, потому что не любила плакать. Просто сидела молча, уставившись в пол.

— Вижу, у тебя неприятности, — насмешливо сказал незнакомый голос.

На подоконнике, болтая короткими ножками, сидел гном, как его любят изображать на подарочных картинках, только очень безобразный.

— Я мог бы спрясть для тебя эту солому, — продолжил гном с ухмылкой. — За умеренную плату, конечно.

Кела, в последнее время свыкшаяся с мыслью, что все неприятности достаются именно ей, выпрямилась и гордо вздернула подбородок.

— И чего же ты хочешь?

Гном задумался, даже перестал болтать ногами.

— Твоего первенца, — выдал он наконец. — Жизнь за жизнь. По-моему это справедливо.

Кела с трудом могла представить себе, что у нее когда-нибудь будет ребенок, тем более, что муж был мертв, а Абель куда-то ушел.

— Я согласна, — сказала она.

Гном спрыгнул с подоконника, прицепился тюк соломы вместо кудели и нажал на педаль. Колесо крутилось, жесткая золотистая солома превращалась в нить чистого золота, а Кела тщетно пыталась понять, как же это выходит. Сухие стебли травы, касаясь необычно тонких пальцев гнома, превращались в сверкающий металл. Вскоре Келе наскучило наблюдать, и она отошла к окну.

На горизонте высились горы — необычайно лиловые, полускрытые дымкой. Келе подумалось, что не стоило их покидать. Лучше и вправду было остаться дома и до самой смерти не выходить за огород Загоржы.

Прялка стрекотала, и гном напевал смутно знакомую мелодию. Но когда Кела обернулась, никого уже не нашла, только прялку и клубки золотых нитей.

На рассвете появился слуга, в изумлении оглядел полную золота комнату и поспешно скрылся. Спустя несколько минут появился Аугустус Петер в ночной сорочке и колпаке, следом бежал сухонький камердинер с парчовым халатом. Король внимательно изучил клубок, велел слуге и камердинеру попробовать его на зубок и широко улыбнулся.

— Это чудо! Это просто чудо! Как же тебя зовут, дитя?

— Кела, господин, — опустив глаза в пол тихо ответила Кела.

— Ты должна звать нас «сир», — мягко укорил король. — И кланяться. А, ладно! Джоссон, отведи эту горянку к Августе, пускай оденет и накормит девочку. А вечером отведи ее в южную башню. Пускай напрядет еще золота.

У Келы сердце рухнуло в пятки. Выходит, что ночная сделка с безобразным гномом была зря. Совершенно безвольная, она позволила отвести себя лестницами и коридорами в пышно обставленные покои. Сначала показалось, что они пусты, но потом Кела смогла разглядеть седую стройную даму, которая из-за зеленого наряда почти сливалась с обивкой дивана. Несмотря на ранее время, дама уже была полностью одета в пышное, но довольно строгое платье, отделанное кружевом. Увидев слугу, дама отложила перо и лист пергамена, поднялась необычайно легко и грациозно для женщины преклонных лет и подошла к Келе.

— Бедное дитя! Можешь идти, Джоссон, я позабочусь о девочке.

Сделав Келе знак следовать за собой, дама прошествовала в одну из дверей, в комнату полную нарядов, зеркал, всевозможных драгоценностей, ароматных баночек и флаконов.

— Как тебя зовут, детка? — спросила дама, присаживаясь на один из пуифков. — Да ты садись!

— Кела, — тихо ответила Кела, садясь.

— А я — Августа вон Бронниц, но лучше, если ты будешь звать меня просто Августой, — баронесса лукаво подмигнула. — Ты действительно умеешь прясть из соломы золото?

Кела порозовела.

— Можешь не отвечать, — махнула рукой Августа. Это, в конце-концов, твоя тайна. Так, сейчас я найду тебе какое-нибудь пристойное платье. Хотя, у тебя такая стройная тонкая фигура, что, конечно, нужно шить отдельно. К счастью, я — худая старуха.

И Августа вновь очаровательно подмигнула. Она нашла для Келы простое светло-серое платье и позволила перевязать волосы белой траурной лентой. Время до вечера было проведено в обществе баронессы-поэтессы, женщины и впрямь неординарной и мудрой. На закате Келу вновь отвели в башню.

Эта комната была раза в полтора больше вчерашней, соломы, естественно, тоже прибавилось. Кела подошла к окну, но из южной башни гор видно не было, только город, обведенный изгибом ярко-синей даже в сумерках реки.

— Ну что, помочь тебе еще разок? — насмешливо спросил гном.

Кела обернулась. Он сидел за прялкой, постукивая аккуратными ногтями по колесу.

— И что ты потребуешь?

— А, не бери в голову: твоего второго ребенка. Свободу за свободу.

Кела рассудила, что раз уж на первенца у нее надежды нет, так на второго ребенка — тем более. Она согласилась. Гном вновь нацепил сено на прялку и надавил педаль. Очень скоро Келе надоело наблюдать за работающим гномом, она отвернулась и увлеклась суетой столицы. С высоты башни горожане казались никогда не знающими покоя муравьями. Столица спала даже глубокой ночью.

К рассвету гном перепрял солому и исчез, не прощаясь. Кела так и не смогла узнать мелодию, которую он напевал. Появился король, повертел в руках мотки золотых нитей и внимательно оглядел Келу с головы до ног.

— Мы приняли решение. Если ты напрядешь нам еще золота, мы женимся на тебе. Если же нет — тебе отрубят голову.

Кела открыла рот, чтобы отказаться, но Аугустус Петер заметил, что с королями не спорят. Келу опять отвели к баронессе Августе, занятой весьма прозаическим для придворной дамы делом — она вязала. Увидев несчастное лицо Келы, Августа усадила девушку на диван и велела рассказывать.

— Не понимаю, почему это женщины так любят роскошных подлецов, — вздохнула баронесса, когда Кела закончила свой рассказ.

— О ком вы? Я не люблю короля, госпожа, я едва его знаю!

— Да при чем тут Петер?! — Августа презрительно фыркнула. — Я о Григоре твоем!

— И вовсе я не… — Кела насупилась. — Так или иначе, завтра я или умру, или стану королевой.

— Петер не так уж плох, дитя мое, — Августа печально улыбнулась. — Конечно, отец его был несравненно лучшим человеком и королем, но и Петер далеко не худший вариант. В руках умной женщины он будет весьма и весьма удобен. Так или иначе, Кела, умирать тебе еще слишком рано. Уж лучше стать королевой.

— А как же требования этого карлика? — нахмурилась Кела.

— Ну, всегда же можно что-нибудь придумать, — мягко успокоила ее баронесса.

Комната была больше двух предыдущих, взятых разом. И соломы было больше, оставалось только гадать, откуда ее раздобыли в середине лета. Кела села на один из тюков и мрачно уставилась в стену. Гному пришлось еще тормошить ее, чтобы привлечь внимание.

— Так помощь требуется, или нет?

— И во сколько же ты оцениваешь сомнительное удовольствие сделать меня королевой? — хмуро спросила Кела.

— Ты отдашь мне мужа своей дочери, — ответил гном. — Счастье за счастье.

— Идет.

Кела поднялась и отошла к окну. Гновь вновь сел за прялку, напевая все ту же смутно знакомую песню. Всю ночь перепрядал он солому в золотую нить, а Кела, стоя у окна, плела из выпавших соломинок куклу. Когда небо, видное из окна восточной башни, порозовело, прялка прокрутилась в последний раз и умолкла. Смолка и песня. Гном исчез, напомнив напоследок о данных Келой обещаниях.

Появился король, оглядел комнату и вновь исчез. Слуги отвели Келу в роскошно убранные покои, выкупали в ванне, полной душистых цветов, расчесали ее немного отросшие волосы, одели девушку в восхитительное зеленое платье. Девушка теперь казалась себе разряженной куклой. Слуги оставили ее в покоях одну, и Кела до вечера просидела неподвижно.

На закате вновь появились слуги, неся белые шелковые и парчовые одежды к свадьбе. Теперь Кела стала похожа на сахарную фигурку, вроде тех, что украшали витрины кондитерских в Ланге.

Король не казался особенно довольным, скорее всего он уже пожалел о своем решении. Кела почти поверила, что сейчас он отменит свадьбу. Аугустус Петер нашел глазами в толпе придворных баронессу Августу — всем известно, что она была фавориткой старого короля Максимилиана, — нахмурился, но велел начинать церемонию.

Кела мало что запомнила и из этой свадебы, хотя, кажется, она что-то говорила. В себя она пришла только в королевской опочивальне — комнате размером почти в тронный зал, посреди которой высилась тяжеловесная кровать под бархатным балдахином. Через несколько минут появился слегка пьяный король.

Ночью, накинув поверх сорочки мужнин парчовый халат, Кела поднялась на северную башню. Комната казалась очень пустой, хотя, унеся мотки золотых нитей, в нее вернули лавки и темные от времени шпалеры. Подойдя к окну, Кела застыла, не сводя с гор пристального взгляда.

* Самопрялка — очень простая машина с большим колесом и ножным приводом, одновременно вытягивает и скручивает нитку и наматывает ее на веретено.

Глава 6. Имя

Кто теперь прочтет подо льдом твое имя,

Господина Горных Дорог?..

Хелависа

Обязанностей у королевы оказалось немного, к томе же Аугустус Петер стыдился своей медноволосой неотесанной жены-горянки. Дни Кела проводила в зеленых и медовых комнатах баронессы Августы, а ночами сидела на подоконнике окна, выходящего на север, не взирая на погоду. Король почти не обращал на нее внимания, но это было и к лучшему. Только узнав, что ждет ребенка, Кела потеряла самообладание и впала в отчаянье. Прибежав к Августе, она упала на один из диванов и разрыдалась в подушку. Баронесса медленно отложила перо.

— Полно, Кела. Ваше величество, прекратите!

Кела села, утирая слезы, и внятно напомнила своей подруге о данном гному обещании.

— Всегда можно что-нибудь придумать, дитя мое. Знаешь, как делали в сказках?

— О да! — фыркнула Кела. — Меняли детей. Королевского сына прятали у каких-нибудь рыбаков, а рыбацкого воспитывали во дворце. Неужели ты думаешь, что я не буду любить выращенного мной ребенка, как родного?

— Я пошутила, — мягко заметила Августа. — До того часа, когда тебе придется расплачиваться, еще долго. Не порти цвет лица раньше времени, ты все-таки королева. Послушай лучше:

Капли солнца, немного света

Проникает сквозь щели в крыше.

Гомон птиц, окончанье лета,

Запах трав дики знаком свыше.

Ну, и еще там пара строф…

— Мило, — безразлично ответила Кела.

Августа махнула рукой, оставив попытки развеселить юную королеву.

Узнав о беременности жены, король окружил ее заботой. Стоило Келе пожелать чего-либо, и она тут же это получала. При этом отношение Петера не стало теплее. Кела ощущала себя курицей, высиживающей яйцо райской птицы.

Наследник и его сестра-близнец родились весной, когда уже появились первые цветы. Сначала мальчик, названный в честь деда Максимилианом, и на пять минут позже девочка, почти не заинтересовавшая короля. Кела осмелилась назвать ее Келой, как звали мать, которую королева почти не помнила.

Кела обставила комнату в северной башке светлой мебелью, украсила цветами и часто укачивала там детей в колыбели, любуясь горами. Король поощрял причуды жены, хотя и приставил к наследнику охрану.

Наступило лето, в королевском саду расцвели розовые и бордовые пионы. Пышный букет этих цветов ярким пятном выделялся на фоне старинного гобелена, изображавшего охоту на единорога. Кела неспешно качала колыбели, вышивая расцвеченные лиловой дымкой вереска горы. Нагнувшись, чтобы вытащить из корзины нитки, Кела ухватила за медный клубок, припрятанный среди гаруса. Кела в раздражении отбросила клубок в сторону, и тот, как и в прошлый раз, осел на пол ворохом диковинной ткани. Кела подняла широкий длинный кушак, расшитый рельефным замысловатым узором в тон ткани. Вещь была поистине царская, хотя совсем не вязалась с нежно-голубым платьем королевы.

— Я рад, что ты так беспечна, королева, — фыркнул знакомый до омерзения голос за спиной.

Кела обернулась, едва не уронив кушак. Гном, еще более безобразный, чем раньше, сидел в колыбели келиного сына и раскачивал ее.

— Я пришел за тем, что мне причитается. Сначала я заберу Максимилиана, — гном ткнул тонким пальцем в мальчика. — Потом Зельду. Ну, о женихе ее я уж сам позабочусь, позднее.

Кела без сил рухнула в кресло.

— Я… я не ждала тебя так рано…

— Прошел ровно го с нашей последней встречи, королева, зачем же мне еще ждать? — усмехнулся гном.

— Может быть ты возьмешь что-то другое вместо моего сына.

Гном разразился фырканьем и полусмехом-полукашлем.

— Боишься гнева своего супруга, королева? Что же ты можешь предложить мне взамен, интересно?

Кела помяла в пальцах кушак, после чего протянула его гному.

— Ну и зачем мне это? — пожал плечами гном. — Обыкновенный пояс.

— Этот кушак соткан из моих волос. Он не такой уж обыкновенный.

Гном задумался, потом протянул руку и подцепил вышитую ткань.

— Хорошо, будем считать, что сына ты выкупила. Но не надейся, что с дочерью будет так же легко. Впрочем, ты мне нравишься… Я приду через неделю, и ты попытаешься угадать мое имя. Угадаешь, я исчезну навсегда. Не угадаешь, и я приду в последний день лета, а потом в день последних костров. Если же за три раза ты не сможешь сказать, как меня зовут, не обессудь, я заберу малышку Зельду с собой.

Он завернулся в кушак и пропал. Кела позвала кормилицу, оставила детей на ее попечение и побежала к Августе.

Баронесса, естественно, была занята — привычно скрипела пером по пергамену. Однако, увидев взволнованную королеву, она отложила недописанное стихотворение.

— Имя? — переспросила Августа, когда Кела рассказала ей о новых условиях гнома. — И у тебя уже есть какие-нибудь идеи?

Кела покачала головой.

— Я, конечно, слышала множество имен, но не берусь сказать, как могут звать это чудовище.

— В святцы можно даже не заглядывать… — Августа закусила кончик пера. — Вот что, девочка моя. Садись и пиши все имена, которые только можешь вспомнить.

Всю следующую неделю Кела и баронесса собирали имена. Король смотрел на это с легким недоумением, но снисходительно, и даже сам подсказал парочку. В положенный срок Кела поднялась на башню и на закате встретилась с гномом. Устроившись на спинке массивного дубового кресла, он сцепил свои похожие на ножки паука-сенокосца пальцы на колене и ухмыльнулся. Кела срывающимся голосом начала называть имена. К полуночи список закончился, а нужное так и не было найдено. Гном спрыгнул на пол, шутливо поклонился и исчез.

Кела принялась за новые поиски. Она и не подозревала, что в мире существует такое количество имен, да еще и престранных порой. Списки составили уже несколько томов, а у королевы по-прежнему не было никакой уверенности в успехе. Все лето она старалась не отходить далеко от малютки Зельды. Угроза потерять ее сделала девочку самым дорогим для Келы существом. Королева укачивала дочь, напевая мелодию, услышанную у гнома, и еще когда-то раньше. Слова появились не сразу, и Кела вполне допускала, что сама выдумала их.

Я иду по яблоневому лесу,

пела она.

По карамельному небу.

И Зельда засыпала со счастливой улыбкой.

Горы ярко-сине-звенящи.

Яблоневый дух нестерпим.

Яблоки в подоле несу.

Лето подходило к концу. Последний день выдался дождливым. Кела поднялась на башню со свитками и книгами и замерла у окна. Гор не было видно за пеленой воды, и Кела лишилась последней поддержки. Царапая ногтем камень стены, она замурлыкала странный мотив, силясь успокоиться.

— Облака сбиваются в стаи,

Нежные, пушистые звери.

Шерсть их, словно пух-одуванчик.

Ласковый полет паутинки

В карамели и пуху тонет, — насмешливо пропел гном. — Ну что, ты готова?

Кела преувеличенно спокойно в кресло и открыла первую книгу. На этот раз чтение имен заняло всю ночь. Гном сидел на низеньком табурете, щелкая пальцами и отрицательно мотая головой на каждое новое имя. К рассвету Кела охрипла и почти поддалась панике.

— У тебе осталась последняя попытка, — напомнил гном, прежде, чем исчезнуть.

Кела осталась в комнате одна. Некоторое время она, как безумная, раскачивалась в кресле, мыча проклятую песню, но вскоре уснула, совершенно вымотавшись. В тот же день королева слегла с горячкой, но и вбреду пыталась найти имя гнома. Баронесса Августа не отходила от своей юной подопечной. Король уже успел позабыть о жене-крестьянке, и новость о ее тяжелой болезни не слишком его взволновала. Тем не менее, Аугустус Петер прислал к жене целую армию медиков и аптекарей. Все ученые мужи в один голос заявили, что корень болезни ее величества — разлитие в организме дурных соков, которые породили сначала черную меланхолию, а затем и горячку. По крайней мере в случае с меланхолией они были правы.

Однажды ненастной ночью Келе в бреду привиделся Григор. Тонкий и смуглый, он был одет во все черное и перепоясан ярко-синим кушаком. В левом ухе покачивался сгустком солнца янтарь. Вид у покойника был почему-то виноватый. Присев на край постели, он опустил приятно прохладную узкую ладонь на лоб королевы.

— Понимаешь, Кела, есть законы, и все мы должны им следовать. Только тогда мир будет крутиться, а сезоны сменять друг друга.

Кела не поняла, что он имеет в виду, поэтому спросила о другом.

— Ты знаешь песню про яблоневые сады?

— Да, ее сочинил Господин и часто поет, гуляя по горам.

— Что там дальше после строфы про облака?

Григор неожиданно тепло улыбнулся и запел тихим, мягким голосом:

— Вереск и полынь под ногами.

Вереск — путь, полынь — мои слезы.

Горы ярко-сине-поющи.

Вереск и полынь неразрывны.

Вереск и полынь здесь — годами.

Я иду пшеничным полем,

Я иду лугами и лесом.

Запах яблок с медом мешая,

Я в венке, в пуху, в паутине.

Я иду, и дайте мне волю.

Кела задремала под эту тихую, успокаивающую песню. Допев, Григор склонился, поцеловал ее и шепнул:

— Болезнь больше не будет мучить тебя.

Правда ли приходил покойный муж, или это был только странный сон, Кела сказать не могла, но уже наутро королеве стало лучше, а через два дня она и вовсе встала с постели. Время шло, и нужно было разыскать единственно нужное имя как можно скорее. Тогда Кела решила порасспрашивать посланцев, которых Аугустус Петер отправлял в разные конца королевства на поиски диковин.

Айванн — любимец короля — вернулся из родных краев Келы, и Аугустус Петер пригласил жену послушать новости. Пусть он и не любил свою королеву, но относился к ней, как ко всякой диковине, с уважением. Кела устроилась в кресле с вышивкой — букет васильков и тубероз, перевитых лентой. Король, как обычно до полудня в халате, развалился на диване, поглаживая по ушам одну из своих любимых охотничьих собак. Айванн поклонился, получил позволение сесть на скамеечку для ног и начал свой рассказ.

— Поиски новых сокровищ для вашего величества привели меня в маленькую горную деревушку под названием «Загоржа». Уклад там бедный, и жители отличаются на редкость скверным характером. Впрочем, их можно понять — этот год выдался неурожайным. С великой неохотой загоржане приняли меня у себя поселили в покосившемся домишке на отшибе. И, слыхано ли, ваше величество, попытались женить на одной из своих девиц!

Кела резко вскинула голову и встретилась с холодным взглядом посланца, и сразу же предпочла сосредоточиться на вышивке.

— Я, конечно же, отказался, ваше величество. Тогда подлые крестьяне сказали, что проведут меня через перевал на безопасную дорогу. Но едва мы дошли до одного из перекрестков, они кинулись на меня, желая, — слыхано ли?! — принести в жертву какому-то Господину горных дорог, чтобы я обеспечивал им безопасный проход через горы!

Кела, вскрикнув, уронила вышивку. Слишком узнаваем был рассказ. Кела ощутила жгучее желание собственными руками удавить старосту и старую ведьму Летцу. Значит они и Матеуша Лазора хотели превратить в жертву хозяину Гор!

Айван несколько неверно истолковал бледность и возмущение королевы и успокаивающе повел рукой.

— Нет нужды тревожиться за меня, моя королева, я жив и перед вами.

— И как же ты выпутался, плут? — поинтересовался король.

— А вот это-то как раз и чудеса, сир! Едва разбойники бросились на меня, началась гроза, и эти трусы-деревенщины бросились врассыпную. А из воздуха на их месте, я не вру, ваше величество, появился гном, и до того безобразный! Единственно, кушак у него был необычайный, как волосы ее величества королевы.

Кела непроизвольно подняла руку к волосам.

— Гном проводил меня через горы и велел кланяться вашему величеству.

— Так и велел? — недоверчиво ухмыльнулся король.

— Он точно так сказал, — Айванн выпрямился и немного изменился в лице, став строже. — «Передайте Аугустусу Петеру привет от Румпельштильцкина. От Хозяина — Хозяину». Вот его точные слова.

— Румпель-шумпель! Ну и имечко! — расхохотался король.

Кела провела еще одну бессонную ночь у окна, выходящего на горы. Желание уничтожить загоржан пропало, тем более, что король сам решил покарать деревню. Оставалось только желание разыскать тело Григора и похоронить его, как того требует обычай, чтобы дух его не скитался вечность по горам. Почему проклятый гном помог Матеушу Лазору и пройдохе Айванну, но не вывел Григора?!

На рассвете Кела спустилась к Августе. Баронесса не спала, не смотря на ранний час, а сидела в кресле с томиком духовной поэзии. Увидев возбужденную Келу, Августа без лишних слов положила книгу на пол и налила девушке вина. Опустошив стакан, Кела отдышалась и сказала о принятом решении. Почему-то и в голову не пришло, что Августа может осудить его. Баронесса и не стала, просто спросила:

— Ты умеешь ездить на лошади? Тебе нужно добраться до гор до дня последних костров и сказать этому Господину его имя.

— Как-нибудь справлюсь, — отмахнулась Кела. — Главное мне выбраться из дворца.

— Это-то как раз не проблема, — хмыкнула Августа.

Кела быстро собрала дорожную сумку, сложив только самое необходимое. Отдельно положила один из оставшихся клубков — как знать, может он приведет на могилу Григора. Второй клубок Кела отдала Августе.

— Если я по какой-то причине не смогу вернуться, отдай его моей дочери в день ее совершеннолетия.

Закутавшись в темный дорожный плащ, Кела прошла тайным ходом, указанным Августой, наняла в пригороде лошадь и поскакала на север, к горам.

Глава 7. Полет Дикой Охоты

Я ухожу вослед не знавшим, что значит слово «страх».

О, не с тобой ли все пропавшие, погибшие в горах,

Что обрели покой там, где пляшут ветры под твоей рукой

на грани ясного утра?

Хелависа

Горы ничуть не изменились за два года. Кела оставила коня в Ланге и пошла пешком им навстречу. Путь через перевал был опасен из-за частых дождей, но, вероятно, какая-то сила хранила Келы. Выйдя на горную тропу, она уронила клубок и пошла за ним, куда бы тому ни вздумалось катиться. Стемнело, но нити ярко светились в темноте, помогая найти дорогу.

Клубок замер на плоской вершине одного из самых высоких взгорий перед маленькой фигурой. Гном стоял, скрестив руки на груди, и четким черным силуэтом выделялся на лимонно-сером небе сумерек.

— С чем пожаловала, королева? — хмуро спросил он.

— Вернуть тебе долг, Румпельштильцкин, и попросить об услуге, — ответила Кела.

— Гляди-ка, выговорила! — хмыкнул Румпельштильцкин. — Что ж, уговор дороже денег. Я не трону твою дочь. А что за услуга тебе нужна? И что ты можешь мне за нее предложить, если уж на то пошло?

— Я хочу освободить душу своего мужа Григора. Отведи меня к Господину горных дорог, и получишь все, что пожелаешь.

Румпельштильцкин вдруг вырос, своею темною фигурой почти полностью скрыв небо.

— А ты не побоишься, королева?

— Нет! — твердо сказала Кела, хотя вовсе не была уверена в своих словах.

Румпельштильцкин свистом подозвал зверя, больше похожего на грозовую тучу, чем на лошадь, и вскочил в седло. Келе пришлось сесть позади и вцепиться в пахнущий разнотравьем плащ духа. Началась дикая скачка-полет. Чудовищная лошадь касалась вершин гор кончиками копыт и гривой смазывала с неба облака. Спустя полчаса Румпельштильцкин полуобернулся и спросил:

— Страшно? Я могу остановить ночь, и ты вернешься в столицу, королева.

Кела уняла дрожь и постаралась как можно тверже сказать:

— Я хочу освободить душу Григора.

Скачка продолжилась. Ночь нырнула в ущелье, окунувшись в туман. Он клочьями повис на гриве лошади, на длинных волосах Румпельштильцкина, залепил лицо Келе. Ей стало страшно, по-настоящему страшно, что она заблудится в этом сумраке и станет одной из душ, сопровождающих Господина.

Румпельштильцкин вновь обернулся к Келе.

— Страшно?

— Нет! — в голосе женщины послышалась паника, но она взяла себя в руки. — Помоги мне освободить душу мужа.

— Зачем тебе спасать человека, которому тебя отдали насильно, и от которого ты ничего доброго не видела? — удивился Румпельштильцкин.

— Не знаю, — почти честно соврала Кела.

— Что ж…

Ночь вновь взмыла вверх и через мгновение обрела под ногами твердую почву. Тишину разорвал дробный стук копыт по каменной дороге. Кела сильнее вцепилась в плащ сидящего впереди гнома. Ночь провезла их всеми потайными тропами. Иногда казалось, что следом скачут прозрачные тени чудовищной свитой мертвецов.

— Хватит, Господин! — взмолилась Кела, когда лошадь начала новый полет по кромке горизонта. — Хватит! Возьми, что пожелаешь, но прекрати скачку!

Ночь замерла на вершине горы. Кела мешком упала на землю, Румпельштильцкин грациозно спешился и простым движением руки отправил лошадь прочь. Над вершинами гор показалось солнце, и небо сделалось розовым.

Господин горных дорог — чернильный силуэт на фоне светлеющего неба — склонил голову к плечу. Кела с трудом поднялась на ноги и принялась приводить в порядок платье. Господин терпеливо ждал, не обращая внимания на поднимающееся солнце.

— Наш с Григором брак был заключен против нашей воли, — тихо сказала Кела. — Мы никогда не были просто добры друг к другу. Но он единственный, кто… я люблю его. Вот. И поэтому, Румпельштильцкин, именем твоим заклинаю, настоящим обликом твоим заклинаю, Господин, отпусти душу моего мужа; помоги мне найти его тело и захоронить. Ты получишь все, что пожелаешь.

Она гордо выпрямилась.

— Ты согласишься оставить королевский дворец и поселиться в диких горах? — спросил Господин.

— Да, — кивнула Кела.

— Ты оставишь мир людей, чтобы нестись над горами с сонмом духов? — в голосе Румпельштильцкина на секунду прозвучали нотки волнения.

— Да, не задумываясь, — ответила Кела.

— И ты простишь меня? — спросил Григор.

Кела отступила на шаг, не веря своим глазам. Григор стоял перед ней, совсем такой, как в ее недавнем бреду, вертя в длинных, тонких, похожих на паучьи лапки пальцах медноцветный клубок. Вид у Господина был смущенный.

— Мне не нужны никакие жертвы, мне нужно, только, чтобы идущие по моим горам люди соблюдали законы, — Григор, или Господин, или Румпельштильцкин мрачно покачал головой. — Я много раз слышал, что жители Загоржи не чтят законы гостеприимства и губят путешественников. Тогда я принял облик человека и пришел в деревню. Я не знал ничего о тебе, Кела, а если бы знал, никогда не причинил бы столько боли.

— О да! — фыркнула Кела. — Уж не ты ли был белобрысым школяром Абелем?

Григор отвел глаза.

— А что за спектакль с гномом?

— Значит, не простишь… — Господин выронил клубок и не щурясь посмотрел на солнце.

— Я дам тебе время искупить свою вину, — улыбнулась Кела и обняла мужа.

Путь короля и наследника пролегал через Горжанские горы, славящиеся также, как прекрасные охотничьи угодья. Погнавшись за молодым туром, принц Максимилиан и не заметил, как заблудился. Принц сразу же вспомнил страшные сказки о Господине горных дорог и Дикой Охоте, которые рассказывал проводник. Поэтому первый же встретившийся человек напугал юношу до полусмерти, тем более, что был престранен.

Девушка сидела на ветке невысокой сосны, расчесывая длинные густые медные волосы, и пела диковатую песню. Максимилиану удалось различить лишь пару строк:

Горя ярко-сине-звенящи.

Яблоневый дух нестерпим.

Яблоки в подоле несу.

Принцу еще показалось, что он где-то уже слышал эту песню.

Девушка заметила принца, соскочила на землю и обвила голыми руками шею дымчато-вороной кобылы, стоящей под деревом.

— Заблудился? — спросила она.

— Нет! — холодно ответил Максимилиан.

Еще не хватало, чтобы над ним, наследником короны насмехалась горская крестьянка!

Девушка переплела пальца левой руки с гривой лошади и пошла вверх по едва различимой тропе.

— Иди за мной, принц, я доведу тебя до Загоржи.

Максимилиан последовал за ней и через полчаса и вправду увидел крыши небольшой деревушки и королевский кортеж.

— Спасибо, — учтиво склонил голову Максимилиан. — Как тебя зовут? Мой отец — король всех этих мест, и он наградит тебя.

Девушка звонко расхохоталась.

— Передай Петеру привет, сынок. Скажи: «Кела и Румпельштильцкин шлют привет, как Господа — Господину». Еще скажи баронессе Августе — если она не пожелает умирать, пусть приезжает в наши горы. Нашей свите не хватает мудрых поэтов. И не вздумайте выдавать замуж мою Зельду, я разыскала ей отличного мужа.

Странная девушка одним движением вскочила на спину лошади, нагнулась к ошарашенному Максимилиану и усмехнулась:

— Запомни, мальчик, я — Госпожа.

Всадница взмыла в воздух, серо-рыжей стрелой галопом пронеслась через деревню, сорвав перо со шляпы короля, и исчезла в тумане голубоватого ущелья. Осталась только тихая мелодия, когда-то колыбельной песни. Максимилиан еще успел поймать — или может вспомнить — последние строки:

Я в венке, в пуху, в паутине.

Я иду, и дайте мне волю!

Конец.

Апрель 2006 года, Санкт-Петербург

Content

Иорданская Дарья Алексеевна
«Господин горных дорог»

Глава 1. Чужак

Глава 2. Мертвец

Глава 3. Ангел

Глава 4. Город

Глава 5. Солома

Глава 6. Имя

Глава 7. Полет Дикой Охоты