Айзек Азимов

Фонд

(трилогия)

Фонд

Памяти моей матери (1895–1973)

Психоисторики, предсказывая падение империи, делают прогнозы и на последующим темные века. Упадок продлится не двенадцать, а все тридцать тысяч лет! Затем возникнет вторая империя, но ее и нашу цивилизацию разделяет тысяча поколений людей, жизнь которых будет преисполнена страданий. Мы этому должны противостоять.

Хэри Селдон.

Часть I

Психоисторики

1

Селдон, Хэри, родился в 11988-ом году Галактической Эры, умер в 12069-ом. Эти даты обычно приводят по летоисчислению, принятому в нынешнюю Эру Фонда — с 79-го до Э. Ф. по 1-й год Э. Ф. Его родители принадлежали к средним слоям общества и жили на Геликоне, в секторе Арктура. Ходили слухи, что его отец занимался гидропонным выращиванием табака. Хэри очень рано проявил свои необычайные математические способности, о которых рассказывали множество забавных историй, в том числе и совершенно неправдоподобных. Говорили, что уже в два года у него было…

…Наибольший вклад он, несомненно, сделал в области психоистории. Когда Селдон начал ею заниматься, она представляла собой жалкий набор весьма сомнительных истин. Он превратил психоисторию в науку, основанную на тщательно выверенном статистическом анализе…

…Наиболее достоверная и полная информация о его жизни содержится в биографии, написанной Гаалом Дорником, который, будучи еще совсем молодым человеком, познакомился с Селдоном за два года до смерти великого математика. То, как они встретились…

Галактическая Энциклопедия.[2]

Звали его Гаал Дорник, и он был всего лишь мальчишкой из провинции, впервые попавшим на Трантор и увидевшим его своими глазами. Правда, он и прежде много раз его видел, но только по гипервидео, а иногда и в помпезных стереоскопических программах новостей, сообщавших о коронации императоров или открытии Галактического Совета. И хотя до этого он не покидал Синнекса, который обращается вокруг звезды на самом краю Голубого Облака, он, как вы понимаете, не был отрезан от цивилизации. К ней, цивилизации, тогда принадлежали все, кто жил в Галактике.

А в те времена в Галактике насчитывалось двадцать пять миллионов обитаемых планет, и все они входили в состав Империи, центром которой был Трантор. Впрочем, это были последние десятилетия, когда такое положение дел все еще сохранялось.

Для Гаала, ведущего ничем не примечательную жизнь молодого ученого, эта поездка была самым интересным событием. Он и раньше бывал в космосе, и путешествие само по себе его мало интересовало. Разумеется, тогда он лишь посетил единственный спутник Синнекса, чтобы собрать данные о механике скольжения метеоров, необходимые ему для диссертации. Но ведь полет на 500000 миль ничем не отличается от путешествия на столько же световых лет.

Он немного нервничал перед прыжком через гиперпространство, в котором нет нужды при обычных межпланетных полетах. Прыжок и тогда, и, вероятно, всегда будет единственным удобным способом межзвездных сообщений. Обычный космос нельзя преодолевать со скоростью, превышающей световую (этот научный факт был известен еще во времена давно забытого детства человечества). А это означало, что путешествие даже между ближайшими планетными системами длилось бы долгие годы. Через гиперпространство, эту трудновоображаемую зону, которая не является ни пространством, ни материей, ни временем и все же в каком-то виде существует, можно было пересечь всю Галактику за бесконечно малый интервал между двумя мгновениями.

Гаал с замиранием сердца ждал первого прыжка, но ощутил лишь легкий толчок: внутри у него что-то дернулось, но прежде, чем он понял, что именно, ощущение это прошло. Вот и все.

А потом — лишь корабль, большой и блестящий, детище двенадцати тысяч лет технического прогресса Империи, и он сам, новоиспеченный доктор математики, получивший приглашение от великого Хэри Селдона посетить Трантор и принять участие в масштабном и несколько загадочном «Проекте Селдона».

Разочаровавшись в прыжке, Гаал ждал момента, когда сможет наконец впервые в жизни воочию увидеть Трантор. Он стал завсегдатаем смотровой каюты, старался не пропустить тех минут, когда, по расписанию, стальные жалюзи поднимались, и он мог смотреть на яркие светила и любоваться невероятно красивыми, подернутыми туманной дымкой скоплениями звезд, напоминавших гигантский рой светлячков, замерших навсегда прямо посреди танца. Однажды он наблюдал холодную, белую туманность, в пяти световых годах от корабля; она молоком разлилась перед иллюминатором и словно изморозью покрыла всю каюту; исчезла она часа через два, после следующего прыжка.

Солнце Трантора на первый взгляд напоминало твердую, белую крупинку, затерянную среди тысяч других, точно таких же. Гаал ни за что не распознал бы ее, не укажи на нее корабельный экскурсовод. Здесь, в центре Галактики, звезды густо покрывали небо, но с каждым прыжком солнце Трантора светило все ярче, затмевая остальные звезды, на его фоне начавшие тускнеть и как бы отдаляться.

Заглянул помощник капитана и сказал:

— Смотровая каюта закрывается до конца рейса. Приготовьтесь к посадке.

Гаал догнал его и, потянув за рукав белоснежного костюма с нашивкой, на которой был изображен герб Империи — Космический Корабль и Солнце, попросил:

— Можно мне остаться в каюте? Я так хочу увидеть Трантор из космоса…

Помощник капитана улыбнулся, и Гаал покраснел, уловив, что говорил с провинциальным акцентом.

— Мы прилетим на Трантор под утро, — ответил тот.

— Я говорю, что мне хочется увидеть его из космоса…

— Нет, мой мальчик. Это еще можно было бы устроить, будь это космическая яхта, но мы будем снижаться по спирали и вблизи солнца. Ты ведь не хочешь ослепнуть, обгореть и покрыться язвами от радиации?..

Гаал зашагал прочь.

Помощник окликнул его:

— Не огорчайся, парень, все равно ты увидел бы только серое, расплывчатое пятно вместо Трантора. Оттуда ты сможешь отправиться на экскурсию в космос, если захочешь, это совсем не дорого.

— Спасибо, — оглянувшись, ответил Гаал.

Он расстроился. Что ж, есть вещи, в равной мере свойственные и взрослым, и детям. В горле застрял комок. Он никогда прежде не видел огромный, невероятно огромный Трантор, и огорчился, что мечте его не суждено сбыться сию секунду.

2

Космический корабль совершал посадку под аккомпанемент множества различных звуков. Было слышно, словно издалека, как металлическая оболочка корабля разрезает атмосферу. Непрерывно жужжали кондиционеры, компенсируя излишний перегрев; в более медленном темпе грохотали двигатели торможения. Слышались голоса мужчин и женщин, собиравшихся в салонах для высадки. А еще скрежет лебедок, поднимавших багаж, почту и грузы к центральному коридору корабля для последующего перемещения на грузовую платформу.

Гаал почувствовал легкий толчок, признак того, что силовые установки уже не движут корабль. В течение долгих часов тяга двигателей корабля постепенно уступала притяжению планеты. Тысячи пассажиров терпеливо сидели в салонах для высадки, вращавшихся силовыми полями в зависимости от направления силы притяжения. И вот они уже спускались по изогнутому, крутому пандусу к огромным, широко открывшимся люкам.

Гаал путешествовал налегке. Пока он стоял у конторки, его чемоданы быстро и умело раскрыли, потом опять закрыли. Разрешение на выезд было изучено, и на нем поставили штамп. На него самого внимания никто не обратил.

Наконец-то Трантор! Воздух казался несколько более плотным, чем на его родной планете, Синнексе, а гравитация посильнее. К этому, вероятно, можно было привыкнуть. Но Гаал не был уверен, что можно привыкнуть к огромным размерам. Зал Прилета был просто гигантским. Крыша его смутно виднелась где-то далеко вверху. Гаал вполне мог себе представить, как где-то на необозримой высоте этого сооружения зарождаются облака. Противоположной стены тоже не видно; лишь люди и стойки да бесконечный пол под ногами. И все это уходило вдаль и сливалось в одно смутное пятно.

Чиновник за конторкой снова что-то говорил — на этот раз раздраженно:

— Проходите же… Дорник.

Ему опять пришлось взглянуть на визу, для того чтобы вспомнить имя.

— А куда? — спросил Гаал. — Куда?

Чиновник ткнул куда-то большим пальцем:

— Такси справа и слева у третьего выхода.

Гаал шел, вглядываясь в пылающие завитки, казалось сотканные из воздуха и подвешенные в пустоте; завитки эти вместе составляли надпись — «ТАКСИ ПО ЛЮБЫМ АДРЕСАМ».

Когда Гаал отошел от стойки, из толпы к ней нырнул неприметный человек. Чиновник взглянул на него и кивнул. Подошедший кивнул в ответ и двинулся за юным иммигрантом.

Он подоспел вовремя — Гаал как раз называл адрес.

Толпа придавила Гаала к перилам у стойки. На небольшой табличке значилось: «Распорядитель». Служащий, занимавший этот пост, не поднимая головы, спросил:

— Куда?

Гаал заколебался, но даже эти несколько мгновений вызвали раздражение людей, стоявших в очереди.

Распорядитель посмотрел на него:

— Так куда же?

Денег у Гаала почти не было, ему еще нужно где-то переночевать, с утра его ждет работа. Он попытался напустить на себя беззаботный вид:

— В хороший отель, пожалуйста.

На распорядителя это не произвело никакого впечатления.

— Они все хорошие, назовите хоть какой-нибудь.

— Ближайший, пожалуйста, — в отчаянии только и смог промямлить Гаал.

Распорядитель нажал кнопку. На полу появилась тонкая светящаяся линия. Она пролегла среди других более ярких и более тусклых разноцветных линий. В руки Гаалу впихнули жетон, испускавший слабое мерцание.

— Одна кредитка и двадцать мелочью, — буркнул распорядитель.

— Куда мне идти? — спросил Гаал и полез в карман за монетой.

— Следуйте по светящейся линии. Жетон будет мерцать, пока вы будете двигаться в правильном направлении.

Гаал осмотрелся и зашагал вперед. Сотни людей медленно двигались по огромному залу, каждый по своему маршруту, иногда задерживаясь в местах пересечения линий, чтобы разобраться в их переплетении и не сбиться в пути.

Его линия внезапно оборвалась. Человек, одетый в кричаще-яркую желто-голубую униформу из пластотекстиля, подхватил оба его чемодана.

— Прямая линия до «Луксора» — сказал он.

Это услышал тип, следивший за Гаалом. Слышал он и ответ Гаала: «Отлично!» и видел, как тот уселся в широкий с округлым носом аппарат.

Такси резко взмыло вверх. Гаал пораженно глядел сквозь круглое прозрачное окошко, наслаждаясь полетом по этому гигантскому сооружению; его руки сами собой крепко вцепились в спинку сиденья водителя. С высоты зал не выглядел таким уж огромным, а люди казались муравьями, бегущими кто куда без всякой цели. Вид из окна становился все меньше, постепенно отдаляясь.

Перед ними выросла стена. Она начиналась высоко в воздухе и тянулась куда-то вверх, теряясь из виду. В ней виднелось множество отверстий, оказавшихся тоннелями. Такси устремилось к одному из них. Гаал тщетно попытался сообразить, как водитель смог распознать именно это отверстие среди множества других.

Теперь они летели, с шумом рассекая воздух, в полной темноте, лишь время от времени прорезаемой огоньками светофоров.

Водитель сбросил скорость, Гаала по инерции потянуло вперед, а такси тем временем выскочило из тоннеля и опустилось на землю.

— Отель «Луксор», — объявил водитель, что, впрочем, и так было ясно. Он помог Гаалу достать чемоданы, деловито взял десятку на чай, усадил ожидавшего его пассажира, и такси опять взмыло в воздух.

И за все это время, с самой посадки корабля, Гаал не увидел ни кусочка неба над головой.

3

Трантор… В середине тринадцатого тысячелетия эта тенденция достигла своего апогея. Будучи центром, где на протяжении непрерывной череды сотен поколений находилось правительство Империи, и поскольку он был расположен в центральной части Галактики среди наиболее населенных и промышленно развитых планет этой системы, он не мог не стать своего рода ядром человеческой цивилизации, причем самым густонаселенным и богатым из всех известных Расе. Процесс урбанизации, непрерывно продолжавшийся на нем, в конце концов завершился, достигнув предела. Вся суша Трантора, 75 миллионов квадратных километров, была занята одним-единственным городом. Население, в период максимального увеличения своей численности, составляло более сорока миллиардов человек, и почти все они занимались управлением Империей, причем для выполнения этой задачи их не хватало. (Нельзя забывать о том, что невозможность должного управления Галактической Империей при вялом, лишенном инициативы правлении последних императоров стала одним из важных факторов, приведших к ее падению). Ежедневно караваны из десятков тысяч космических кораблей доставляли на Трантор продовольствие с двадцати восьми сельскохозяйственных планет.

Зависимость Трантора в снабжении продовольствием и, по сути дела, всеми предметами первой необходимости от других миров делала Трантор все более уязвимым в случае, если бы завоеватели прибегли к блокаде. В последнее тысячелетие существования Империи многочисленные и однообразные бунты заставляли сменявших друг друга императоров учитывать этот факт, и полиция Империи стала заниматься не только охраной кораблей, доставлявших предметы роскоши и деликатесы…

Галактическая Энциклопедия.

Гаал не знал, светит ли солнце, и поэтому не представлял себе — день на дворе или ночь. Спросить об этом ему было неловко. По-видимому, вся планета жила под металлической крышей. Считалось, что он только что позавтракал, но на многих планетах пользовались стандартной шкалой времени, вообще не принимавшей в расчет неудобные чередования ночи и дня.

Сначала он направился туда, где висел указатель «Солярий», оказавшийся всего лишь комнатой, где можно было погреться под ультрафиолетовой лампой. Помешкав несколько минут, он возвратился в главный вестибюль «Луксора».

— Где я могу купить билет на планетарную экскурсию? — спросил он администратора отеля.

— У меня.

— А когда она начинается?

— Вы немного опоздали, она уже началась, а следующая только завтра. Купите билет, мы забронируем вам место.

— Вот как…

Завтра — это поздно, ему нужно будет явиться в Университет.

— А нет ли у вас какой-нибудь обзорной площадки? Я имею в виду, на открытом воздухе.

— Разумеется есть, если пожелаете, можете купить у меня билет. Однако подождите — проверю, не идет ли дождь. — Он нажал кнопку и стал читать слова, побежавшие по матовому экрану. Гаал читал вместе с ним.

— Погода хорошая, все в порядке, сейчас ведь сухой сезон, — сказал администратор и добавил, вероятно, для поддержания разговора: — Сам я не часто бываю на открытом воздухе, в последний раз — года три назад. Один раз посмотришь и достаточно, все понятно. А вот и ваш билет. Специальный лифт за вестибюлем. На нем написано «На смотровую площадку». Садитесь в него, вот и все.

Лифт этот был нового типа, из тех, что движутся благодаря гравитационному отталкиванию. Гаал вошел первым, за ним остальные пассажиры. Лифтер нажал кнопку. На какое-то мгновение Гаал повис в воздухе, поскольку сила притяжения исчезла, а затем, когда лифт заскользил вверх, все увеличивая скорость, он опять почувствовал свой вес, хотя и не полностью. Потом лифт затормозил — и его снова подбросило в воздух. Гаал вскрикнул.

— Засуньте ноги под нижние перила! Вы что, не в состоянии прочитать надпись?! — накричал на него лифтер.

Другие пассажиры поступили именно таким образом и теперь улыбались, глядя, как он безуспешно пытается добраться до стены и ухватиться за нее. На полу лифта, в метре друг от друга, находились два ряда хромированных приспособлений, прижимавших к полу обувь пассажиров. Он заметил их, войдя в лифт, но не понял, для чего они.

Кто-то протянул ему руку и помог опуститься на пол.

Когда лифт наконец остановился, он, задыхаясь, выдавил из себя слова благодарности.

Гаал вышел на открытую террасу, залитую таким ярким светом, что пришлось зажмурить глаза. Незнакомец, который помог ему в лифте, не отставал от него ни на шаг.

— Здесь много кресел, — любезно заметил незнакомец.

— И в самом деле, — ответил Гаал, отдышавшись. Он машинально уже было направился к ним, но затем остановился.

— Если не возражаете, я минутку постою у перил, я бы хотел чуть-чуть посмотреть, — сказал он.

Незнакомец добродушно махнул рукой в знак согласия, и Гаал, перегнувшись через перила, доходившие ему до груди, увлеченно стал рассматривать открывшийся ему пейзаж.

Земли не было видно. Она была полностью застроена людьми. Сооружения одно сложнее другого. Повсюду до горизонта один лишь металл, серого или почти серого цвета. Гаал знал, что металл покрывает сушу. И все это застыло в неподвижности, лишь несколько прогулочных аэромобилей неторопливо скользили по небу; настоящий же транспорт, перевозивший миллиарды людей, скрывался под этим металлическим покрытием, своего рода кожей планеты.

Не было видно и земли: ни земли, ни зелени, ни каких-либо живых существ, кроме людей. Он смутно припоминал, что находящийся на Транторе Императорский Дворец, расположен посреди участка настоящей зелени в сто квадратных миль, засаженного деревьями и цветами всех цветов радуги — оазиса среди металлической пустыни, — но с обзорной башни его видно не было. Дворец мог находиться и в десяти тысячах километров от «Луксора», где именно, Гаал не знал.

Он должен отправиться на экскурсию как можно скорее!

Гаал громко вздохнул и уже окончательно убедился, что в конце концов очутился на Транторе, на планете, являвшейся центром Галактики и штаб-квартирой человеческой расы. Он не знал, что у планеты есть свои слабые места. Он не видел, как приземляются корабли с продовольствием. Он и понятия не имел, как велика зависимость сорока миллиардов людей, проживавших на Транторе, от остальной Галактики. Он знал только о величайшем из деяний человечества, о полном и чуть ли не окончательном покорении мира, совершенном людьми, чрезмерно уверовавшими в свои силы. Совершенно подавленный всем увиденным, он отошел от края площадки. Человек, который помог ему в лифте, жестом пригласил сесть рядом. Гаал принял его приглашение.

— Меня зовут Джеррил. Вы впервые на Транторе? — улыбаясь, спросил тот.

— Да, господин Джеррил.

— Я так и думал. Джеррил — это имя, а не фамилия. Трантор ошеломляет, если у вас поэтический склад ума. Жители Трантора никогда не приходят сюда. Им не нравится здесь. Этот пейзаж действует им на нервы.

— На нервы? Простите, меня зовут Гаал. Но почему же он действует им на нервы? Отсюда потрясающий вид.

— Это субъективная точка зрения, Гаал. Если вы родились в крошечной больничной палате, выросли в коридоре, работаете в комнатушке, а отпуск проводите в битком набитом людьми солярии, а тут окажетесь под открытым небом, — это может вызвать нервное потрясение. Детей заставляют приходить сюда раз в год, после того, как им исполнится пять лет. Сомневаюсь, что это им на пользу. Они плачут, когда их уводят отсюда, у них начинается истерика. Стоило бы приучать прямо с пеленок и водить сюда раз в неделю. Впрочем, это не так уж важно, — продолжал он. — А если бы их вообще не приводили сюда? Они вполне счастливы там, где живут, внизу, ведь они управляют Империей. Как вы думаете, на какой мы сейчас высоте?

— Полмили, — ответил Гаал, опасаясь, что ответ слишком наивен.

Его опасения оправдались, потому что Джеррил издал короткий смешок.

— Нет, мы поднялись над поверхностью только на сто семьдесят метров.

— Разве? Но ведь лифт поднимался около…

— Да, знаю, но большую часть этого времени мы потеряли, чтобы достигнуть поверхности. Ведь Трантор изрыт туннелями глубиной больше мили, он как айсберг. Большая часть скрыта от глаз. По берегам океанов Трантор на несколько миль заходит под морское дно. Мы находимся так глубоко под землей, что пользуемся разницей температур на поверхности и в нижней части обитаемой зоны, чтобы обеспечивать себя необходимой энергией. Вы знали об этом?

— Нет, я думал, у вас атомные станции.

— Были когда-то, но это оказалось дешевле.

— Разумеется.

— И как вам все это нравится? — На какую-то долю секунды Джеррил сбросил маску добродушного участия, и перед Гаалом оказался проницательный собеседник, не чуждый коварства.

Гаал заколебался.

— Великолепно, — наконец ответил он.

— Вы проводите здесь свой отпуск? Путешествуете? На экскурсии?

— Не совсем так, я, конечно, всегда хотел посетить Трантор, но, в общем-то, я приехал, потому что получил здесь работу.

— Даже так?

Гаал почувствовал, что обязан объяснить подробнее.

— В отделе у доктора Селдона, в Транторском Университете.

— У Ворона Селдона!

— Да нет же, у Хэри Селдона, психоисторика. А про Ворона Селдона я слышу впервые.

— Я имел в виду Хэри. Все его так называют. На жаргоне, разумеется. Он упорно предсказывает катастрофу.

— Неужели? — искренне удивился Гаал.

— Не поверю, что вам это неизвестно. — Джеррил уже не улыбался. — Вы же приехали, чтобы у него работать, так ведь?

— Да, это так, я — математик. Но почему же он предсказывает катастрофу? Какую катастрофу?

— А вы как думаете?

— Боюсь, что не имею об этом ни малейшего представления. Я читал доклады, опубликованные доктором Селдоном и его коллегами, все они посвящены теории математики.

— Это те, которые они публикуют.

Гаал почувствовал раздражение.

— Я думаю, мне пора идти к себе в номер, приятно было с вами познакомиться, — сухо сказал он.

В знак прощания Джеррил безразлично помахал ему рукой.

Гаал обнаружил, что в номере его ожидает какой-то человек. От удивления он потерял дар речи и лишь некоторое время спустя смог задать вопрос, который в таких случаях обычно задают все:

— Что вы здесь делаете?

Человек встал. Он был старый, почти совершенно лысый, при ходьбе хромал, но в его голубых глазах светился юношеский задор.

— Я — Хэри Селдон, — ответил он, за мгновение до того, как совершенно сбитый с толку Гаал узнал, наконец, лицо, которое множество раз видел на фотографиях.

4

Психоистория… Гаал Дорник, применив внематематические принципы, дал определение психоистории как раздела математики, который занимается изучением реакции человеческого сообщества на устойчивые социальные и экономические стимулы.

…Все эти формулировки основываются на том, что изучаемое человеческое сообщество достаточно многочисленно для правильной оценки статистических данных. Необходимую численность такого сообщества можно установить при помощи Первой Теоремы Селдона, которая… Непременным условием является также и то, чтобы человеческое сообщество не подозревало о проведении психоисторического исследования, для того, чтобы его реакция была совершенно естественной… Основой всей подлинной психоистории является развитие Функций Селдона, которые описывают свойства, присущие таким социальным и экономическим силам, как…

Галактическая Энциклопедия.

— Доброе утро, сэр, — выдавил из себя Гаал. — Я, я…

— Вы думали, что мы увидимся не раньше завтрашнего утра? При обычных обстоятельствах так бы и произошло. Но если мы хотим, чтобы вы работали у нас, то должны действовать оперативно. Становится все труднее нанимать на службу новых сотрудников.

— Я не понимаю, о чем вы, сэр.

— Вы разговаривали с каким-то типом на смотровой площадке, верно?

— Да, его зовут Джеррил. Это все, что мне о нем известно.

— Не все ли равно, как он назвался? Он агент Комитета Общественной Безопасности и следил за вами от самого космодрома.

— Но почему же? У меня просто голова кругом идет…

— Говорил он что-нибудь обо мне?

Гаал смутился.

— Он называл вас Вороном, сэр.

— А он объяснил, почему?

— Он сказал, что вы предсказываете катастрофу.

— Это правда. А что вы думаете о Транторе?

По-видимому, всех интересовало его мнение о Транторе, но Гаал ничего не мог придумать, кроме совершенно банального: «Великолепно!»

— Вы ответили, не подумав. А как же психоистория?

— Я не догадался применить ее для ответа на этот вопрос.

— До того, как мы с вами распрощаемся, молодой человек, для вас станет абсолютно естественным применять психоисторию для решения любых задач. Вот смотрите.

Селдон достал блокнот-калькулятор из кошелька, висевшего на брючном ремне. Поговаривали, что калькулятор он держит даже у себя под подушкой на случай бессонницы. Серое, некогда блиставшее покрытие калькулятора было уже несколько потерто. Проворные, в старческих пятнах пальцы Селдона забегали по рядам кнопок, покрывавших всю его поверхность. В верхних рядах засветились красные огоньки символов.

— Вот таково положение Империи в настоящее время.

Гаал задумался.

— И все-таки это картина далеко не полная, — сказал он наконец.

— Да, не полная, — согласился Селдон. — Меня радует, что вы не слепо принимаете мои слова на веру. Однако, эта аппроксимация поможет объяснить теорему. С этим вы согласны?

— Если проверю извлечение функций, соглашусь. — Гаал изо всех сил пытался избежать ловушки, таившейся, вероятно, в словах Селдона.

— Хорошо. Добавьте к этому известную вероятность того, что Императора убьют, а вице-король устроит мятеж. Не забудьте нынешнюю экономическую депрессию и снижение темпов планетарных исследований.

Он говорил и говорил, и с каждым новым пунктом от прикосновения его пальцев зажигались все новые и новые символы. Эти символы сливались с основной функцией, непрерывно расширяющейся и видоизменяющейся.

Гаал прервал его лишь однажды:

— Я не понимаю, как вы обосновываете преобразование формулы.

Селдон еще раз, более медленно, повторил свои объяснения.

— Но ведь это получилось в результате применения неправомерных социодействий.

— Неплохо, вы быстро соображаете, Дорник, и все же недостаточно быстро. В этом отношении это действие обосновано. Вот смотрите, я раскрою сейчас формулу.

Это заняло немного больше времени, и в результате Гаал покорно сказал:

— Вот сейчас я понимаю.

Наконец, Селдон сделал передышку.

— Вот таким будет Трантор через три столетия. Как вы это понимаете? А? — Он несколько наклонил голову и замер в ожидании.

Гаал изумленно воскликнул:

— Полное уничтожение! Но это невозможно! Трантор ведь никогда не был…

— Ну вот, я же вам говорил. Вы же сами видели, как мы пришли к такому выводу. Постарайтесь описать его обыкновенным языком. Забудьте на некоторое время о символах.

— Углубляя свою специализацию, Трантор становится все более уязвимым, все более беззащитным. Кроме того, он превращается в довольно заманчивую добычу. Законы, согласно которым Императоры наследуют власть, становятся все более расплывчатыми. Ожесточается борьба за власть среди аристократических семейств, люди утрачивают чувство ответственности перед обществом, — ответил Гаал.

— Достаточно. А как вы думаете, какова вероятность полной гибели Империи через три столетия в числовом выражении?

— Я не знаю.

— Но вы наверняка знакомы с дифференциацией поля.

Гаал оказался в роли испытуемого. Селдон не предложил ему воспользоваться калькулятором. Молодой ученый стал лихорадочно считать в уме и почувствовал, что покрывается липким потом.

— Около 85 процентов? — предположил он.

— Неплохо, — ответил Селдон, выпятив нижнюю губу, — и все же недостаточно точно. В действительности этот показатель равен 92,5 %.

— Так вот почему вас называют Вороном! Но в журналах я никогда не читал ничего подобного.

— Разумеется, это ведь не для печати. Разве может Империя признаться в своей слабости? Это была всего лишь демонстрация возможностей психоистории. Но некоторые из полученных нами результатов стали достоянием аристократии.

— Ничего хорошего в этом нет.

— Я так не думаю, все ведь учтено.

— И поэтому за мной следят?

— Да, они изучают все, что имеет отношение к моему проекту.

— Вам угрожает опасность?

— О, да. Вероятность того, что меня казнят, составляет 1,7 %, но, разумеется, это не сможет помешать осуществить проект. Ничего не поделаешь, мы учли и это. Я надеюсь, мы все же увидимся завтра в Университете?

— В этом нет никакого сомнения, — сказал Гаал.

5

Комитет Общественной Безопасности… После убийства Клеона I, последнего из династии Энтунов, к власти пришла группировка аристократов… В целом, комитет способствовал установлению порядка на протяжении тех тысячелетий, когда в Империи ощущалась нестабильность и неуверенность в будущем. Как правило, им руководили влиятельные семейства Ченов и Дивартов. Со временем он стал всего лишь слепым орудием для сохранения существовавшего тогда строя. Входившие в него лица оказывали влияние на государственные дела вплоть до того момента, когда на престол взошел последний из могущественных императоров, Клеон II. Первый Верховный Комиссар…

… По сути дела, Комитет стал приходить в упадок после процесса над Хэри Селдоном, то есть за два года до Эры Фонда. Этот судебный процесс описан в биографии Хэри Селдона, принадлежащей перу Гаала Дорника…

Галактическая Энциклопедия.

Гаал не выполнил своего обещания. Утром его разбудил негромкий телефонный звонок. Он снял трубку, и администратор гостиницы тихим и любезным голосом, как бы извиняясь, сообщил ему, что он задержан и находится в распоряжении Комитета Общественной Безопасности.

Гаал бросился к двери и обнаружил, что она заперта. Ему оставалось лишь одеться и ждать.

Они явились за ним и перевели в другое здание, но и там Гаала держали взаперти. По сути дела, он находился под арестом. Допрашивали его очень вежливо. И все происходило самым культурным образом. Он объяснил им, что приехал с провинциального Синнекса, что посещал такие-то учебные заведения и такого-то числа получил степень доктора математики. Попытался получить работу у доктора Селдона, и это ему удалось. Он повторял эти подробности снова и снова, а они продолжали расспрашивать его о Проекте Селдона. Когда узнал о его существовании? В чем должны были заключаться его обязанности? Какие секретные инструкции он получил? И зачем, собственно, вообще прибыл на Трантор?

Он ответил, что не знает, о чем речь. Секретных инструкций ему никто не давал. Он ученый и математик и не интересуется политикой.

— Когда будет разрушен Трантор? — спросил в заключение благовоспитанный инквизитор.

Гаал заколебался:

— У меня лично таких данных нет.

— А у кого есть? Скажите!

Он почувствовал, как его бросает в жар, нестерпимый жар.

Инквизитор спросил:

— Говорил ли вам кто-нибудь о дате уничтожения Трантора? Сообщите нам эту дату!

Увидев, что юный пленник не спешит с ответом, он продолжил:

— За вами следили, доктор. Мы встретили вас на космодроме, и вели на обзорной площадке, и, разумеется, мы смогли подслушать ваш разговор с доктором Селдоном…

— Ну, тогда вы и без меня знаете, что он думает по этому поводу.

— Возможно, но мы бы хотели услышать это от вас.

— Он полагает, что Трантор погибнет через три столетия.

— Доказал ли он это математически?

— Да, доказал, — довольно дерзко ответил Гаал.

— И вы полагаете, что он правильно все обосновал?

— Если он ручается за это — значит, правильно.

— К этому разговору мы еще вернемся.

— Подождите, не уходите. Мне ведь положен адвокат, не так ли? Как гражданин Империи, я требую, чтобы мои права соблюдались.

— Будет вам и адвокат.

Так и случилось.

Вскоре в комнате появился долговязый субъект с лицом в густых морщинах, идущих от лба к подбородку, и таким худым, что, казалось, улыбке просто негде будет на нем поместиться.

Гаал пристально посмотрел на него. Настроение было тоскливое и, кроме того, он опасался, что выглядит неопрятно. Он устал от событий, лавиной обрушившихся на него, хотя со времени его прибытия на Трантор не прошло еще и тридцати часов.

— Меня зовут Лоре Аваким. Меня прислал доктор Селдон, чтобы я предоставлял ваши интересы, — заявил адвокат.

— В самом деле? Ну, тогда выслушайте меня. Я настаиваю на том, чтобы мы немедленно обратились с апелляцией к Императору. Меня содержат под арестом безо всяких на то причин. Я ни в чем не виноват. Ни в чем? — Гаал всплеснул руками. — Вы должны добиться, чтобы слушание моего дела проводилось в присутствии Императора, и как можно скорее.

Аваким тем временем аккуратно выкладывал на стол содержимое своего плоского портфельчика. Если бы Гаал полюбопытствовал, он увидел бы бланки для юридических документов фирмы «Челломет», сделанные из тончайшего металла и напоминавшие кассеты для магнитофона, приспособленные для магнитофонных капсул личного пользования.

Закончив, Аваким посмотрел на Гаала и, не придав его гневной тираде никакого значения, сказал:

— Можете не сомневаться в том, что сотрудники Комитета подслушивают наш разговор при помощи проникающего луча. Их не остановит то, что это противозаконно.

Гаал стиснул зубы.

— Впрочем, — осторожно усаживаясь за стол, заметил Аваким, — мой магнитофон, хотя внешне и не отличается от ему подобных, обладает одним дополнительным качеством — полностью заглушает проникающий луч. Правда, они об этом сразу догадаются.

— Тогда я могу говорить откровенно.

— Ну конечно.

— Я хотел бы, чтобы слушание дела проводилось в присутствии Императора.

Аваким сдержанно улыбнулся — оказалось, что и на его невообразимо худом лице все же может найтись место для улыбки.

— Сразу видно, что вы из провинции, — заметил он.

— Я — гражданин Империи, так же, как вы или любой из членов Комитета Общественной Безопасности.

— Да, конечно, конечно. Но дело в том, что, как всякий провинциал, вы не знаете обычаев Трантора. Слушания в присутствии Императора не проводятся.

— К кому же тогда может обратиться с апелляцией человек, задержанный этим Комитетом? Или, может быть, существует другая какая-то процедура?

— Не существует, и обращаться за помощью некуда. Чисто формально вы можете подать апелляцию Императору, но слушание дела не состоится. Вам ведь известно, что нынешний Император не принадлежит к династии Энтунов. А Трантор, к сожалению, находится во власти нескольких аристократических семейств, члены которых входят в Комитет Общественной Безопасности. Такое развитие событий было в точности предсказано психоисторией.

— Неужели? В таком случае доктор Селдон может предсказать, что произойдет на Транторе в ближайшие триста лет…

— Он может составить прогноз и на полторы тысячи лет.

— А хоть бы и на пятнадцать тысяч лет! Почему же он вчера не предсказал события сегодняшнего дня и не предупредил меня?!. Извините.

Гаал сел за стол и обхватил голову липкими от пота руками.

— Я прекрасно понимаю, что психоистория основана на статистике и не может с большой точностью предсказывать будущее одного человека, но поймите — я очень расстроен.

— Вы заблуждаетесь. Доктор Селдон предполагал, что утром вас арестуют.

— Что?!

— Увы, это правда. Комитет все более и более враждебно относился к его деятельности, все больше вмешивался в дела новых сотрудников. По диаграммам было видно, что в наших интересах было бы довести развитие ситуации до кульминации, и безотлагательно. Комитет же не торопится, и поэтому доктор Селдон посетил вас вчера, чтобы заставить их действовать активнее. Да, именно поэтому он и нанес вам вчера визит.

Гаал поперхнулся:

— Я возмущен…

— Извините, но это было необходимо. И выбор пал на вас не из-за каких-то ваших личных качеств. Поймите же, что планы доктора Селдона составлялись на протяжении восемнадцати лет на основе последних достижений в области математики. В них с большой точностью учтены все непредвиденные обстоятельства. И это одно из них. И меня прислали сюда как раз для того, чтобы я вас успокоил. Для Проекта все закончится хорошо и, весьма вероятно, для вас тоже.

— Известно ли вам цифровое выражение?

— Да, для Проекта — более 99,9 %.

— А для меня?

— Мне сообщили, что вероятность благополучного исхода составляет 77,2 %.

— Значит, у меня один шанс из пяти отправиться в тюрьму или погибнуть.

— Вероятность последнего не превышает и одного процента.

— Разумеется. Расчеты по отношению к одному человеку вообще ничего не означают. Пришлите ко мне доктора Селдона.

— К сожалению, не могу исполнить вашу просьбу. Доктор Селдон арестован.

Дверь распахнулась как раз в тот момент, когда у вскочившего на ноги Гаала вырвался вопль отчаяния. Охранник вошел, подошел к столу, взял в руки магнитофон, и, осмотрев его со всех сторон, положил к себе в карман.

— Этот прибор мне нужен, — спокойно возразил Аваким.

— Мы выдадим вам другой, господин адвокат, без защитного поля.

— В таком случае наше свидание закончено.

Он ушел, и Гаал остался один.

6

Суд (Гаал предполагал, что это и есть суд, хотя с точки зрения юриспруденции он ничем не напоминал тщательно разработанную судебную процедуру, о которой Гаал читал в книгах) не занял много времени. Шел всего лишь третий день процесса, но Гаал уже настолько устал, что не смог бы вспомнить его начало.

Его имя склоняли лишь постольку-поскольку. Основной удар пришелся по доктору Селдону. Хэри Селдон, впрочем, сохранял полное спокойствие, и Гаалу казалось, что в целом мире лишь он один остался верен своим убеждениям.

Зал был полупустой, присутствовали лишь Имперские Лорды. Публику и прессу в зал не допустили и, скорее всего, мало кому было известно, что Селдона судят. На процессе царила атмосфера ненависти к обвиняемым.

На возвышении, за столом, сидели пятеро представителей Комитета Общественной Безопасности. Одеты они были в пурпурные с золотом мантии, свидетельствовавшие о их принадлежности к судейскому сословию: на головах — яркие, плотно облегающие шапочки. В центре стола сидел Верховный Комиссар, Линж Чен. Гаал впервые увидел лорда, занимавшего столь высокое положение, и с любопытством рассматривал его. Чен все время молчал. Он ясно давал понять, что болтовня ниже его достоинства.

Прокурор Комитета еще раз взглянул в свои записи, и допрос обвиняемого возобновился. На вопросы все еще отвечал Хэри Селдон.

Вопрос. Расскажите нам, Селдон, сколько сотрудников участвуют в осуществлении вашего Проекта?

Ответ. Пятьдесят математиков.

Вопрос. Включая доктора Гаала Дорника?

Ответ. Доктор Дорник пятьдесят первый.

Вопрос. Так значит, пятьдесят один? Вспомните хорошенько, доктор Селдон, может быть, пятьдесят два или пятьдесят три? Или еще больше?

Ответ. Формально доктор Дорник еще не работает у нас. Когда он поступит на службу, то математиков станет пятьдесят один. Сейчас их пятьдесят, как я и сказал.

Вопрос. А не около ста тысяч?

Ответ. Математиков? Ну что вы!

Вопрос. Я не сказал математиков. Ведь у вас работают сто тысяч человек — специалистов в различных областях.

Ответ. Если учитывать сотрудников всех специальностей, то ваша цифра, может быть, и верна.

Вопрос. Может быть? Мы располагаем точными данными. Я утверждаю, что в вашем Проекте участвуют 98572 сотрудника.

Ответ. Я полагаю, вы включили в это число женщин и детей.

Вопрос (повышая голос). Смысл того, что я сказал, заключается в том, что в Проекте участвуют 98572 сотрудника. И не паясничайте.

Ответ. Я согласен с названной цифрой.

Вопрос (сверяясь с записями). Тогда перейдем к следующему вопросу, который мы отчасти уже обсуждали. Будьте любезны, доктор Селдон, изложите нам еще раз ваши соображения о будущем Трантора.

Ответ. Я уже говорил и скажу опять, что Трантор будет уничтожен, и случится это не позднее, чем через триста лет.

Вопрос. Не думаете ли вы, что подобное утверждение является актом предательства?

Ответ. Нет, сэр. Научная истина выше измены или верности.

Вопрос. А вы убеждены, что ваше заявление отражает научную истину?

Ответ. Убежден.

Вопрос. На чем основывается ваша уверенность?

Ответ. На математической психоистории.

Вопрос. Можете ли вы доказать, что ваши математические расчеты верны?

Ответ. Только другому математику.

Вопрос (с улыбкой). Итак, вы утверждаете, что ваша истина настолько эзотерична по своей природе, что обыкновенный человек не в состоянии ее понять. Мне представляется, что истина должна быть более ясной, менее загадочной и более доступной людям.

Ответ. Физика теплопереноса, известная как термодинамика, была понятна и ясна еще нашим далеким предкам и никогда никем не опровергнута, и все же немногие способны спроектировать двигатель. Я сомневаюсь, смогли бы достопочтенные члены Комитета…

В этот момент один из судей наклонился к Прокурору. Послышалось прерывистое шипение. Прокурор побагровел и прервал Селдона.

Вопрос. Мы не собираемся выслушивать здесь целые речи, доктор Селдон. Вы уже изложили свою точку зрения. Позвольте мне предположить, что вы предсказываете катастрофу для того, чтобы подорвать доверие народа к правительству Империи.

Ответ. Это не так.

Вопрос. Как я понимаю, вы утверждаете, что в период, предшествующий так называемому разрушению Трантору, произойдут многочисленные волнения.

Ответ. Совершенно верно.

Вопрос. И предсказывая это, вы надеетесь этого добиться — и для этого-то вам и нужна армия в сто тысяч человек.

Ответ. Во-первых, это не так, из них не наберется и десятка тысяч способных держать оружие в руках. И никто из них не проходил военную подготовку.

Вопрос. Действуете ли вы в интересах какого-нибудь другого лица?

Ответ. Я ни на кого не работаю, господин судья.

Вопрос. Значит, вы лично ни в чем не заинтересованы и действуете исключительно в интересах науки?

Ответ. Да.

Вопрос. Давайте об этом поговорим. Можете ли вы изменить будущее, господин доктор Селдон?

Ответ. Разумеется. В зале суда через несколько часов может взорваться бомба. А может быть, этого и не произойдет. А если произойдет, то будущее незначительно, но изменится.

Вопрос. Вы паясничаете, доктор Селдон. Можно ли изменить будущее всей человеческой расы?

Ответ. Да.

Вопрос. А легко ли это сделать?

Ответ. Наоборот, очень трудно.

Вопрос. Почему?

Ответ. По причине колоссальной инерции, которой обладает перенаселенная планета согласно психоисторической тенденции. Для того, чтобы эту тенденцию изменить, она должна вступить в противоречие с чем-то обладающим значительной инерцией. Например, с таким же числом людей. А если число людей относительно невелико, то для того, чтобы добиться каких-то перемен, потребовалось бы довольно много времени. Вы понимаете, о чем я говорю?

Вопрос. Мне кажется, да. Вы хотите сказать, что Трантор не будет разрушен, если большое число людей решит действовать так, чтобы этого не произошло?

Ответ. Правильно.

Вопрос. Например, сто тысяч человек?

Ответ. О нет, сэр, этого явно недостаточно.

Вопрос. Вы уверены в этом?

Ответ. Не забывайте о том, что население Трантора превышает сорок миллиардов человек. Учтите и то, что ход событий, ведущий к катастрофе, затрагивает не один лишь Трантор, но всю Империю с населением около квинтиллиона.

Вопрос. Я понимаю. Значит, сто тысяч ваших сотрудников смогут изменить такое развитие событий, если они и их потомки будут активно работать в этом направлении на протяжении трехсот лет.

Ответ. Боюсь, что это не так. Для осуществления такой задачи триста лет — это слишком малый срок.

Вопрос. Ага! В таком случае нам остается лишь сделать вывод из всего, что вы говорили. Ваш Проект объединяет сто тысяч человек. Но и этой массы людей все же недостаточно, чтобы за триста лет изменить будущее Трантора. Другими словами, они не смогут предотвратить гибели Трантора, как бы они ни старались.

Ответ. К сожалению, вы правы.

Вопрос. А с другой стороны, ваши сто тысяч сотрудников не замышляют ничего противозаконного.

Ответ. Совершенно верно.

Вопрос (медленно и удовлетворенно). В таком случае, доктор Селдон… Внимательно выслушайте мой вопрос. Поскольку мы хотим услышать тщательно продуманный ответ. Итак, во имя какой цели вы вовлекли в осуществление вашего Проекта сто тысяч человек?

В голосе судьи появились металлические нотки. Он расставил ловушку, загнал Селдона в угол, коварно лишив его возможности ответить на заданный вопрос.

В зале поднялся гул голосов, захлестнувший и те ряды, где сидели лорды, и даже стол президиума. Члены Комитета склонились друг к другу, и только их глава сохранял спокойствие.

Хэри Селдон не утратил присутствия духа. Он подождал, пока шум утихнет.

Ответ. Для того, чтобы уменьшить ущерб от катастрофы.

Вопрос. Что именно вы имеете в виду?

Ответ. Все очень просто. Приближающаяся гибель Трантора не является каким-то замкнутым явлением, не связанным со всем ходом развития человечества. Оно является лишь развязкой запутанной драмы, начавшейся много столетий тому назад, развязкой, к которой мы приближаемся все более быстрыми темпами. Я имею в виду, господа, прогрессирующий упадок Галактической Империи и ее Падение.

Гул голосов перерос в бурю. Судья, на которого никто уже не обращал внимания, закричал:

— Вы открыто заявляете, что…

Он не закончил, потому что выкрики «предательство!» напомнили ему, что в ответ на сделанное заявление не раздались удары молотка.

Верховный Комиссар медленно поднял молоточек и опустил его. Раздался мелодичный звук гонга, и когда он затих, в зале воцарилась тишина. Судья глубоко вздохнул.

Вопрос (высокопарно). Осознаете ли вы, доктор Селдон, что вы говорите об Империи, просуществовавшей уже двенадцать тысяч лет, на протяжении которых в ней сменились бесчисленные поколения? Об Империи, за которой стоит квадриллион людей, желающих ей процветания и любящих ее?

Ответ. Мне известны как нынешнее положение Империи, так и ее история. Не желая показаться неучтивым, я хотел бы все же заявить, что лучше знаю ситуацию, сложившуюся в Империи, чем кто-либо из присутствующих в этом зале.

Вопрос. И, невзирая на это, вы все же предсказываете ее гибель?

Ответ. Это предсказание сделала математика. И я не оцениваю его с точки зрения морали. Лично у меня подобная перспектива вызывает чувство сожаления. Ведь даже если допустить, что Империя — явление негативное (а я этого не допускаю), то анархия, которая возникнет после ее падения, будет еще хуже. Мой Проект как раз и направлен на то, чтобы противостоять анархии. Однако Падение Империи, господа, — процесс колоссального-масштаба, и противодействовать ему не так уж легко. Он обусловлен усилением бюрократизма, ослаблением инициативы, формированием социальных групп, не желающих смешиваться между собой, запретом на любознательность, сотней факторов. И, как я уже говорил, этот процесс продолжается уже сотни лет, и масштабы его столь огромны, что остановить его не представляется возможным.

Вопрос. Но разве не является очевидным тот факт, что Империя и в настоящее время так же могущественна, как всегда?

Ответ. Разумеется, видимость силы налицо. И кажется, что Империя будет существовать вечно. Однако, господин судья, подгнивший ствол дерева, до того, как порыв ветра не переломит его надвое, выглядит таким же прочным, как и прежде. Уже сегодня повсюду в Империи слышно завывание ветра. Прислушайтесь к нему с помощью психоистории — и вы услышите потрескивание.

Вопрос (неуверенно). Мы здесь собрались не для того, доктор Селдон, чтобы высл…

Ответ (твердо). Империя и все созданные ею блага исчезнут. Накопленные знания будут утрачены, и порядок сменится хаосом. Бесконечно долго будут тянуться звездные войны, межзвездная торговля придет в упадок, население сократится, обитаемые планеты утратят связь с центром Галактики. Вот что нас ожидает.

Вопрос (тихий голос среди гробового молчания). Навсегда?

Ответ. Психоисторики, предсказывая Падение Империи, делают прогнозы и на последующие темные века. Господа, Империя, как только что было сказано, существует уже двенадцать тысяч лет. Темные века продлятся не двенадцать, а все тридцать тысяч лет! Затем возникнет Вторая Империя, но ее и нашу цивилизацию разделяет тысяча поколений людей, жизнь которых будет преисполнена страданий. Мы этому должны противостоять.

Вопрос (несколько придя в себя). Вы противоречите самому себе. Ведь вначале вы говорили, что не можете предотвратить гибель Трантора и, следовательно, не можете воспрепятствовать Падению Империи, так называемому Падению Империи.

Ответ. А я и не утверждаю, что мы сможем предотвратить Падение Империи. Но еще не поздно попытаться сократить последующее вслед за ним междуцарствие. Господа, период анархии можно сократить до одной тысячи лет, если моей группе позволят продолжить работу. Нынешнее положение весьма деликатно. Следует лишь чуть-чуть изменить направление лавины событий, готовых обрушиться на нас, — да, совсем немного, — но и этого может оказаться достаточно, чтобы сократить период страданий человечества на двадцать девять тысяч лет.

Вопрос. Каким образом вы намерены этого добиться?

Ответ. Спасти знания расы. Ни один человек, ни даже тысяча людей не смогут запомнить все то, что известно человечеству. Если общественные институты будут уничтожены, то наука как бы расколется на миллион осколков. Отдельным людям будут известны лишь незначительные и бесполезные обрывки знаний. Эти никчемные частички знаний не будут передаваться из поколения в поколение. И они канут в Лету. Но если мы сейчас подготовим гигантский компендиум, в котором в краткой форме будут изложены все известные нам знания, то они никогда не будут утрачены. Грядущие поколения воспользуются ими, и им не придется открывать все заново. За одну тысячу лет они проделают путь длиною в тридцать тысяч…

Вопрос. И все это…

Ответ. И все это и есть мой Проект; тридцать тысяч моих сотрудников со своими женами и детьми посвятили себя созданию «Галактической Энциклопедии». Они не успеют завершить свой труд в течение своей жизни. А я не доживу и до того, как работа над Энциклопедией начнется всерьез. Но ко времени Падения Трантора Энциклопедия будет опубликована, и ее экземпляры будут храниться в любой мало-мальски значительной библиотеке в Галактике.

Верховный Комиссар поднял и опустил свой молоточек. Хэри Селдон покинул место, специально отведенное для дачи свидетельских показаний и, стараясь не шуметь, сел рядом с Гаалом.

— Ну, как вам понравился спектакль? — улыбнувшись, спросил он.

— Вы были неповторимы. Но что же будет дальше?

— Они отложат слушание дела и попытаются заключить со мной соглашение частным образом.

— Вы уверены?

— Честно говоря, нет. Все зависит от Верховного Комиссара. Я изучал его долгие годы. Я даже попытался подвергнуть анализу его личностные характеристики. Но вы ведь понимаете, что нельзя рассчитывать на надежные результаты, если вводишь причуды отдельного человека в психоисторические уравнения. И все же я не теряю надежды, — ответил Селдон.

7

Аваким подошел к ним, кивнул Гаалу и, склонившись к Селдону, что-то прошептал ему на ухо. В это время объявили, что слушание дела отложено, и адвоката оттеснили охранники. Гаала увели.

На следующий день суд происходил совершенно иначе. Хэри Селдон и Гаал Дорник оказались наедине с членами комиссии, причем двое обвиняемых и пятеро судей сидели за одним столом практически друг возле друга. Им даже предложили взять сигары из пластмассового ящичка, поверхность которого, переливаясь, выглядела как непрерывно струящийся ручеек. Наощупь ящичек был твердый и сухой, но глазам казалось, что они видят, как течет вода.

Селдон взял сигару. Гаал отказался.

— Мой адвокат отсутствует, — заметил Селдон.

— Это уже не суд, доктор Селдон. Мы собрались здесь, чтобы обсудить вопросы безопасности государства.

— Говорить буду я, — сказал Линж Чен, и другие члены Комитета откинулись в креслах, приготовившись слушать. Наступила тишина, которую должен был нарушить Чен.

Гаал затаил дыхание. Чен, худосочный и суровый, выглядевший старше своих лет, по сути дела являлся подлинным Императором всей Галактики. Ребенок, носивший этот титул, был всего лишь символом, сфабрикованным Ченом, и к тому же уже не первым.

— Доктор Селдон, вы нарушаете спокойствие во владениях Императора. Никого из квадриллионов людей, населяющих в настоящее время Галактику, через сто лет уже не будет в живых. Почему же тогда нас должны волновать события, которые произойдут через триста лет?

— Я не проживу и пяти лет, — ответил Селдон, — и все же эти события представляют для меня совершенно исключительный интерес. Можете называть это идеализмом, или скажите, что я отождествляю себя с мистическим понятием, которое мы обозначаем термином «человечество».

— Я не собираюсь тратить время на занятия мистицизмом. Можете ли вы объяснить, почему я не могу избавиться от вас и от этого мрачного будущего, казнив вас сегодня же вечером? Я ведь все равно не проживу триста лет.

— Если бы вы сделали это неделю назад, — ответил Селдон, — у вас был бы один шанс из десяти дожить до конца года. Сегодня у вас один шанс из десяти тысяч.

Присутствующие нервно заерзали и засопели. Гаал почувствовал, что у него на затылке волосы стали дыбом. Чен прищурился.

— Что это значит? — спросил он.

— Ничто не может остановить Падение Трантора, — ответил Селдон.

— Однако не так уж трудно его приблизить. По всей Галактике будут говорить о том, что слушание моего дела было прервано. Провал моих планов смягчить несчастье убедит людей в том, что их ожидает безрадостное будущее. Ведь они уже с завистью вспоминают, как жили их деды. Они станут свидетелями политических революций и усиливающегося застоя в торговле. В Галактике распространится мнение, что каждый должен ухватить себе кусок, ибо все остальное не имеет значения. И в первых рядах будут властолюбивые и нечистые на руку люди. Все, что они ни совершат, лишь ускорит упадок на их планетах. Убейте меня, и падение Трантора произойдет не через триста, а через пятьдесят лет, а вы не проживете и года.

— Подобными разговорами лишь детей пугать. И все же ваша казнь не является единственным приемлемым для нас решением.

Тонкая ладонь комиссара, лежавшая на документах, приподнялась, и теперь лишь два пальца прикасались к верхнему листу бумаги.

— Скажите мне, — продолжил он, — будет ли ваша деятельность направлена исключительно на создание энциклопедии, о которой вы говорите?

— Да.

— И работа должна вестись на Транторе?

— На Транторе, ваша честь, находится Императорская Библиотека, а также наша база для научных исследований — Транторский Университет.

— А если бы вы переехали в другое место? Скажем, на такую планету, где суета и соблазны столицы не отвлекали бы вас от научных трудов и где ваши сотрудники смогли бы целиком и полностью посвятить себя своей работе? Разве это не имело бы своих преимуществ?

— Вряд ли.

— И все-таки мы уже подыскали вам такую планету, и вы сможете работать в свое удовольствие в окружении ста тысяч коллег. Жители Галактики узнают, что вы трудитесь и противодействуете Падению Империи, — он улыбнулся, — и поскольку я и так почти ни во что не верю, мне нетрудно будет считать Падение Империи вымыслом и поэтому искренне верить, что я говорю людям правду. А вы, доктор, не будете будоражить Трантор и смущать покой Императора.

В случае отказа вас и многих ваших коллег ожидает смертная казнь. Высказанные вами ранее угрозы я отвергаю. А теперь за пять минут вы должны сделать свой выбор — смертная казнь или ссылка.

— А какая планета намечена для этой цели? — спросил Селдон.

— Если не ошибаюсь, она называется Терминус, — ответил Чен. Он небрежно, кончиками пальцев, перевернул документы, лежавшие на столе, так, что теперь они оказались перед Селдоном. — Планета необитаема, но вполне пригодна для жизни, и ее можно приспособить для нужд ученых. Она несколько отдалена…

— Она на самом краю Галактики, сэр, — прервал его Селдон.

— Как я уже сказал, несколько отдалена. Там вас ничто не будет отвлекать от работы. Решайте, у вас осталось две минуты.

— Нам потребуется время для переселения. Речь идет о двадцати тысячах семей.

— Мы дадим вам время.

Селдон задумался. На исходе была последняя минута.

— Я согласен на ссылку, — сказал Селдон.

Сердце Гаала запрыгало от радости. Он был невероятно счастлив, как любой человек, избежавший гибели. И все же, почувствовав глубокое облегчение, он капельку сожалел о том, что Селдон потерпел поражение.

8

Они долго молчали, пока такси с ревом неслось по тоннелям, словно прорытым червями, преодолевая сотни миль, отделявшие их от Университета. Первым заговорил Гаал:

— Вы сказали Комиссару правду? Ваша казнь и в самом деле ускорила бы Падение Империи?

— Я никогда не истолковывал превратно открытия психоистории. Да в этом случае ложь бы не помогла. Чен знал, что я говорю правду. Он мудрый политик, а политик по роду своей деятельности инстинктивно чувствует правдивость психоистории.

— Стоило ли тогда соглашаться на ссылку? — поинтересовался Гаал, но Селдон не ответил.

Когда такси примчалось на территорию Университета, тело Гаала вдруг стало действовать само по себе, а точнее — бездействовать: его пришлось чуть ли не выносить из машины.

Университет был залит ярким светом. Гаал уже почти забыл о том, что существует солнце.

Университетские здания, в отличие от всего остального Трантора, не были темно-серого, стального цвета — скорее, они были серебристые. Их глянцевая металлическая поверхность напоминала слоновую кость.

— По-моему, солдаты, — сказал Селдон.

— Что? — Гаал опустил глаза на грешную землю и увидел, что перед ним стоит охранник.

Они остановились, и из ближайшей двери появился сладкоречивый капитан.

— Вы доктор Селдон? — спросил он.

— Да, это я.

— Мы ждем вас. Отныне вы и ваши сотрудники будут находиться на военном положении. Мне поручено сообщить вам, что за шесть месяцев вы должны подготовиться к отправлению на Терминус.

— Шесть месяцев! — вскричал Гаал и почувствовал, как пальцы Селдона сжали его локоть.

Когда он ушел, Гаал сказал Селдону:

— Что можно успеть за шесть месяцев? Это же медленная смерть.

— Тихо, тихо. Идемте ко мне в кабинет.

Кабинет был небольшой, но зато надежно защищенный от посторонних глаз и ушей. К тому же распознать эту защиту было невозможно. Шпионские лучи, направленные на него, не натыкались на подозрительную тишину или на еще более подозрительное статическое электрическое поле. С их помощью удавалось услышать лишь какие-то непонятные разговоры, состоящие из случайных и совершенно безобидных фраз, которые произносили разные голоса.

— Шесть месяцев — это вполне достаточный срок.

— Я не понимаю, как мы сможем все успеть.

— Потому что, мой мальчик, при таком плане, как наш, другие люди совершают именно те поступки, какие нам нужны. Разве я не говорил вам, что никто и никогда не изучал столь дотошно характер одного-единственного человека? Мы досконально изучили Чена. И суду мы позволили состояться лишь тогда, когда время и обстоятельства стали благоприятствовать завершению намеченного нами плана.

— Но как вы могли устроить…

— Ссылку на Терминус? Почему бы и нет?

Он прикоснулся пальцами к определенной точке на поверхности стола, и небольшая часть стены за его спиной отошла в сторону. Этим тайником мог пользоваться лишь он один, поскольку считывающее устройство под поверхностью стола реагировало только на его узор кожи.

— Внутри несколько микрофильмов, — сказал Селдон. — Возьмите тот, который помечен буквой «Т».

Гаал так и поступил. Селдон установил проектор и дал Гаал у два окуляра. Гаал навел резкость и стал смотреть пленку, которая раскручивалась перед его глазами.

— Но тогда… — только и смог выдавить он из себя.

— Что вас так удивило? — спокойно спросил Селдон.

— Так вы уже два года готовились к отъезду?

— Два с половиной. Разумеется, мы не вполне были уверены, что выбор падет точно на Терминус. Но мы надеялись именно на такое решение и действовали исходя из этого.

— Но для чего, доктор Селдон? Для чего вы устроили эту ссылку? Разве события не проще контролировать, находясь здесь, на Транторе?

— Почему?.. Причин много. На Терминусе мы будем работать при поддержке Империи, не вызывая при этом серьезных опасений, что ставим под угрозу безопасность государства.

— Но вы сознательно вызывали эти опасения, чтобы ускорить ссылку. Все-таки я не понимаю.

— Двадцать тысяч семей вряд ли захотели бы переселиться на другой конец Галактики по своей собственной воле.

— Но для чего заставлять их туда уезжать? Мне позволено будет узнать об этом?

— Не сейчас. Вам достаточно пока знать о том, что на Терминусе будет создан изолированный от всего остального мира научный центр. А еще один центр будет основан на другом конце Галактики, скажем, — он улыбнулся, — в Звездном Тупике. А что до всего остального — я скоро умру, и вы узнаете больше меня. Нет, нет, не пугайтесь и не желайте мне долголетия. Врачи говорят, что в лучшем случае я проживу год или два. Но к этому времени я завершу то, что считал делом всей своей жизни. А для чего мне тогда жить дальше?

— А что случится, когда вы покинете нас, сэр?

— У меня будут преемники. Может быть, одним из них окажетесь вы. И эти преемники смогут закончить осуществление плана и инспирируют в нужное время восстание на Анакреоне. После этого все пойдет, как по маслу.

— Я не понимаю.

— Когда-нибудь поймете. — Покрытое морщинками лицо Селдона, вдруг стало умиротворенным и усталым. — Большинство уедет на! Терминус, но остальные останутся здесь. Устроить это будет несложно… Но что касается меня… — Он закончил мысль таким тихим шепотом, что Гаал с трудом разобрал его слова: — Со мной все кончено.

Часть II

Энциклопедисты

1

Терминус …Его местонахождение (см. карту) не соответствовало той роли, которую он был призван сыграть в истории Галактики, и все же, как неизменно указывали многие ученые, оно не было случайным. Расположенная на самом краю Галактической Спирали единственная планета далекого солнца, он обладал скудными ресурсами и практически не имел значения для экономики. Через пять веков после того, как его открыли, вплоть до высадки Энциклопедистов, он все еще не был заселен.

С ростом нового поколения Терминус неминуемо должен был превратиться из придатка психоисторической науки Трантора в нечто более значительное. После восстания на Анакреоне и с приходом к власти Сэлвора Хардина, первого из великой плеяды…

Галактическая Энциклопедия.

Льюис Пиренн сосредоточенно работал за своим столом в ярко освещенном углу комнаты. Нужно было координировать работу, направлять усилия, сводить все в единое целое.

Да, пятьдесят лет, целых пятьдесят лет ушло на то, чтобы обосноваться самим и основать Энциклопедический Фонд Номер Один, это бесперебойно работающее предприятие. Пятьдесят лет они собирали материалы, пятьдесят лет их готовили.

И все это уже позади. Через пять лет выйдет первый том самого монументального, невиданного прежде издания Галактической Энциклопедии. А затем каждые десять лет регулярно, с точностью часового механизма, том за томом. И в них будут дополнения, специальные статьи, посвященные событиям, представляющим интерес в текущий момент, пока…

Пиренн раздраженно заерзал в кресле, когда на его столе надоедливо затрещал приглушенный зуммер. Он чуть не забыл о назначенной встрече. Он ткнул пальцем в кнопку, открывавшую дверь, и краем глаза увидел, как дверь распахнулась, и появилась могучая фигура (Сэлвора Хардина. Пиренн не отрывал глаз от бумаг.

Хардин улыбнулся. Он очень спешил, но, как человек умный, предпочел не заметить грубости Пиренна, не выносившего, когда его отвлекали от работы. Хардин удобно уселся в мягком кресле и стал ждать.

Все застыло в неподвижности и тишине, которую нарушал лишь тонкий скрип Пиреннова пера, быстро бегавшего по бумаге. Из кармана жилетки Хардин достал двушку. Он подбросил монетку, и ее блестящая, из нержавеющей стали, поверхность засверкала, притягивая к себе лучи света. Он поймал ее и подбросил опять, лениво наблюдая, как она взблескивает. На планете, где весь металл приходилось импортировать, нержавеющая сталь стала прекрасным средством обмена.

Пиренн поднял глаза и моргнул.

— Прекратите это! — проворчал он.

— Что вы сказали?

— Я сказал — прекратите это дурацкое жонглирование.

— Ага. — Хардин спрятал монетку в карман. — Скажите мне, когда освободитесь, ладно? Я обещал вернуться в Городской Совет, до того как проект нового акведука будет поставлен на голосование.

Пиренн вздохнул и отодвинулся от стола.

— Я в вашем распоряжении, но, надеюсь, вы не станете утомлять меня проблемами города. Занимайтесь ими сами, пожалуйста. Энциклопедия занимает все мое время.

— Вы слышали новости? — флегматично поинтересовался Хардин.

— Какие?

— Переданные на ультракоротких волнах два часа назад. Имперский Губернатор Префектуры Анакреона присвоил себе титул короля.

— Ну и что из этого?

— А это означает, что мы отрезаны от внутренних районов Империи. Мы предполагали, что так и произойдет, но от этого не легче. Анакреон лежит прямо на торговом пути к Сантанни, Трантору и самой Веге. Где мы будем брать металл? За последние полгода мы не получили ни стали, ни алюминия, а теперь мы вообще ничего не получим, разве что с соизволения Короля Анакреона.

Пиренн нетерпеливо фыркнул:

— Тогда пусть он будет посредником.

— Но можем ли мы на это пойти? Вспомните, Пиренн, согласно первоначальному Уставу нашего Фонда вся полнота административной власти находится в руках Совета Опекунов Энциклопедического Комитета. А тех полномочий, которыми я обладаю, достаточно лишь на то, чтобы я мог самостоятельно чихнуть и высморкаться, да и то при наличии соответствующего приказа за вашей подписью. Следовательно, решение будете принимать вы и ваш Совет. Я прошу вас от имени города, благосостояние которого зависит от беспрепятственной торговли со своей Галактикой, созвать чрезвычайное заседание.

— Прекратите! Такие речи хороши для избирательных кампаний. Послушайте, вы, Хардин, Совет Опекунов не препятствует созданию на Терминусе собственного правительства для самоуправления. Мы понимаем, что оно необходимо, поскольку со времени основания Фонда прошло уже пятьдесят лет и население выросло, и, кроме того, увеличилось число людей, не связанных с Энциклопедией. Но это не означает, что мы забыли о первой и единственной цели, во имя которой был основан наш Фонд, — опубликовать самую полную Энциклопедию человеческих знаний. Наше научное учреждение финансирует государство, Хардин. Мы не можем и не должны вмешиваться в местную политику.

— Местная политика! Клянусь пальцем на левой ноге Императора, Пиренн, это дело жизни и смерти. На Терминусе нет ресурсов, необходимых для цивилизации, все сферы деятельности которой автоматизированы. Здесь нет металлов. И вам это известно. Здесь и в помине нет железа, меди или алюминия, а все остальные металлы встречаются в ничтожных количествах. Как вы думаете, что станет с Энциклопедией, если этот бесноватый Король Анакреона возьмет нас в тиски блокады?

— Нас? Вы разве забыли, что нашей деятельностью руководит сам Император? Мы не входим в Префектуру Анакреона, да и вообще ни в какую префектуру. Не забывайте об этом! Территория Терминуса — ито часть личных владений Императора, и никто не посмеет нас тронуть. Империя не даст себя в обиду.

— Тогда почему вышел из повиновения Имперский Губернатор Анакреона, и Империя не смогла это предотвратить? Разве речь идет об одном лишь Анакреоне? Не меньше двадцати отдаленных префектур Галактики, по сути дела вся Периферия, перешли к самоуправлению. Должен вам сказать — я совсем не уверен в том, что Империя сможет нас защитить.

— Ерунда! Имперский губернатор, король, какая нам разница? Для Империи это не в диковинку, в ней всегда кто-то борется за власть. Губернаторы восставали, императоров смещали, а то и убивали. Но какое это имеет отношение к самой Империи? Забудьте об этом, Хардин. Это нас не касается. Мы прежде всего ученые, только ученые. И наша единственная забота — Энциклопедия! Ах да, я чуть не забыл. Хардин!

— Слушаю вас.

— Приструните эту свою газетенку! — в голосе Пиренна послышалась злость.

— «Журнал Терминуса»? Она не моя, это частное издание. А что она вытворила?

— Она уже несколько недель настойчиво советует объявить пятидесятую годовщину со дня основания Фонда всенародным праздником и устроить абсолютно неуместные торжества.

— А почему бы и нет? Компьютерные часы откроют Камеру через три месяца. Я бы тоже сказал, что это большое событие, ведь Камеру откроют впервые. А вы как считаете?

— Но не для дурацкого идолопоклонства, Хардин. Вскрытием Камеры и самой Камерой занимается только Совет опекунов. Если появится важная информация, людям ее сообщат. Это окончательное решение, и будьте любезны разъяснить это «Журналу».

— Извините меня, Пиренн, но Муниципальный Устав гарантирует такую мелочь, как свобода печати.

— Устав, может быть, и гарантирует, а вот Совет Опекунов — нет. Я представитель Императора на Терминусе, Хардин, и обладаю в этом вопросе всей полнотой власти.

По лицу Хардина было видно, что он считает про себя до десяти. Наконец, он хмуро сказал:

— Поскольку вы представитель Императора на Терминусе, я сообщу вам еще одну новость.

— Об Анакреоне? — Пиренн поджал губы. Он почувствовал раздражение.

— Да. Через две недели с Анакреона к нам прибудет посол по особым поручениям.

— Посол? Сюда? С Анакреона? — Пиренн задумался. — Но для чего?

Хардин встал, оттолкнув кресло к столу.

— Догадайтесь сами.

И ушел не прощаясь.

2

Ансельм хоут Родрик («хоут» означает благородное происхождение), помощник префекта Племы и Чрезвычайный Посол Его Величества Короля Анакреона, а также обладатель еще полудюжины других титулов, был встречен на космодроме Сэлвором Хардином со всеми необходимыми и пышными церемониями, приличествующими визиту государственного деятеля.

Сдержанно улыбаясь и низко кланяясь, помощник префекта расстегнул кобуру и подал Хардину свой бластер, рукояткой вперед. Хардин поступил точно так же — он специально одолжил бластер на этот случай. Таким образом, дружба и добрые намерения были подтверждены, а если Хардин и заметил выпуклость под мышкой у хоута Родрика, то благоразумно промолчал.

Они уселись в автомобиль, который со всех сторон окружили машины чиновников более низкого ранга, и кортеж медленно и торжественно направился к площади Энциклопедии. Собравшиеся горожане приветствовали их с должным энтузиазмом.

Помощник префекта Ансельм принимал эти почести с самодовольным равнодушием солдата и аристократа.

— Это единственный город на всей планете? — поинтересовался он у Хардина.

Хардин громко, чтобы голос его был слышен среди выкриков толпы, ответил:

— Мы еще очень молоды, Ваше Превосходительство, и за всю ее недолгую историю нашу бедную планету почти не посещали предста-нитсли высшей знати. Естественно, что ваш визит вызвал энтузиазм.

Можно с уверенностью утверждать, что «представитель высшей знати» иронии в словах Хардина не уловил.

— Основаны пятьдесят лет назад. У вас еще много неосвоенной земли, мэр. Вам не приходит мысль разделить ее на участки? — спросил он, как бы размышляя вслух.

— В этом пока не было необходимости, да иначе и не может быть — из-за Энциклопедии. Когда-нибудь, когда население увеличится…

— Странная планета! И фермеров у вас нет?

Хардин подумал, что и не слишком проницательному человеку было бы понятно, что его превосходительство собирает информацию, причем весьма неумело.

— Нет, — небрежно ответил Хардин, — и аристократии нет.

От удивления хоут Родрик выпучил глаза:

— А как же ваш руководитель, с которым я должен встретиться?

— Вы имеете в виду доктора Пиренна? Он — Председатель Совета Опекунов и личный представитель Императора.

— Доктор? И это его единственный титул? Ученый? И ему подчиняются гражданские власти?

— А почему бы и нет, — добродушно ответил Хардин, — мы все здесь в той или иной степени занимаемся наукой. В конце концов, Терминус — это не просто обитаемая планета, а научная организация, действующая под эгидой Императора.

Мягкий акцент, сделанный на последней фразе, несколько смутил помощника префекта. Весь остальной путь до площади Энциклопедии он молчал.

События этого дня и сменившего его вечера вызвали у Хардина смертельную скуку. Правда, его несколько развлекало то обстоятельство, что Пиренн и хоут Родрик, встретившиеся с громкими заверениями во взаимном уважении, возненавидели друг друга с первого взгляда.

Хоут Родрик без всякого интереса внимал рассуждениям Пиренна во время «ознакомления» со Зданием Энциклопедии. С вежливой и безучастной улыбкой слушал он скороговорку Пиренна, когда они проходили по обширным хранилищам справочных фильмов и многочисленным залам для их просмотра.

И только когда он дотошно осмотрел все здание и изучил наборные цеха, комнаты редакторов, издательские отделы и помещения для съемки фильмов, он впервые высказался откровенно.

— Все это весьма интересно, — сказал он, — но не кажется ли вам, что это неподобающее занятие для мужчин? Какой в нем толк?

Хардин отметил, что на это замечание Пиренн не нашелся, что ответить. Выражение его лица, однако, было намного более красноречивым.

Обед, состоявшийся вечером, ничем не отличался от прошедшего дня. Хоут Родрик никому не давал сказать ни слова, а сам с мельчайшими техническими подробностями и невероятным пылом рассказывал, как он, командир батальона, героически сражался во время недавней войны между Анакреоном и соседней Смирно, незадолго до этого объявившей себя королевством.

Обед уже закончился, и чиновники более низких рангов стали один за другим покидать зал, а помощник префекта все еще продолжал свой обстоятельный рассказ. А последнюю порцию он выдал уже на балконе, куда вышел вместе с Пиренном и Хардином, чтобы отдохнуть и насладиться теплым летним вечером, — торжествующий победитель рассказывал об искореженных войной космических кораблях.

— А теперь, — сказал он с притворной веселостью, — давайте займемся делом.

— К вашим услугам, — пробормотал Хардин, закуривая длинную сигару вегийского табака («Сигар почти не осталось» — подумал он) и раскачивая свой стул на двух ножках.

Над их головами туманно серебрилась Галактика, плавно раскинувшаяся от горизонта до горизонта. Несколько звезд, расположенных здесь, на краю Вселенной, казались по сравнению с нею тусклыми огоньками.

— Само собой разумеется, — продолжал помощник префекта, — что все официальные дебаты, подписание документов и тому подобные скучные формальности состоятся завтра в… Как вы называете ваш Совет?

— Совет Опекунов, — ответил Пиренн.

— Странное название! Как бы то ни было, это завтра. Сегодня же мы должны поговорить по-мужски, чтобы прояснить ситуацию.

— А это означает?.. — Хардин попытался заставить его высказаться подробнее.

— Именно то, что я сказал. Положение здесь, на Периферии, несколько изменилось, и статус вашей планеты не совсем понятен. Целесообразно прийти ко взаимопониманию относительно сложившейся ситуации. Кстати, мэр, сигары у вас есть?

Хардин вздрогнул и неохотно вытащил сигару.

Ансельм хоут Родрик обнюхал ее и закудахтал от восторга:

— Вегийский табак! Где вы достали?

— Нам прислали немного с последним грузовым караваном. Их почти не осталось, и никому не известно, получим ли мы их еще, если вообще…

Пиренн нахмурился. Он не курил и поэтому не выносил запаха табака.

— Следует ли понимать дело таким образом, Ваше Превосходительство, что ваша миссия заключается в том, чтобы прояснить обстановку?

Хоут Родрик кивнул, жадно затягиваясь.

— В таком случае она не будет длительной. Статус Энциклопедического Фонда всегда один и тот же.

— А какой он всегда?

— А вот какой — научное учреждение, финансируемое государством, и часть личных владений Его Августейшего Величества Императора.

На помощника префекта это не произвело никакого впечатления. Он выдыхал колечки дыма.

— Это всего лишь любопытная теория, доктор Пиренн. Я полагаю, у вас есть и грамота с императорской печатью, но какова ситуация в действительности? Какие у вас сложились отношения со Смирно? Ведь отсюда до столицы Смирно не будет и пятидесяти парсеков. И что вы скажете о Кономе и Дарибоу?

— Ни к одной из этих префектур мы не имеем никакого отношения. Как часть императорских вл…

— Они уже не префектуры, — напомнил хоут Родрик. — Теперь они королевства.

— Ну, пусть королевства. У нас с ними нет ничего общего. Как научная организация…

— К черту науку! Какое она имеет отношение к тому, черт побери, что мы в любой момент можем стать свидетелями захвата Терминуса Смирно?

— А Император? Разве он не вмешается?

Хоут Родрик сказал уже более спокойным тоном:

— Понимаете, доктор Пиренн, вы уважаете собственность Императора, так же, как и Анакреон, но как к ней относится Смирно, неизвестно. И имейте в виду, мы только что заключили договор с Императором — копию я вам покажу, — по которому на нас возложена обязанность от имени Императора поддерживать порядок на территории прежней Префектуры Анакреона. Вам понятно, в чем заключается наш долг?

— Разумеется, но Терминус не входит в Префектуру Анакреона.

— Смирно…

— Не является он и частью Смирно. Он вообще не входит ни в какую префектуру.

— Известно ли об этом правителям Смирно?

— Мне все равно, знают они об этом или нет.

— А мне не все равно. Мы только что закончили войну с ней, и она все еще оккупирует две звездные системы, принадлежащие Анакреону. Терминус занимает стратегически важное положение между нашими двумя планетами.

Хардин почувствовал усталость.

— И что же вы предлагаете, Ваше Превосходительство? — вмешался он в разговор.

По-видимому, помощник префекта давно уже был готов прекратить это словесное фехтование и высказаться откровенно. Он тут же ответил:

— Не вызывает сомнений, что Терминус не в состоянии себя защитить. В его интересах, чтобы эту задачу взял на себя Анакреон. Как вы понимаете, мы не собираемся вмешиваться в дела местного правительства.

— Угу, — раздраженно проворчал Хардин.

— И мы полагаем, что для всех заинтересованных сторон будет лучше, если Анакреон построит на этой планете военную базу.

— И это все, что вы хотите? Военную базу на не занятой никем земле, и больше ничего?

— Конечно, встанет еще вопрос о финансировании ваших защитников.

Кресло Хардина наконец стало на все четыре ножки. Локти он упер в колени:

— Вот теперь мы перешли к сути дела. Давайте же раскроем карты. Терминусу предстоит стать протекторатом, и он будет платить дань.

— Не дань. Налог. Мы защищаем вас, а вы нам за это платите.

Неожиданно Пиренн в бешенстве ударил кулаками по подлокотникам кресла:

— Нет, дайте мне сказать, Хардин. Ваше Превосходительство, меня совершенно не интересует Анакреон, Смирно и вся ваша местная политика и локальные войны. Я повторяю, что нас финансирует государство, и наш Фонд освобожден от уплаты налогов.

— Финансирует государство? Но государство — это мы, Пиренн, и мы никого не финансируем.

Не скрывая гнева, Пиренн встал:

— Ваше Превосходительство, я личный представитель…

— Его Августейшего Величества Императора, — подхватил Ансельм хоут Родрик. — А я личный представитель Короля Анакреона, который, кстати, находится намного ближе, доктор Пиренн.

— Давайте займемся делом, — настоятельно посоветовал Хардин. — В каком виде вы будете получать так называемый налог, Ваше Превосходительство? Может быть, натурой — пшеницей, картофелем, овощами, скотом?

Помощник префекта взглянул на него с недоумением:

— Вы что, с ума сошли? На что нам они? Это все имеется у нас в избытке. Золотом, разумеется. А еще лучше — хромом или ванадием, если вы располагаете их большими запасами.

Хардин рассмеялся:

— Большими запасами! Да у нас нет даже железа, а он говорит, золотом. Взгляните-ка на наши деньги.

Он бросил монету на стол.

Хоут Родрик взял ее и принялся внимательно изучать:

— Что это? Сталь?

— Вы угадали.

— Я не понимаю…

— У нас нет металлов. Практически нет. Мы их полностью импортируем и, следовательно, само собой, у нас нет золота. И все, что мы можем вам предложить, это несколько тысяч бушелей картофеля.

— А товары?

— Без металлов? Да нам станки не из чего сделать.

Возникла пауза, а затем Пиренн заговорил снова:

— Вся эта дискуссия не имеет смысла. Терминус — не планета в обычном смысле, а научный Фонд, подготавливающий издание гигантской Энциклопедии. Ради Святого Космоса, да неужели вы не питаете уважения к науке?

— Энциклопедиями войну не выиграешь. — Хоут Родрик нахмурил брови. — На планете промышленности нет, но зато есть много неосвоенной земли. Значит, вы можете расплатиться с нами землей.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался Пиренн.

— Население у вас небольшое, а свободные земли, вероятно, плодородные. Многие аристократы Анакроена, возможно, захотели бы расширить свои земельные владения.

— Но не можете же вы предлагать нам, чтобы…

— Не нужно волноваться, доктор Пиренн. Земли на всех хватит. Если до этого дойдет, и вы станете с нами сотрудничать, мы устроим все так, что вы не останетесь в проигрыше. Мы могли бы подумать о присвоении титула и о земельных владениях.

Пиренн ухмыльнулся:

— Спасибо.

А затем Хардин задал свой тщательно продуманный вопрос:

— Не мог бы Анакреон обеспечить нас запасом плутония для нашей атомной станции? Топлива у нас осталось всего на несколько лет.

Пиренн затаил дыхание, и несколько долгих минут царила мертвая шшина. А когда хоут Родрик заговорил, они с трудом узнали его голос.

— Так вы обладаете ядерной энергией?

— Разумеется, а что в этом необычного? Ведь ядерной энергетике около пятидесяти тысяч лет. И почему бы нам ее не использовать? Единственное препятствие — трудно доставать плутоний.

— Да, да… — Посол помолчал, а затем добавил: — Извините меня, господа, эту тему мы продолжим завтра.

Пиренн посмотрел ему вслед и процедил сквозь зубы:

— Этот несносный тупой осел. Этот…

Хардин прервал его:

— Вовсе нет. Просто он — продукт своего общества, и единственный аргумент, который он признает, это: «У меня есть пистолет, а у вас его нет».

Пиренн гневно обрушился на него:

— Клянусь Космосом, я не понимаю, зачем вы ввязались в разговор о военных базах и дани. Вы что, с ума сошли?

— Нет, я просто хотел заставить его поговорить. Вы же поняли, что он проговорился о подлинных намерениях Анакреона — разделить Терминус на земельные участки. Я не позволю, чтобы это произошло.

— Вы не позволите? Да кто вы такой? И могу я, наконец, узнать, что означал этот треп о нашей атомной станции? Ведь лучшей мишени просто не придумаешь.

— Да, — ухмыльнулся Хардин. — Мишень, от которой лучше держаться подальше. Неужели вы не понимаете, почему я затронул эту тему? Мне удалось кое-что выяснить — и мои самые серьезные подозрения подтвердились.

— И что же вам удалось выяснить?

— А то, что экономика Анакреона больше не опирается на ядерную энергетику. В противном случае этот тип знал бы, что плутоний использовался на атомных станциях только в глубокой древности. Следовательно, и другие планеты Периферии не обладают ядерной энергией. Конечно, это касается и Смирно, иначе Анакреону не удалось бы победить почти во всех сражениях во время войны с нею. Интересно, не правда ли?

— Вот еще! — Пиренн удалился в самом скверном расположении духа.

Хардин кротко улыбнулся.

Он выбросил сигару и взглянул на раскинувшуюся над ним Галактику.

— Вернулись к углю и нефти, так, что ли? — пробормотал он о чем-то своем.

3

Когда Хардин заявил, что «Журнал» ему не принадлежит, то чисто формально он сказал правду. В действительности все обстояло несколько иначе. Хардин возглавлял движение за объединение Терминуса в единый самоуправляемый муниципалитет (он был избран его первым мэром), и неудивительно, что ни одна акция «Журнала» не была приобретена на его имя, хотя окольными путями он контролировал почти шестьдесят процентов акций.

И когда Хардин стал давить на Пиренна, чтобы тот позволил ему присутствовать на заседаниях Совета Опекунов, то аналогичная кампания, начатая «Журналом», не была случайной. Впервые за всю историю Фонда состоялся массовый митинг, участники которого требовали, чтобы город получил представительство в «национальном» правительстве.

В конце концов Пиренну пришлось капитулировать.

Хардин, сидя в самом конце стола, тщетно пытался сообразить, почему из ученых-физиков получаются столь бездарные администраторы.

Вероятно, объясняется это тем, что они приучены иметь дело с неопровержимыми фактами, а не с живыми людьми.

И вот слева от него сидят Томаз Сутт и Джорд Фара, а справа — Лундин Краст и Йейт Фулхэм, председательское место занимает сам Пиренн. Он давно уже знает их всех. Сегодня — ведь они собрались на заседание — их лица особенно самодовольны.

Приветственные речи Хардин проспал и проснулся лишь тогда, когда Пиренн, отпив глоток воды из стоявшего перед ним стакана, сказал:

— Мне доставляет особое удовольствие проинформировать Совет о том, что после нашей прошлой встречи я получил сообщение о прибытии на Терминус лорда Дорвина, Имперского Канцлера. Его визит состоится через две недели. Не вызывает никаких сомнений, что наш спор с Анакреоном будет улажен к полному нашему удовлетворению, как только Император будет проинформирован о сложившейся ситуации.

Он улыбнулся и через весь стол обратился к Хардину:

— Мы сообщили об этом в «Журнал».

Хардин тихо фыркнул. Стало ясно, что Пиренн позволил ему прийти в эту святая святых лишь для того, чтобы похвастаться этой новостью.

— Все это весьма туманно. Каких конкретных действий вы ожидаете от лорда Дорвина? — спросил он.

Отвечать стал Томаз Сутт. У него была дурная привычка обращаться к своему собеседнику в третьем лице:

— Все видят, — сказал он, — что мэр Хардин прирожденный циник. Вряд ли он не понимает, что Император не позволит нарушать свои личные права.

— Почему? И что он предпримет, если их все-таки нарушат?

Слова его вызвали раздражение. Пиренн сказал:

— Вам не давали слова.

И, подумав, добавил:

— И, кроме того, от вашего заявления попахивает предательством.

— Следует ли полагать, что я получил ответ на свой вопрос?

— Да! Если вам нечего больше сказать…

— Не спешите с выводами. У меня есть еще вопрос. Кроме этого сугубо дипломатического жеста, который может оказаться чисто символическим, какие конкретные меры были приняты в ответ на угрозу Анакреона?

Йейт Фулхэм провел ладонью по своим щетинистым рыжим усам:

— Вы видите угрозу?

— А вы нет?

— Вряд ли, — ответил тот, — Император…

— Клянусь Космосом! — Хардин вышел из себя. — Да что это такое? Здесь все время, как заклинание, повторяют «Империя» и «Император». Император находится на расстоянии тысяч парсеков отсюда, и я сомневаюсь, что его волнует ваша судьба. А если это и не так, то что он может предпринять? Бывший Императорский Флот этого региона разделен между четырьмя королевствами, и Анакреон получил свою долю. Воевать нужно пушками, а не словами.

А теперь вот что. На два месяца мы получили отсрочку, главным образом потому, что намекнули их послу, что обладаем ядерным оружием. Но ведь мы все понимаем, что этот обман шит белыми нитками. Да, у нас есть ядерная энергия, но только для нужд промышленности, причем в мизерном количестве. Скоро они об этом узнают, и если вы думаете, что им нравится, когда их водят за нос, то глубоко заблуждаетесь.

— Но уважаемый мэр…

— Помолчите. Я еще не закончил. — Хардин почувствовал прилив сил. Ситуация доставляла ему удовольствие. — Не будет лишним впутать канцлера в эту историю, но несколько осадных орудий для аккуратненьких ядерных снарядов пригодились бы нам намного больше. Мы уже потеряли два месяца, господа, и времени у нас, вероятно, осталось в обрез. Что же вы намерены предпринять?

Ему сердито ответил Лундин Краст, длинный нос которого дергался и морщился, когда тот говорил:

— Я и слышать не хочу о милитаризации Фонда. Это означало бы, что мы в открытую занялись политикой. Мы, господин мэр, научное учреждение, и только.

Сутт добавил:

— Кроме того, он не понимает, что наращивание вооружений отвлечет столь необходимых нам сотрудников от работы над Энциклопедией. И ни при каких обстоятельствах мы на это не пойдем!

— Истинно так, — поддержал его Пиренн. — Энциклопедия всегда превыше всего.

Хардину хотелось застонать. Совет, по-видимому, совершенно свихнулся на Энциклопедии.

— А членам Совета приходило в голову, что у жителей Терминуса могут быть и другие интересы, кроме Энциклопедии? — с презрительной холодностью заметил он.

— Я и представить себе не могу, что у Фонда могут быть какие-то другие интересы, кроме Энциклопедии, — ответил Пиренн.

— Я не говорил о Фонде. Я говорил о Терминусе. Мне кажется, вы неправильно оцениваете ситуацию. На Терминусе уже более миллиона жителей, и только сто пятьдесят тысяч непосредственно связаны с Энциклопедией. Для всех остальных это — Родина. Что для нас Энциклопедия, по сравнению с нашими домами, фермами и фабриками? Мы хотим защитить их.

Его заставили замолчать.

— Прежде всего Энциклопедия, — прорычал Краст. — Мы должны исполнить свой долг.

— К черту ваш долг! — огрызнулся Хардин. — Прошло уже пятьдесят лет. Выросло новое поколение.

— Какое нам до этого дело? Мы прежде всего ученые! — сказал Пиренн.

Эти слова позволили Хардину перейти в наступление.

— А вы уверены в этом? А может, это вам померещилось? Ваш Совет — прекрасный пример того, чем болеет вся Галактика уже тысячу лет. Разве это наука — засесть здесь на века, чтобы классифицировать труды ученых прошлого тысячелетия? Неужели вам никогда не хотелось продолжить работу, расширить наши знания и сделать их более точными? Нет же! Вам нравится топтаться на месте. И всей Галактике нравится, и Космосу только известно, как долго это уже продолжается. Почему поднимает восстание Периферия, почему разрываются связи и не прекращаются локальные войны, почему все звездные системы теряют ядерную энергию и возвращаются к варварской химической энергии? Спросите меня, — закричал он, — и я вам отвечу! Галактическая Империя при смерти!

Он замолчал и плюхнулся в кресло, чтобы отдышаться, не обращая при этом никакого внимания на двух или трех членов Совета, пытавшихся ему что-то возразить.

Слово взял Краст:

— Я не знаю, чего вы пытаетесь добиться своими истерическими заявлениями, господин мэр. И, разумеется, от вашего выступления наша дискуссия не становится более конструктивной. Господин председатель, я предлагаю не учитывать выступление предыдущего оратора, как сделанное вне нашего регламента, и продолжить обсуждение с того пункта, на котором оно было прервано.

Джорд Фара наконец вышел из оцепенения. До этого он не участвовал в споре даже тогда, когда обстановка стала накаляться. Он заговорил раскатистым басом, столь же мощным, как и его грузное, сильное тело.

— А мы ни о чем не забыли, господа?

— Что? — раздраженно спросил Пиренн.

— А то, что через месяц мы будем отмечать пятидесятую годовщину. — Фара умел очень значительно сказать о том, что и так было общеизвестно.

— Ну и что из этого?

— А то, что во время этого праздника, — спокойно продолжил свою мысль Фара, — будет вскрыта Камера Хэри Селдона. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что в ней может находиться?

— Я не знаю. Ничего особенного. Вероятно, приветственные речи. Я не думаю, что мы должны придавать Камере какое-то особое значение, хотя «Журнал» (он бросил на Хардина гневный взгляд) попытался устроить вокруг этого события ажиотаж. Я запретил его раздувать.

— Ага, — сказал Фара, — но, возможно, вы заблуждаетесь. Не кажется ли вам, — и он поднял кверху палец, — что Камера будет вскрыта очень своевременно?

— Вы имеете в виду — очень не своевременно. У нас есть дела поважнее!

— Более важные дела, чем послание от Хэри Селдона? Я с вами не согласен.

Фара становился все более похож на Папу Римского, и Хардин внимательно за ним следил. К чему он клонит?

— Дело в том, — бодро продолжал Фара, — что вы, по-видимому, забыли, что Селдон был самым великим психоисториком своего времени и основателем Фонда. Вполне логично предположить, что он применил свою науку, чтобы предсказать развитие событий на ближайшее будущее. А если он так и поступил — что представляется вполне возможным, как я уже говорил, — то, вероятно, он мог найти способ предупредить нас об опасности и, может быть, подсказать решение. Как вы знаете, Энциклопедия была делом его жизни.

Его слова застали присутствующих врасплох. Пиренн откашлялся.

— Не знаю, что и сказать. Психология — великая наука, но среди нас, если я не ошибаюсь, психологов нет. Мне кажется, мы зашли в область гипотез.

Фара обратился к Хардину:

— Вы изучали психологию у Алурина?

— Но я так и не закончил учебу. Я устал от теории. Я хотел стать инженером-психологом, но у нас не хватало для этого оборудования, и я ушел в политику, что ненамного хуже. Практически это одно и то же.

— А что вы думаете о Камере?

— Я не знаю, — осторожно ответил Хардин.

Больше он не сказал ни слова даже тогда, когда речь снова зашла о Камере и Императоре.

На самом деле он даже не слушал. Он напал на след, и картина понемногу начала проясняться. Понемногу.

И ключом к разгадке была психология. Он был в этом убежден.

Он отчаянно пытался вспомнить теорию психологии, которую когда-то штудировал. Но одно он понял сразу.

Выдающийся психолог, такой, как Селдон, мог проникнуть во внутренний мир человека достаточно глубоко, чтобы предсказать крутые повороты будущего.

Вот только бы на этих поворотах не занесло.

4

Лорд Дорвин взял понюшку табаку. Его длинные волосы красиво вились, и было видно, что парикмахер над ним потрудился. Он то и дело поглаживал пушистые баки. Свои мысли он старался выражать как можно точнее, и при этом сильно картавил.

Тогда Хардин не сообразил, почему вид благородного Канцлера сразу вызвал у него неприязнь. Впоследствии он припомнил изящные жесты, которыми тот сопровождал свои слова, и тщательно отрепетированный, снисходительный тон его высказываний.

Но сейчас важно было его разыскать. Полчаса назад он исчез вместе с Пиренном, совершенно исчез, словно его ветром сдуло.

Хардин был уверен, что его отсутствие во время предварительного обсуждения вполне устроит Пиренна.

Но Пиренна видели в этом крыле здания и на этом этаже. Нужно просто попробовать каждую дверь. Одна из них открылась, и он вошел и полутемную комнату. Профиль лорда Дорвина с его затейливой прической был отчетливо виден на фоне освещенного экрана.

Лорд Дорвин посмотрел на него и сказал:

— А, это вы, Хагдин. Вы ищете нас, да?

Он протянул Хардину табакерку, разукрашенную и безвкусную. Хардин вежливо отказался, а Канцлер взял щепотку и покровительственно улыбнулся.

Пиренн нахмурился, но Хардин не обратил на это внимания.

Лорд Дорвин щелкнул крышкой табакерки — единственный звук, нарушивший тишину. Затем спрятал ее и сказал:

— Эта ваша Энциклопедия, Хагдин, является величайшим достижением. Поистине это подвиг подстать самым дегзким свегшениям всех вгемен.

— Многие из нас разделяют это мнение, милорд. Однако, эта цель еще не совсем достигнута.

И то немногое, что я успел увидеть, свидетельствует о эффективной габоте Фонда. У меня нет никаких опасений на этот счет. — И он кивнул польщенному Пиренну, который низко поклонился в ответ.

«Любовь с первого взгляда», — подумал лардин.

— Я не жаловался на недостаточную эффективность Фонда, милорд. Меня беспокоит чрезмерное рвение анакреонцев в той области, которая может принести лишь разрушение.

— Ах, да. Анакгеон. — Канцлер сделал пренебрежительный жест рукой. — Я только что там побывал. Совегшенно вагвагская планета. Невообгазимо, что люди могут жить здесь, на Пегифегии. Не хватает самого элементагного из того, что тгебуется для культугного джентльмена, отсутствуют пгедметы пегвой необходимости для комфогта и удобства, кгайне устагела…

Хардин его прервал:

— К сожалению, у анакреонцев есть все, что требуется для ведения войны, и все предметы первой необходимости для разрушительного удара.

— Да, да. — Лицо лорда Дорвина выразило неудовольствие, вероятно потому, что его перебили на середине реплики. — Но мы не будем обсуждать сейчас дела. Хотя, в общем-то, я с вами согласен. Доктог Пигенн, не покажете ли вы мне втогой том? Будьте любезны.

Свет погас, и на протяжении получаса они не обращали на Хардина никакого внимания — с таким же успехом он мог находиться где-нибудь на Анакреоне. Книга, страницы которой мелькали на экране, была ему малопонятна, да он не очень-то и пытался следить за ходом мысли. Лорд Дорвин, однако, пришел в полный восторг и временами даже казался обыкновенным человеком. Хардин отметил, что в минуты волнения канцлер переставал картавить.

Когда свет снова включили, лорд Дорвин сказал:

— Замечательно. Поистине замечательно. А вы, Хагдин, случайно не увлекаетесь агхеологией?

— Что? — Хардин встрепенулся и прогнал обступившие его мысли. — Нет, милорд. Я бы о себе этого не сказал. Я учился на психолога, но в конце концов занялся политикой.

— Увеген, что учиться вам было интегесно. А вот я, — он взял гигантскую понюшку табаку, — увлекаюсь агхеологией.

— Неужели?

— Его Светлость, — вмешался Пиренн, — обладает глубочайшими познаниями в этой области.

— Возможно, возможно, — самодовольно ответил Его Светлость, — я чегтовски много занимался этой наукой. Все о ней пгочитал. Изучил все книги Джодуна, Обияси, Кгомвиля, ну, в общем, все.

— Конечно, мне приходилось о них слышать, — ответил Хардин, — но я не прочитал из них ни строчки.

— Когда-нибудь вы пгочитаете их, мой догогой дгуг, и будете сполна за это вознаггаждены. Я, напгимег, убежден, что на Пегифегию стоило пгиехать уже только для того, чтобы увидеть эту книгу Ламета. Даже в моей библиотеке ее нет. Кстати, доктог Пигенн, вы не забыли о своем обещании снять для меня копию еще до моего отъезда?

— Что вы, конечно нет.

— Книга Ламета, к вашему сведению, — с важным видом продолжал Канцлер, — содегжит новые и чгезвычайно интегесные сведения, гасшигяющие мои познания в области «вопгоса о пгоисхождении».

— Какого вопроса?

— «Вопгоса о пгоисхождении». Я имею в виду планету, на котогой появились люди. Вы не можете не знать, что, по общему мнению, люди когда-то жили лишь в одной планетной системе.

— Мне это известно.

— Конечно, никто не знает, какая это система, и тайна эта затегяна во мгле веков. Одни ученые, однако, считают, что гечь идет о Сигиусе, дгугие настаивают на том, что это Альфа Центавга, или Соль, и 61-я Лебедя. Все они, видите ли, находятся в сектоге Сигиуса.

— А что пишет по этому поводу Ламет?

— Он идет совегшенно по иному следу и старается доказать, что археологические находки, сделанные на тгетьей планете системы Агктуга, свидетельствуют о том, что люди жили на ней задолго до того, как человек вышел в космос.

— И это означает, что человечество появилось на этой планете?

— Возможно. Мне нужно внимательно пгочитать эту книгу и взвесить пгиведенные в ней доказательства, прежде чем я смогу дать утвегдительный ответ. Нужно посмотгеть, насколько заслуживают довегия пгиведенные в ней исследования.

Хардин немного помолчал.

— Когда Ламет написал эту книгу? — поинтересовался он затем.

— Я думаю, лет восемьсот тому назад. И, газумеется, книга в значительной степени основывается на тгудах Глина, написанных еще ганьше.

— Стоит ли тогда полагаться на него? Почему бы не отправиться на Арктур и не изучить самостоятельно оставшиеся там древности?

Лорд Дорвин сделал удивленное лицо и торопливо отщипнул понюшку табака.

— Но для чего, мой догогой дгуг?

— Разумеется для того, чтобы получить сведения из первых рук.

— Но какой в этом смысл? Это означало бы ходить вокгуг да около без всяких шансов получить содегжательную инфогмацию. Ведь у меня есть все книги великих агхеологов пгошлого, мастегов своего дела. Я сгавниваю их, подытоживаю гасхождения, анализигую высказывания, пготивоегчащие друг другу, гешаю, кто из них, вегоятно, пгав, и пгихожу к заключению. Это и есть научный метод. По кгайней меге, — в его голосе зазвучали покровительственные нотки, — как я его понимаю. Вегхом невежества было бы отпгавиться на Агктуг и двигаться на ощупь там, где все изучено великими мэтгами агхеологии столь тщательно, что нам и не снилось.

Хардин вежливо пробормотал:

— Я понимаю.

— Пойдемте, милорд, — сказал Пиренн, — я думаю, нам пора вернуться.

— Ах да, нам пога.

Когда они вышли из комнаты, Хардин неожиданно спросил:

— Милорд, могу я задать вопрос?

Лорд Дорвин вежливо улыбнулся и в знак согласия сделал изящный жест рукой.

— Несомненно, мой догогой дгуг, к вашим услугам. Гад буду поделиться с вами своими скгомными познаниями…

— Нет, я не об археологии…

— А о чем же тогда?

— А вот о чем. В прошлом году мы получили сообщение, что на атомной станции Пятой планеты Гаммы Андромеды произошло оплавление активной зоны реактора. Подробности мы так и не узнали. Может быть, вы расскажете нам, что именно там произошло?

Пиренн поджал губы:

— Я полагаю, вы утомляете Его Светлость вопросами, не относящимися к теме нашего разговора.

— Ничего, ничего, доктог Пигенн. — Канцлер пришел к нему на помощь. — Все в погядке. Пгавда, об этом инцинденте я не могу гассказать подгобно. На атомной станции и в самом деле пгоизошло оплавление активной зоны геактога, и это была настоящая катастрофа. Думаю, что пгоизошла утечка радиации. Пгавительство намегено сегьезно огганичить несанкционигованное использование ядерной энеггии, хотя, как вы понимаете, все это не для шигокой публики.

— Я понимаю, — ответил Хардин. — Но какова причина аварии?

— Насколько мне известно, — равнодушно ответил лорд Дорвин, — пгичина не установлена. На станции за несколько лет до этого были сегьезные неполадки, и существует мнение, что гемонтные габоты были выполнены очень некачественно. В наши дни нелегко найти людей, котогые и в самом деле глубоко понимают все нюансы атомной энеггетики.

И он с грустной миной отщипнул себе табака.

— Вам ведь известно, — сказал Хардин, — что независимые королевства Периферии полностью лишились ядерной энергии?

— Газве? Впгочем, меня это не удивляет. Планеты, заселенные вагвагами. И не называйте их независимыми, мой догогой дгуг. В действительности это не так, и заключенные нами договогы ясно об этом свидетельствуют. Они пгизнают за Импегатогом вегховную власть. Они вынуждены ее пгизнавать, в пготивном случае мы не стали бы вести с ними пегеговоры.

— Может быть, это и так, но они пользуются большой свободой действий.

— Да, большой. Но какое это имеет значение? Импегии живется намного лучше сейчас, когда Пегифегия вынуждена сама себя обеспечивать. Для нас же никакой ценности они не пгедставляют. Дикие планеты, и до цивилизации им еще ох как далеко.

— В древности к цивилизации они, однако, принадлежали. Анакреон был самой богатой из отдаленных провинций. Он не уступал самой Веге.

— Ну, Хагдин, так было много столетий назад. Не стоит из этого делать выводы. В стагые добгые вгемена все было иначе. Мы уже не те, что были. Однако, Хагдин, вы очень настойчивы, а я уже сказал, что сегодня делами заниматься не буду. Доктог Пигенн пгедупгеждал меня о вас. Он сказал, что вы будете пгидигаться к моим словам, но я слишком стаг для словесных баталий. Давайте пгодолжим завтра.

И разговор на этом был закончен.

5

Это было уже второе заседание Совета, на котором присутствовал Хардин, если не считать неофициальных бесед, состоявшихся между членами Совета и покинувшим их уже лордом Дорвином. И все же мэру было прекрасно известно, что состоялось по крайней мере еще одно заседание, а может быть, даже два или три, на которые его не пригласили.

И он полагал, что если бы не ультиматум, то его не пригласили бы и на это.

Ведь этот видеографированный документ являлся самым настоящим ультиматумом, хотя при поверхностном чтении он казался любезным посланием одного вельможи другому.

Хардин осторожно взял документ в руки. Текст начинался замысловатым приветствием: «Его Могучее Величество, Король Анакреона, своему другу и брату доктору Льюису Пиренну, Председателю Совета Опекунов Энциклопедического Фонда Номер Один». Документ был скреплен огромной разноцветной печатью, испещренной диковинными символами.

Но все равно это был ультиматум.

— Оказалось, что времени у нас было не так уж много, всего три месяца, но и за это время мы ничего не сделали. Эта бумажка даст нам еще неделю. Итак, что мы можем теперь предпринять? — спросил Хардин.

Пиренн озабоченно нахмурился:

— Должен же быть выход. Не думаю, что они решатся на крайние меры, после того как лорд Дорвин заверил нас в поддержке Императора и Империи.

Хардин посмотрел на него.

— Ага, я понял. И вы сообщили об этом Королю Анакреона, не так ли?

— Да. После того как поставил этот вопрос на голосование в Совете и получил единогласное одобрение.

— И когда же произошло это голосование?

— Я не думаю, что должен отвечать на вопрос, заданный таким тоном, мэр Хардин.

— Ну и ладно. Меня не очень-то это интересует. Просто это милое письмишко как раз и является ответом на ваше дипломатичное упоминание о ценном вкладе лорда Дорвина в сложившееся положение. Может быть, в противном случае они не стали бы так спешить. Правда, при той позиции, которую занял Совет, нам бы и это не помогло.

— И на чем основан столь глубокомысленный вывод, господин мэр? — поинтересовался Йейт Фулхэм.

— Всего лишь на здравом смысле, которым обычно пренебрегают. Вы ведь слышали о том, что существует символическая логика. Она помогает очищать язык от слов-паразитов, которые засоряют его.

— Ну и что из этого? — спросил Фулхэм.

— А то, что я применил ее при изучении этого документа. И сделал я это не для себя, я и так знал, что к чему. Но я подумал, что мне будет легче объяснить это пятерым физикам при помощи символов, чем при помощи слов.

Хардин вырвал несколько страниц из своего блокнота и положил их на стол.

— Кстати, — сказал он, — над этим трудился не я. Расчеты подписаны Муллером Холком из Отдела Логики, как видите.

Пиренн склонился над листками, а Хардин продолжал:

— Не так уж трудно было проанализировать послание с Анакреона, поскольку его составили люди дела, а не болтуны. Оно сводится к вполне откровенному и дерзкому требованию. Вот здесь, вы видите, оно записано при помощи символов. Звучит оно приблизительно так: «Если через неделю мы не получим от вас того, что нам нужно, мы возьмем его силой»…

Наступила тишина. Члены Совета рассматривали ряды символов. Затем Пиренн занял свое место и смущенно откашлялся.

— Ну что, есть ошибки, доктор Пиренн? — спросил Хардин.

— Вроде бы нет.

— Ну, ладно. — Хардин выложил на стол другие листки. — Вот копия договора между Империей и Анакреоном, договора, подписанного, между прочим, от имени Императора тем же лордом Дорвином, который был здесь на прошлой неделе. А вот и его анализ, записанный символами.

Договор излагался на пяти страницах, напечатанных мелким шрифтом. Его разбор, написанный небрежным почерком, уместился на половинке листа.

— Как видите, господа, девяносто процентов текста договора не подлежит анализу, поскольку не содержит никакой информации. Сделанный нами вывод можно выразить следующим несколько необычным способом: «Обязательства Анакреона по отношению к Империи: никаких. Власть Империи над Анакреоном: никакой».

И снова все пятеро стали внимательно изучать ход доказательства, сверяясь с текстом договора. Когда они закончили, Пиренн тревожно сказал:

— Судя по всему, все верно.

— Следовательно, вы признаете, что это, собственно говоря, не договор, а декларация о полной независимости Анакреона и признание Империей его суверенитета?

— Видимо, да.

— А вы думаете, что правители Анакреона об этом не знают? Они ведь стремятся открыто заявить о своей независимости и, вполне естественно, будут отвергать любые угрозы со стороны Империи. И особенно сейчас, когда Империи ослабела и за угрозами ничего не стоит. Ведь в противном случае она ни за что не допустила бы провозглашения Анакреоном своей независимости.

— Но тогда, — вмешался Сутт, — как объяснит мэр Хардин заверения лорда Дорвина в том, что Империя нас поддерживает? Они были, — он пожал плечами, — вполне убедительны.

Хардин откинулся в кресле.

— Вот мы и подошли к самому интересному. Должен признать, что сначала Его Светлость показался мне полным ослом, но оказалось, что он очень умный человек и тонкий дипломат. Я позволил себе записать все его высказывания.

Слова Хардина потрясли присутствующих. У Пиренна от ужаса отвисла челюсть.

— А что тут такого? — стоял на своем Хардин. — Я понимаю, что это грубое нарушение законов гостеприимства и что так называемый джентльмен никогда бы так не поступил. И если бы Его Светлость заметил это, то у нас могли бы быть серьезные неприятности. Но он ничего не увидел, а у меня есть эти записи. Вот и все. Я скопировал их и тоже отослал Холку для изучения.

— И где же результаты его исследования?

— В этом-то вся и штука, — ответил Хардин. — Это оказалось намного труднее, чем все остальное. Когда Холку после двух дней удалось выкинуть ничего не значащие фразы, болтовню и бессмысленные рассуждения, короче говоря, всю муть, он обнаружил перед собой чистый лист бумаги. Вычеркнутым оказалось все. Господа, за пять дней переговоров лорд Дорвин вообще ничего не сказал, и сделал это так умело, что вы ничего не заметили. Вот цена заверений, которые вы получили от вашей драгоценной Империи!

Если бы Хардин положил на стол бомбу, начиненную удушающими газами и готовую взорваться в любой момент, то и тогда ему не удалось бы привести членов Совета в большее замешательство. Он терпеливо подождал, пока присутствующие придут в себя.

— И поэтому, — закончил он свою мысль, — когда вы направили на Анакреон свое послание, содержащее угрозы, да, именно угрозы, то вызвали раздражение монарха, который лучше, чем вы, понимает сложившуюся ситуацию. Естественно, он тут же принялся за дело, и в результате вы получили ультиматум. Вот я и вернулся к тому, с чего начал. У нас осталась одна неделя, и мы должны решить, что делать.

— Мне кажется, — сказал Сутт, — наш единственный выход — позволить Анакреону построить военные базы на Терминусе.

— Тут я готов с вами согласиться, — ответил Хардин, — но что мы можем предпринять для того, чтобы вытолкать их взашей при первой же возможности?

— Похоже, вы решили применить против них силу? — спросил Йейт Фулхэм. Лицо его нервно подергивалось.

— Насилие, — последовал ответ, — это крайняя мера, к которой прибегают тупицы. Но, разумеется, я не собираюсь расстилать перед ними ковры при встрече и лезть из кожи вон, чтобы им у нас понравилось.

— Мне все же не нравится, как вы это говорите, — настаивал на своем Фулхэм. — Это опасная позиция, тем более, что вас поддерживает значительная часть населения. Я хотел бы сообщить вам, мэр Хардин, что действия, предпринятые вами в последнее время, не остались тайной для Совета.

Слова его вызвали единодушную поддержку. Хардин пожал плечами.

Фулхэм продолжал:

— Если вы поднимете город на борьбу — это будет добровольное самоубийство, а мы этого не допустим. Главный принцип нашей политики — Энциклопедия. Все наши действия, как активные, так и пассивные, направлены на обеспечение безопасности Энциклопедии.

— Итак, — сказал Хардин, — вы решили, что следует продолжать активно бездействовать.

— Вы же сами доказали, что Империя не может нам помочь, хотя я и не понимаю, почему. Если необходимо пойти на компромисс…

Хардин вдруг с ужасом понял, что вся эта дискуссия совершенно ни к чему не привела.

— Какой может быть компромисс?!! Неужели вы не понимаете, что болтовня о военных базах — подлый обман?! Хоут Родрик объяснил нам, что Анакреон открыто стремится аннексировать нас и навязать нам свою феодальную систему земельных поместий и хозяйства, основанного на взаимоотношениях крестьянства и аристократии. Мы сблефовали насчет ядерной энергии, и это заставит их действовать осторожно, но они все равно не остановятся!

В возмущении он поднялся из-за стола. Встали и все остальные, кроме Джорда Фары.

А потом стал говорить Джорд Фара:

— Пусть все сядут. Я думаю, мы зашли слишком далеко. И не надо так зло смотреть, мэр Хардин, ведь никто из нас не повинен в измене.

— В этом вам придется меня убедить!

Фара мягко улыбнулся:

— Вы же сами знаете, что это не так. Позвольте мне высказаться!

Его маленькие хитрые глазки были полуприкрыты, а на гладко выбритом подбородке выступил пот.

— Нет смысла скрывать, что Совет пришел к выводу, что подлинное решение проблемы, возникшей из-за Анакреона, будет найдено через шесть дней, когда мы вскроем Камеру.

— И это весь ваш вклад в сложившуюся ситуацию?

— Да.

— Если я вас правильно понял, мы должны сидеть сложа руки и ждать чуда, которое нас спасет?

— Если абстрагироваться от вашей чересчур эмоциональной фразеологии, то это то, что я сказал.

— Но это же просто бегство от реальности! Ошибка гения. Менее выдающиеся люди ни за что бы не додумались до этого.

Фара снисходительно улыбнулся.

— Нас развлекает ваша манера говорить афоризмами, Хардин но вряд ли это сейчас уместно. Я надеюсь, вы помните, мои доводы относительно Камеры, высказанные три недели тому назад.

— Прекрасно помню. И с точки зрения дедуктивной логики все наши аргументы — чистый вздор. Вы сказали, — прервите меня, если я ошибусь, — что Хэри Селдон был величайшим психологом Системы и что он мог предвидеть наше затруднительное положение. И поэтому он создал Камеру, чтобы помочь нам преодолеть трудности.

— Вы уловили суть моей мысли.

— Удивитесь ли вы, если узнаете, что на протяжении последних недель я то и дело размышлял над вашими словами?

— Мне это льстит. И к какому же выводу вы пришли?

— В ваших доказательствах начисто отсутствует логика, а здравым смыслом и не пахнет.

— То есть?

— Например, если он предвидел неразбериху из-за Анакреона, то почему он не выбрал для нас планету в центре Галактики? Ведь доподлинно известно, что Селдон подтолкнул членов Комитета создать Фонд именно на Терминусе. Почему он это сделал? Зачем было основывать Фонд здесь, если он предвидел разрыв систем связи, нашу изоляцию от остальной Галактики и нашу беспомощность из-за отсутствия на Терминусе металлов? Этого вам мало? А если он все это предвидел, то почему он не предупредил первых поселенцев заранее, что нужно готовиться, а не ждать, пока беда постучится в дверь?

А потом вот еще что. Даже если он мог предвидеть эти трудности тогда, мы можем не хуже, чем он, видеть их сейчас. Следовательно, если он мог найти решение еще тогда, то мы должны найти его сейчас. В конце концов, Селдон не был волшебником, ведь нет какого-то сверхъестественного способа уйти от проблемы выбора, который был ему известен, а нам нет.

— Но, Хардин, — ответил ему Фара, — нам он действительно не известен.

— Но вы и не пытались его найти. Вы совершенно ничего не делали. Сначала вы отказывались признать, что угроза вообще существует. Затем вы слепо уверовали в заступничество Императора. Теперь вы надеетесь на Хэри Селдона. И все время вы полагаетесь на чей-то авторитет или на то, что помощь придет из прошлого, а не на самих себя!

Он в ярости сжал кулаки.

— Да это же просто болезнь, условный рефлекс, не позволяющий вам мыслить самостоятельно — всякий раз, когда вам противостоит авторитет. У вас нет и тени сомнения в том, что Император могущественнее, чем вы, а Хэри Селдон умнее. Но это же ошибка, и как только вы этого не понимаете?!.

Почему-то никто не стал ему отвечать.

Хардин продолжал:

— Это касается не только вас. Это беда всей Галактики. Пиренн слышал соображения лорда Дорвина о том, что такое научное исследование. Лорд Дорвин считает, что быть хорошим археологом означает прочитать все книги, написанные на эту тему сотни лет назад. Он полагает, что, сравнивая различные мнения авторитетных ученых, можно решать загадки археологии. Пиренн выслушал это, не возражая. Разве вы не понимаете, что это ерунда?

В голосе его слышалась мольба. Ему опять никто не ответил.

Он продолжал:

— И вы, господа, и половина населения Терминуса воспитаны в этом духе. Мы считаем, что Энциклопедия превыше всего. Мы считаем, что величайшей целью науки является классификация уже собранных данных. Разумеется, это важно, но разве вся работа проделана? Мы теряем и забываем. Здесь, на Периферии, ядерной энергии больше не существует. На атомной станции Гаммы Андромеды произошло оплавление активной зоны реактора из-за некачественного ремонта, а Канцлер Империи жалуется на нехватку квалифицированных кадров для атомных станций. Разве это выход? Разве нельзя обучить новых специалистов? Но этим никто не занимается. Вместо этого ограничивают использование атомной энергии…

Он заговорил опять:

— Неужели вы не согласны? Вся Галактика преклоняется перед прошлым. Да это же самый настоящий застой!

Он внимательно посмотрел в лицо каждому из присутствующих, а те, в свою очередь, пристально взглянули на него.

Первым пришел в себя Фара:

— Философия мистицизма нам вряд ли поможет. Давайте конкретнее. Отрицаете ли вы, что Хэри Селдон, применив несложные методики, принятые в психологии, мог довольно точно прогнозировать события будущего?

— Нет, разумеется, нет! — воскликнул Хардин. — Но мы же не можем полагаться на него при поиске решения. В лучшем случае он мог указать на наличие проблемы, но выход, если он вообще существует, мы должны искать сами. Он за нас этого не сделает.

Неожиданно Фулхэм слросил:

— При чем здесь «указать на проблему», как вы говорите? Мы знаем, в чем она заключается.

Хардин набросился на него:

— Вы думаете, что вы знаете? Вы полагаете, что Хэри Селдон волновался только из-за Анакреона? Вот что я вам скажу, господа, — вы даже смутно себе не представляете, что в действительности происходит.

— А вы? — неприязненно спросил Пиренн.

— Думаю, что да! — Хардин вскочил на ноги, оттолкнув кресло. Глаза его были холодными и злыми. — И я точно знаю, что все это весьма дурно попахивает чем-то таким, что вам и не снилось. Да вы только задайте сами себе вопрос: «Почему среди первых поселенцев и сотрудников Фонда не было ни одного высококвалифицированного психолога, за исключением Бора Алурина?» Да и тот преподавал своим студентам лишь основы психологии — и делал это совершенно преднамеренно!

Последовало недолгое молчание, и Фара спросил:

— Допустим, что это так, но почему?

— Возможно потому, что психолог сразу догадался бы, в чем тут дело. А это не устраивало Хэри Селдона. И вот почему мы движемся на ощупь, с трудом докапываясь до истины, которая все ускользает от нас. Именно этого и добивался Хэри Селдон!..

Он хрипло рассмеялся:

— Удачи, господа!

И вышел из комнаты.

6

Мэр Хардин жевал кончик сигары. Она погасла, но он этого не замечал. Он не спал прошлую ночь и прекрасно понимал, что и в эту ему не удастся сомкнуть глаз.

Он устало спросил:

— А это предусмотрено планом?

— Я полагаю — да. — Йохан Ли потер подбородок рукой. — А что вы думаете по этому поводу?

— Неплохо. Как вы понимаете, следует действовать решительно, без колебаний, с тем, чтобы не позволить им овладеть ситуацией. И когда мы захватим власть, отдавайте приказы так, будто вы всю свою жизнь только этим и занимались. В силу привычки они будут вам подчиняться. Без этого переворот осуществить не удастся.

— Если Совет не предпримет решительных действий хотя бы в течение…

— Совет? Забудьте о нем! Через день он уже не будет играть никакой роли в делах Терминуса.

Ли кивнул.

— И все же странно, что они до сих пор ничего не предприняли, чтобы нам помешать. Вы ведь сказали, что они не пребывают в полном неведении.

— Фара о чем-то догадывается. Иногда это меня тревожит. А Пиренн относился ко мне с подозрением с тех пор, как меня избрали. Но, видите ли, они просто не в состоянии правильно оценить ситуацию. Они выросли в условиях авторитарной власти. Они убеждены в том, что Император всесилен — только потому, что он Император. И уверены, что Совет Опекунов, только потому что он действует от имени самого Императора, не может лишиться власти. И нам особенно на руку, что они не способны допустить даже мысли о восстании.

Он встал из-за стола и подошел к автомату с охлажденной водой:

— Я ничего не имею против них, Ли, когда они занимаются исключительно своей Энциклопедией, и мы постараемся, чтобы в будущем они от своей работы не отвлекались. Но что касается управления Термину сом — тут они совершенно некомпетентны. Идите и начинайте действовать. Я хочу побыть один.

Он сел на краешек своего стола и уткнулся в стакан с водой.

О, Космос! Если бы он действительно был так уверен в своих силах, как притворялся. Через два дня прибывают анакреонцы, а что он может им противопоставить, кроме туманных догадок о том, к чему их подталкивал Хэри Селдон все эти пятьдесят лет? И к тому же он не психолог-профессионал, мастер своего дела, а жалкий дилетант, пытающийся разгадать загадку, заданную величайшим ученым своего времени.

Если Фара был прав и Хэри Селдон предвидел трудности, связанные с Анакреоном, если он думал исключительно о сохранении Энциклопедии, то что может тогда оправдать переворот?

Он пожал плечами и выпил воду.

7

В Камере оказалось множество стульев, словно ожидали кого-то еще. Хардин отметил про себя это обстоятельство и устало уселся в самом углу, подальше от пятерых членов Совета.

У членов Совета это не вызвало никаких возражений. Они перешептывались между собой, и до него доносились лишь обрывки слов. Затем наступила тишина. Из них лишь Джорд Фара сохранял относительное спокойствие, мрачно посматривая на стрелки своих часов.

Хардин тоже взглянул на часы, а затем на стеклянный, совершенно пустой клуб, занимавший половину помещения. Кроме него, он не заметил ничего необычного, и ничто не говорило о том, что где-то компьютер отсчитывает доли секунды, оставшиеся до того момента, когда заструится поток мюонов, они включат…

Лампы стали тусклыми!

Они не выключились, но свет их как-то пожелтел, причем так неожиданно, что Хардин вскочил на ноги. Он удивленно посмотрел на потолок, а когда опустил глаза, то обнаружил, что стеклянный куб уже не пуст.

В нем появился человек, человек в кресле-каталке! В течение нескольких секунд незнакомец сохранял молчание; он закрыл книгу, лежавшую у него на коленях, и рассеянно ее поглаживал. Затем улыбнулся, лицо его оживилось.

— Я Хэри Селдон, — сказал он тихим голосом очень пожилого человека.

Хардин хотел уже было ответить на приветствие, но в последнюю секунду сдержал себя. Селдон продолжал говорить, как бы для поддержания разговора:

— Как вы видите, я прикован к креслу и не могу встать, чтобы поздороваться с вами. Ваши бабушки и дедушки отправились на Терминус несколько месяцев назад еще при моей жизни, и с тех пор я терплю неудобства из-за этого паралича. Как вы понимаете, я вас не вижу и не могу поприветствовать должным образом. Я даже не знаю, сколько вас, так что проведем нашу встречу без церемоний. Если кто-нибудь из вас стоит — пожалуйста, сядьте, а если кто из вас хочет закурить, я не против. — Он чуть слышно рассмеялся. — Да почему бы я стал возражать? Ведь в действительности меня здесь нет.

Хардин полез было за сигарой, но потом передумал.

Хэри Селдон отложил книгу в сторону, как будто рядом с ним находился стол, и она исчезла, как только он выпустил ее из рук.

Он продолжал:

— Прошло уже пятьдесят лет с тех пор, как был основан Фонд, и в течение этих пятидесяти лет сотрудники Фонда не подозревали, над чем они, собственно говоря, работают. В интересах дела было необходимо, чтобы они этого не знали, но теперь эта необходимость отпала. Начнем с того, что Энциклопедический Фонд — это лишь ширма, обман, и так было с самого его основания!

За спиной Хардина послышалась какая-то возня, кто-то негромко вскрикнул. Но он не оглянулся.

Хэри Селдон невозмутимо продолжал:

— Обман в том смысле, что ни меня, ни моих коллег совершенно не интересовало, будет ли когда-нибудь опубликован хотя бы один том Энциклопедии. Она сослужила свою службу, поскольку благодаря Фонду мы получили от Императора право на привилегии, привлекли на службу сто тысяч людей, необходимых для осуществления нашего замысла, и нам удалось занять их работой — в то время как ситуация постепенно прояснялась и оказалось, что они уже не могут выйти из игры.

За те пятьдесят лет, которые вы провели, работая над несуществующим проектом — будем называть вещи своими именами, — ваша уединенная планета оказалась отрезанной от всего цивилизованного мира, и у вас нет другого выбора как приступить к осуществлению проекта намного более важного, который и является нашим подлинным планом.

С этой целью мы и разместили вас на такой планете и в такой период истории, с тем, чтобы через пятьдесят лет вы утратили свободу действий. Начиная с этого момента и на будущие века дорога у вас одна. Вы столкнетесь с целым рядом кризисов (кстати, сейчас вы переживаете первый из них), и всякий раз вы так же будете лишены свободы выбора и, таким образом, будете вынуждены идти по одному пути.

Путь этот намечен нами, психологами, и на то есть свои причины.

В течение столетий Галактическая Империя топталась на месте, деградировала, и понимали это очень немногие. Но теперь Периферия становится независимой, и политическое единство Империи поколеблено. Примерно лет через пятьдесят будущие историки решат, когда начался этот период, и скажут: «Он знаменует Падение Галактической Империи».

И будут правы, хотя еще в течение нескольких столетий немногие признают, что Падение Империи стало фактом.

А за Падением неизбежно последует эпоха варварства, которая, как нас учит психоистория, в обычных условиях продолжалась бы тридцать тысяч лет. Мы не можем предотвратить Падение. Мы не стремимся к этому, поскольку культура Империи утратила свои достоинства и жизнеспособность. Но мы можем сократить эпоху варварства до одной тысячи лет.

Сообщить вам подробно о том, как нам удастся добиться сокращения этого периода, мы не можем, точно так же, как пятьдесят лет назад мы не могли рассказать вам правду о Фонде. Если вы будете посвящены в детали, то наш план может провалиться. Что, вероятно, уже бы произошло, если бы вы догадались о том, что Фонд — это прикрытие, ширма. Поскольку, получив эти сведения, вы бы расширили свою свободу действий, и тогда психология не справилась бы с резко возросшим числом введенных переменных.

Но детали нашего плана вам узнать не удастся, потому что психологов на Терминусе нет и никогда не было, за исключением Алурина. А он был одним из нас.

Могу сказать вам лишь одно. Терминус и аналогичный ему Фонд, находящийся на другом краю Галактики, являются предвестниками Возрождения и основателями будущей Второй Империи. И с нынешнего кризиса начинается восхождение Терминуса к этой вершине.

Кстати, выйти из этого кризиса не так уж трудно, впереди вас ожидают задачи намного более сложные. Вкратце, его можно свести к следующему. Вы живете на планете, неожиданно оказавшейся в изоляции от тех центров Галактики, в которых еще сохранилась цивилизация. Вам угрожают более сильные соседи. Ваше общество состоит из ученых, но со всех сторон вас окружают варварские планеты, которые становятся все более многочисленными. На всех других планетах энергию добывают самым примитивным образом, и лишь у вас ядерная энергия все еще существует, но все же вы беззащитны, поскольку у вас нет металлов.

Таким образом, в силу жестокой необходимости вы вынуждены действовать. А то, как вам придется поступить, решение дилеммы, перед которой вы оказались, напрашивается само собой.

Хэри Селдон протянул руку и достал книгу, материализовавшуюся, казалось, из воздуха. Он открыл ее и продолжил свою мысль:

— Но какие бы сложные перипетии вам не приходилось преодолевать в будущем, внушите своим потомкам, что на вашем пути расставлены указательные знаки, и что ваша цель — новая и великая Империя.

Он перевел свой взгляд на книгу, и изображение его исчезло. Зажегся яркий свет.

Хардин посмотрел на Пиренна — губы того дрожали, в глазах застыла печаль.

Послышался монотонный, но все же уверенный голос. Председателя:

— По-видимому, вы оказались правы. Если вы придете в шесть часов вечера на заседание Совета, то мы обсудим с вами наши дальнейшие планы.

Каждый из членов Совета пожал ему руку, и Хардин расплылся в улыбке. Они были прежде всего учеными, и у них хватало здравого смысла признать, что они заблуждались. Впрочем, слишком поздно.

Он посмотрел на часы. К этому времени все уже должно быть закончено. Люди Ли уже захватили власть, и Совет лишен своих полномочий.

Завтра прибывают первые корабли с Анакреона. Ну и пусть. Их владычество продлится не более полугода.

Ведь Хэри Селдон подтвердил догадку Сэлвора Хардина, осенившую его в тот день, когда Ансельм хоут Родрик впервые упомянул о том, что Анакреон не обладает ядерной энергией. Догадку о том, что путь выхода из этого первого кризиса совершенно ясен.

Ясен как Божий день!

Часть III

Мэры

1

Четыре Королевства, название тех частей Провинции Анакреона, которые отделились от Первой Империи в начале Эры Фонда и образовали независимые и недолговечные королевства. Самым большим и самым могущественным из них был сам Анакреон.

…Несомненно, наиболее интересной особенностью истории Четырех Королевств было то странное общественное устройство, которое было временно навязано им во время правления Сэлвора Хардина…

Галактическая Энциклопедия.

Депутация!

Сэлвор Хардин знал о ее прибытии, но от этого ему было не легче. Ожидание выводило его из себя.

Йохан Ли требовал пойти на крайние меры.

— Я не понимаю, Хардин, — говорил он, — почему мы тратим время впустую. До следующих выборов они ничего не смогут предпринять, по крайней мере на законных основаниях, а это дает нам целый год. Пусть убираются восвояси!

Хардин поджал губы:

— Вы ничему не научились, Ли. За сорок лет нашего знакомства вы так и не научились тонкому искусству нападения из-за спины.

— Это не мой метод, — пробормотал Ли.

— Я знаю. И поэтому вы единственный, кому я доверяю. — Он замолчал и протянул руку за сигарой. — Мы прошли большой путь, Ли, с тех пор, как задумали свергнуть Энциклопедистов много лет тому назад. Я старею. Мне уже шестьдесят два. Кто мог подумать, что тридцать лет пролетят как одно мгновение?

Ли фыркнул:

— Мне шестьдесят шесть, но я не чувствую себя стариком.

— Завидую вашему пищеварению. — Хардин с наслаждением попыхивал сигарой. Он уже давно позабыл вкус легкого вегийского табака, который курил в дни своей молодости. Те далекие дни, когда Терминус торговал со всеми частями Галактической Империи, превратились в воспоминание, как и все Добрые Старые Дни. Воспоминанием становилась и Галактическая Империя. Он не знал, кто сейчас возглавляет Империю, да и существует ли она вообще. Вот уже тридцать лет как система Коммуникаций здесь, на окраине Галактики, пришла в упадок, Терминус оказался в изоляции и поддерживал контакты лишь с четырьмя ближайшими королевствами.

Нет уже могущественной Империи! Королевства! Да они в прежние времена были всего лишь префектурами одной Провинции, являвшейся частью Сектора, который, в свою очередь, входил в Квадрант, а тот был частицей Галактической Империи, раскинувшейся на всю Вселенную. А теперь, когда Империя утратила контроль за отдаленными окраинами Галактики, эти крошечные планеты стали королевствами со смехотворными королями и знатью, втянутыми в бессмысленные войны. Люди на этих покрытых развалинами планетах влачили жалкое существование.

Цивилизация умерла. Ядерная энергия забыта. Наука отошла бы в область преданий, если бы не вмешался Фонд, который именно для этой цели основал здесь, на Терминусе, Хэри Селдон.

Голос Ли, стоявшего у окна, прервал размышления Хардина:

— Эти щенки приехали в машине самой последней модели.

Он направился было к двери, но потом засомневался и взглянул на Хардина.

Хардин улыбнулся ему в ответ:

— Я распорядился, чтобы их привели сюда.

— Сюда? Но зачем? Они не заслуживают такой чести.

— Церемония официального приема чересчур утомительна. Я уже слишком стар для этих бюрократических ритуалов. Кроме того, лесть весьма полезна при общении с молодежью, и особенно в тех случаях, когда она ни к чему не обязывает.

Он подмигнул:

— Садитесь, Ли. Мне нужна будет ваша моральная поддержка. С этим молодчиком, Сермаком, дело иметь не просто.

— Этот тип, — убежденно сказал Ли, — очень опасен. И у него есть последователи, Хардин, так что не следует его недооценивать.

— Разве я кого-нибудь когда-нибудь недооценивал?

— Ну тогда арестуйте его. Повод всегда можно найти, придумаем что-нибудь.

Этот совет Хардин пропустил мимо ушей. Услыхав звонок, он нажал на педаль под столом, и дверь отъехала в сторону.

Четверо, составлявшие депутацию, вошли гуськом, и Хардин указал им на кресла, полукругом стоявшие перед его столом.

Хардин легонько ударил по серебряной, покрытой затейливой резьбою крышке ящичка, и она со щелчком открылась. Некогда этот ящичек принадлежал Джорду Фаре, члену Совета Опекунов, существовавшего в те далекие дни. Сделан он был на Сантанни еще во времена Империи, никаких сомнений в этом не было, хотя сигары в нем были местного производства. Один за другим члены депутации серьезно и торжественно взяли сигары, словно это был своеобразный ритуал.

Сеф Сермак сидел во втором кресле справа. Он был моложе и привлекательнее остальных членов депутации. Бросались в глаза рыжие, аккуратно подстриженные щетинистые усы и глубоко запавшие глаза неопределенного цвета. На трех остальных Хардин тут же перестал обращать внимание: они были обычными исполнителями, и ничего примечательного в них не было. Он сосредоточил свое внимание на Сермаке, который уже во время своего первого срока в Муниципалитете не единожды нарушал размеренный ритм работы этого почтенного учреждения и ставил в нем все с ног на голову.

— Я с нетерпением ждал встречи с вами, уважаемый член Муниципальною Совета, с тех пор, как вы месяц тому назад произнесли свою блистательную речь, в которой подвергли резкой критике внешнюю политику нашего правительства.

Сермак оживился:

— Проявленный вами интерес делает мне честь. Речь моя, может быть, и не была такой уж блистательной, но критика была абсолютно обоснованна.

— Возможно. Я уважаю ваше право на собственное мнение. И все же вы еще очень молоды.

— Этот недостаток с возрастом проходит. Вы стали мэром нашего города, когда вам было на два года меньше, чем мне сейчас, — ответил он довольно сухо.

Хардин усмехнулся. Да этот молокосос просто нахал!

— Насколько я понимаю, вы решили поговорить со мной о той самой внешней политике, которая в Зале Совета вызвала у вас такое раздражение. Вы будете говорить и от имени трех своих коллег, или я должен буду выслушать каждого из вас в отдельности?

Депутаты понимающе переглянулись.

— Я буду говорить от имени народа Терминуса, народа, который не представлен должным образом в бюрократическом органе, называемом Муниципалитетом.

— Ну что ж, говорите.

— Дело вот в чем, господин Мэр. Мы неудовлетворены…

— «Мы» — это «народ», не так ли?

Сермак, подозревая, что это западня, враждебно посмотрел на него:

— Я полагаю, что мои воззрения разделяет большинство избирателей Терминуса. Такой ответ вас устроит?

— Подобные утверждения нуждаются в доказательствах. Но продолжайте. Вы неудовлетворены…

— Да, мы неудовлетворены политикой, которая на протяжении тридцати лет неизменно ведет к ослаблению Терминуса перед лицом неизбежной агрессии извне.

— Я вас понял. И что же дальше? Продолжайте, продолжайте.

— Ваше внимание мне льстит. Итак, мы образуем новую политическую партию. Она будет отстаивать интересы нынешнего Терминуса, а не бороться за мифическую будущую империю. Мы собираемся вышвырнуть вас и окружающих вас подхалимов-умиротворителей из муниципалитета, причем довольно скоро.

— Если только не… Вы ведь понимаете, что всегда возможно какое-нибудь «если».

— В этом случае оно всегда лишь одно: вы немедленно подадите в отставку. Я не уговариваю вас изменить политический курс, я не настолько вам доверяю. Верить вашим обещаниям нельзя. Мы согласны только на полную отставку.

— Что ж, я понимаю. — Хардин положил ногу на ногу и стал раскачивать свое кресло на двух ножках. — Это ультиматум. Спасибо, что предупредили. Но я его, с вашего позволения, проигнорирую.

— Не думайте, что это предупреждение, господин Мэр. Мы заявили о своих принципах и планах. Новая партия уже создана и с завтрашнего дня официально начинает действовать. У нас нет ни времени, ни желания идти на компромисс, и, честно говоря, лишь признание ваших заслуг перед Городом побудило нас предложить вам уйти, не хлопая дверью. Я не надеюсь, что вы на это пойдете, но, по крайней мере, моя совесть чиста. После следующих выборов отставка станет неминуемой.

Он встал и сделал знак остальным следовать за ним.

Хардин скомандовал:

— Не уходите. Сядьте на место!

Такого всплеска эмоций от Хардина не ждали. Лицо Сефа Сермака вытянулось. Он снова сел. Хардин улыбнулся. Он все-таки ждал какого-то предложения, хотя отрицал это на словах.

Хардин спросил их:

— Что именно в нашей внешней политике вы хотели бы изменить? Вы хотите, чтобы мы напали на Четыре Королевства прямо сейчас, и на все четыре одновременно?

— Этого я не предлагаю, господин Мэр. Мы всего лишь за немедленное прекращение политики умиротворения. Ваша администрация оказывает Королевствам научную помощь. Вы помогли им отремонтировать электростанции. Вы построили им больницы, химические лаборатории и заводы.

— Ну и что? Вас это не устраивает?

— Вы сделали это, чтобы предотвратить их агрессию против нас. Эти взятки помогли вам тянуть время, но вы позволили им шантажировать Терминус. Требования их велики, они выжимают из Терминуса последние соки. В результате мы находимся во власти дикарей.

— Это еще почему?

— Вы снабдили их энергией, дали им оружие, отремонтировали их военные корабли. За три десятилетия их мощь неизмеримо возросла. Аппетиты их все растут, а поскольку у них теперь появилось новое оружие, они рано или поздно применят силу и захватят Терминус. Разве не так обычно заканчивается шантаж?

А что вы предлагаете?

Немедленно прекратить давать взятки, пока это возможно. Направить усилия на укрепление Терминуса и напасть первыми!

Хардин почти с болезненным любопытством рассматривал светлые усики юноши. Сермак явно был уверен в себе, в противном случае он бы не был столь откровенен. Его взгляды несомненно отражают мнение довольно значительной части населения. Да, весьма значительной.

Голос Мера несколько дрогнул, выдав замешательство. Но спросить удалось почти равнодушно:

— Вы уже закончили?

— Пока, да.

— Вы не обратили внимание на высказывание, которое в рамочке шиит за мной на стене? Прочитайте его, будьте любезны.

Сермак недовольно поморщился.

— Там написано — «Насилие — это крайняя мера, к которой прибегают тупицы». Это стариковская позиция, господин Мэр.

— Я занял эту позицию молодым, и победил. Вас тогда еще на свете не было, но, возможно, вы изучали события тех дней в школе.

Он пристально посмотрел на Сермака и продолжил уже более i покойным тоном:

— Хэри Селдон создал на этой планете Фонд якобы для издания гигантской Энциклопедии, и целых пятьдесят лет мы стремились к этой призрачной цели. А когда мы прозрели, дело зашло уже слишком далеко: связи с центральными районами прежней Империи были нарушены. И мы, сообщество ученых Города Терминуса, — кстати, лишенного промышленности, — оказались в окружении недавно возникших королевств, враждебных и далеких от цивилизации. Только мы владеем ядерной энергией. И поэтому являемся заманчивой добычей для всех этих многочисленных варваров.

Анакреон, как и в нынешние времена, был самым могущественным из Четырех Королевств. Его правители настаивали на создании на Терминусе военной базы, что впоследствии им удалось осуществить. Тогдашние отцы города, Энциклопедисты, прекрасно понимали, что это лишь начало захвата всей планеты. Вот как обстояли дела, когда и возглавил правительство. А как бы вы поступили на моем месте?

Сермак пожал плечами:

— Это риторический вопрос. Разумеется, мне известно, как вы поступили в той ситуации.

— Тем не менее я повторю свой рассказ еще раз. Вероятно, вы не поняли его сути. Ведь велик был тогда соблазн собрать все имевшиеся у нас войска и немедленно начать войну. Таким образом, не уронив собственного достоинства, мы бы легко вышли из положения. Однако, подобная тактика вряд ли была бы разумной. Вы бы, впрочем, именно так бы и поступили, вы же говорите о «первом ударе». Я же, вместо этого, посетил одно за другим три другие королевства и сообщил представителям каждого из них, что если они позволят Анакреону завладеть ядерной энергией, то тем самым подпишут себе смертный приговор, который незамедлительно будет приведен в исполнение. Кроме того, я тактично подсказал им план действий. И это все. Через месяц после высадки десанта Анакреонцев на Терминусе их король получил совместный ультиматум от трех своих соседей. И уже через неделю последний анакреонец покинул Терминус.

А теперь скажите, так была ли тогда необходимость применять силу?

Юный депутат Муниципалитета задумчиво взглянул на окурок сигары и швырнул его в отверстие мусоросжигателя.

— Я не усматриваю в этом аналогии. Инсулин помогает диабетику вернуться к нормальной жизни. Обращаться к хирургу ему и в голову не придет. А вот при аппендиците без операции не обойтись. Это неизбежно. Если другие средства исчерпаны, разве не приходится прибегать к крайним мерам? И в том, что мы вынуждены на них идти, виноваты вы.

— Я? О, да, снова вы о моей политике примирения. Вы все-таки не до конца поняли то положение, в котором мы оказались. Наши трудности отнюдь не закончились после ухода анакреонцев. Именно тогда они и начались. Четыре Королевства вели себя еще более враждебно, чем когда-либо прежде, поскольку каждое из них стремилось к обладанию ядерной энергией. И лишь страх перед остальными тремя удержали каждое из них от нападения. Мы балансировали на самом краю пропасти, и если бы мы оступились… Если бы одно королевство чрезмерно упрочило свои позиции, или если бы два из них заключили союз… Вы понимаете?

— Разумеется. Вот тогда и следовало решительно готовиться к войне.

— Ничего подобного. Нужно было принять все меры, чтобы война началась. Я сталкивал их друг с другом. Помогал каждому из них по очереди. Оказывал содействие в развитии науки, торговли, образования и медицины. Я сделал так, что они больше были заинтересованы в процветании Терминуса, чем в том, чтобы его завоевать. И на протяжении тридцати лет эта система срабатывала!

— Да, это так, но ведь научную помощь вы вынуждены были сопровождать весьма странными ритуалами. Религиозные обряды пополам с маскарадом. Вы создали иерархию жрецов и совершенно бессмысленные и запутанные церемонии.

Хардин нахмурился:

— Ну и что? К нашему спору это вообще не имеет никакого отношения. Я вынужден был с этого начать, поскольку эти дикари считали наши научные достижения чем-то вроде колдовства или волшебства. Ритуал позволил им примириться с наукой. Возникло жречество, и мы помогали ему лишь потому, что стремились идти по пути наименьшего сопротивления. Так что это пустяки.

— Но эти жрецы руководят работой энергетических установок. Это совсем не пустяки!

— Это верно, но мы же и учили их. И они обладают лишь чисто практическими навыками работы с имеющимся у них оборудованием, к тому же они твердо верят в силу своих ритуалов.

— А если один из них догадается, что все это дурацкий розыгрыш? Если он начнет заниматься теорией? Что помешает ему овладеть технологией и продать ее тому, кто больше заплатит? И будем ли мы тогда представлять собой хоть какой-то сдерживающий фактор для Королевств?

— Это маловероятно, Сермак. Вы судите слишком поверхностно. Самых способных детей с этих планет ежегодно присылают сюда, в Фонд, и здесь они учатся, чтобы получить сан жреца. Лучшие из них остаются тут в качестве ассистентов-стажеров. И если вы думаете, что те, кто возвращается в свои королевства, — получив весьма туманные представления об основах науки или, что еще хуже, с теми искаженными знаниями, которые получают жрецы, — смогут одним махом проникнуть в секреты ядерной энергетики, электроники, теории гипердеформации — то вы ничего не смыслите в науке и рассуждаете весьма наивно. Даже весьма способный человек должен учиться всю жизнь, чтобы до всего этого додуматься.

Пока он произносил эту речь, Йохан Ли неожиданно встал и вышел из комнаты. Потом он возвратился и, когда Хардин замолчал, приник к уху своего начальника. Послышался шепот, и Йохан вручил Меру свинцовый цилиндр. Бросив на членов депутации злой взгляд, Ли снова уселся.

Хардин, наблюдая исподлобья за своими гостями, открутил крышку цилиндра, а затем резким движением открыл его, и только у Сермака хватило выдержки не взглянуть на скрученный в свиток лист бумаги.

— Короче говоря, — сказал Хардин, — правительство уверено в правильности избранного пути.

— А глаза его уже бегали по строчкам, записанным сложным, бессмысленным на первый взгляд, шрифтом. Письмо занимало целую страницу, да еще в самом низу, в уголке, карандашом были небрежно нацарапаны три слова, резюмировавшие суть послания. Он понял все с полувзгляда и небрежно швырнул бумажку в шахту мусоросжигателя.

— К сожалению, на этом, — сказал Хардин, — нам придется расстаться. Приятно было с вами познакомиться. Спасибо, что вы к нам пришли.

Он снисходительно пожал руку каждому из них, и они один за другим вышли из кабинета.

Хардин почти разучился смеяться, но когда Сермак и его молчаливые коллеги уже не могли его услышать, он ехидно захихикал. Ли изумленно посмотрел на него.

— Как вам этот взаимный блеф, Ли?

— Не думаю, что он блефовал. Если предоставить им свободу действий, он вполне может победить на следующих выборах, как и говорит, — недовольно проворчал Ли.

— Вполне, вполне, если до того ничего не произойдет.

— Нужно принять меры, чтобы они не наделали сейчас глупостей, Хардин. У Сермака много сторонников. А что если он не станет дожидаться следующих выборов? В былые времена мы с вами прибегали к силе, невзирая на ваш девиз.

Хардин удивленно поднял брови:

— Вы очень пессимистично настроены сегодня, Ли. К тому же вам необычайно нравится противоречить, иначе вы не упомянули бы применение силы. Ведь, как вы помните, наш маленький переворотик не унес ни одной человеческой жизни. Мы лишь приняли необходимые меры в подходящий момент, и все прошло гладко, мирно и без особых усилий с нашей стороны. Сермак находится в совершенно иной ситуации. Мы с вами не Энциклопедисты. Мы всегда начеку. Прикажите вашим людям, дружище, потихоньку проследить за этими юнцами. И чтобы они не догадались, что за ними следят. Делайте это осторожно. Вы понимаете, о чем я говорю?

Ли криво усмехнулся:

— Чего бы я стоил, если бы сидел и ждал ваших указаний? Сермак и его друзья уже целый месяц находятся под наблюдением.

Мэр захихикал:

— Опередили меня, да? Ну ладно. Кстати. — Он запнулся, а затем тихо сказал: — Посол Веризоф возвращается на Терминус. Надеюсь, временно.

Наступила тревожная тишина. Ли спросил:

— А что было в письме? Неужели наш план сорвется?

— Я не знаю. Послушаем, что скажет Веризоф. Все может быть. Вы огорчены? Почему?

— Потому что не знаю, чем все это кончится. Вы, Хардин, человек проницательный — и все же вы играете с огнем.

— И он туда же, — пробормотал Хардин. Вслух он сказал: — Значит, и вы вступаете в новую партию Сермака. Так вас прикажете понимать?

Ли поневоле улыбнулся:

— Ну ладно, ладно, ваша взяла. Идемте лучше обедать.

2

Хардину приписывали множество афоризмов, хотя авторство многих из них сомнительно. Впрочем, достоверно известно, что он любил их сочинять. Утверждают, что однажды он сказал: «Если вас считают коварным, то выгодно вести себя бесхитростно».

Полю Веризофу не единожды предоставлялась возможность последовать этому совету, поскольку он уже четырнадцать лет жил на Анакреоне, где ему приходилось вести двойную игру, все более и более напоминавшую танец на краю пропасти.

Для жителей Анакреона он был Верховным Жрецом, представителем Фонда, который эти «дикари» почитали как Святая Святых и и считали самым таинственным и главным Храмом своей религии, возникшей у них с легкой руки Хардина три десятка лет тому назад.

Но для прежнего Короля Анакреона и для его внука, занимавшего теперь трон, он был всего лишь послом могущественной державы, вызывавшей у них одновременно и зависть и страх. В целом, это была напряженная работа, и поэтому поездка на Терминус, первая за три последних года, была для него чем-то вроде каникул, несмотря на тревожное происшествие, из-за которого он и вынужден был отправиться в путь.

И, поскольку он уже не в первый раз совершал поездки инкогнито, он опять воспользовался советом из афоризма Хардина о пользе простоты.

Посол переоделся в штатское, что само по себе весьма приятно, и на пассажирском корабле, в салоне второго класса, отправился на Терминус. На космодроме он пробрался сквозь толпу и позвонил в Муниципалитет по общественному видеофону.

— Меня зовут Ян Смит. У меня назначена встреча с Мэром, — сказал он.

Расторопная секретарша, голос которой был начисто лишен каких-либо эмоций, перезвонила куда-то и быстро навела справки. Затем сухо, как автомат, сообщила:

— Мэр примет вас через полчаса, сэр. — И экран погас.

Тем временем посол на Анакреоне купил самый свежий номер «Журнала Терминуса» и не спеша направился в Парк Ратуши. Там, усевшись на первую же свободную скамейку, прочитал колонку редактора, новости спорта и страницу комиксов. По прошествии получаса он сунул газету под мышку, зашел в Ратушу и появился в приемной.

Проделав все это, он сумел остаться незамеченным: прятаться он не прятался — и поэтому никто к нему не присматривался.

Хардин, увидев его, заулыбался:

— Возьмите сигару! Как прошел перелет?

Веризоф взял сигару:

— Замечательно. В соседнем салоне сидел жрец. Он направляется сюда, чтобы изучать радиоактивные синтетические вещества. Для лечения рака, как вы понимаете.

— Но он же не называл их радиоактивными синтетическими веществами?

— Ну конечно нет! Для него они — Святая Еда.

Мэр усмехнулся.

— Он вовлек меня в дискуссию о теологии и приложил неимоверные усилия, чтобы вытащить меня из болота презренного материализма.

— И так и не узнал своего Верховного Жреца?

— Без пурпурной мантии?.. А кроме того, он живет на Смирно. Тем не менее, это было весьма поучительно. Просто удивительно, Хардин, какие прочные корни пустила религия науки. Я написал на эту тему эссе — исключительно для своего собственного развлечения. Вряд ли стоит его публиковать. Рассматривая этот вопрос с точки зрения социологии, приходишь к выводу о том, что, когда на Периферии Империи начался застой, наука потерпела фиаско. И чтобы опять возродиться, она должна была появиться под другой личиной, как это и произошло. Все получилось великолепно!

— Любопытно! — Мэр обхватил свою шею ладонями. И внезапно сказал: — Начните доклад о положении на Анакреоне!

Посол нахмурился, вынул сигару изо рта, неодобрительно осмотрел ее и снова задымил:

— Ситуация весьма затруднительная.

— В противном случае вас бы здесь не было.

— Разумеется. Обстоятельства таковы: главная фигура на Анакреоне — Принц-регент Уайнис, дядя Короля Лепольда.

— Это мне известно. Но Лепольд в следующем году достигнет совершеннолетия, так ведь? Насколько я помню, в феврале ему исполнится шестнадцать.

— Да. — Помолчав, Веризоф хмуро добавил: — Если он будет в живых. Отец Короля скончался при весьма подозрительных обстоятельствах. Во время охоты в грудь ему попала пуля-игла. Считается, что произошел несчастный случай.

— Хм. Я как будто видел Уайниса, ведь я посетил Анакреон — после того, как мы с позором изгнали их с Терминуса. Если я правильно помню, он был смуглым, черноволосым и косил на правый глаз. И смешной нос крючком.

— Это он. Нос и глаз все те же, но волосы поседели. Нечист на руку. К счастью, он самый набитый дурак на всей планете. Воображает себя пройдохой, от чего его глупость еще заметнее.

— Так обычно и бывает.

— Если ему нужно всего лишь разбить яйцо, он взорвет его ядерной бомбой. Я был свидетелем того, как он пытался обложить собственность Храма налогом после смерти прежнего Короля. Вы помните?

Хардин задумчиво кивнул и улыбнулся:

— Жрецы тогда подняли вой.

— Такой, что было слышно и на Лукреции. С тех пор он ведет себя со жрецами более осторожно, но по-прежнему проводит жесткий курс. Нам это причиняет неудобства. Кроме того, он необыкновенно самоуверен.

— Чрезмерная компенсация комплекса неполноценности. Это свойственно младшим сыновьям в королевских семьях.

— Нам от этого не легче. Он горит желанием напасть на Фонд и не дает себе труда это скрывать. И вполне может решиться на это — оружия у него достаточно. Прежний Король создал внушительный флот, да и Уайнис эти два года не терял времени даром. Ведь налог на собственность Храма был задуман для финансирования наращивания вооружений, а когда этот план провалился, он в два раза повысил подоходный налог.

— Это вызвало протесты?

— Незначительные. В течение нескольких недель каждая проповедь в Королевстве призывала к покорности властям. Уайнис был нами доволен.

— Хорошо. Ситуация понятная. И что же произошло?

— Две недели назад торговый корабль с Анакреона встретился с брошенным на произвол судьбы крейсером, принадлежавшим некогда Императорскому Флоту. Он, должно быть, лет триста странствовал в космосе.

Хардин оживился и с интересом посмотрел на него.

— Да, да, я слышал об этом. Управление Навигации направило мне петицию. Они хотели получить этот корабль для научных исследований. Насколько я помню, он в отличном состоянии, не так ли?

— В слишком хорошем, — сухо ответил Веризоф. — У Уайниса чуть не сделались судороги, когда на прошлой неделе он получил ваше послание, в котором вы просили передать этот корабль Фонду.

— Он до сих пор не ответил.

— А он и не ответит. Или ответит пушками. В тот день, когда я покинул Анакреон, он посетил меня и потребовал, чтобы Фонд отремонтировал корабль и вернул его Анакреонскому Флоту для использования в военных целях. У него хватило наглости заявить, что наше послание, полученное им на прошлой неделе, свидетельствует о намерении Фонда напасть на Анакреон. Он подчеркнул, что отказ отремонтировать военный корабль укрепит его подозрения, и он будет вынужден принять меры для обороны Анакреона. Он так и сказал: «Буду вынужден». Вот почему я здесь.

Хардин тихо засмеялся.

Веризоф улыбнулся и продолжил рассказ:

— Само собой, он ожидает получить отказ. По его мнению, это будет отличный повод, чтобы немедленно атаковать Терминус.

— Ладно, Веризоф, значит, у нас в запасе по крайней мере шесть месяцев, пока мы будем чинить корабль. Затем вместе с моими наилучшими пожеланиями мы его возвратим и дадим ему новое название — «Уайнис» — в знак нашего уважения и любви.

Он опять засмеялся.

Веризоф слабо улыбнулся ему в ответ:

— Я думаю, такое решение вполне логично, Хардин, но я встревожен.

— Почему?

— Это ведь такой корабль! В те времена умели строить.

— В нем одном уместилась бы половина Анакреонского Флота. Его ядерные бластеры могут разнести в щепки целую планету. Кроме того, он снабжен защитным полем, способен отражать О-луч, не подвергаясь при этом воздействию радиации. Это уж слишком, Хардин.

— Чепуха, Веризоф, чепуха. Нам обоим известно, что у него уже достаточно вооружений, чтобы и без этого корабля нанести поражение Терминусу. Так какое имеет значение, если мы отдадим им и этот крейсер? Вы же понимаете, что до настоящей войны дело не дойдет.

— Я надеюсь, и все же… — Посол замолчал.

— Ну, ну. Почему вы остановились? Продолжайте!

— Послушайте. Это не в моей компетенции, но я прочитал эту газету. — Он выложил «Журнал» на стол и показал первую страницу. — Что происходит?

Хардин небрежно взглянул на газету:

— Несколько членов Муниципального Совета организовали новую политическую партию.

— Так здесь и написано. — Веризоф волновался. — Я понимаю, что во внутренних делах вы ориентируетесь лучше меня, но они нападают на вас со всех сторон, правда, пока только на словах. Многие ли их поддерживают?

— Очень многие. Вероятно, после следующих выборов они получат большинство мест в Совете.

— А до них? — Веризоф искоса взглянул на Мэра. — Кроме выборов, есть и другие способы взять власть в свои руки.

— Вы принимаете меня за Уайниса?

— Нет, но на ремонт корабля уйдут долгие месяцы, а после этого на нас наверняка нападут. Наша уступчивость будет истолкована как признак слабости, к тому же Имперский крейсер удвоит мощь Анакреонского Флота. И то, что Уайнис на нас нападет, так же точно, как то, что я Верховный Жрец. Стоит ли рисковать? Сделайте одно из двух: ознакомьте Совет с планом военной кампании или ускорьте развязку анакреонской проблемы!

Хардин помрачнел:

— Ускорить развязку? Еще до наступления кризиса? Именно этого я и не должен делать. Ведь существует, как вам известно, План Селдона.

Веризоф заколебался, а потом тихо спросил:

— А вы абсолютно уверены в том, что этот План действительно существует?

— Это не подлежит сомнению, — последовал уверенный ответ. — Я присутствовал при вскрытии Камеры Времени и слышал голос самого Хэри Селдона, рассказывавшего о нем.

— Я не об этом, Хардин. Просто я не понимаю, как можно планировать ход событий на тысячу лет вперед. Возможно, Селдон переоценил свои достижения. — Ироническая улыбка Хардина заставила его несколько сбавить тон, и он добавил: — Впрочем, я не психолог.

— Вот именно. И я тоже. Но в молодости я изучил азы психологии и, по крайней мере, представляю себе, на что способна эта наука, даже если я не смогу воспользоваться ее потенциальными возможностями. Нет, Селдон добился именно того, на что он претендует. Фонд, по его словам, был создан в качестве своего рода заповедника науки, с тем чтобы сохранить науку и культуру умирающей Империи в эпоху варварства, которая уже началась и продлится сотни лет, и возродить их в конце концов во Второй Империи.

Веризоф кивнул, все еще сомневаясь:

— Общеизвестно, что предполагалось такое развитие событий, но можем ли мы позволить себе идти на риск? Можем ли мы ставить под угрозу настоящее ради туманного будущего?

— Можем, поскольку будущее вовсе не так уж туманно. Селдон предсказал и наметил его. Каждый возникающий у нас кризис запланирован и в какой-то степени зависит от успешного выхода из предыдущего кризиса… В настоящее время мы переживаем всего лишь второй по счету кризис. И невозможно предвидеть, чем в конце концов обернется даже незначительное отклонение от намеченного хода событий.

— Это абстрактное теоретизирование.

— Вовсе нет! Хэри Селдон сказал тогда в Камере Времени, что при каждом кризисе наша свобода действий будет ограничена настолько, что единственно возможное решение будет напрашиваться само собой.

— Чтобы держать нас в шорах?

— Чтобы не позволить нам сбиться с пути. Но с другой стороны, кризис пока не разразился, поскольку остается все еще несколько вариантов наших действий. Мы должны как можно дольше пускать все на самотек. И, клянусь Космосом, именно так я и намерен поступить!

Веризоф не ответил. Он закусил нижнюю губу и неодобрительно молчал. Эту проблему они впервые обсуждали с Хардином год назад: проблему противостояния военным приготовлениям Анакреона. И обсуждение ее велось именно по той причине, что он, Веризоф, высказался за прекращение политики умиротворения.

Хардин, по-видимому, угадал его мысли.

— Я сожалею о том, что посвятил вас в эту тайну.

— Но почему? — в изумлении вскричал Веризоф.

— Потому, что теперь уже шесть человек — вы, трое других послов, Йохан Ли и я — прекрасно осведомлены о предстоящих событиях, а я чертовски боюсь, что по закону Селдона знать о них не должен никто.

— Почему?

— Да потому, что пределы возможности передовой психологии Селдона были не бесконечны. Она не могла учитывать слишком большое количество независимых переменных. Он мог прогнозировать действия отдельных лиц не в большей степени, чем вы можете применить кинетическую теорию газов к отдельным молекулам… Он работал с массами людей, населением целых планет, причем действующими вслепую, не представляющими себе последствий своих поступков.

— Это не совсем понятно.

— Ничем не могу помочь. Я не так хорошо знаю психологию, чтобы я мог объяснить это по-научному. Ведь вам известно, что на Терминусе нет профессиональных психологов и нет специальных математико-психологических пособий. Совершенно очевидно, что он не хотел, чтобы кто-то на Терминусе мог прогнозировать будущее. Селдон хотел, чтобы мы продолжали действовать вслепую и, следовательно, верно, то есть согласно законам психологии толпы. Я уже однажды рассказывал вам, что после того, как я впервые изгнал анакреонцев с Терминуса, я и понятия не имел о том, что будет дальше. Я всего лишь хотел сохранить равновесие сил. И только впоследствии мне показалось, что я разглядел за этими событиями какой-то замысел. Но я тщательно избегал соблазна воспользоваться этой догадкой, поскольку осознанные поступки нарушат План Селдона.

Веризоф задумчиво кивнул:

— В храмах на Анакреоне мне приходилось выслушивать не менее запутанные объяснения. Но как вы узнаете, что действительно наступило время действовать?

— А мне это уже известно. Вы же согласны с тем, что когда мы отремонтируем крейсер, уже ничто не удержит Уайниса от нападения на нас? Других альтернатив нет?

— Нет.

— Хорошо. Это что касается нашей внешней политики. Кроме того, вы не можете не согласиться с тем, что после следующих выборов новый, воинственно настроенный Совет потребует принять срочные меры против Анакреона.

— Да.

— Как только исчезнут альтернативы, наступит кризис. Это-то меня и тревожит.

Он замолчал. Веризоф тоже сидел молча. Медленно и, видимо, неохотно, Хардин продолжил свою мысль:

— Меня осенила идея, я догадался, что по Плану Селдона трудности внутренние и внешние должны достигнуть критической точки одновременно. И все же мы наблюдаем расхождение на несколько месяцев. Уайнис, скорее всего, нападет до наступления весны, а до выборов еще целый год.

— Вряд ли это имеет особое значение.

— Я в этом не уверен. Возможно, дело в неизбежных погрешностях при расчетах или в том, что я слишком много знал. Правда, я всегда старался, чтобы моя осведомленность не влияла на мои поступки. Это все не так просто. А как повлияет на ситуацию расхождение во времени?.. И все же, одно я решил наверняка.

— Что именно?

— Когда кризис начнет набирать силу, я отправлюсь на Анакреон. Я хочу быть на месте… Ладно, хватит, Веризоф. Уже поздно. Поедем куда-нибудь развлечемся. Мне нужен отдых.

— Отдохнем прямо здесь, — сказал Веризоф. — Не хочу, чтобы меня узнали. Вы же сами знаете, что завоет тогда новая политическая партия, состоящая из ваших драгоценных депутатов. Распорядитесь, чтобы принесли бренди.

Хардин так и поступил, хотя заказ его особой щедростью не отличался.

3

В давние времена, когда вся Галактика входила в Империю, а Анакреон был богатейшей из периферийных префектур, императоры были частыми гостями во дворце вице-короля. И ни один из них не отбыл восвояси, не попытавшись добыть игольным ружьем с аэробайка крылатое чудовище, известное как птица Ньяк.

С течением времени слава Анакреона померкла. Дворец вице-короля лежал в руинах; сохранилось лишь одно его крыло, отреставрированное сотрудниками Фонда. И уже целых два столетия ни один Император не бывал на Анакреоне.

Но короли по-прежнему развлекались охотой на Ньяка, а меткость при стрельбе из игольного ружья была требованием, предъявляемым к анакреонским самодержцам.

Лепольду, Королю Анакреона и Повелителю Отдаленных Территорий (последний титул неизменно добавляли, хотя он уже и не соответствовал действительности) не исполнилось еще и шестнадцати лет, но он уже множество раз доказал свое мастерство. Он подстрелил своего первого Ньяка еще тринадцатилетним мальчишкой, а десятого — через неделю после того, как взошел на престол. Сейчас он возвращался с охоты, пристрелив сорок шестое чудовище.

— До того как я достигну совершеннолетия, на моем счету их будет уже пятьдесят, — не скрывал он своего ликования. — Держу пари!

Но придворные не бьются об заклад с королями, когда речь идет о талантах последних. Победа может обернуться смертельной опасностью. И поэтому все промолчали, а Король, находившийся в самом приподнятом расположении духа, направился в свои покои, чтобы переодеться.

— Лепольд!

Король застыл на месте. На всем Анакреоне только этот голос мог вставить его повиноваться. Он медленно повернулся.

Уайнис стоял у входа в свои апартаменты и пристально рассматривал юного племянника.

— Отошлите слуг! — нетерпеливо приказал он. — Пусть уходят!

Король кивнул. Два пажа, сопровождавшие его, поклонились в ответ и зашагали вниз по лестнице. Лепольд вошел в апартаменты своего дяди.

Уайнис угрюмо рассматривал охотничий костюм Короля.

— Скоро у вас появятся намного более важные дела, чем охота на Ньяка.

Он повернулся и грузно заковылял к столу. Уайнис возненавидел все, что связано с этим спортом, поскольку стал слишком стар для бешеной гонки в небе, рискованных бросков на расстоянии вытянутой руки от Ньяка, внезапного набора высоты и двойных переворотов аэробайка, послушного малейшему движению ножной педали.

Мрачное настроение дядюшки не укрылось от Лепольда, и не без злорадства он принялся восторженно рассказывать:

— Жалко, что вы не были сегодня с нами, дядя. Мы вспугнули одного в дебрях Самии. Настоящее чудовище! Что тогда началось! И это над чащей, раскинувшейся на семьдесят квадратных миль! А затем я взмыл по направлению к солнцу, — он показывал свои движения жестами, словно снова сидел в аэробайке, — и спикировал по касательной. Настиг его на взлете и выстрелил в упор под левое крыло. Разъяренный, он опрокинулся назад. Я принял вызов и пошел в крутой вираж влево, ожидая, что он бросится вниз. Так он и сделал. Он был совсем близко, и тогда…

— Лепольд!

— Да, я подстрелил его.

— В этом я не сомневаюсь. Теперь вы уже можете меня выслушать?

Король пожал плечами и плюхнулся на стул у самого конца стола, где принялся раздраженно и совсем не по-королевски грызть лернийский орех. Взглянуть дяде в глаза он не осмеливался.

— Я был сегодня на корабле, — сказал Уайнис, чтобы начать разговор.

— На каком корабле?

— Есть только один корабль. Этот корабль. Тот, который Фонд ремонтирует для нашего флота. Старый Имперский крейсер. Надеюсь, я говорю достаточно понятно?

— Ах, этот?! Вот видите, я же говорил, что Фонд отремонтирует его, если мы попросим. Ваши разговоры о том, что они собираются напасть на нас — пустая болтовня. Стали бы они тогда ремонтировать этот корабль? Это, знаете ли, не имело бы смысла.

— Лепольд, вы дурак!

Король покраснел. Он только что выбросил скорлупу первого ореха и собирался уже было приняться за второй.

— Погодите, погодите, — раздраженно, но без особой злости сказал он. — Я не позволю вам обзывать меня. Вы забылись. Через два месяца я достигну совершеннолетия.

— Это так. И все благоприятствует тому, чтобы вы стали королем. Если хотя бы половину вашего времени вы будете уделять государственным делам, а не охоте на Ньяка, то я незамедлительно и с легким сердцем откажусь от регентства.

— Ну и пусть. Это не имеет никакого отношения к этому делу. Дело в том, что хотя вы мой дядя и регент, все равно я — Король, а вы мой подданный. Вы не должны обзывать меня дураком и сидеть в моем присутствии. Вы не спросили у меня разрешения. Я думаю, вам нужно вести себя осторожнее, или я приму меры — и довольно скоро.

Уайнис холодно взглянул на него:

— Следует ли мне называть вас «Ваше Величество»?

— Да.

— Прекрасно! Вы дурак, Ваше Величество.

Его черные глаза засверкали из-под седых бровей. Юный Король медленно выпрямился в кресле. Регент язвительно усмехнулся, но уже через мгновение лицо его приняло обычное выражение. Он улыбнулся и похлопал племянника по плечу:

— Не сердитесь, Лепольд. Я не должен был так резко с вами говорить. Но иногда под давлением обстоятельства забываешь о правилах приличия. Вы понимаете?

Но если слова его и звучали примирительно, то выражение глаз оставалось таким же суровым.

Лепольд без особой уверенности сказал:

— Да. Государственные дела чертовски сложны.

Он опасался, что дядя начнет излагать скучнейшие подробности о торговле со Смирно за последний год или станет спорить с ним по поводу малонаселенных планет Красного Коридора.

Уайнис заговорил опять:

— Мой мальчик, я и раньше думал обсудить это с вами и, вероятно, должен был это сделать. Но я знаю, что вы молоды и душа ваша не лежит к скучным государственным делам.

Лепольд кивнул:

— Да, это верно…

Дядя решительно прервал его и продолжил свою мысль:

— Однако через два месяца вы достигнете совершеннолетия. Наступают трудные времена, и вам придется целиком и полностью посвятить себя государственным делам. Ведь вы станете Королем, Лепольд.

Лепольд кивнул. Он еще не совсем пришел в себя.

— Будет война, Лепольд.

— Война?! Но ведь со Смирно мы заключили перемирие.

— Не со Смирно. С самим Фондом.

— Но, дядя, ведь они соглашаются от ремонтировать корабль. Вы говорили…

Он запнулся, увидев недовольное выражение на лице дяди.

— Лепольд, — тон принца был уже менее дружеским, — поговорим как мужчина с мужчиной. Война с Фондом неизбежна, независимо от того, отремонтируют они корабль или нет. Война начнется, как только ремонт будет закончен. Фонд наделяет других властью и могуществом. Престиж Анакреона, его корабли, города, народ и торговля зависят от тех жалких подачек, которые мы с таким трудом вырываем у Фонда. Еще на моей памяти для обогрева городов мы сожгли уголь и нефть. Впрочем, не будем об этом, ведь все это было задолго до того, как вы появились на свет.

— Мне кажется, — робко попытался возразить Король, — мы должны быть им благодарны.

— Благодарны? — взревел Уайнис. — Благодарны за то, что они скупятся поделиться с нами даже объедками со своего стола, когда они купаются в изобилии? Да ведь они специально оставляют себе все самое лучшее — о чем мы и представления не имеем! И делают это, скорей всего, для того, чтобы в один прекрасный день подчинить себе всю Галактику!

Он положил руку на колено племяннику. Глаза его сузились.

— Лепольд, вы Король Анакреона. Если в вашем распоряжении будет та техника, которую Фонд скрывает от нас, то ваши дети и дети ваших детей могут стать королями всей Вселенной!

— В этом что-то есть! — В глазах у Лепольда засверкали искорки, он расправил плечи. — В конце концов, кто дал им право скрывать от нас источник могущества? Это, знаете ли, нечестно. Анакреон тоже что-то значит.

— Вот видите, вы начинаете понимать. А что, если Смирно решит напасть на Фонд и завладеть всем сама? Мы тогда превратимся в колонию, и очень скоро. И долго ли тогда вы удержитесь на троне?

Лепольд заволновался:

— Клянусь Космосом, вы совершенно правы! Мы должны напасть первыми. Это всего лишь самооборона.

Уайнис улыбнулся еще шире:

— В давние времена, в самом начале правления вашего деда, Анакреон построил на Терминусе военную базу, крайне необходимую нам для обороны. Но мы были вынуждены оставить эту базу — из-за махинаций руководителя Фонда, ученого, простолюдина, в жилах которого нет ни капли благородной крови. Вы понимаете, Лепольд? Вашего дедушку унизил простолюдин. Он был чуточку старше меня, когда прибыл на Анакреон. Я помню его сатанинскую улыбку, скрывавшую дьявольские замыслы. Его поддержали Три Королевства, их трусливые монархи заключили союз против Великого Анакреона.

Лепольд побагровел, и искорки в его глазах засверкали еще ярче:

— На месте моего дедушки я бы перерезал их без особых церемоний.

— Нет, Лепольд. Мы решили выждать и смыть с себя этот позор в более подходящее время. Ваш отец мечтал об этом, и если бы не его преждевременная смерть, то именно он мог бы… Ну да ладно. — Уайнис отвернулся, а затем, словно не в силах справиться с охватившим его волнением, выдавил из себя: — Он был моим братом. О, если бы его сын…

— Дядя, я буду достоин своего отца. Я так решил. Анакреон обязан уничтожить рассадник негодяев, и немедленно.

— Нет, нет, не нужно спешить. Мы должны подождать, пока они закончат ремонт крейсера. Их согласие привести корабль в порядок — лучшее доказательство, что они нас боятся. Эти ослы пытаются нас задобрить, но мы с нашего пути не свернем! Вы согласны со мной?

— Пока я Король Анакреона, нас ничто не остановит! — Он ударил кулаком по полусогнутой ладони.

Уайнис язвительно усмехнулся:

— И, кроме того, мы должны дождаться прибытия Сэлвора Хардина.

— Сэлвора Хардина! — от испуга глаза Короля округлились, а его юношеское, безбородое лицо вдруг потеряло всю суровость.

— Да, Лепольд, сам глава Фонда прибывает на Анакреон по случаю дня вашего рождения, вероятно для того, чтобы умиротворить нас своими льстивыми речами. Но у него ничего не выйдет!

— Сэлвор Хардин! — тихонько прошептал Король.

Уайнис нахмурился.

— Вас пугает это имя? Это все тот же Сэлвор Хардин, который во время своего прошлого визита буквально втоптал нас в грязь. Вы не должны забывать, что он нанес смертельное оскорбление королевской семье! И кто? Безродный простолюдин! Выскочка!

— Нет, нет. Я не забуду. Не забуду. Мы отомстим ему, но, но… я немного боюсь.

Регент встал.

— Боитесь? Чего вы боитесь? Вы молодой… — Он прикусил себе язык.

— Ведь напасть на Фонд — это что-то вроде святотатства. Я имею в виду… — Король замолчал.

— Ну, говорите же!

Лепольд смущенно заговорил:

— Я имею в виду, что если действительно существует Галактический Дух, то ему это может не понравиться. Вы не подумали об этом?

— Нет, — последовал уверенный ответ. Уайнис снова уселся.

По его лицу блуждала загадочная улыбка:

— Вы что, действительно забиваете себе голову мыслями о Галактическом Духе? Ну и ну! Вот что получается, если дать вам свободу. Вы просто наслушались Веризофа.

— Он мне многое объяснил…

— О Галактическом Духе?

— Да.

— Да вы еще просто младенец! Сам-то он верит в этот треп еще меньше, чем я, а я вообще в него не верю! Сколько раз вам нужно говорить, что все это чепуха?

— Я понимаю, но Веризоф говорил…

— Не обращайте внимания на Веризофа. Это все чушь!

Они замолчали, недовольные друг другом. Лепольд первым нарушил молчание:

— Все в это верят. Я имею в виду — в пророка Селдона, создавшего Фонд для воплощения в жизнь своих заповедей, чтобы когда-нибудь Галактика снова стала Раем. А тот, кто нарушит заповеди — навсегда погубит свою душу. Все в это верят. Я руководил торжественными обрядами и уверен, что люди действительно в это верят.

— Да, они верят. А мы нет. И вы должны этому радоваться, поскольку эти дураки верят, что вы богочеловек и Король по Воле Господа. Это очень удобно. Гарантируется всеобщее послушание, никому и в голову не придет устроить беспорядки. И именно потому, Лепольд, вы должны решительно выступить за войну с Фондом. Я всего лишь регент и к тому же человек. Вы же — Король. И для них вы почти бог.

— Но я думаю — на самом деле это не так, — задумчиво сказал Король.

— На самом деле не так, — ехидно ответил регент, — но в это верят все, кроме сотрудников Фонда. Понимаете? Все, кроме людей из Фонда. Когда мы их уничтожим, никто уже не осмелится оспаривать ваше божественное происхождение. Подумайте об этом.

— А сможем ли мы сами обслуживать энергетические установки в храмах и беспилотные корабли? А что мы знаем о Святой Еде, излечивающей рак и другие болезни? Веризоф говорит, что только те, в кого вселится Галактический Дух, могут…

— Веризоф и не такого наговорит! Веризоф доверенное лицо Хардина, вашего главного врага. Будь со мной заодно, Лепольд, и не думай о них. Вместе мы возродим не только Королевство Анакреона, но и всю Империю. В нее войдут миллиарды солнечных систем! Разве это не лучше пресловутого Галактического Рая?!

— В общем-то, да.

— Может ли Веризоф пообещать больше, чем я?

— Отлично. — В голосе Уайнис послышались властные нотки. — Я считаю, что мы с вами обо всем договорились.

Он был уже убежден, что никаких возражений не последует.

— Вы можете идти. Увидимся позже. И еще одно, Лепольд.

Юный Король, уже стоявший на пороге, повернулся к нему. Уайнис улыбался, но в глазах его притаились злость:

— Будьте осторожнее во время охоты на Ньяков, мой мальчик. После прискорбного инцидента с вашим батюшкой у меня временами бывают тревожные предчувствия в отношении вас. В суете, когда из игольного ружья сыплется град дротиков, всякое может случиться… Я надеюсь, вы будете благоразумны. И поступите с Фондом так, как я вам говорю, не так ли?

— Да, разумеется, — сказал Лепольд, стараясь не смотреть на дядю. Он почувствовал страх.

— Вот и хорошо! — Уайнис безразлично посмотрел на племянника и сел за свой стол.

Лепольд вышел из комнаты, подавленный безрадостными мыслями. В груди у него копошился страх.

Может быть, и в самом деле разгромить Фонд и приобрести могущество, которое так расписывал Уайнис? Но потом, когда война закончится и он утвердится на своем престоле… И тут он со всей ясностью осознал, что следующие после него претенденты на трон — Уайнис и два его заносчивых сына.

Но он Король… А короли могут казнить своих подданных.

Даже если эти подданные — дядя и двоюродные братья.

4

Льюис Борт поддерживал инакомыслящих, собравшихся в так нашумевшую ныне Партию Действия почти столь же активно, как и сам Сермак. Однако в составе депутации, посетившей Хардина более полугода назад, его не было. И вовсе не потому, что его усилия не были оценены по достоинству. Отсутствовал он по причине весьма уважительной — он находился на Анакреоне.

Это была частная поездка. С официальными лицами Борт не встречался и ничего примечательного не совершил. Он просто наблюдал за жизнью людей в самых отдаленных уголках этой густонаселенной планеты и совал свой огромный нос куда только мог.

Домой он прибыл к концу недолгого зимнего дня. Не прошло и часа после его возвращения, а он уже сидел за восьмиугольным столом в доме Сермака. За окном шел снег.

Борт заговорил — совсем не для того, чтобы поднять присутствующим настроение, подпорченное снежными сумерками.

— Я считаю, — заявил он, — что дело, за которое мы боремся, заранее обречено на провал.

— Вы так полагаете? — мрачно спросил Сермак.

— В этом нет никаких сомнений, Сермак.

— Вооружения… — начал было Докор Уолто несколько официально, но Борт его тут же прервал.

— Забудьте об этом. Это мы уже слышали. — Он осмотрел присутствующих. — Я говорю о людях. Я признаю, что первым пришел к мысли попытаться устроить дворцовый переворот, с тем чтобы посадить на трон человека, угодного Фонду. Это была неплохая идея. Единственный ее недостаток в том, что осуществить ее невозможно. Великий Сэлвор Хардин позаботился об этом.

— Подробнее, пожалуйста, Борт, — уныло попросил его Сермак.

— Подробности! Да нет никаких подробностей! Все очень просто! Все дело в религии, созданной Фондом. Они в нее верят.

— Ну и что же?

— Это нужно увидеть, чтобы понять. Здесь мы видим только большую школу для обучения жрецов, да иногда на окраине города устраивают представление для паломников. Вот и все. К нам это не имеет никакого отношения. Но на Анакреоне…

Лем Тарки расправил свою аккуратную бороду клинышком и откашлялся:

— Так что же это за религия? Хардин утверждал, что это всего лишь детский маскарад, чтобы помочь им усвоить нашу науку. Вы помните, Сермак, в тот день он сказал нам…

— Объяснения Хардина, — напомнил ему Сермак, — не всегда соответствуют действительности. Так что же это за религия, Борт?

Борт задумался:

— С точки зрения этики в ней нет ничего предосудительного. Она почти ничем не отличается от множества других религий, существовавших когда-то в Империи. Высокие моральные качества и все такое. В этом смысле придраться не к чему. Религия — один из самых важных факторов, оказавших влияние на человеческую историю, она…

— Нам это известно, — нетерпеливо прервал его Сермак. — Ближе к делу.

— Ну так вот. — Борт несколько смутился, но постарался это скрыть. — Религия, взлелеянная Фондом, совершенно авторитетна. Только жрецы имеют доступ к научной аппаратуре, которую мы поставляем на Анакреон. Они знают, как с ней обращаться, но не более. Они свято верят в эту религию и в духовную ценность подвластной им энергии. Например, несколько месяцев назад какой-то олух испортил энергетическую установку в Фессалекийском храме, одну из самых мощных. Разумеется, город подвергся радиоактивному загрязнению. Все, в том числе и жрецы, сочли это Божьим Гневом.

— Помню. Газеты в свое время писали об этом, весьма невразумительно. Но все же я не понимаю, к чему вы клоните.

— Тогда послушайте, — упрямо продолжал Борт. — Во главе иерархии жрецов стоит король. Его считают богом, хотя и не таким уж значительным. Он абсолютный монарх по милости господа, и народ в это верит, да и жрецы тоже. Такого короля нельзя свергнуть. Ну, теперь вы поняли?

— Подождите, — попросил его Уолто. — Что вы имели в виду, когда сказали, что все это дело рук Хардина? Он-то тут при чем?

Борт печально посмотрел на него:

— Фонд неизменно поощрял этот обман. Эта мистификация держится на наших научных достижениях. Если король руководит каким-нибудь торжественным обрядом, то тело его излучает радиоактивное сияние, принимающее над его головой форму короны. К нему нельзя прикоснуться не обжегшись. В самые ответственные моменты он может путешествовать по воздуху — в него якобы вселяется Святой Дух. Стоит ему сделать жест рукой — и в храме загорается яркий свет. Можно без конца перечислять эти несложные трюки, которые Фонд делает для повышения его престижа. Даже жрецы в это верят, хотя именно они их и проделывают.

— Вот это плохо! — сказал Сермак, покусывая губу.

— Слезы фонтаном текут из моих глаз, когда думаю о том, что мы проворонили. Ведь тридцать лет назад, когда Хардин спас Фонд от Анакреона… В те времена анакреонцы и понятия не имели, что Империя приходит в упадок. После восстания на Зионе они были заняты только своими собственными делами. Но даже после того, как связи были разорваны, и этот пират, дед Лепольда, объявил себя королем, они так и не поняли, что Империи больше не существует.

Если бы Император проявил решительность, для того чтобы снова установить свою власть на Анакреоне, ему бы хватило и двух крейсеров при поддержке восставшего народа. А народ бы наверняка восстал. И мы, мы могли поступить точно так же, но Хардин создал культ монарха. Лично я этого не понимаю. Почему? Почему он это сделал?

— А что поделывает Веризоф? — неожиданно и требовательно спросил Джейм Орси. — В былые времена он был видным членом Партии Действия. Для чего он там? Он что, тоже ослеп?

— Я не знаю, — отрезал Борт. — Для них он — Верховный Жрец. Насколько мне известно, он только консультирует жрецов в области техники. Подставное лицо, черт его побери! Подставное лицо!

Наступило молчание, и все посмотрели на Сермака. Юный партийный лидер нервно грыз ноготь. Наконец он громко воскликнул:

— Очень плохо! Все это очень подозрительно!

Он осмотрел присутствующих и добавил еще более откровенно:

— Неужели Хардин так глуп?

— Судя по всему — да, — пожал плечами Борт.

— Ну нет! Что-то здесь не так. Нужно вообще не иметь мозгов, чтобы вот так подставить нас всех под удар. О Хардине этого никак не скажешь. С одной стороны, он создал религию, исключающую какие-либо беспорядки внутри страны, с другой — он снабдил Анакреон всевозможным оружием.

— Я согласен, что дело это темное, — сказал Борт, — но факты налицо. Что еще мы можем предложить?

Неожиданно в разговор вступил Уолто:

— Это явная измена. Они ему платят.

Сермак нетерпеливо покачал головой:

— Я не соглашусь и с этим. Его поступки кажутся совершенно бессмысленными. Кстати, Борт, вы ничего не слыхали о крейсере, который Фонд якобы чинит для Анакреонского Флота?

— Крейсер?

— Старый Имперский крейсер…

— Нет, ничего. Но само по себе это ни о чем не говорит. Военные пазы у них считаются храмами, посторонний не осмелится туда войти. О флоте никому ничего не известно.

— И все же слухи просочились. Некоторые члены Партии поставили вопрос перед Советом. Сам Хардин никогда этот факт не отрицал, но его представители осудили распространение сплетен, и на этом все закончилось. Как известно, дыма без огня не бывает.

— Это не противоречит остальной нашей информации, но если этот факт подтвердится, то это полное безумие. Впрочем, не хуже всего остального.

— А не думаете ли вы, что у Хардина есть какое-то секретное оружие? — предложил Орси.

— О да, — насмешливо парировал Сермак, — нечто вроде джинна из бутылки, который появится в нужный момент и перепугает до смерти старика Уайниса. Фонд давно прекратил бы свое существование и не мучился бы от тревожных предчувствий, если бы зависел от какого-то тайного оружия.

— Ладно. — Орси поспешил сменить тему разговора. — Вопрос заключается в том, каким временем мы располагаем. А, Борт?

— Согласен. Это важный вопрос, но не смотрите на меня. Анакреонская пресса вообще не упоминает Фонд. Все газеты пишут сейчас исключительно о приближающихся торжествах. Как известно, Лепольд на следующей неделе достигнет совершеннолетия.

— Значит, у нас есть несколько месяцев. — Уолто улыбнулся впервые за вечер. — Это дает нам время…

— Ни черта это нам не дает! — прервал его Борт. — Я же объяснял вам, что король — это бог. Вы что думаете, ему придется организовывать пропагандистскую компанию, чтобы поднять в людях боевой дух? Вы думаете, ему придется обвинить нас в агрессии и играть на ура-патриотических чувствах? Когда он решит напасть на нас, Лепольд прикажет — и люди бросятся в бой. Все очень просто. Вот чем опасна эта система. Богу не задают вопросов. Он хоть завтра сможет отдать такой приказ, а вы и пикнуть не успеете!

Все зашумели, и Сермак ударил кулаком по столу, требуя тишины. В этот момент открылась входная дверь и, громко топая ногами, в дом ворвался Леви Нораст. Он прямо в пальто взбежал вверх по лестнице, оставляя за собой на полу снежный след.

— Нет, вы только посмотрите! — закричал он и швырнул на стол холодную, заиндевевшую газету. — Об этом же сообщают и все видеоканалы.

Газету раскрыли, и все пятеро склонились над ней.

— Клянусь Космосом, — тихо сказал Сермак, — он собирается на Анакреон. На Анакреон!

— Это предательство, — волнуясь, тонко закричал Тарки. — Будь я проклят, если Уолто не прав. Он продал нас и едет за вознаграждением!

Сермак встал.

— Выхода у нас нет. Завтра же я потребую, чтобы Совет выразил Хардину недоверие. А если это не удастся…

5

Снег прекратился, но теперь он твердым покровом лежал на земле, и машина, громыхая и поблескивая отполированными боками, неуклюже пробиралась по пустынным улицам. Рассвет едва только начал брезжить, было пасмурно. И в это холодное серое утро ни приверженцы Партии Действия, ни сторонники Хардина не спешили заняться делами, невзирая на бурные события в политической жизни Фонда.

Йохан Ли был недоволен и брюзжал все громче и громче:

— Некрасиво это выглядит, Хардин. Они скажут, что вы улизнули исподтишка.

— Пусть говорят, что хотят. Мне нужно попасть на Анакреон, и я хочу добраться туда без всяких помех. И хватит об этом, Ли.

Хардин откинулся на мягкое сидение. Он немного замерз, и его бил озноб. Внутри машины было очень тепло, но по всему занесенному снегом миру разлился холод, проникавший, казалось, и сквозь стекла.

Он задумчиво сказал:

— Когда-нибудь мы будем управлять погодой на Терминусе. Это вполне возможно.

— Я бы хотел, чтобы сначала мы сделали кое-что другое. Например, почему бы нам не кондиционировать погоду для Сермака? Миленькая сухая камера, а в ней круглый год — двадцать пять градусов по Цельсию.

— Вот тогда мне и в самом деле не обойтись без телохранителей, — ответил Хардин. — И потребуется тогда не два телохранителя, а целый взвод! — Он кивнул на двух коренастых парней из охраны Ли. Они сидели возле водителя и сурово посматривали на безлюдные улицы, сжимая в руках ядерные бластеры. — Вы явно хотите раздуть гражданскую войну, Ли.

— Я? Для этого и так сделано уже немало. Давайте-ка я перечислю. — Он стал загибать пальцы. — Во-первых, Сермак вчера устроил скандал в Муниципалитете и потребовал привлечь вас к суду.

— У него были для этого основания, — невозмутимо ответил Хардин. — А кроме того, его предложение было отклонено двумястами шестью голосами против ста восьмидесяти четырех.

— Разумеется. Большинство в двадцать два голоса, хотя мы рассчитывали по крайней мере на шестьдесят. Не спорьте, вы сами знаете, что рассчитывали на более значительную поддержку.

— Мы чуть не проиграли, — признал Хардин.

— Ладно. И во-вторых, после голосования пятьдесят девять членов Партии Действия поднялись и покинули зал Совета, громко топая ногами.

Хардин ничего не ответил, и Ли продолжал:

— И в третьих, перед тем, как уйти, Сермак во всеуслышание заявил, что вы предатель и отправляетесь на Анакреон за вознаграждением, и что те, кто голосовал против вашей отставки — тоже изменники, а его партия носит название Партия Действия не для красного словца. Чем все это попахивает, а?

— Думаю, бедой…

— А теперь вы бежите на рассвете, словно какой-то преступник. Вы должны открыто выступить против них, Хардин, и если вам придется объявить военное положение — вводите его, клянусь Космосом!

— Насилие — это крайняя мера, к которой прибегают…

— Глупцы! Ба!

— Хорошо. Мы подумаем. А теперь внимательно меня выслушайте, Ли. Тридцать лет тому назад, когда отмечалось пятидесятилетие Фонда, Камера Времени открылась, и появилось изображение Хэри Селдона. Он и навел нас на мысль о том, что в действительности происходит.

— Я помню, — кивнул Ли, припоминая. — В тот день мы пришли к власти.

— Верно. Тогда мы переживали первый значительный кризис. А теперь пришло время второго, и через три недели Фонду исполнится восемьдесят лет. Вам не кажется, Ли, что это совпадение не случайно?

— Вы имеете в виду, что Селдон снова появится?

— Я еще не закончил. Селдон не говорил, что он когда-нибудь возвратится, но это вполне согласуется с его Планом. Он изо всех сил старался не допустить, чтобы мы заранее что-нибудь знали. Узнать, запрограммирован ли компьютер так, что Камера будет еще открываться, невозможно, не демонтировав Камеру, а она, вероятно, взорвется, если мы попытаемся это сделать. Каждый год в день его первого появления я приходил к ней просто так, на всякий случай. Он ни разу не показался, но ведь сейчас, впервые за все это время, у нас действительно кризисное положение.

— Значит, он снова появится?

— Может быть, я не знаю. Однако, дело вот в чем. Сегодня, на заседании Совета, сразу после того, как вы объявите о том, что я отбыл на Анакреон, сообщите всем, что четырнадцатого марта Хэри Селдон снова будет говорить с нами и мы получим чрезвычайно важную информацию относительно нашего успешного выхода из кризиса. Это весьма важно, Ли. И ничего не объясняйте, даже если они забросают вас вопросами.

Ли удивленно уставился на него:

— Поверят ли они в это?

— Не имеет значения. Они будут выбиты из колеи, а больше мне ничего и не надо. Поразмыслив над тем, правда это или нет и что я имел в виду, если это не так, они решат отложить свое выступление до четырнадцатого марта. А я возвращусь задолго до этой даты.

Ли помолчал.

— Но ведь «успешный выход из кризиса» — ложь!

— Надо же запудрить им мозги. А вот и космопорт.

В утреннем сумраке виднелась громада готового к старту космического корабля.

Хардин зашагал к нему по снегу и уже возле открытого люка повернулся и помахал рукой:

— До свидания, Ли. Мне неприятно оставлять вас в столь затруднительном положении, но мне больше не на кого положиться. Будьте осторожны!

— Не волнуйтесь. Все не так уж плохо. Я выполню ваши распоряжения.

Он отступил назад, и люк закрылся.

6

Однако Сэлвор Хардин не сразу отправился на Анакреон — планету, имя которой носило все Королевство. Он прибыл на нее лишь за день до коронации, после того как с краткими визитами посетил восемь самых значительных звездных систем Королевства, на которых он останавливался лишь на время, необходимое для консультаций с местными представителями Фонда.

Путешествие произвело на него тягостное впечатление — он вдруг осознал, что Королевство Анакреон занимает обширные территории. Разумеется, по сравнению с необозримыми пространствами Галактической Империи, одной из жемчужин которой оно некогда являлось, Королевство казалось лишь крупинкой, пылинкой. Но Хардина, приученного к одной-единственной и к тому же малонаселенной планете, размеры Анакреона и многочисленность его населения ошеломили.

Королевство занимало территорию прежней Анакреонской Префектуры, в него входило двадцать пять звездных систем, в шести из которых планет было несколько. Население Королевства составляло двадцать пять миллиардов, и хотя это было значительно меньше, чем во время расцвета Империи, население быстро росло благодаря развитию науки, поощряемому Фондом.

Теперь уже предстоящая работа казалась Хардину почти неосуществимой. За тридцать лет только планета-метрополия была полностью обеспечена ядерной энергией. На обширных территориях ее отдельных провинций ядерная энергетика еще не была возрождена. А тот прогресс, которого удалось добиться, в значительной степени был достигнут благодаря древней, но еще работоспособной аппаратуре, сохранившейся со времен заката Империи.

Прибыв на Анакреон, Хардин обнаружил, что обычная жизнь полностью прекратилась. На других планетах торжества, конечно, тоже проходили. Но здесь, в столице, все как один ревностно участвовали в языческих обрядах по случаю совершеннолетия их Короля-Бога, Лепольда.

Измученный до смерти Веризоф смог уделить Хардину всего полчаса, а затем поспешно покинул его, поскольку должен был руководить еще одной праздничной церемонией. Но эти полчаса были проведены с большой пользой, и Хардин, удовлетворенный состоявшейся беседой, приготовился к ночному фейерверку.

Он ни во что не вмешивался, поскольку ему претила роль жреца, которую ему пришлось бы играть, если бы его узнали. И поэтому, когда бальный зал заполнила разодетая толпа самых высокопоставленных дворян Королевства, он оказался где-то в задних рядах у самой стены.

Его вместе со множеством других приглашенных представили Лепольду, правда, издали, ведь Король стоял на возвышении одиноко и величественно, окруженный смертоносным радиоактивным сиянием. Не пройдет и часа, как он усядется на свой огромный трон из сплава родия и иридия с орнаментом из чистого золота, и трон величественно поднимется в воздух, оторвавшись от земли, и зависнет в воздухе у огромного окна, с тем чтобы собравшиеся толпы простолюдинов могли увидеть своего короля и накричаться до потери голоса. Разумеется, трон не был бы таким огромным, если бы в него не был встроен ядерный двигатель.

Уже пробило одиннадцать. Хардин занервничал и приподнялся на носках, чтобы лучше видеть. Ему захотелось влезть на стул, но он подавил в себе это желание. А затем он увидел, как сквозь толпу к нему пробирается Уайнис, — и успокоился.

Уайнис двигался очень медленно. Почти на каждом шагу ему приходилось обмениваться приветствиями с каким-нибудь знатным дворянином, дед которого помог деду Лепольда захватить власть в Королевстве, за что и получил впоследствии титул герцога.

Но затем он освободился из объятий последнего, одетого в парадный костюм пэра, и подошел к Хардину. Улыбка его расползлась в ухмылку, черные глаза, в которых светилось удовлетворение, пристально смотрели из-под седых бровей.

— Мой дорогой Хардин, — тихо сказал он, — решив прибыть сюда инкогнито, вы обрекли себя на скуку.

— Мне нисколько не скучно, Ваше Высочество. Все это чрезвычайно интересно. Как вам известно, на Терминусе мы не устраиваем подобные спектакли.

— Естественно… Но не пожелаете ли вы посетить мои личные апартаменты, где мы сможем поговорить более обстоятельно и в спокойной обстановке?

— Разумеется.

Рука об руку они поднялись по лестнице к удивлению многочисленных седовласых аристократок, пытавшихся определить, кто этот бедно одетый и невзрачный незнакомец, удостоившийся столь высокой чести.

В апартаментах Уайниса Хардин расслабился, наслаждаясь комфортом, и с благодарностью принял стаканчик, который регент налил ему собственноручно.

— Локрийское вино, — пояснил Уайнис, — из королевских подвалов. Его выдерживали двести лет. Изготовлено за десять лет до восстания на Зионе.

— Истинно королевский напиток, — вежливо согласился Хардин. — За Лепольда I, Короля Анакреона.

Они выпили, и Уайнис вкрадчиво сказал:

— А в недалеком будущем — Императора Периферии и так далее. Кто знает, может быть, в один прекрасный день Галактика вновь объединится.

— Несомненно. Вокруг Анакреона?

— Почему бы и нет? При поддержке Фонда наше технологическое превосходство станет неоспоримым фактом.

Хардин поставил на стол пустой стакан и сказал:

— Заминка лишь за тем, что Фонд обязан оказывать содействие в области науки любому народу. Мы не можем отдавать кому-то предпочтение, поскольку наше идеалистически настроенное правительство сохраняет верность великой и гуманной цели, которую поставил перед собой Хэри Селдон, основатель Фонда. И ничего тут не поделаешь, Ваше Высочество.

Уайнис улыбнулся еще шире:

— Как говорится, Галактический Дух помогает тем, кто сам себе помогает. Насколько я понимаю, предоставленный самому себе Фонд вообще не стал бы ни с кем сотрудничать.

— Я не могу с этим согласиться. Мы отремонтировали ваш крейсер, — хотя Совет Навигации хотел оставить его себе для научных исследований.

Регент насмешливо повторил:

— Научных исследований! Да вы бы не стали его чинить, если бы я не угрожал вам войной!

— Не уверен, — примирительным тоном ответил Хардин.

— А я уверен. Подобные угрозы всегда помогают.

— Даже сейчас?

— Сейчас уже слишком поздно говорить об угрозах. — Уайнис бросил взгляд на настольные часы. — Послушайте, Хардин, вы однажды уже побывали на Анакреоне. Тогда вы были молоды, мы оба были тогда молоды, но и тогда наши с вами взгляды совершенно не совпадали. Вы, как это сказать, борец за мир, что ли?

— Думаю, что да. По крайней мере, я считаю, что применение силы — не самый практичный способ для достижения поставленной цели. Как правило, существует более выгодная альтернатива, пусть она и не так заметна на первый взгляд.

— О, да. Я слышал о вашем знаменитом изречении — «Насилие — это крайняя мера, к которой прибегают глупцы». Однако, — регент, задумавшись, почесал ухо, — я не считаю себя таким уж глупцом.

Хардин вежливо кивнул и промолчал.

— И несмотря на это, — продолжал Уайнис, — я всегда был приверженцем решительных действий. Я верил, что нужно наметить кратчайший путь к цели и следовать по нему. Такой подход позволил мне многого достичь, и я не без оснований надеюсь добиться еще большего.

— Мне это известно, — прервал его Хардин. — Я полагаю, что в настоящее время вы прикидываете такой путь, который возведет вас и ваших детей на трон, учитывая трагическую гибель покойного Короля, вашего старшего брата, и внушающее опасения состояние здоровья Короля нынешнего. Ведь его здоровье внушает опасения, не так ли?

Этот выпад заставил Уайниса нахмуриться, и тон его стал более резким:

— Хотел бы вам посоветовать, Хардин, избегать определенных тем. Может быть, вы полагаете, что, как Мэр Терминуса, вы имеете право делать подобные необоснованные заявления, но, пожалуйста, не переоценивайте занимаемого вами положения. Словами меня не испугать. Я всегда был уверен, что трудности отступают, если встречаешь их лицом к лицу, а не уступаешь им.

— В этом-то я не сомневаюсь. А какой именно трудности вы не хотите уступать в данный момент?

— Я хочу, хотя это и не легко, убедить Фонд сотрудничать с нами. Ваша миротворческая политика привела к некоторым очень серьезным ошибкам, только потому, что вы недооценили храбрость вашего противника. Ведь не все так боятся решительных действий, как вы.

— К каким ошибкам? — поинтересовался Хардин.

— Например, вы в одиночку прибыли на Анакреон и без сопровождающих пришли в мои апартаменты.

Хардин оглянулся вокруг:

— Ну и что здесь такого?

— Ничего, — ответил регент, — только за дверью дежурят пятеро полицейских, прекрасно вооруженных и готовых открыть стрельбу в любой момент. Я думаю, вам не удастся выйти отсюда, Хардин.

Мэр сделал удивленное лицо:

— Я еще не собираюсь уходить. Вы будете продолжать меня запугивать?

— Я не запугиваю вас. Но это может помочь продемонстрировать вам мою решительность. Давайте назовем это «подходом».

— Называйте, как хотите, — безразлично ответил Хардин. — Ваши действия не вызывают у меня тревоги, как бы вы их ни называли.

— Я думаю, со временем вы измените свою точку зрения, Хардин. Но вы допустили еще одну ошибку, немного более серьезную. По-видимому, планета Терминус совершенно не защищена.

— Естественно. Чего нам бояться? Мы никому не угрожаем и всем одинаково помогаем.

— И будучи беззащитными, — продолжал Уайнис, — вы любезно помогли нам вооружиться, помогли, в частности, в создании нашего Флота, великого Флота. По сути дела, после того, как вы передали нам императорский крейсер, наш Флот стал непобедимым.

— Ваше Высочество, вы зря тратите время. — Хардин сделал вид, что собирается встать с кресла. — Если вы собираетесь объявить войну и информируете меня об этом, то позвольте мне незамедлительно связаться с моим правительством.

— Сядьте, Хардин. Я не объявляю вам войну, и вам вообще не удастся связаться с правительством. Когда войну начнут — не объявят, Хардин, а начнут, — Фонд проинформируют об этом ядерные бластеры Анакреонского Флота, которым командует мой сын, находящийся на флагмане «Уайнис», бывшем крейсере Императорского флота.

Хардин нахмурился:

— Когда это произойдет?

— Если вас это действительно интересует, то наши корабли стартовали с Анакреона ровно пятьдесят минут тому назад, в одиннадцать часов вечера. И дадут первые залпы как только достигнут Терминуса, то есть завтра в полдень. Можете считать себя военнопленным.

— Я как раз и считаю себя военнопленным, Ваше Высочество, — все еще хмурясь, сказал Хардин, — но я разочарован.

Уайнис презрительно хихикнул:

— Это все, что вы можете сказать?

— Да. Я думал, что момент коронации, полночь, больше подходит для запуска кораблей. Несомненно, вы хотели начать войну тогда, когда были еще регентом. В противном случае ситуация выглядела бы еще драматичнее.

Регент в недоумении посмотрел на него:

— Клянусь Космосом, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Вы не понимаете? — тихо спросил Хардин. — Ответный удар назначен на полночь.

Уайнис вскочил с кресла.

— Вам не удастся обмануть меня! Не будет никакого ответного удара. Вы глубоко заблуждаетесь, если рассчитываете на помощь других королевств. Их военный флот, даже объединенный, намного уступает нашему.

— Мне это известно. Но я не намерен открывать огонь. Просто неделю назад появилось сообщение, что сегодня в полночь планета Анакреон будет отлучена от церкви.

— Отлучена от церкви?

— Да. Если все еще не понимаете, я вам объясню, что все жрецы Анакреона будут бастовать, пока я не отменю этот приказ. Но как я могу отменить его, если меня держат взаперти, да и если бы я не был арестован, я все равно бы его не отменил! — Он наклонился вперед и с неожиданной живостью сказал: — Понимаете ли вы, Ваше Высочество, что напасть на Фонд — значит совершить ужасное святотатство?

Уайнис явно пытался сохранить самообладание.

— Не будем об этом, Хардин. Приберегите ваши штучки для толпы.

— А для кого же я их приберегаю? Я думаю, уже полчаса как в каждом анакреонском храме толпы людей внимают проповедям жрецов на эту тему. Уже нет ни одного человека на Анакреоне, который не знал бы, что его правительство подло и безо всяких на то причин напало на их самую главную святыню. Но до полночи осталось всего четыре минуты. Вы бы лучше спустились в зал, Уайнис, чтобы самому увидеть все. С пятью полицейскими за дверью я чувствую себя в полной безопасности.

Он откинулся в кресле, взял еще бокал локрийского вина и с полным безразличием уставился в потолок.

Уайнис, внезапно рассвирепев, выскочил из комнаты. В бальном зале наступила тишина. Придворные далеко отступили от трона. Лепольд сидел неподвижно, с каменным выражением лица, сложив руки на коленях. Огромные люстры были выключены, и в рассеянном свете разноцветных атомных лампочек, которыми потолок буквально был усыпан, отчетливо была видна аура Короля, принимавшая над его головой форму короны.

Уайнис остановился на лестнице. Никто его не заметил. Все глаза были прикованы к трону. Он сжал кулаки и замер на месте: блеф Хардина не заставит его совершить опрометчивый поступок.

А трон тем временем тронулся с места, бесшумно оторвался от пола и поплыл в воздухе. Сначала он двигался над возвышением, затем очень медленно проплыл над ступеньками, а потом, почти горизонтально, на высоте пяти метров, направился к огромному, открытому настежь окну.

Когда глухие удары колокола пробили полночь, трон остановился у окна — и вдруг королевская аура исчезла.

Долю секунды Король сидел неподвижно, на лице его было написано удивление, и без ауры оно стало лицом обыкновенного человека, затем трон покачнулся и с грохотом упал на пол — и в это же мгновение во дворце погас свет.

В последовавшей суматохе и неразберихе послышался громкий голос Уайниса:

— Принесите факелы! Принесите факелы!

Нанося удары направо и налево, он пробрался к двери. В зал поспешно входила дворцовая стража.

Наконец принесли факелы, которые предназначались для гигантского факельного шествия по улицам города после коронации.

Вернувшись в зал, стражники принесли факелы — голубые, зеленые и красные, — их непривычный свет выхватывал из темноты испуганные, смущенные лица.

— Все в порядке! — закричал Уайнис. — Оставайтесь на своих местах! Электричество сейчас исправят!

Он обратился к начальнику стражи, который замер перед ним, ожидая указаний:

— Что случилось, капитан?

— Ваше Высочество, — тут же последовал ответ, — горожане обступили дворец.

— Что им нужно? — прорычал Уайнис.

— Их привел жрец. Удалось установить, что это Верховный Жрец, Поль Веризоф. Он требует немедленного освобождения Мэра Сэлвора Хардина и прекращения войны против Фонда.

И хотя доклад был сделан бесстрастным тоном военного, капитан нервничал и избегал смотреть Уайнису в глаза.

— Если толпа попытается проникнуть сквозь дворцовые ворота — прикончите их бластерами! Других распоряжений пока нет. Пусть покричат. Завтра мы займемся этим делом.

К этому времени факелы уже распределили, и зал был снова освещен. Уайнис поспешил к трону, все еще стоявшему у окна, и стащил с него оцепеневшего от страха, без кровинки в лице Лепольда.

— Идем со мной! — Он выглянул из окна. Город был погружен во тьму. Снизу доносился хриплый рев толпы. И только справа, там, где находился Агролидский храм, виднелись огни. Он злобно выругался и потащил за собой Короля.

Уайнис ворвался в свои покои, пятеро стражников следовали за ним по пятам. Вслед за ним вошел потерявший дар речи Лепольд с остекленевшими от страха глазами.

— Хардин! — прорычал Уайнис. — Вы играете с огнем, погасить который вам не удастся!

Мэр не обратил на его слова никакого внимания. Он неподвижно сидел в кресле, и карманный атомный фонарик ярко освещал его сдержанную ироническую улыбку.

— Доброе утро, — сказал он Лепольду, — мои поздравления по случаю коронации.

— Хардин, — опять зарычал Уайнис, — верни своих жрецов в храмы!

Хардин холодно взглянул на него.

— Вы сами прикажите им, Уайнис, и мы увидим, кто играет с огнем. В данный момент на Анакреоне не крутится ни одно колесо. Освещены только храмы. Водопроводы работают только в храмах. В Северном Полушарии обогреваются только храмы. Больницы перестали принимать больных. Электростанции остановились. Корабли стоят. Если вам это не по душе, Уайнис, вы сами можете приказать жрецам вернуться на рабочие места. Я им приказывать не буду.

— Клянусь Космосом, Хардин, я это сделаю. Война так война. Посмотрим, справятся ли ваши жрецы с армией. Сегодня же вечером армия возьмет под свой контроль каждый храм на этой планете!

— Прекрасно! Но как вы собираетесь отдавать распоряжения? Все системы связи отключены. Ни обычные, ни коротковолновые передатчики не работают. Единственное работающее средство связи — за исключением храмов, разумеется, — это телевизор в этой комнате, а я настроил его только на прием.

Уайнис тщетно пытался отдышаться, а Хардин продолжал:

— Если хотите, прикажите армии занять соседний Арголидский храм, чтобы воспользоваться передатчиками, работающих на ультракоротких волнах, чтобы связаться с другими регионами планеты. Но если вы это сделаете, толпа разорвет солдат на куски. А кто будет тогда защищать ваш дворец или вас самих?

Уайнис стал отвечать сбивчиво, волнуясь и запинаясь:

— Проклятье, день мы продержимся, Хардин. Пусть толпа орет, пусть отключен ток, мы продержимся. А когда все узнают, что мы заняли Фонд, ваша хваленная толпа сообразит, что ваша религия — сплошной обман. И набросится на ваших же жрецов. Подождем до завтра, Хардин. Вы можете отключить электроэнергию на Анакреоне, но вы не можете повернуть обратно мой Флот! — В его голосе послышались торжествующие нотки. — Он уже в пути, поход возглавляет великолепный крейсер, отремонтированный по вашему собственному приказанию.

Хардин спокойно ответил:

— Да, я действительно приказал отремонтировать крейсер, но по своему собственному усмотрению. Скажите-ка мне, Уайнис, слышали ли вы когда-нибудь о гиперволновых реле? Я вижу, что нет. Ну ладно, через две минуты вы увидите, на что они способны.

Пока он говорил, зажегся экран телевизора. Хардин уточнил:

— Нет, через две секунды. Садитесь, Уайнис, и слушайте.

7

Тео Апорат был одним из самых высокопоставленных жрецов Анакреона. И уже в силу занимаемого им положения он мог претендовать на пост Главного Жреца-Контролера флагманского корабля «Уайнис».

Но дело было вовсе не в знании и не в занимаемой должности. Он прекрасно знал корабль. Он работал под непосредственным руководством святых людей из Фонда, ремонтировавших корабль. По их указанию он изучал двигатели. Он делал новые обмотки на визирах, обновлял систему связи, менял обшивку на поврежденном корпусе, укреплял несущую конструкцию. Ему даже позволили помогать мудрым людям из Фонда устанавливать устройство такое священное, что его прежде никогда не использовали на кораблях, сохранив его специально для этого, невероятно огромного крейсера. Устройство это называлось гиперволновым реле.

Неудивительно, что он потерял голову от горя, узнав, для каких грязных дел хотят использовать славный крейсер. Ему не хотелось верить словам Веризофа о том, что при помощи корабля намереваются совершить ужасное злодеяние — обратить пушки против Великого Фонда. Того самого Фонда, где он учился еще юношей. Против Фонда — источника Божественной Милости.

Однако теперь, когда он услышал распоряжения адмирала, все сомнения отпали.

Как мог Король, осененный божественной благодатью, совершить столь отвратительный грех? А может быть, Король здесь ни при чем? Может быть, это все интриги проклятого регента, Уайниса, а Король ни о чем не подозревает? Ведь именно сын Уайниса и был тем Адмиралом, который пять минут назад приказал ему:

— Занимайтесь своей паствой и молитвами, а я займусь кораблем.

Апорат криво усмехнулся. Он занимается паствой и молитвами, но не забудет и о проклятиях, и Принц Лефкин вскоре завоет от горя.

Вслед за своим помощником он вошел в рубку связи. Два дежурных офицера не попытались его остановить. Главный Жрец-Контролер мог беспрепятственно передвигаться по всему кораблю.

— Закройте двери, — приказал Апорат и посмотрел на хронометр. До двенадцати оставалось еще пять минут. Он прекрасно рассчитал время.

Быстрыми ловкими движениями он нажал на крохотные кнопочки и включил все системы внутренней связи, так что в каждом уголке двухмильного корабля услышат теперь его голос и увидят его на экранах телеприемников.

— Слушайте, солдаты королевского флагманского корабля «Уайнис». Говорит ваш Жрец-Контролер! — Он знал, что голос его слышен от кормы, где находился ужасный ядерный бластер, до командной рубки, расположенной в носовой части корабля.

— Ваш корабль, — кричал он, — используют для святотатства. Вас не поставили в известность, что грех, совершенный с его помощью, обречет душу каждого из вас на вечные скитания по холодному Космосу. Слушайте! Ваш командир намерен долететь на этом корабле до Фонда и подвергнуть бомбардировке этот источник Божественной Благодати. Его намерение греховно, и поэтому я от имени Галактического Духа отстраняю его от руководства, потому что без благословения Галактического Духа командовать невозможно. Без одобрения Духа даже Помазанник Божий, Король, не может сохранить свой сан!

Его тон стал еще более проникновенным. Помощник внимал ему благоговейно, а два офицера со все возрастающим ужасом.

— И поскольку этот Король выполняет поручение Дьявола, благословение Духа более не покоится на нем!

Он торжественно воздел кверху свои руки, и тысячи солдат в разных частях корабля съежились от страха перед экранами телевизоров. Он продолжал:

— От имени Галактического Духа и его пророка Хэри Селдона и толкователей его учения, святых людей Фонда, я проклинаю этот корабль. Пусть телевизоры, его глаза, ослепнут. Пусть манипуляторы, его руки, разобьет паралич. Пусть ядерные бластеры, его кулаки, не смогут действовать. Пусть двигатели, его сердце, остановятся. Пусть связь, его голос, замолкнет. Пусть вентиляция, его дыхание, прервется. Пусть энергия, его душа, иссякнет. Именем Галактического Духа я проклинаю этот корабль!

При этих словах и с наступлением полночи человек, находившийся на расстоянии многих световых лет, в Арголидском храме, включил ультракоротковолновое реле, которое мгновенно, со скоростью ультракороткой волны, включило такое же реле на флагманском корабле «Уайнис».

И корабль умер!

Ведь главной чертой религии науки является ее действенность, а проклятия, подобные тем, которые произнес Апорат, представляют собой смертельную угрозу.

Апорат увидел, как темнота окутала корабль, и услышал, как внезапно прекратился ровный гул гиператомных двигателей. Он возликовал и вынул из кармана своей мантии атомный фонарик с автономным питанием, заливший рубку ярким светом.

В пароксизме страха офицеры скорчились у его ног, хотя оба, несомненно, были не робкого десятка. Он посмотрел на них.

— Ваше Преподобие, спасите наши души. Мы простые люди, мы не знали о преступных замыслах начальства, — заскулил один из них.

— Идите за мной, — сурово ответил ему Апорат. — Твоя душа еще не погибла.

На окутанном тьмой корабле царило смятение. Повсюду притаился жуткий ужас, испускавший, казалось, свой особый душевный запах. Завидев пятно света, солдаты бросились к Апорату, стараясь обступить его потеснее, коснуться каймы его мантии, моля хоть о капле сострадания.

Ответ был один и тот же:

— Следуй за мной!

Он нашел Принца Лефкина в офицерской каюте — тот на ощупь пробирался впотьмах, громко ругаясь и требуя, чтобы включили свет. Адмирал злобно посмотрел на Жреца-Контролера:

— Ага, вот вы где! — От матери Лефкин унаследовал голубые глаза, но крючковатый нос и косоглазие выдавали в нем сына Уайниса. — Что означает ваше предательское поведение? Включите ток! Я здесь командир!

— Уже нет, — мрачно сказал Апорат.

Лефкин дико оглянулся по сторонам:

— Схватите этого человека! Ради Космоса, арестуйте его, или я вышвырну из люка без скафандров всех, кто услышал приказ и не выполнил его!

Он замолчал, а потом истошно завопил:

— Вам приказывает ваш Адмирал. Арестуйте его!

Затем, окончательно потеряв контроль над собой, он закричал:

— Не позволяйте водить себя за нос этому шарлатану, этому шуту! Его религия — детские выдумки, а вы дрожите перед ним. Он обманщик, а Галактический Дух — это плод воображения, придуманный для того, чтобы…

Апорат гневно прервал его:

— Схватите богохульника. Слушая его, вы погубите свои души.

В титулованного Адмирала тут же вцепилась дюжина рук.

— Идите за мной и возьмите его с собой.

Апорат повернулся и пошел в рубку связи. Лефкина тащили за ним по коридорам, заполненным солдатами в черной униформе. В рубке он приказал усадить Адмирала перед единственным работающим телевизором.

— Прикажите остальному Флоту остановиться и приготовиться к возвращению на Анакреон.

Ошеломленный Лефкин, растрепанный, избитый, покрытый кровоподтеками, не посмел его ослушаться.

— А теперь, — угрюмо сказал Апорат, — мы на прямой связи с Анакреоном по гиперволновому лучу. Повторяйте то, что я вам скажу.

Лефкин попытался было отказаться, но те, кто были в рубке и столпились в прилегающих коридорах, угрожающе зароптали.

— Говори! — приказал Апорат. — Начинай. Анакреонский Флот…

Лефкин стал повторять вслед за ним.

8

Когда на экране телевизора появился Принц Лефкин, в кабинете Уайниса наступила полная тишина. У регента от удивления отвисла челюсть, когда он увидел разодранную в клочья униформу сына и его осунувшееся лицо. Затем он как подкошенный рухнул в кресло — на его лице были написаны удивление и самые дурные предчувствия.

Хардин слушал его выступление спокойно, сложив руки на коленях; только что коронованный Король Лепольд сидел съежившись в самом темном углу, нервно покусывая расшитый золотом рукав. Даже солдаты, стоявшие у дверей с ядерными бластерами наготове, отнюдь не безучастно, как это свойственно военным, посматривали на человека, говорившего с экрана.

Лефкин говорил неохотно, усталым голосом, делая паузы, как будто по принуждению повторял вслед за кем-то.

— Анакреонский Флот… осознав смысл данного ему задания… и отказываясь принимать участие в отвратительном святотатстве… возвращается на Анакреон… и предъявляет следующий ультиматум… богохульникам… осмелившимся применить силу… против Фонда… источника всей Благодати и против Галактического Духа. Немедленно прекратите войну против… истинной веры и гарантируйте Флоту, который представляет… Жрец-Контролер Тео Апорат… что подобная война… никогда не произойдет в будущем.

После долгой паузы он снова заговорил:

— И чтобы бывший Принц-регент Уайнис за свои злодеяния был заключен в тюрьму и предстал перед церковным судом. В противном случае Королевский Флот… после возвращения на Анакреон… бластерами сотрет дворец с лица Анакреона… и примет другие необходимые меры для уничтожения этого рассадника греха… обитатели которого… губят души людей.

Адмирал вскрикнул, и изображение исчезло.

Быстрыми движениями Хардин прикоснулся к атомному фонарику, и тот погас. В наступившей полутьме виднелись лишь тени бывшего регента, Короля и солдат, и тут только все увидели, что тело Хардина излучает сияние.

Сияние это было не такое яркое, как у королей, менее заметное, менее впечатляющее, и все же намного более действенное и более полезное.

В голосе Хардина ощущалась легкая ирония, когда он обратился к Уайнису, тому самому Уайнису, который всего час назад объявил его военнопленным и угрожал в скором времени уничтожить Терминус, — а теперь, потерпев полный крах, превратился в сгорбленную, безмолвную тень.

— Я расскажу вам басню, — сказал Хардин, — старую, вероятно, как мир. Надеюсь, вам будет интересно ее услышать. В ней рассказывается о том, что конь постоянно жил в страхе, поскольку у него был опасный и коварный враг — волк. Дойдя до полного отчаяния, он сообразил, что ему следует обзавестись могущественным союзником. И тогда он подошел к человеку и предложил ему заключить союз, подчеркивая, что волк — их общий враг. Человек тут же согласился и вызвался убить волка, если его новый союзник предоставит в его распоряжение свое умение быстро передвигаться. Конь согласился и позволил человеку надеть на себя уздечку и седло. Человек сел на него верхом, поехал на охоту и убил волка.

Конь, довольный и счастливый, поблагодарил человека и сказал ему: «А теперь, когда наш враг мертв, сними с меня уздечку и седло и отпусти меня на волю.» Человек в ответ громко рассмеялся и сказал: «Никогда!» И пришпорил коня.

Все молчали. Тень, оставшаяся от Уайниса, не шевелилась. Хардин таким же тихим голосом стал рассказывать дальше:

— Надеюсь, вы видите аналогию. В своем стремлении укрепить господство над своими собственными народами монархи Четырех Королевств приняли религию науки, обожествляющую их. Но эта же религия стала уздечкой и седлом, поскольку жизненно важная ядерная энергия оказалась в руках жрецов, подчиняющихся нам, прошу это заметить, а не вам. Вы убили волка, но не сумели избавиться от…

Уайнис вскочил на ноги. Глаза его горели от бешенства. Он заговорил сбивчиво, сам себя перебивая:

— И все-таки я доберусь до тебя. Ты не уйдешь, ты будешь кормить червей. Пусть они разнесут вас в щепки, пусть все взорвут. Ты будешь кормить червей… Солдаты! — громко завопил он. — Пристрелите этого дьявола! Бластером его, бластером!

Хардин повернулся лицом к солдатам и улыбнулся. Один из них направил на него ядерный бластер, но затем опустил его. Остальные даже не шелохнулись. Они не могли поднять руку на Сэлвора Хардина, Мэра Терминуса, окруженного мягким сиянием и спокойно улыбающегося. Пусть истошно вопит этот ненормальный, они не выстрелят в человека, обратившего в прах все величие Анакреона.

Пошатываясь и что-то бессвязно выкрикивая, Уайнис подошел к солдату, стоявшему поблизости от него, грубо выхватил у него бластер, направил его на Хардина, который даже не пошевельнулся, и нажал на курок.

Бледный луч, натолкнувшись на силовое поле, окружавшее Мэра Терминуса, и не причинив никакого вреда, был им поглощен. Уайнис нажал на курок сильнее — и страшно захохотал.

Хардин по-прежнему улыбался. Окружавшее его силовое поле стало светиться чуть ярче, поскольку впитало в себя энергию ядерного бластера. Сидевший в углу Лепольд закрыл глаза и застонал.

Издав вопль отчаяния, Уайнис направил бластер на себя, снова нажал на курок — и обезглавленный упал на пол. От его головы не осталось и следа.

Хардин поморщился, глядя на то, что осталось от регента, и пробормотал:

— Приверженец решительный действий до самого конца. Крайняя мера…

9

Камера Времени была забита битком: людей в ней было намного больше, чем кресел; мест не хватало, и люди в три ряда стояли у стен.

Сэлвор Хардин мысленно сравнивал многочисленную аудиторию с теми, кто присутствовал во время первого появления Хэри Селдона тридцать лет тому назад. Тогда их было всего шестеро, пятеро Энциклопедистов — все они уже умерли — и он сам, молодой, практически безвластный мэр. Именно в тот день, с помощью Йохана Ли, он раз и навсегда доказал, что не зря занимает этот пост.

Теперь все решительно изменилось, изменилось во всех отношениях. Все члены Муниципального Совета ожидают появления Селдона. Он сам по-прежнему исполняет обязанности мэра, правда, власти у него теперь хоть отбавляй, а после полного поражения Анакреона его популярность резко возросла. Когда он возвратился с Анакреона с сообщением о смерти Уайниса и о новом договоре, подписанном дрожащим от страха Лепольдом, его встретили единодушным выражением доверия. А когда один за одним последовали аналогичные договоры с тремя остальными королевствами, навсегда исключившие возможность агрессии, подобной той, которую предпринял Анакреон, в каждом городе Терминуса состоялось факельное шествие. Такой чести не удостаивался даже Хэри Селдон.

Хардин усмехнулся. После первого кризиса его популярность была столь же велика.

В другом конце комнаты Сеф Сермак и Льюис Борт что-то оживленно обсуждали. — Они тоже выразили ему доверие, произнесли речи, в которых признали свои заблуждения, в изысканных выражениях извинились за некоторые обороты, допущенные во время состоявшихся раньше дискуссий. Все это они объяснили тем, что повиновались голосу своей совести — и сразу же их Партия Действия начала новую пропагандистскую компанию.

Йохан Ли потянул Хардина за рукав и многозначительно показал на часы. Хардин взглянул на него:

— Привет, Ли. Почему не в духе? Что у вас опять произошло?

— Он должен появиться через пять минут, так ведь?

— Надеюсь. В тот раз он появился в полдень.

— А если он не появится?

— Неужели до конца своих дней вы будете мучить меня своими проблемами?.. Не появится так не появится.

Ли нахмурился и покачал головой:

— Если этот номер провалится, у нас опять будут неприятности. Сермак снова сможет начать все сначала, если Селдон не убедит их в том, что мы поступили правильно. Он требует прямой аннексии Четырех Королевств, чтобы незамедлительно расширить территорию Фонда. В случае необходимости он готов применить силу. Он уже начал за это агитировать.

— Я знаю. Глотатель огня должен глотать огонь, даже если ему придется разводить его самостоятельно. А вы, Ли, просто не можете жить без тревог, даже если вам придется из кожи лезть вон, чтобы придумать повод для беспокойства.

Ли хотел ему ответить, но тут же прикусил себе язык — лампы пожелтели и потускнели. Он поднял руку, чтобы показать на стеклянную кабину, возвышавшуюся в центре комнаты и, шумно вздохнув, плюхнулся в кресло.

Хардин и сам почувствовал волнение при виде человека, появившегося в кабине — человека в кресле-каталке. Из всех присутствующих он один помнил тот день, когда человек этот появился впервые. С тех пор уже прошло несколько десятилетий. Тогда он был молод, а человек этот стар. С тех пор человек этот в инвалидном кресле не изменился, а он сам постарел.

Человек смотрел прямо перед собой. Руки его листали книгу, лежавшую на коленях.

Тихим старческим голосом он сказал:

— Я — Хэри Селдон.

Все затаили дыхание. Как бы беседуя с собравшимися, Хэри Селдон продолжал:

— Я здесь уже второй раз. Я не знаю, присутствовал ли кто-либо из вас тогда, когда я пришел к вам впервые. Органы чувств не могут подсказать мне, присутствует ли здесь кто-то вообще, но это не имеет значения. Если вы успешно преодолели второй кризис, вы не могли не прийти сюда. Если вы не пришли, значит, второй кризис оказался для вас слишком сложной задачей.

Он обаятельно улыбнулся.

— Однако последнее маловероятно, поскольку по моим расчетам вероятность того, что за первые восемьдесят лет не произойдет сколько-нибудь существенных отклонений от Плана, составляет 98,4 %.

Согласно нашим прогнозам, вы добились теперь превосходства над королевствами варваров, граничащими с Фондом. И если во время первого кризиса вам удалось их остановить при помощи равновесия силы, то во втором вы одержали победу, противопоставив духовную силу силе мирской.

Однако я хотел бы предостеречь вас от чрезмерной самоуверенности. На наших встречах я не предсказываю будущее, но не рискуя ничем, могу сказать — вы добились лишь нового равновесия сил, хотя и находитесь в положении значительно более выгодном, чем раньше. Духовной силы вполне достаточно, чтобы дать отпор силе светской, но перейти в наступление она не может. Вследствие постепенного роста противодействующей силы, известной как регионализм или национализм, духовная сила не может одержать победу. Впрочем, я уверен, что это не является для вас откровением.

Вам придется простить меня за то, что я выражаюсь столь неопределенно. Термины, которые я употребляю, в лучшем случае являются аппроксимациями, поскольку никто из вас не обладает достаточными знаниями, чтобы осознать подлинный смысл психоисторической символики. И поэтому я стараюсь упростить для вас эту задачу.

Фонд является началом пути ко Второй Галактической Империи. Но по численности населения и ресурсам вы по-прежнему значительно уступаете соседним королевствам. А за их пределами начинаются непроходимые и необозримые джунгли варварства, распространившеюся на всю Галактику. В этих же границах, как и раньше, находится то, что осталось от Галактической Империи, пусть ослабленной и пришедшей в упадок, но все равно еще могущественной, по сравнению с остальными планетами.

Хэри Селдон взял книгу и раскрыл ее. Лицо его стало серьезным.

— Не забывайте, что восемьдесят лет тому назад на другом краю Галактики был основан еще один Фонд. Неизменно учитывайте это обстоятельство. Господа, перед вами — девятьсот двадцать лет Плана. Все в ваших руках.

Он посмотрел в книгу и исчез. Ярко загорелся свет. Все сразу оживленно заговорили, а Ли прошептал на ухо Хардину:

— Он не сказал, когда появится опять.

— Я думаю, когда он возвратится, нас давно уже не будет в живых, и волноваться нам будет не о чем, — ответил Хардин.

Часть IV

Торговцы

1

Торговцы …Власть Фонда распространялась на все новые и новые планеты, но первыми на них неизменно появлялись торговцы. Иногда они покидали Терминус на долгие месяцы, а то и годы; их корабли зачастую напоминали лоскутные одеяла из-за множества заплат и латок, налепленных кое-как членами экипажей; особой честностью они не отличались; их отвага…

Все это позволило им основать Империю более долговечную, чем Четыре Королевства, опиравшиеся на деспотическую псевдорелигию…

Известно множество историй об этих одиноких, неординарных личностях, полушутя-полусерьезно избравших своим девизом один из афоризмов Сэлвора Хардина: «Не совершай ошибок из-за моральных устоев!» В настоящее время уже невозможно отделить правду от вымысла. Вероятно, рассказчикам этих историй была свойственна страсть к преувеличению…

Галактическая Энциклопедия.

Как только Лиммар Пониц намылился, раздался телефонный звонок. И здесь, в суровом и темном космосе Галактической Периферии повторилась все та же банальная ситуация — человек в ванной и телефон.

К счастью, эта часть корабля, владелец которого промышлял торговлей на свой страх и риск, не была загромождена всевозможными товарами и отличалась повышенной комфортностью. Такой повышенной, что душ с настоящей горячей водой размещался в крохотной кабинке в четырех метрах от панели управления. Пониц отчетливо услышал прерывистое дребезжание телефона.

Весь в мыльной пене, ругаясь, он выскочил из душа, чтобы включить переговорное устройство — и уже через три часа его догнал другой торговый корабль. И улыбающийся юнец вошел к нему через приемный отсек между кораблями.

Пониц уступил ему свое лучшее кресло, а сам примостился на вращающемся стуле у приборного щитка.

— Что же это вы, Горм, — неприветливо спросил он, — гонитесь за мной от самого Фонда?

Лес Горм зажег сигарету и покачал головой, не соглашаясь с Поницем:

— Я? Да ни в коем случае! Я всего лишь простофиля и неудачник, случайно попавший на Глиптал IV через день после того, как они получили почту. И поэтому они поручили мне доставить вам это.

Небольшой мерцающий шарик перешел из рук в руки. Горм добавил:

— Конфиденциально. Сверхсекретно. Не подлежит, насколько я понимаю, передаче по субэфиру и так далее. По крайней мере, это персональная капсула, и только вы можете ее открыть.

Пониц неприязненно рассматривал капсулу.

— Это и так понятно. Хороших новостей в таких штуках не бывает.

Попав к нему в руки, капсула раскрылась, и из нее стала появляться тонкая, прозрачная, упругая лента. Он быстро пробежал ее глазами, поскольку к тому времени, когда вся лента вышла наружу, ее начало уже потемнело и сморщилось, а через полторы минуты она вся почернела и распалась на атомы.

— О, Галактика! — проворчал Пониц.

Лес Горм тихо спросил его:

— Могу ли я быть чем-нибудь полезен? Или это полная тайна?

— Вы из Гильдии, поэтому я могу рассказать вам. Мне придется отправиться на Аскон.

— В это жуткое место? Но почему?

— Они арестовали торговца. Но это между нами.

— Арестовали! Но это же нарушение Конвенции! — гневно воскликнул Горм.

— Так же, как и вмешательство во внутренние дела.

— А, так вот в чем дело. — Горм подумал. — А кто этот торговец? Я с ним знаком?

— Нет! — резко ответил Пониц, и Горм, поняв намек, перестал задавать вопросы.

Пониц встал и уныло посмотрел на обзорный экран, бормоча при этом проклятия, обращенные ко всей Галактике. Затем воскликнул:

— Вот неудача! Я ведь еще ничего не продал!

Горм понимающе кивнул:

— Да, дружище, Аскон — закрытая для торговли зона.

— Именно. Там и перочинного ножика не продашь. Они не покупают никакие ядерные устройства. На мне висит мой план по продаже, и лететь туда — значит, совершенно завалить дело.

— А вы не можете отказаться?

Пониц рассеянно покачал головой:

— Я знаю этого парня и не могу бросить друга в беде. Будь что будет. Жизнь моя в руках Галактического Духа, и я радостно иду по указанному им пути.

— Как это? — Горм не понял своего собеседника.

Пониц взглянул на него и издал короткий смешок:

— Я и забыл. Вы ведь никогда не читали «Книгу Духа», нет?

— И не слыхал о такой, — ответил Горм.

— Это потому, что вы не изучали религию.

— Религию? Чтобы стать жрецом?! — Горм был потрясен до глубины души.

— Именно. Это мой позор и страшная тайна. Впрочем, я не смог ужиться со Святыми Отцами. Они выгнали меня, и этого оказалось достаточно, чтобы получить светское образование при Фонде. Ладно, я думаю, мне пора двигаться. Как у вас идут дела в этом году?

— В этом году я делаю последнюю ходку с товаром. Я свою квоту выполню!

— Счастливец! — уныло сказал Пониц.

После ухода Горма он еще долго сидел в глубокой задумчивости.

Итак, Эскел Горов на Асконе, и к тому же в тюрьме.

Как плохо! Намного хуже, чем кажется на первый взгляд. Ведь одно дело — навешать лапшу на уши любопытному юнцу, чтобы его отшить, и совсем другое — посмотреть правде в глаза.

Потому что Лиммар Пониц был одним из немногих, кто знал, что Старший Торговец Эскел Горов к торговле не имел никакого отношения. Профессия у него была совсем другая — он был агентом Фонда!

2

Прошло уже целых две недели. Две недели потеряны совершенно напрасно!

Одна неделя пошла на то, чтобы достичь Аскона, на самых дальних подступах к которому его встретил целый рой сторожевых кораблей. Какой бы ни была их система обнаружения — она работала, и неплохо.

Они ненавязчиво сопровождали его, не подавая никаких сигналов и сохраняя дистанцию; в то же время они довольно бесцеремонно направляли его к главному солнцу Аскона.

Пониц мог бы справиться с ними одной левой. Эти корабли сохранились со времен давно уже ушедшей в небытие Галактической Империи и предназначались для спорта, а не для боевых действий. К тому же без ядерного оружия — они хотя и выглядели живописно, но были совершенно безопасны. Но Эскел Горов находился у них в руках, а заложника Горова в беде не оставят. И асконцы должны это усвоить раз и навсегда.

И еще одна неделя, целая неделя потрачена на то, чтобы обойти множество нуднейших должностных лиц, отделявших Великого Магистра от всего остального мира. Приходилось втираться в доверие и убеждать каждого столоначальника. У каждого из них приходилось бесконечно долго вымаливать замысловатую, украшенную завитушками подпись, которая открывала путь к чиновнику более высокого ранга.

И впервые его документы, свидетельствующие о том, что он торговец, оказались совершенно бесполезными.

Но вот, наконец, от Великого Магистра его отделяет лишь золоченая дверь и стража. Двух недель как не бывало.

Горов по-прежнему в тюрьме, а груз Поница пылится без дела в трюмах его корабля.

Великий Магистр оказался коротышкой с залысинами и лицом, сплошь покрытым морщинами; шею его обвивал огромный лоснящийся меховой воротник, который, казалось, был настолько тяжел, что вынуждал его сидеть неподвижно.

Он взмахнул рукой, и цепочка вооруженных охранников расступилась, чтобы Пониц мог подойти к подножию трона.

— Молчите! — выкрикнул Великий Магистр, и Пониц, уже собиравшийся заговорить, прикусил язык.

— Вот так-то, — правитель Аскона успокоился, — я не выношу пустой болтовни. Угрожать вы не можете, а лестью меня не возьмешь. Жаловаться вам тоже не на что. Вас, бродяг, предупреждали множество раз, что ваши чертовы корабли не должны заходить на Аскон.

— Сэр, — спокойно ответил Пониц, — никто и не пытается оправдывать торговца, о котором идет речь. Торговцы придерживаются политики невмешательства в дела тех планет, на которых их присутствие нежелательно. Но Галактика велика, и поэтому и прежде бывали случаи непреднамеренного нарушения границ. Произошла прискорбная ошибка.

— Разумеется, прискорбная, — заверещал Великий Магистр. — Но ошибка ли? Ваши люди с Глиптала IV стали закидывать меня просьбами начать переговоры уже через два часа после ареста этого негодяя и богохульника. Они неоднократно предупреждали меня о вашем прибытии. Все это похоже на тщательно организованную кампанию с целью его освободить. И слишком многого вы ожидаете, слишком многого, учитывая допущенные ошибки, прискорбные они или нет.

Черные глаза асконца презрительно смотрели на него. Он снова затараторил:

— Неужели вы, торговцы, перепархивающие с планеты на планету, как обезумевшие бабочки, до такой степени утратили чувство реальности, что, приземлившись на главной планете Аскона, в центре его солнечной системы, осмеливаетесь называть это непреднамеренным пограничным недоразумением? Разумеется, вы так не думаете.

Пониц постарался скрыть свой испуг. Он упрямо твердил свое:

— Ваше Святейшество, если попытка торговца была преднамеренной, то это явное нарушение закона. Устав нашей Гильдии самым строгим образом запрещает подобные действия.

— Это несомненно нарушение закона, — грубо ответил асконец, — причем такое, что вашему коллеге придется расстаться с жизнью, расплачиваясь за него.

Пониц совсем пал духом. Асконец был настроен весьма решительно.

Пониц сказал:

— Смерть, Ваше Святейшество, необратимое явление. Поэтому, разумеется, должна быть какая-то альтернатива.

Наступило молчание, а затем асконец осторожно начал:

— Мне говорили, что Фонд — организация довольно состоятельная.

— Состоятельная? Разумеется, но мы богаты именно тем, что вас меньше всего интересует. Наши ядерные товары…

— Ваши товары не имеют никакой ценности, поскольку на них нет благословения предков. Ваши товары греховны и преданы анафеме, потому что они были прокляты предками. — Все это он говорил голосом, лишенным каких-либо эмоций, — он повторял раз и навсегда заученные догмы.

Великий Магистр опустил глаза и спросил, как бы намекая на что-то:

— Есть ли у вас другие ценности?

Торговец, однако, намек не понял:

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Что бы вы хотели получить?

Асконец развел руками:

— Вы хотите поменяться со мной местами и узнать, что мне нужно? По-видимому, ваш коллега подвергнется наказанию, предусмотренному за святотатство уголовным кодексом Аскона. Смерть в газовой камере. Мы справедливые люди. За подобное преступление даже самый бедный крестьянин понес бы аналогичное наказание. Даже я был бы наказан не менее строго.

Пониц растерянно пробормотал:

— Ваше Святейшество, позволят ли мне встретиться с заключенным?

— Законы Аскона, — строго ответил Великий Магистр, — не разрешают осужденному с кем-либо общаться.

Пониц уже стал терять надежду.

— Ваше Святейшество, умоляю вас проявить милосердие к душе этого человека в тот час, когда телу предстоит с ней расстаться. Он был лишен духовного утешения все это время, когда жизнь его находилась в опасности. Даже теперь он не готов еще припасть к груди Духа, правящего всем миром.

Великий Магистр медленно и недоверчиво переспросил:

— Так вы Пастырь Душ?

Пониц скромно поклонился.

— Меня научили этому. В безлюдных просторах Космоса мы нужны бродячим торговцам, чтобы заботиться о духовной стороне жизни, посвященной торговле и мирским делам.

Правитель Аскона в задумчивости закусил нижнюю губу.

— Каждый человек должен подготовить свою душу для путешествия к духам предков. Раньше я и не знал, что торговцы тоже верят в Духа.

3

Когда Лиммар Пониц открыл тяжелую дверь, Эскел Горов зашевелился на ложе. Дверь с грохотом захлопнулась. Горов что-то проворчал — и вскочил на ноги.

— Пониц! Они прислали тебя!

— Чистая случайность, — хмуро ответил Пониц, — или работа моего личного демона-вредителя. Во-первых, ты попал в историю на Асконе. Во-вторых, мой маршрут, известный Совету по торговле, проходил на расстоянии пятидесяти парсеков от этой системы, когда все произошло. В-третьих, раньше мы работали вместе, и Совету это известно. Миленький раскладик, не правда ли? Ответ напрашивается сам собой.

— Осторожно, — нервно сказал Горов, — нас наверняка подслушивают. Ты захватил Искривитель Поля?

Пониц показал ему украшенный орнаментом браслет на запястье, и Горов успокоился.

Пониц огляделся по сторонам. Камера была пустая и просторная. Она была хорошо освещена. Неприятных запахов не было. Он сказал:

— Неплохо. Они обошлись с тобой весьма любезно.

Горов пропустил замечание мимо ушей.

— Послушай, как тебе удалось сюда пробраться? Я уже почти две недели сижу в одиночке.

— То есть с тех пор, как я сюда прибыл. По-видимому, у старикашки, который всем здесь заправляет, нашлось слабое местечко. Он прислушивается к благочестивым речам. Я рискнул и выиграл, и вот я здесь — в роли твоего духовного наставника. У такого набожного, как он, человека есть свои причуды. Он без колебаний перережет тебе горло, если ему это будет угодно, но он не посмеет навредить твоей бессмертной душе, которой скорее всего-то и нет. Это просто пример из практической психологии. Торговец должен знать всего понемножку.

Горов ехидно улыбнулся:

— Да, ты ведь учился в богословской школе. Ты мастер на все руки, Пониц. Я рад, что прислали именно тебя. Но Великий Магистр любит не только мою душу. Он говорил что-нибудь о выкупе?

Торговец прищурился:

— Он вскользь на что-то намекал и угрожал задушить тебя в газовой камере. Я сделал вид, что не понял и уклонился от разговора на эту тему — думал, ловушка. А это, оказывается, вымогательство. И чего же он хочет?

— Золота!

— Золота? — Пониц нахмурился. — Сам металл? Но для чего он ему?

— Это их средство обмена.

— Неужели? А где мне его взять?

— Где сможешь. Послушай, это важно. Если ты пообещаешь Великому Магистру золото, со мной ничего не произойдет. Пообещай столько, сколько он запросит. Может, придется вернуться в Фонд и взять. Когда меня освободят, нас отконвоируют за пределы системы, и тогда мы распрощаемся.

Пониц неодобрительно посмотрел на него:

— А потом ты возвратишься сюда — и все сначала.

— Мое задание — продавать ядерные заряды на Асконе.

— Они схватят тебя прежде, чем ты углубишься в их зону на один парсек. Я полагаю, тебе об этом известно.

— Впервые слышу, но это ничего не меняет.

— Во второй раз они тебя прикончат.

Горов пожал плечами.

Пониц тихо сказал:

— Если мне опять предстоит вступить в переговоры с Великим Магистром, то мне нужно познакомиться с подоплекой этой истории. До сих пор я действовал вслепую. Некоторые мои замечания чуть не вызвали у Его Святейшества приступ бешенства.

— Все очень просто, — сказал Горов. — Упрочить позиции Фонда здесь, на Периферии, мы можем только в том случае, если создадим теократическую империю, заинтересованную в торговле. Мы еще слишком слабы, чтобы силой установить контроль за их политической жизнью. Это все, что мы можем сделать для сдерживания Четырех Королевств.

Пониц кивнул:

— Я понимаю. Мы не можем установить контроль при помощи религии за теми солнечными системами, которые откажутся применять наши ядерные устройства.

— И, следовательно, могут стать враждебными центрами борьбы за независимость.

— Все понятно, — сказал Пониц. — Довольно теории. Что же конкретно мешает торговле? Религия? Великий Магистр на это намекал.

— Их религия — разновидность культа предков. В их преданиях говорится, как праведные и простодушные герои покончили с ужасами прошлого. В них, вероятно, в искаженном виде рассказывается о периоде анархии, когда были изгнаны войска Императора и создано независимое правительство. Передовая наука и ядерная энергетика стали отождествляться с прежним Имперским режимом, который они вспоминают с ужасом.

— Неужели? Однако они владеют миленькими корабликами, которые ловко меня засекли с расстояния в два парсека. Разве это возможно без ядерных установок?

Горов пожал плечами:

— Эти корабли несомненно остались у них со времен Империи. Может быть, у них и ядерные двигатели. Они не выбрасывают их на свалку. Но дело в том, что они не гонятся за новшествами, и их экономика совершенно не зависит от ядерной энергии. Это-то мы и должны изменить.

— Но как мы этого добьемся?

— Мы должны хоть где-то прорвать оборону! Короче говоря, если я смогу продать перочинный нож, у которого вместо лезвия — силовое поле, местному аристократу, то он будет заинтересован ввести законы, позволяющие ему им пользоваться. Откровенно говоря, звучит это довольно глупо, хотя с точки зрения психологии все вполне логично. Для того чтобы создать проядерную фракцию при дворе, нужно продать жизненно важную аппаратуру в местах, имеющих ключевое, стратегическое значение.

— И для этого они послали именно тебя? А я здесь лишь для того, чтобы выкупить тебя на свободу и убраться восвояси, а ты опять продолжишь свои попытки? Ну разве это справедливо?

— В каком смысле? — осторожно поинтересовался Горов.

— Послушай! — Пониц наконец вышел из себя. — Ты дипломат, а не торговец, как бы ты себя не называл. А это задание для того, кто занимается торговлей профессионально. У меня весь корабль забит товаром, который превращается в хлам, а ведь на мне висит план по продаже, и похоже, что выполнить мне его не удастся.

— Ты хочешь сказать, что тебе приходится рисковать жизнью, занимаясь не своим делом?

— А ты имеешь в виду, что это зависит от патриотизма человека, а торговцы не патриотичны?

— Разумеется, нет. Первопроходцам патриотизм ни к чему.

— Пусть будет по-вашему. Я согласен. Я не для того болтаюсь по космосу, чтобы спасать Фонд или для чего-нибудь подобного. Но я путешествую, чтобы делать деньги, а здесь я вижу для этого определенные возможности. Если это поможет Фонду, тем лучше. Мне ведь случалось рисковать жизнью по причинам намного менее значительным.

Пониц встал. Горов последовал его примеру.

— Что ты намерен предпринять?

Торговец улыбнулся:

— Горов, я не знаю, пока не знаю. Но если загвоздка заключается в том, чтобы продать товар, то я ваш союзник. Я не люблю хвастаться, но в одном я никогда не пасовал: свой годовой план по продаже товаров я выполнял всегда.

Стоило ему постучать, и дверь камеры тут же распахнулась. По обеим ее сторонам стали стражники.

4

— Показывайте! — сурово приказал Великий Магистр. Он утопал в мехах; его щуплая рука сжимала металлический прут, заменявший ему посох.

— И золото, Ваше Святейшество?

— И золото, — равнодушно согласился Великий Магистр.

Пониц поставил ящик и открыл его, стараясь действовать как можно более уверенно. Он чувствовал себя очень одиноким среди этих враждебно настроенных людей — точно так же он чувствовал себя в первый год работы в космосе. Окружавшие его бородатые советники неприязненно смотрели на него. Среди них находился и Ферл, любимчик Великого Магистра, сидевший возле своего повелителя. Его неподвижное, худое лицо не выражало ничего, кроме злобы. Пониц уже встречался с ним однажды и сразу распознал в нем своего главного врага, а следовательно, и первую жертву.

За стеной вооруженный отряд ожидал приказаний. Пониц был полностью отрезан от своего корабля; единственным его оружием был этот ящик, который он хотел использовать в качестве взятки. Горов по-прежнему оставался заложником.

Он закончил настройку уродливого приспособления, над которым работал целую неделю, проявляя чудеса изобретательности, и еще раз взмолил бога, чтобы кварц, футерованный свинцом, выдержал нагрузку.

— Что это? — спросил Великий Магистр.

— Это, — ответил Пониц, несколько отступив, — небольшое устройство, которое я сконструировал самостоятельно.

— Это и так понятно, но я спрашиваю вас не об этом. Это одна из мерзостей черной магии, распространенной на вашей планете?

— Оно работает на ядерном топливе, — признался Пониц, — но никому из вас не придется к нему прикасаться или вообще что-нибудь с ним делать. Этим буду заниматься только я, и если в этом и есть что-либо мерзкое, то я беру весь грех на себя.

Великий Магистр угрожающе занес над машиной свою железную трость; он быстро и беззвучно шевелил губами, читая очистительные заклинания. Советник с худым лицом, стоявший справа от него, нагнулся к нему, и его рыжие, щетинистые усы прикоснулись к уху Великого Магистра. Старый асконец раздраженно отмахнулся от него.

— А какая связь между этим орудием зла и золотом, которое может спасти жизнь вашего соотечественника?

— С помощью этой машины, — начал объяснять Пониц, опустив руку на главную камеру и чуть поглаживая ее твердые, круглые бока, — я могу превратить железо, которым вы пренебрегаете, в золото высшей пробы. Это единственное известное человеку устройство, превращающее железо, обыкновенное железо, Ваше Святейшество, в сверкающее, полновесное, желтое золото.

Пониц почувствовал, что речь его не удалась. Обычно, расхваливая свой товар, он говорил красиво и убедительно, как по-писанному; впрочем, его Святейшество интересовала не форма, а содержание.

— Ах, так? Трансмутация. И прежде находились болваны, утверждавшие, что владеют ею. Они поплатились за святотатство.

— Но они добились успеха?

— Нет, — ответил Великий Магистр, все же несколько заинтригованный. — Успех в получении золота был бы преступлением со смягчающими обстоятельствами. Роковой является неудачная попытка. Ну ладно, что вам удастся сделать с моим железом? — Он постучал им по полу.

— Прошу меня извинить, Ваше Святейшество, но мое устройство — уменьшенная модель, изготовленная мною собственноручно, и ваш жезл просто не поместится в него.

Сверкая глазами, Великий Магистр осмотрел всех присутствующих.

— Рэндел, твои пряжки. Ну давай же, ты сполна получишь за них.

Пряжки передали по цепочке, из рук в руки. Великий Магистр задумчиво взвесил их на ладони.

— Возьмите, — сказал он и швырнул их на пол.

Пониц поднял их. Ему пришлось попотеть, чтобы открыть цилиндр, а когда он устанавливал пряжки на анодном экране, глаза слезились от напряжения. Потом будет легче, но в первый раз все должно пройти так, как надо.

В течение десяти минут самодельный трансмутатор зловеще потрескивал, запахло озоном. Асконцы, перешептываясь, отступили. Ферл что-то настойчиво шептал на ухо своему повелителю. Великий Магистр сидел неподвижно с каменным лицом.

Пряжки стали золотыми!

Пониц протянул их Великому Магистру, пробормотав: «Ваше Святейшество», но старик заколебался, а затем жестом показал убрать их от него подальше. Он пристально смотрел на трансмутатор. Пониц быстро заговорил:

— Господа, это чистое золото. Сплошное золото. Если хотите, вы можете проверить это при помощи любых физических и химических тестов. Его нельзя отличить от обычного золота. Такой обработке можно подвергнуть любое железо. Ржавчина не помешает, да и примеси других металлов тоже, если их количество будет незначительным…

Но Пониц говорил лишь для того, чтобы чем-то заполнить тишину. Он по-прежнему держал пряжки в руке, и слова его подтверждало золото.

Наконец, Великий Магистр медленно протянул руку, и тогда тощий Ферл громко сказал:

— Ваше Святейшество, это золото получено из пагубного источника.

Пониц возразил ему:

— Розы вырастают из грязи, Ваше Святейшество. Торгуя с вашими соседями, вы покупаете самые разнообразные товары, не спрашивая, где они их взяли, произведены ли они на старинной машине, получившей благословение ваших предков, или им продали их странствующие по космосу изгои. К тому же я продаю вам золото, а не машину.

— Ваше Святейшество, — сказал Ферл, — вы не несете ответственности за грехи иностранцев, действующих без вашего согласия, за вашей спиной. Но принять это странное фальшивое золото, изготовленное греховным способом из железа в вашем же присутствии — значит нанести оскорбление бессмертным душам наших священных предков.

— И все же золото есть золото, — задумчиво проговорил Великий Магистр. — И это всего лишь выкуп за осужденного язычника. Вы слишком непримиримы, Ферл.

Но руку свою он убрал.

Пониц продолжал его убеждать:

— Ваше Святейшество, вашими устами глаголет сама мудрость. Подумайте, вы ведь ничего не потеряете, если отпустите язычника, а золотом, полученным в обмен за него, вы сможете украсить гробницы своих священных духов. И даже если допустить, что золоту изначально присуще зло, то этот презренный металл сразу очистился бы от скверны, если использовать его в столь благочестивых целях.

— Клянусь костями моего дедушки! — неожиданно воскликнул Великий Магистр и громко засмеялся. — Ну что вы скажете, Ферл, об этом молодом человеке? Говорит он убедительно. Так же убедительно, как предки.

— По-видимому, это так, если допустить, что его красноречие не навязано Злым Духом.

— Я предложу вам условия еще более выгодные, — вдруг сказал Пониц, — золото я отдам вам в залог. Положите его на алтари ваших предков в качестве жертвоприношения, а я останусь у вас еще тридцать дней. Если к концу этого срока не будет никаких признаков их неудовольствия, если не произойдет никакого несчастья, то это будет лучшим доказательством того, что они согласны принять эту жертву. Ну, что еще я могу вам предложить?

И когда Великий Магистр встал, чтобы увидеть, все ли согласны, все члены совета выразили свое одобрение. Даже Ферл одобрительно кивнул, хотя и закусил при этом кончик уса.

Пониц улыбнулся и подумал, что богословское образование может иногда и пригодиться.

5

Еще неделю пришлось потратить на то, чтобы организовать встречу с Ферлом. Пониц волновался и чувствовал себя беспомощным, хотя за последнее время уже успел свыкнуться с этим чувством. В сопровождении охранника он выехал за город. В сопровождении охранника он прибыл на загородную виллу Ферла. Выхода не было, оставалось только смириться и не оглядываться через плечо.

В компании других старейшин Ферл выглядел старше своих лет и плюгавее, чем был на самом деле. В свободной одежде он вообще не казался старейшиной.

Он грубо сказал ему:

— Вы странный человек.

Его близко посаженные глаза чуть-чуть подергивались.

— Всю последнюю неделю и особенно два последних дня вы постоянно намекаете, что мне нужно золото. Это пустая трата времени. Покажите мне человека, который бы от него отказался! Но почему вы не хотите сделать следующий ход?

— Дело не только в золоте, — осторожно ответил Пониц. — Не только в золоте. Подумаешь там, монета или две. Дело во всем том, что стоит за золотом.

— Но что может стоять за золотом? — Ферл попытался прощупать своего собеседника. — Надеюсь, это не подготовка к еще одному неуклюжему эксперименту…

— Неуклюжему? — Пониц чуть-чуть нахмурился.

— О, разумеется, — Ферл сложил руки и легонько потер ими подбородок, — я не критикую вас. Я уверен — неуклюжесть была разыграна. Я бы предупредил Его Святейшество и об этом, если бы знал наверняка, что вами движет. Будь я на вашем месте, я бы сотворил золото на корабле и предложил его с глазу на глаз. Это позволило бы обойтись без устроенного вами спектакля и избавило бы вас от той неприязни, которую вы к себе вызвали.

— Это верно, — согласился Пониц, — но так как я — это я, то я согласился на неприязнь ради того, чтобы привлечь ваше внимание.

— Ах, вот в чем дело! Только поэтому! — Ферл даже не попытался скрыть свое презрение. — И я полагаю, вы предложили тридцатидневный срок для очищения золота от скверны ради того, чтобы выиграть время и завязать связи более тесные. Но что если золото окажется нечистым?

Пониц позволил себе мрачно пошутить:

— И это тогда, когда приговор зависит от тех, кто больше всего заинтересован в том, чтобы оно оказалось чистым?

Ферл пристально посмотрел на торговца. На его лице одновременно были написаны удивление и удовлетворение.

— Разумное замечание. А теперь скажите, зачем вы хотели привлечь мое внимание?

— Охотно. За то короткое время, что я тут нахожусь, я отметил несколько любопытных касающихся вас фактов. Например, вы молоды, очень молоды для члена Совета и, кроме того, вы потомок не такого уж древнего рода.

— Вы осуждаете мою семью?

— Ни в коем случае. Все признают, что ваши предки — великие и благочестивые люди. Однако, некоторые утверждают, что вы не принадлежите к Пяти Племенам.

Ферл откинулся на спинку кресла.

— При всем уважении ко всем заинтересованным лицам… — Свою злость он тоже не пытался скрыть. — Чресла Пяти Племен ослабели и кровь охладела. Не наберется и пятидесяти человек, принадлежащих к этим племенам.

— И все же находятся люди, утверждающие, что народ не потерпит на посту Великого Магистра того, кто не является потомком Пяти Племен. Поговаривают о том, что такой молодой и недавно выдвинувшийся любимец Великого Магистра наверняка приобретет могущественных врагов среди выдающихся государственных деятелей. Его Святейшество стареет, и когда он умрет, вы лишитесь его покровительства и защиты, в то время, как слова Духа, несомненно, будет истолковывать ваш враг.

Ферл сердито посмотрел на него:

— Для иностранца вы знаете слишком много. Смотрите, чтобы вам не укоротили нос, который вы суете не в свои дела!

— Поживем — увидим.

— Да я наперед все вижу! — Ферл нетерпеливо заерзал в своем кресле. — Вы собираетесь предложить мне богатство и власть, которые мне принесут ваши греховные машины, находящиеся на вашем корабле. Я угадал?

— Допустим. Но какие у вас могут быть возражения? Только ваши представления о добре и зле?

Ферл покачал головой:

— Не только. Послушайте, мой дорогой чужестранец, вы исповедуете языческий ангостицизм и можете думать о нас все, что вам заблагорассудится, но я не такой уж раб нашей мифологии, как это может показаться. Я образованный и, надеюсь, просвещенный человек. Все эти религиозные обычаи и ритуалы — это для масс.

— В таком случае, ваши возражения? — Пониц осторожно гнул свою линию.

— Именно это. Массы. Может быть, я хотел бы иметь с вами дело, но как найти достойное применение вашим приборам? Как может прийти ко мне богатство, если я смогу пользоваться, скажем, бритвой только в полной секретности, дрожа от страха? Даже если я побрею свой подбородок более чисто, то как я разбогатею? И как я смогу избежать смерти в газовой камере или от рук разъяренной толпы, если меня поймают с поличным?

Пониц пожал плечами:

— Вы совершенно правы. Но я хочу отметить, что выход в том, чтобы научить ваш народ пользоваться приборами, использующими ядерную энергию, для их же собственного удобства и для вашей колоссальной выгоды. Я не отрицаю, что предстоит огромная работа, но прибыль будет еще больше. Однако это ваши проблемы, а не мои, поскольку я не предлагаю вам ни бритву, ни нож, ни механическое устройство для уничтожения мусора.

— Что же вы предлагаете?

— Просто золото. Тотчас же. Вы получите машину, которую я показывал на прошлой неделе.

Ферл замер от неожиданности.

— Преобразователь?

— Именно. Все ваше железо вы превратите в золото. Я полагаю, этого с лихвой хватит, чтобы покрыть все ваши расходы и, несмотря на вашу молодость и ваших врагов, вы станете Великим Магистром. И к тому же это безопасно.

— В каком смысле?

— В том, что пользоваться ею можно втайне, что, как вы говорили, только и гарантирует безопасность, когда речь идет о ядерных устройствах. Вы можете спрятать преобразователь в самом глубоком подземелье самой неприступной крепости, находящейся в вашем самом отдаленном поместье — и он тут же принесет вам богатство. Вы получите золото, а не машину, золото, которое ничем не отличается от обычного золота.

— А кто будет на этой машине работать?

— Вы сами. Вам хватит пяти минут, чтобы научиться. А я установлю ее там, где вы пожелаете.

— А взамен?

— Взамен, — осторожно сказал Пониц, — я запрошу цену, и немалую. Ведь этим я зарабатываю себе на жизнь. Ну, скажем, поскольку эта машина дорогая — вы мне дадите столько сварочной стали, сколько стоит кубический фут золота.

Ферл засмеялся, и Пониц покраснел.

— Я отмечаю, сэр, — упрямо добавил он, — что за два часа вы вернете себе то, что потратили.

— Верно, а через час вы уедете, и машина перестанет работать. Мне нужны гарантии.

— Я даю вам слово.

— Прекрасная гарантия, — насмешливо поклонился Ферл, — но лучшей гарантией будет ваше личное присутствие. Я даю вам слово, что заплачу вам через неделю после того, как машина будет доставлена ко мне в рабочем состоянии.

— Это невозможно.

— Невозможно? Да вы заслуживаете смертной казни уже только за то, что осмелились предложить мне что-то купить. Выбора у вас нет, и если вы не согласитесь, вас завтра же отправят в газовую камеру.

Выражение лица Поница не изменилось, но в глазах вспыхнули крошечные искорки. Он сказал:

— Вы пользуетесь своим положением. Но, по крайней мере, вы дадите мне расписку?

— Чтобы и меня могли казнить? Ну уж нет! — Ферл расплылся в улыбке. — Нет, сэр, глупец только один из нас.

Торговец тихо спросил:

— Значит, мы договорились?

6

Горова освободили на тридцатый день в обмен на пятьсот фунтов золота самой высшей пробы. Снят был арест и с находящейся на карантине мерзости, какой являлся его корабль.

Затем, когда они покидали Аскон, путь им указывали те же миниатюрные, с лоснящимися боками корабли, что встречали их при подлете к этой системе.

Пониц наблюдал за крупинкой, освещенной тусклым солнцем, — кораблем Горова, визгливый голос которого доносился до него по непрерывному эфирному лучу, исключавшему возможность возникновения помех.

Горов говорил:

— Мы не этого добивались, Пониц, преобразователь не подойдет. Кстати, где ты его купил?

— Не покупал я его, — терпеливо ответил ему Пониц, — я скастрюлил его из установки для облучения продуктов питания. В действительности он не так уж и хорош. Требует огромных затрат энергии при переработке сколько-нибудь значительного количества материала, иначе Фонд не стал бы рыскать по всей Галактике в поисках тяжелых металлов. Этот трюк известен всем торговцам, правда, раньше я никогда не видел, чтобы железо превращали в золото. В целом же машина производит сильное впечатление и работает, хотя и не долго.

— Я все понял, но именно этот трюк нам не подходит.

— Я вытащил тебя из этого ужасного застенка.

— Это не имеет никакого значения. Тем более, что я снова туда возвращусь, как только мы избавимся от этой заботливой свиты.

— Но почему?

— Ты сам объяснил это тому политикану, с которым имел дело. — Горов с трудом сдерживал гнев. — Ваша сделка означает, что преобразователь нужен для какой-то цели, но сам по себе он никакой ценности не имеет. И поэтому он получил золото, а не прибор. С точки зрения психологии все было неплохо, так как тебе удалось его продать, но…

— Но? — тихо и вежливо переспросил Пониц.

Голос, доносившийся из телефонной трубки, стал еще более резким:

— Но мы хотим продать им оборудование, представляющее ценность само по себе, чтобы они могли пользоваться им не таясь. И со временем, в собственных интересах, высказались бы за ядерную технологию.

— Я это понимаю, — ласково ответил Пониц, — ты мне это уже объяснял. Но послушай, что выйдет из моей сделки. Пока преобразователь будет работать, Ферл будет чеканить золотую монету, а проработает преобразователь достаточно долго, чтобы принести ему средства, необходимые, чтобы подкупить избирателей и победить на следующих выборах. Нынешний Великий Магистр долго не протянет.

— Ты рассчитываешь на благодарность? — холодно поинтересовался Горов.

— Нет, на обоснованную заинтересованность в собственной выгоде. Преобразователь поможет ему победить на выборах, другие механизмы…

— Нет! Нет! Твоя посылка неверна. Он будет делать ставку не на преобразователь, а на старое доброе золото. Вот что я пытаюсь тебе объяснить.

Пониц усмехнулся и уселся поудобнее. Все прекрасно. Бедняга принял все за чистую монету. В голосе Горова уже слышалось бешенство.

Торговец сказал:

— Не торопись, Горов. Я не закончил. Речь идет о других механизмах.

Наступило непродолжительное молчание. Затем Горов осторожно спросил:

— Какие это другие механизмы?

Пониц по привычке сделал жест рукой, как будто собеседник мог его видеть.

— Ты видел наш эскорт?

— Вижу, — коротко ответил Горов. — Я спрашивал о механизмах.

— Я расскажу, если ты меня выслушаешь. Нас сопровождает личный флот Ферла. Выделив ему эти корабли, Великий Магистр оказал ему особую честь. Правда, Ферл долго этого добивался.

— И что же?

— А ты знаешь, куда они нас провожают? На шахты Ферла, находящиеся в его поместьях на самой окраине Аскона, вот куда. Послушай! — Пониц неожиданно вспылил. — Я же сказал, что занимаюсь этим бизнесом, чтобы зарабатывать себе на жизнь, а не спасать чужие планеты! Так-то. Я продал преобразователь за бесценок. Правда, я избежал газовой камеры, но это ведь никоим образом не будет учтено при оценке моей работы как торговца.

— Вернемся к шахтам, Пониц. Нам-то они зачем?

— Для прибыли. Мы загрузимся оловом, Горов. Забьем им все трюмы, возьмем столько, сколько сможет увезти эта старая калоша, да и тебе еще останется. Мне придется спуститься вниз вместе с Ферлом, чтобы его забрать, а ты, старина, вооружившись до зубов, будешь прикрывать меня сверху, на тот случай, если Ферл ведет двойную игру. Это олово я получил в уплату за свой товар.

— За преобразователь?

— За весь груз ядерных приборов и механизмов. Продал по двойной цене да еще взял комиссионные. Я признаю, что надул его, но мне же нужно выполнять план, не так ли?

Горов явно растерялся. Он чуть слышно сказал:

— Если ты не возражаешь, объясни, пожалуйста.

— Что тут объяснять? Все совершенно ясно, Горов. Видишь ли, этот умник думал, что поймал меня в свою дешевую западню, надеясь, что Великий Магистр скорее поверит ему, а не мне. Он взял преобразователь. На Асконе за это полагается смертная казнь. Но в любой момент он мог сказать, что из патриотических соображений заманил меня в ловушку, чтобы разоблачить как торговца запретным товаром.

— Это понятно.

— Разумеется, однако это еще не все. Дело в том, что Ферл и не подозревал о том, что существуют микрокинокамеры.

Горов неожиданно рассмеялся.

— Да, да, — сказал Пониц. — Он победил. Я был должным образом наказан. Но когда я покорно устанавливал преобразователь, я вставил в него съемочную камеру и вынул ее на следующий день во время ремонта. Получился премиленький фильм о том, как бедняга Ферл лихо включает преобразователь на полную мощность и кудахчет над первым золотым слитком, словно это яйцо, которое он только что снес.

— Ты ознакомил его с результатами своих трудов?

— Через два дня. Недотепа впервые в жизни увидел цветной объемный фильм. И хотя он утверждал, что не отличается суеверием, не сойти мне с этого места, если я видел когда-то более перепуганного человека. А когда я сказал ему, что на главной площади города установлен видеомагнитофон, который включится ровно в полдень, и фильм этот увидят миллионы фанатиков, которые разорвут его на куски, он тут же рухнул передо мной на колени, бормоча, что согласен на любую сделку.

— А ты и в самом деле, — пытался сдержать смех Горов, — установил эту штуку в центре города?

— Нет, но это не имело никакого значения. Он заключил со мной соглашение. Он купил все приборы, которые у меня были, и все, которые привез ты, пообещав столько олова, сколько мы можем увезти. Тогда он поверил, что я способен на все. Договор составлен в письменной форме, и я дам тебе один экземпляр, прежде чем выйду к нему из корабля.

— Но ты унизил его, — сказал Горов. — Станет ли он после этого пользоваться этими приборами?

— А почему бы и нет? И как иначе он сможет возместить свои убытки? А если он заработает на этом деньги, то ему удастся вернуть себе чувство собственного достоинства. А к тому же он наверняка станет следующим Великим Магистром и нашим лучшим другом.

— Да, — сказал Горов, — это была выгодная сделка. Правда, торгуешь ты при помощи приемов весьма сомнительных. Неудивительно, что тебя вышвырнули из семинарии. Разве у тебя нет моральных устоев?

— Не все ли равно, — равнодушно ответил Пониц. — Ты что, не знаешь, что сказал о моральных устоях Сэлвор Хардин?

Часть V

Торговые магнаты

1

Торговля …В полном соответствии с законами психоистории экономическое могущество Фонда все возрастало. Торговцы богатели; с богатством, как известно, приходит власть.

Иногда забывают, что Хобер Мэллоу начал свою жизнь обыкновенным торговцем. Но никогда не забывают о том, что умер он, став первым Торговым Магнатом…

Галактическая Энциклопедия.

Джоран Сутт соединил кончики пальцев с тщательно обработанными ногтями и сказал:

— Это загадка. И, между нами говоря, это может оказаться «кризисом Селдона».

Человек, сидевший напротив него, нащупал сигареты в кармане короткого смирнийского пиджака.

— Не знаю, что и сказать, Сутт. Как правило, политические деятели начинают вопить о «кризисе Селдона» всякий раз, когда предстоят выборы нового мэра.

Сутт слегка улыбнулся:

— Я не участвую в предвыборной кампании, Мэллоу. Нам угрожают ядерным оружием, и мы не знаем, откуда они его получают.

Хобер Мэллоу, Старший Торговец с планеты Смирно, равнодушно курил сигарету.

— Продолжайте, пожалуйста. Если у вас еще есть какие-то соображения — выкладывайте.

— Мэллоу никогда особенно не церемонился с людьми из Фонда, считая, что это было бы ошибкой. Хоть он, Мэллоу, и чужестранец, но чувство собственного достоинства у него есть.

Сутт показал ему трехмерную карту звездного неба, лежавшую у него на столе. Он нажал на нужные кнопки, и примерно полдюжины звездных систем загорелись ярко-красным цветом.

— Это, — тихо сказал он, — Республика Корелл.

Торговец кивнул.

— Я бывал там. Ужасная дыра. Вы можете называть ее республикой, но Коммдором всегда избирают кого-нибудь из семьи Арго. А если вам это не нравится — с вами что-нибудь произойдет. — Он поморщился и повторил: — Я бывал там.

— Но вы вернулись оттуда, что удается далеко не всем. Три торговых корабля, неприкосновенных, согласно Конвенции, без вести пропали на территории Республики за прошлый год. А ведь эти корабли были вооружены всеми обычными видами ядерного оружия и защищены силовыми полями.

— А последние переданные ими сообщения?

— Обыкновенные доклады. Ничего особенного.

— А что говорят кореллианцы?

Сутт насмешливо улыбнулся:

— А разве мы могли их спросить? Главное достояние Фонда — репутация могущественной державы среди планет Периферии. И вы думаете, что мы можем потерять три корабля и о них спрашивать?

— Ну тогда скажите, чем я могу быть вам полезен?

Джоран Сутт не мог позволить себе роскошь тратить время на досаду. Работая Секретарем Мэра, он не раз давал отпор оппозиционно настроенным членам Муниципального Совета, безработным, реформаторам и ненормальным, утверждавшим, что им удалось в мельчайших подробностях предсказать события будущего, запланированные Хэри Селдоном. Человека с такой закалкой не так-то легко вывести из себя.

Он сказал ровным голосом:

— Не спешите. Дело в том, что исчезновение трех кораблей в течение одного года не может быть простой случайностью. Значит, их уничтожили ядерным оружием еще более мощным, чем то, которое было у них на борту. Естественно, возникает вопрос: если у кореллианцев есть ядерное оружие, то где они его берут?

— Действительно, где?

— Два варианта. Или они создают его сами…

— Маловероятно!

— Весьма. Или мы столкнулись с предательством.

— Вы уверены? — холодно спросил Мэллоу.

Секретарь спокойно ответил:

— В этом нет ничего особенно удивительного. Так как Четыре Королевства подписали Конвенцию Фонда, то нам приходится иметь дело с мощным оппозиционным движением в каждом из них. Ведь в любом королевстве есть претенденты на трон и бывшие аристократы, которые даже не собираются делать вид, что испытывают к Фонду дружеские чувства. Вероятно, некоторые из них ведут себя все более активно.

Мэллоу покраснел.

— Я понимаю. Но что вы хотите сказать лично мне? Я — смирниец.

— Я знаю. Вы смирниец и родились на Смирно, одном из бывших Четырех Королевств. В Фонде вы лишь учились. По происхождению вы чужак, гражданин иностранного государства. Доподлинно известно, что в период войны между Анакреоном и Лорисом ваш отец был крупным землевладельцем, и затем, когда Сеф Сермак перераспределил землю, у вас отобрали все ваши поместья.

— Нет! Клянусь черным Космосом, нет! Мой отец родился в семье бедняков и умер до того, как Фонд победил. Он работал на шахте, получал гроши. Прежнему режиму я ничем не обязан. Но я родился на Смирно и, клянусь Галактикой, я не стыжусь ни Смирно, ни смирнийцев. Вы можете хитрить и намекать на предательство, но вы не запугаете меня и не заставите лизать Фонду зад. А теперь вы можете выдвигать обвинения или давать приказания. И то, и другое мне безразлично.

— Мой дорогой Старший Торговец. Меня совершенно не интересует, был ли ваш отец Королем Смирно или самым бедным человеком этой планеты. Я перечислил эти вздорные слухи о вашем происхождении только для того, чтобы показать вам, что они меня совершенно не интересуют. И главное, вы не поняли, к чему я клоню. Давайте начнем сначала. Вы смирниец. Вы знаете Чужаков. Кроме того, вы торговец, и к тому же один из лучших. Вы бывали в Корелле и знаете кореллианцев. Вот туда-то вам и предстоит отправиться.

Мэллоу затаил дыхание:

— В качестве шпиона?

— Отнюдь нет. В качестве торговца, но торговца глазастого. Может быть, вам удастся выяснить, кто снабжает их ядерным оружием. Поскольку вы смирниец, хочу напомнить вам, что экипажи двух пропавших кораблей были набраны на Смирно.

— Когда мне отправляться в путь?

— Когда ваш корабль будет готов?

— Через шесть дней.

— Тогда и отправляйтесь. Подробности вам сообщат в Адмиралтействе.

— Отлично! — Торговец встал, крепко пожал руку Сутту и вышел.

Сутт медленно разжал кулаки, выпуская пар; подождал, а затем, пожав плечами, зашел в кабинет Мэра.

Мэр выключил монитор и откинулся назад в кресле:

— Ну и каково ваше мнение?

— Из него мог бы получиться неплохой актер, — задумчиво ответил Сутт.

2

Вечером того же дня в холостяцкой квартире Джорана Сутта на двадцать первом этаже Дома Хардина Публий Манлио неторопливо смаковал вино.

Тот самый Публий Манлио, худощавый, с седыми волосами, который занимал в Фонде два весьма ответственных поста. В администрации Мэра он исполнял обязанности Министра иностранных дел и, кроме того, на всех планетах, за исключением самого Фонда, его считали Примасом Церкви, Поставщиком Святой Еды, Руководителем Храмов и обладателем множества других малопонятных, но звучных титулов.

Он сказал:

— Но он позволил вам послать туда этого торговца. Это уже что-то.

— Да нет, — ответил Сутт, — это нам почти ничего не дает. Наша военная хитрость придумана довольно скверно, поскольку мы не представляем себе, к чему она приведет. Это все равно что бросать вместо лассо веревку в надежде, что она завяжется сама собой.

— Верно. И этот Мэллоу человек знающий и ловкий. А что, если он не даст обвести себя вокруг пальца?

— Нам придется рискнуть. Если совершено предательство, то совершил его не простак. А если нет, то нам нужен талантливый агент, чтобы докопаться до истины. А Мэллоу будет «под колпаком». Вам налить?

— Нет, спасибо, мне уже достаточно.

Сутт налил себе и стал терпеливо слушать полные тревоги рассуждения своего собеседника.

Впрочем, выслушать их до конца ему не удалось, поскольку Примас вдруг ни с того ни с сего спросил:

— Сутт, что у вас на уме?

— Я не стану скрывать, Манлио, — чуть слышно ответил тот, — начался «кризис Селдона».

Манлио пристально посмотрел на него и затем вежливо спросил:

— Как вы узнали? Неужели Селдон опять появился в Камере Времени?

— Ну это, мой друг, уж совсем лишнее. Подумайте сами. С тех пор как Галактическая Империя покинула Периферию и предоставила нас самих себе, мы ни разу не сталкивались с противником, обладающим ядерным оружием. И вот это произошло. Это кажется весьма существенным даже без других обстоятельств, но они тоже имеются. Впервые за семьдесят лет мы имеем дело с крупнейшим кризисом в нашей внутренней политической жизни. Я полагаю, что совпадение двух этих кризисов, внутреннего и внешнего, не оставляет никаких сомнений.

Манлио искоса взглянул на него:

— И все-таки меня это не убеждает. В прошлом уже имели место два «кризиса Селдона», и в обоих случаях Фонд был на краю гибели. Пока эта опасность не повторилась, о третьем кризисе говорить не приходится.

Сутт по-прежнему сохранял полное спокойствие.

— Опасность уже появилась. Когда кризис начнется, любой дурак сможет его распознать. Выявить его еще в зародыше — значит оказать ценную услугу государству. Послушайте, Манлио, наше историческое развитие было запланировано. Нам наверняка известно, что Хэри Селдон определил вероятность того, что в будущем произойдут те или иные события. Мы знаем, что в один прекрасный день мы возродим Галактическую Империю. Мы знаем, что на это уйдет тысяча лет или около этого. И мы знаем, что в течение этого периода нам придется пережить несколько кризисных ситуаций.

Первый кризис разразился через пятьдесят лет после создания Фонда, второй — через тридцать после первого. С тех пор прошло почти семьдесят пять лет. Пришло время очередного кризиса, Манлио.

Манлио растерянно посмотрел на него:

— И вы составили план противодействия кризису?

Сутт кивнул.

— И мне, — продолжал Манлио, — предстоит принять в нем участие?

Сутт опять кивнул:

— До того, как мы столкнемся с угрозой извне — с ядерной державой, — мы должны навести порядок в собственном доме. Эти торговцы…

— Ага! — Примас проницательно посмотрел на него.

— Да, да. Эти торговцы. Они приносят пользу, но слишком сильны и слишком самостоятельны. Они чужаки, получившие образование и забывшие о своей религии. С одной стороны мы вооружили их знаниями, с другой — мы лишились самого действенного способа держать их в повиновении.

— А если мы докажем, что нас предали?

— Если мы сможем это доказать, то достаточно будет принять простые и эффективные меры. Впрочем, это не имеет особого значения. Даже в том случае, если никто из них не стал предателем, на них все равно нельзя положиться. Они не связаны с нами узами родства или патриотизма. Мы не вызываем у них благоговейного страха. Если они станут светскими правителями внешних провинций, для которых мы со времен Сэлвора Хардина являемся Священной Планетой, то провинции эти могут от нас отколоться.

— Я все это понимаю, но меры…

— Меры следует принять немедленно, до того как кризис Селдона наберет силу. Если извне нам будут угрожать ядерным оружием, а внутри страны будет ощущаться недовольство, то последствия могут быть самые печальные. — Сутт поставил на стол пустой бокал. — И заняться этим придется вам.

— Мне?

— Я не могу взять это на себя. На мою должность назначают, а не избирают, и на законодательный процесс я не могу оказать никакого влияния.

— Мэр?

— Исключается. Это совсем не тот человек. Усилия он прилагает лишь для того, чтобы уйти от ответственности. Но если возникает независимая партия, которая может сорвать его переизбрание, то он, вероятно, согласится действовать с нами заодно.

— Но, Сутт, у меня нет способностей к политике.

— Предоставьте это мне. Кто знает, Манлио? Со времени Сэлвора Хардина один человек никогда не совмещал должности Примаса и Мэра. Но теперь это может произойти — если вы успешно справитесь этим заданием.

3

А на другом конце города у Хобера Мэллоу состоялась еще одна встреча, правда, в обстановке более непринужденной. Он долго слушал своего собеседника, а затем осторожно спросил:

— Да, я уже слышал о вашей борьбе за то, чтобы торговцы получили представительство в муниципалитете. Но почему, Твер, вы хотите, чтобы этим представителем был я?

Джейм Твер, всегда напоминавший о том, что он был в первой группе чужаков, получивших светское образование при Фонде, расплылся в улыбке:

— Я знаю, что делаю, — сказал он. — Я помню, как впервые встретился с вами год назад.

— На конференции торговцев.

— Верно. Фактически вы руководили тем, что на ней происходило. Вы рассадили в зале этих крепколобых баранов, полностью подчинили их своему влиянию, а затем увели в знак протеста. У жителей Фонда вы тоже пользуетесь популярностью. У вас есть обаяние или, по крайней мере, известность, которую вам принесли ваши рискованные приключения. А это в общем-то одно и тоже.

— Рад это слышать, — сухо сказал Мэллоу, — но почему сейчас?

— Потому что нам представилась возможность. Известно ли вам, что Министр просвещения подал в отставку? Пока об этом знают очень немногие.

— А как вы узнали?

— Не имеет значения. — Он возмущенно махнул рукой. — Но это так. Партия Действия вот-вот расколется, и мы можем ее прикончить, прямо поставив вопрос о том, чтобы торговцы получили равные права со всеми, или демократия — за или против…

Мэллоу удобнее уселся в кресле и принялся рассматривать свои пальцы:

— Нет, нет, Твер, извините. На следующей неделе я уезжаю по делам. Вам придется найти кого-то другого.

Твер удивленно взглянул на него:

— По делам? По каким делам?

— По очень секретным. И совершенно безотлагательным. Я беседовал с Личным Секретарем Мэра.

— Со змеей Суттом? — Джейм Твер заволновался. — Это надувательство. Мошенник хочет от вас избавиться, Мэллоу…

— Постойте. Не заводитесь. Если это обман, то когда-нибудь я возвращусь и сведу с ним счеты. Но если нет, то ваш змея Сутт играет нам на руку. Послушайте, приближается «кризис Селдона».

Мэллоу думал, что его слова произведут эффект. Но Твер лишь спросил:

— А что это такое, «кризис Селдона»?

— Клянусь Галактикой! — не выдержал Мэллоу. — Чем вы занимались в школе? И что вы хотите сказать этим дурацким вопросом?

Твер нахмурился:

— Объясните мне…

Они помолчали.

— Я объясню. — Мэллоу успокоился и медленно заговорил: — Когда Галактическая Империя начала разваливаться и когда окраины Галактики опять одичали и от нее отделились, Хэри Селдон и его шайка психологов создали колонию, Фонд, здесь, посреди этого хаоса, с тем чтобы мы культивировали искусство, науку и технику и стали бы зародышем Второй Империи.

— Ах да, я припоминаю…

— Я не закончил, — сурово сказал торговец. — Будущее Фонда было запрограммировано в соответствии с законами высокоразвитой тогда психоистории; они также приняли меры для того, чтобы вызвать ряд кризисов, которые вынудят нас быстрее продвигаться по пути создания Новой Империи. Каждый такой кризис, «кризис Селдона», знаменует собой эпоху в нашей истории. И сейчас грядет еще один кризис — третий.

Твер пожал плечами.

— Мне кажется, я и то-то слышал об этом в школе, но, вероятно, пропускал занятия чаще, чем вы.

— Мне тоже так кажется. Но забудем об этом. Да и какое это имеет значение, если меня ушлют сейчас, когда кризис только начинается? Трудно предвидеть, с чем я возвращусь, и к тому же выборы в Муниципалитет проходят ежегодно.

Твер посмотрел на него:

— Вы напали на какой-то след?

— Нет.

— У вас есть какие-то конкретные планы?

— Абсолютно никаких.

— Но…

— Но ничего, все будет в порядке. Хардин однажды сказал: «Для того, чтобы добиться успеха, недостаточно иметь план — нужно импровизировать». И я буду импровизировать.

Твер неуверенно покачал головой. Они посмотрели в глаза друг другу.

Мэллоу первым нарушил молчание. Вопрос его прозвучал довольно неожиданно и откровенно:

— А почему бы вам не полететь со мной? Да не смотрите так на меня, старина. Вы же были торговцем, до того как решили, что политика больше вас привлекает. По крайней мере, так говорят.

— А куда вы летите?

— К Вассаллианскому Коридору. В дороге я вас проинформирую подробнее. Ну, что вы скажете?

— А если Сутт не захочет терять меня из виду?

— Маловероятно. Если он стремится избавиться от меня, то почему бы ему заодно не отделаться от вас? А кроме того, ни один торговец не уйдет в космос без надежного, лично им набранного экипажа. Я нанимаю, кого хочу.

В глазах немолодого уже человека засверкали странные огоньки:

— Ладно. Я полечу с вами. — Он протянул свою руку. — Это будет мой первый рейс за три последних года.

Мэллоу пожал ему руку.

— Вот и отлично! Все будет в порядке, клянусь адским пламенем! А теперь я пойду, соберу ребят. Вы же знаете, где находится стоянка «Далекой Звезды», да? Загляните-ка туда завтра утром. До встречи.

4

Государственный строй Корелла не был чем-то из ряда вон выходящим: Республикой Корелл правил, по сути дела, абсолютный монарх, не носивший, однако, этого титула. И поэтому его неограниченная власть не сдерживалась факторами, смягчающими обычно нравы монархов, на законном основании восседающих на престолах, — королевской «честью» и дворцовым этикетом.

Население Республики жило в нищете. Эра Галактической Империи закончилась, и о ней напоминали лишь памятники и безмолвные руины. Эра Фонда еще не началась, что было совершенно неудивительно, поскольку правитель Корелл, Коммдор Аспер Арго, самым суровым образом контролировал деятельность торговцев, а к миссионерам относился еще строже.

Космодром обветшал и пришел в упадок, и это приводило в уныние экипаж «Далекой Звезды». Полуразрушенные ангары были покрыты плесенью, и Джейм Твер, раскладывая пасьянс, ругался последними словами.

Хобер Мэллоу спокойно посматривал в иллюминатор.

— Здесь неплохие возможности для торговли, — задумчиво сказал он.

Вряд ли можно было сказать о Корелле что-то еще. Путешествие на Корелл прошло без происшествий. Эскадрилья кореллианских боевых машин, посланная, чтобы перехватить «Далекую Звезду», состояла из кораблей-карликов, своего рода реликвий былой славы, и неповоротливых, неуклюжих гигантов. Они держались на расстоянии, не решаясь приблизиться. И теперь, неделю спустя, Мэллоу так и не удалось сократить дистанцию между двумя сторонами, поскольку все петиции о встрече с представителями местных властей оставались без ответа.

Мэллоу повторил:

— Здесь большие возможности для торговли. Сюда еще не ступала нога торговца.

Джейм Твер раздраженно взглянул на него и отложил карты в сторону:

— Вы намерены что-нибудь наконец предпринять, черт побери?! Команда ворчит, офицеры встревожены, я сам не знаю…

— Не знаете? Что вы не знаете?

— Не знаю, что происходит. Не знаю, что делаете вы.

— Жду.

Старый торговец хмыкнул. Кровь прилила к его лицу. Он проворчал:

— Вы действуете вслепую, Мэллоу. Космодром окружен охранниками, а над нами их корабли. Вполне возможно, что они готовятся стереть нас в порошок.

— У них была для этого целая неделя.

— Может быть, они ждут подкрепления. — Глаза Твера были злыми, он просто колол взглядом.

Мэллоу неожиданно уселся рядом с ним.

— Да, честно говоря, я уже думал об этом. Однако решить эту головоломку нелегко. Во-первых, мы беспрепятственно добрались сюда. Возможно, это ни о чем и не говорит, однако из трехсот с лишним кораблей в прошлом году исчезло только три. Мизерный процент. Но это может означать, что у них не так уж много кораблей с ядерным вооружением, и они не рискуют показывать их иностранцам без особой нужды, пока их число не увеличится.

Но с другой стороны, это может означать, что они вообще не обладают ядерной энергией. Или все же она у них есть, но они это скрывают, опасаясь, что кое-что стало известно. В конце концов, одно дело напасть на сбившийся с курса невооруженный корабль, и совсем другое — валять дурака с официальным представителем Фонда, когда сам факт его присутствия может означать, что Фонд что-то подозревает.

— Подождите, Мэллоу, подождите. — Твер умоляюще протянул к нему руки. — Я утону в этом потоке информации. К чему все эти подробности?

— Вам придется выслушать все эти подробности, Твер, — в противном случае вы ничего не поймете. Обе стороны тянут время. Они не знают, что делаю я, а я не знаю, что там у них происходит. Но мое положение менее выгодно, поскольку у меня один корабль, а их — целая планета, да еще, может быть, у них есть ядерное оружие. Поэтому я должен проявить выдержку. Разумеется, все это опасно. Разумеется, они могут стереть нас в порошок. Но мы были готовы к этому с самого начала. Нам остается только ждать. Ничего не поделаешь.

— Но… А это еще кто?

Мэллоу спокойно обернулся, потом подстроил видеоприемник. Весь экран заполнило морщинистое лицо вахтенного сержанта.

— Говорите, Сержант.

Сержант сказал:

— Извините, сэр, экипаж позволил миссионеру Фонда войти в корабль.

— Что такое? — Мэллоу сильно побледнел.

— Миссионер, сэр. Он нуждается в госпитализации.

— Похоже, из-за этой выходки в больницу попадет еще кое-кто. Команде приготовиться к бою.

Кают-компания почти опустела. Через пять минут после того, как Мэллоу отдал приказ, даже те члены команды, что не стояли на вахте, заняли свои боевые места.

Именно скорость многое решает в тех районах Периферии, где царит анархия, а команда Старшего Торговца отличалась мгновенной реакцией.

Мэллоу не спеша приблизился к миссионеру и осмотрел его со всех сторон, с ног до головы. Затем перевел свой взгляд на Лейтенанта Тинтера, который смущенно сделал шаг в сторону, и стоявшего рядом с ним вахтенного Сержанта Демена — флегматичного человека с невыразительным лицом.

Старший Торговец обернулся и задумчиво сказал Тверу:

— Вот что, Твер, потихоньку соберите здесь всех офицеров, за исключением офицеров управления и наводчиков. Рядовые пусть остаются на своих постах, до получения следующих указаний.

Последовала пятиминутная пауза, во время которой Мэллоу проверил все туалеты, заглянул за стойку бара, задернул шторы на толстых стеклах иллюминаторов. На полминуты он вообще покинул кают-компанию, а потом возвратился, рассеянно мыча что-то себе под нос.

Один за другим входили члены экипажа. Последним зашел Твер и бесшумно закрыл за собой дверь.

Мэллоу тихо спросил:

— Во-первых, кто впустил этого человека без моего разрешения?

Сержант, стоявший на вахте, выступил вперед. На него устремились взоры всех присутствующих.

— Извините, сэр, — сказал он. — Это сделал не один какой-то человек. Все были за это. Как бы это сказать, он ведь один из нас, а тут эти чужаки.

Мэллоу перебил его:

— Я понимаю ваши чувства, Сержант, и разделяю их. Но ведь рядовые подчинялись вам: так?

— Да, сэр.

— Когда все успокоится, они будут заперты в своих каютах на неделю. На такой же период вы будете отстранены от руководства. Понятно?

Выражение лица Сержанта осталось прежним, но весь он как-то сник. Он отрывисто сказал:

— Да, сэр.

— Вы свободны. Возвращайтесь к орудиям.

Когда дверь за ним закрылась, гул голосов усилился.

Твер заступился за него:

— Стоит ли его наказывать, Мэллоу? Вы же знаете, что кореллианцы убивают пойманных миссионеров.

— Любое нарушение моих приказов недопустимо, какими бы ни были обстоятельства, подтолкнувшие к нему. Никто не имеет права покидать корабль или входить в него без разрешения.

Лейтенант Тинтер не согласился и чуть слышно сказал:

— Семь дней бездействия. Разве так поддержишь дисциплину?

С презрительной холодностью Мэллоу ответил ему:

— Грош цена дисциплине, когда все идет как по маслу. Я сохраню дисциплину на своем корабле даже тогда, когда наша жизнь будет висеть на волоске, а иначе для чего она нужна?.. Где миссионер? Приведите его сюда!

Торговец уселся. К нему бережно подвели человека в багряном одеянии.

— Как вас зовут, преподобный?

— Что? — человек в багряном одеянии повернулся к Мэллоу. Глаза его были широко открыты и, казалось, ничего не видели, на виске был огромный синяк. Мэллоу догадался, что он только что пришел в себя.

— Ваше имя, преподобный.

Миссионер неожиданно засуетился и ожил. Он поднял руки, словно обнимая всех присутствующих.

— Сын мой, дети мои, да пребудете вы всегда в объятиях Галактического Духа, защитника вашего.

Твер вышел вперед и, волнуясь, прохрипел:

— Этот человек болен. Отведите его в постель. Прикажите, чтобы его уложили в постель, Мэллоу, и пусть его осмотрит врач. Он тяжело ранен.

Крепкая рука Мэллоу оттолкнула его назад.

— Не вмешивайтесь, Твер, или я прикажу, чтобы вас вывели. Ваше имя, преподобный.

Неожиданно миссионер умоляюще сложил руки.

— Просветленные люди, избавьте меня от язычников, — быстро заговорил он. — Спасите меня от этих жестоких дикарей, которые охотятся за мной и оскорбляют своими преступлениями Галактический Дух. Я — Джорд Парма, с Анакреона, учился в Фонде, в самом Фонде, дети мои. Я жрец Духа, посвященный во все таинства, и пришел сюда, поскольку меня позвал внутренний голос. — Он вдруг стал задыхаться. — Я претерпел страдания от рук непросвещенных людей. Вы же Дети Духа, и именем Духа прошу вас спасти меня от них.

Раздался сигнал тревоги, и они услышали чей-то голос:

— Показались отряды неприятеля. Ожидаем распоряжений!

Все машинально взглянули на громкоговоритель.

Мэллоу злобно выругался. Он щелкнул переключателем и заорал:

— Не спускайте с них глаз. Будьте наготове. Все!

Он подошел к иллюминатору, резко отдернул плотную штору и мрачно посмотрел наружу.

Отряды противника! К ним приближались толпа из нескольких тысяч кореллианцев. Толпа волновалась, она окружила космодром со всех сторон и в холодном, резком свете вспышек магния было видно, что передние ее ряды придвигаются все ближе и ближе.

— Тинтер! — Торговец не отрывался от иллюминатора, шея его побагровела. — Включите наружные громкоговорители и узнайте, чего они хотят. Спросите, нет ли среди них представителей власти. Ничего не обещайте и не угрожайте, в противном случае вам несдобровать.

Тинтер повернулся и вышел.

Мэллоу почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку и отмахнулся от нее. Оказалось, это Твер, который сердито зашептал ему на ухо:

— Мэллоу, вы не можете не укрыть этого человека, это значит не соблюсти приличия и потупиться своей честью. Он из Фонда и к тому же жрец. Это же, снаружи — дикари. Вы слышите меня?

— Я слышу вас, Твер, — ответил ему Мэллоу категорическим тоном, — я сюда летел не для того, чтобы охранять миссионеров. И сделаю я то, что мне заблагорассудится, сэр, и, клянусь Селдоном и всей Галактикой, если вы попытаетесь мне помешать, я перережу вам горло. Не стойте у меня на пути, Твер, или вам придет конец!

Он повернулся и обошел Твера.

— Вы, преподобный Парма! Знали ли вы, что Конвенция запрещает миссионерам Фонда ступать на землю Корелла?

Миссионер дрожал от страха.

— Я иду туда, куда ведет меня Галактический Дух, сын мой. Если непросвещенные люди отказываются от света, который я им несу, то не это ли самый убедительный признак того, что они нуждаются в нем?

— Это не имеет отношения к делу, преподобный отец. Находясь здесь, вы нарушаете законы как Корелла, так и Фонда. Если я предоставлю вам убежище, то нарушу закон.

Миссионер снова умоляюще протянул к нему руки. Он уже несколько пришел в себя. Снаружи доносился грохот громкоговорителей и слабый, но все нарастающий гул озлобленной толпы. При этих звуках лицо миссионера стало безумным.

— Вы слышите их? Зачем вы говорите со мной о законе? Законе, придуманном людьми. Есть высшие законы. Разве не Галактический Дух сказал: «Не будь равнодушен к страданиям близких твоих?» И не учил ли он, что «С тобой поступят так же, как ты поступил с несчастным и беззащитным»?

Разве у вас нет орудий? Разве у вас нет кораблей? И разве за вами не стоит Фонд? И, самое главное, разве Вселенной не правит Дух? — Он замолчал, чтобы отдышаться.

А затем наружные громкоговорители «Далекой Звезды» замолчали, и Лейтенант Тинтер возвратился в кают-компанию.

— Докладывайте! — приказал Мэллоу.

— Они требуют выдачи Джорда Пармы, сэр.

— В противном случае?

— Многочисленные угрозы, сэр. Понять, что они говорят, не так-то просто, сэр. Их очень много, и они, кажется, совершенно обезумели. Один из них утверждает, что он губернатор этого района и обладает полицейскими полномочиями. Хотя он явно действует по чьей-то указке.

— По указке или нет, — пожал плечами Мэллоу, — он, тем не менее, представитель закона. Скажите им, что если этот губернатор, полицейский или jcto он там еще, в одиночку приблизится к кораблю, он сможет забрать преподобного Джорда Парму.

Выхватив бластер, он добавил:

— Я не знаю, что такое неповиновение. Никогда с ним не сталкивался, но если кто-то из присутствующих вздумает меня учить, у меня найдется, чем ему ответить.

Ствол бластера описал круг и оказался направленным на Твера. Усилием воли старый торговец заставил себя успокоиться. Он разжал кулаки и опустил руки.

Тинтер ушел, и через пять минут тщедушный человек отделился от толпы. Он приближался медленно и неохотно, вероятно, испытывая страх и самые дурные предчувствия. Дважды он поворачивал назад, и дважды только угрожающие выкрики из толпы, этой многоголовой гидры, заставляли его идти дальше.

— Ладно. — Мэллоу помахал ручным бластером, который он так и не вложил в кобуру. — Грун и Апшур, выведите его из корабля.

Миссионер испустил вопль. Он поднял руки вверх, и широкие рукава откатились далеко назад, обнажив тонкие жилистые руки. Вспыхнул какой-то крохотный огонек и тут же погас. Мэллоу моргнул и опять взмахнул бластером. Миссионер закричал, пытаясь вырваться от вцепившихся в него Груна и Апшура:

— Пусть будет проклят предатель, обрекающий друга своего на мучение и смерть! Пусть оглохнут уши, оставшиеся глухими к мольбе беззащитного! Пусть ослепнут глаза, оставшиеся равнодушными к страданиям невиновных! Пусть навеки веков станет черной душа, уживающаяся с чернотой!..

Твер крепко зажал руками уши.

Мэллоу щелкнул бластером и спрятал его.

— Разойдитесь, — сказал он спокойно, — по своим постам. После того, как толпа рассеется, шесть часов сохранять полную боеготовность. Затем, в течение сорока восьми часов удвоить численность вахтенных. После этого вы получите дальнейшие указания. Твер, идите за мной.

Они находились вдвоем в каюте Мэллоу. Мэллоу показал на стул, и Твер сел. Его грузная фигура, казалось, усохла. Мэллоу смотрел на него, язвительно усмехаясь.

— Твер, — сказал он, — я разочарован. За те три года, что вы занимались политикой, вы забыли обычаи торговцев. Запомните, в Фонде я смогу позволить себе быть демократом, но для того, чтобы командовать моим экипажем так, как мне это нужно, я пойду на любые меры, даже самые деспотические. Никогда прежде я не угрожал бластером своим подчиненным, и мне не пришлось бы этого делать, если бы вы не вмешались.

Твер, вы не являетесь лицом официальным и находитесь здесь только потому, что я вас пригласил, и я буду обходиться с вами очень любезно, но только наедине. Однако впредь в присутствии моих офицеров и подчиненных я для вас «сэр», а не «Мэллоу». И когда я отдаю приказания, бросайтесь их выполнять быстрее самого последнего новичка, и не мешкайте, а то окажетесь в наручниках в нижнем ярусе корабля. Вы меня поняли?

Партийный лидер сдержал свой гнев. Он неохотно сказал:

— Приношу мои извинения.

— Принимаю. Вы пожмете мне руку?

Вялые пальцы Твера утонули в необъятной ладони Мэллоу. Твер сказал:

— Я руководствовался самыми добрыми намерениями. Нелегко отправить человека на казнь. Этот худосочный губернатор, или кто он там еще, не сможет спасти его. Это убийство.

— Я ничем не мог ему помочь. Но, откровенно говоря, этот инцидент показался мне очень подозрительным. Вы ничего не заметили?

— А что я мог заметить?

— Космодром находится в пустынной, отдаленной от населенных пунктов местности. Неожиданно от них убегает миссионер. Откуда, куда он бежит? Он появляется здесь. Что это — совпадение? Собирается огромная толпа. Откуда? Ближайший сколько-нибудь значительный город расположен в сотне миль отсюда. Но толпа приходит уже через полчаса после его появления. Как это ей удалось?

— Как? — повторил Твер.

— А что, если миссионера привезли сюда и использовали в качестве приманки? Наш друг, преподобный Парма, вел себя довольно странно… Мне кажется, он совершенно свихнулся.

— К чему эти грубости? — обиженно пробормотал Твер.

— Кто знает? А может быть, они хотели, чтобы мы благородно и альтруистично стали, как последние дураки, на защиту этого типа. Его присутствие на корабле противоречило законам Корелла и Фонда. Предоставить ему убежище означало совершить недружественный акт против Корелла, и Фонд не мог бы нас тогда защитить на законных основаниях.

— Это весьма смелое предположение.

Громкоговоритель вдруг взревел и помешал Мэллоу ответить:

— Сэр, получено официальное сообщение.

— Немедленно сюда.

В прорези стола что-то щелкнуло, и появился светящийся цилиндрик. Мэллоу открыл его и вытряхнул из него серебристый листочек.

— Телепортировано прямо из столицы, из личной канцелярии Коммдора.

Он пробежал письмо глазами и рассмеялся:

— Так что, мое предположение оказалось слишком смелым, а? — Он бросил цилиндрик с письмом Тверу и продолжил: — Через полчаса после того, как мы вернули миссионера, мы, наконец, получили вежливое приглашение посетить августейшего Коммдора, прождав до этого целых семь дней. Я думаю, мы успешно выдержали испытание.

5

Коммдор Аспер, по его собственному хвастливому утверждению, был человеком из народа. Оставшиеся на его висках и макушке пряди седых волос ниспадали на плечи; говоря, он гнусавил.

— Я не преувеличиваю, торговец Мэллоу, — сказал он, — и говорю вам совершенно искренне — в моем лице вы видите всего лишь первого гражданина государства. Именно это означает титул Коммдора, а других у меня нет. — По-видимому, он был очень доволен всем происходящим. — Я действительно считаю, — продолжал он, — что это способствует установлению самых тесных связей между Кореллом и вашей страной. Насколько я понимаю, вы тоже пользуетесь всеми привилегиями благословенного республиканского строя.

— Именно так, Коммдор, — серьезно ответил Мэллоу, пропустив это сравнение мимо ушей, — и такое положение, по моему мнению, является благоприятным для прочного мира и дружбы между нашими народами.

— О, да! Мир! — Реденькая бородка Коммдора задергалась и затряслась, когда он попытался изобразить на своем лице некое подобие сентиментальности. — Я не думаю, что во всей Периферии найдется хоть один человек, столь же преданный миру, как я. Не покривив душой, могу вам сообщить, что с тех пор, как я сменил своего прославленного отца на этом посту, мирная жизнь нашей страны ни разу не была прервана. Может быть, мне не следовало бы это упоминать, — слегка покашлял он, — но мне рассказали, что мой народ, точнее, мои сограждане называют меня Возлюбленный Аспер.

Мэллоу рассматривал тщательно ухоженный сад. Возможно, высокие парни с весьма странным на вид, но явно смертельно опасным оружием случайно оказались за каждым кустом — в качестве меры предосторожности против гостей из Фонда. Это было вполне понятно. Но высокие, обшитые стальными листами стены, окружающие сад, несомненно были укреплены совсем недавно. Неужели Аспер боится тех, кто так нежно называет его Возлюбленным?

— Как удачно, что мне приходится иметь дело именно с вами, Коммдор. Тиранам и монархам соседних планет, лишенным выгод, связанных с просвещенным правлением, зачастую недостает тех качеств, благодаря которым правитель становится возлюбленным.

— Каких именно? — В голосе Коммдора послышалась настороженность.

— Таких, как заботливое отношение к самым насущным потребностям своего народа. Вы, в отличие от них, это понимаете.

Коммдор не отрывал глаз от посыпанной гравием дорожки, по которой они неторопливо шли. Его руки, сложенные за спиной, легонько поглаживали одна другую.

Мэллоу вкрадчиво продолжал:

— До настоящего времени торговля между нашими двумя народами несет значительный урон из-за ограничений, наложенных вашим правительством. Разумеется, вы уже поняли, что неограниченная торговля…

— Свободная торговля, — пробормотал Коммдор.

— Да, свободная торговля. Вы должны понять, что это будет взаимовыгодно. У вас есть много товаров, в которых мы нуждаемся, и у нас есть товары, необходимые вам. Требуется лишь обмениваться ими — и благосостояние сразу возрастет. Я не стану подробно все объяснять; такой просвещенный правитель, как вы, друг народа, я должен был бы сказать — представитель народа, и так все понимает. Я боюсь оскорбить ваш светлый ум своими объяснениями.

— Верно. Я это уже понял. Но что вы можете предложить? — В голосе Коммдора послышались жалобные нотки. — Ваши люди всегда вели себя необдуманно. Я выступаю за самые широкие торговые связи, на какие только способна наша экономика, но не на ваших условиях. Я ведь не один здесь всем распоряжаюсь. — Он заговорил громче. — Я всего лишь слуга народа. А народ не согласится на торговлю, в обязательном порядке сопровождаемую религией.

— Религия?! — удивился Мэллоу.

— По сути дела, так было всегда. Вы не можете не знать, что произошло на Асконе двадцать лет назад. Сначала им продали некоторые из ваших товаров, а затем ваши люди потребовали полную свободу действий для миссионеров, чтобы под их присмотром с этими товарами правильно обращались; были построены Храмы здоровья. Затем были созданы богословские школы. Служители культа перестали подчиняться местным властям, и каков результат? Аскон является неотъемлемой частью системы Фонда, а Великому Магистру не принадлежит даже собственное исподнее. Разве это не так? И поэтому чувство собственного достоинства не позволяет нашему свободному народу пойти на такое унижение.

— Вы говорите совсем не о том, что я предлагаю, — возразил Мэллоу.

— Разве?

— Ну да. Я же Старший Торговец. Моя религия — деньги. Весь этот мистицизм и фокусы миссионеров вызывают у меня раздражение, и я рад, что вы отказываетесь их поощрять. Таким вы мне еще больше нравитесь.

Коммдор пронзительно захохотал:

— Славно сказано! Жаль, что человек такого склада ума прибыл из Фонда только сейчас.

Он по-дружески положил руку на мощное плечо торговца:

— Но, дорогой мой, вы рассказали только половину этой истории. Мы узнали, из чего ваша ловушка не состоит. А теперь опишите мне саму ловушку.

— Она заключается лишь в том, Коммдор, что на вас свалится тяжкое бремя богатства.

— Ну уж, — прогнусавил тот. — И что я буду делать с этим богатством? Подлинное богатство — это любовь собственного народа. И этим богатством я обладаю.

— Вы можете обладать и тем, и другим одновременно.

— Это было бы довольно забавно, мой юный друг, если бы было осуществимо. Но как этого достичь?

— Для этого есть множество способов. Разумеется, остановиться на каком-либо одном из них нелегко. Взгляните, например, на предметы роскоши. То, что я держу в руках…

Мэллоу осторожно вынул из внутреннего кармана плоскую цепочку из полированного металла.

— Соблаговолите посмотреть.

— А что это?

— Это я хотел бы вам продемонстрировать. Не могли бы вы пригласить какую-нибудь даму? Нас устроит любая молодая женщина. Ах, да. И такое зеркало, пожалуйста, чтобы она могла видеть себя в полный рост.

— Ну что ж, тогда идемте в дом.

Коммдор назвал свою резиденцию домом. Простой народ наверняка именует этот дом дворцом. Склонному к прямоте Мэллоу он показался необычайно похожим на крепость. Резиденция была построена на высоком холме, господствовавшем над городом. Толстые стены укреплены. Подходы к ней охранялись, а само здание явно предназначалось для обороны.

«Вот так резиденция у Возлюбленного Аспера», — со злостью подумал Мэллоу.

Перед ними появилась юная девушка. Она низко поклонилась Коммдору.

— Одна из служанок Коммдоры, — пояснил тот.

— Вот и отлично!

Коммдор внимательно смотрел, как Мэллоу обвил цепочкой талию девушки и, застегнув ее, отступил назад.

— И это все? — ухмыльнулся Коммдор.

— Окажите мне любезность, Коммдор, задерните шторы. Юная леди, возле замочка находится маленькая кнопочка. Нажмите ее. Сильнее, не бойтесь.

Девушка последовала его совету, сделала глубокий вдох и, посмотрев на свои руки, испуганно вскрикнула.

Ее вдруг окутало неяркое, струящееся, переливчатое сияние, исходившее от ее талии и превращавшееся над головой в сверкающую корону, словно кто-то похитил с неба кусочек северного сияния и сшил ей из него наряд.

Девушка подошла к зеркалу и в восхищении застыла перед ним.

— Возьмите вот это. — Мэллоу подал ей ожерелье из тусклых, невзрачных камешков. — Наденьте на шею.

Девушка надела ожерелье, и каждый камешек, соприкоснувшись с окутывавшим ее сиянием, засверкал золотыми и малиновыми искорками.

— Вам нравится? — спросил Мэллоу.

Девушка не ответила, но ее глаза светились восторгом. Коммдор подал ей знак, и она неохотно нажала кнопку — все исчезло. Она ушла, запомнив увиденное навсегда.

— Это вам, Коммдор, — сказал Мэллоу, — для вашей супруги. Считайте это скромным даром Фонда.

— Хм-м-м… — Коммдор повертел в руках пояс и ожерелье, словно пытаясь определить их вес. — В чем тут секрет?

Мэллоу пожал плечами:

— Это вопрос к нашим техническим экспертам, но подобные вещички будут служить вам без — отметьте, пожалуйста, — без помощи жрецов.

— Да, но это всего лишь побрякушки для женщин. Что с ними делать? И как на них можно разбогатеть?

— У вас бывают балы, приемы, банкеты или что-нибудь в этом роде?

— Да, разумеется.

— Вы представляете себе, какую сумму женщины будут счастливы отдавать за эти украшения? По крайней мере, десять тысяч кредитов.

Его слова ошеломили Коммдора.

— А поскольку батарейки для пояса служат не дольше шести месяцев, то возникает необходимость покупать новые, и довольно часто. Мы же продадим вам таких поясов столько, сколько вам будет угодно — по одной тысяче кредитов за штуку и возьмем их сварочной сталью. Ваша прибыль составит девятьсот процентов.

Коммдор стал напряженно считать в уме, пощипывая при этом свою бородку.

— Клянусь Галактикой, они будут драться за них! Я буду их продавать небольшими партиями, и пусть они сами набивают цену на аукционах. Разумеется, они не узнают, что я лично…

Мэллоу сказал:

— Если вы захотите, мы объясним, как работают корпорации, созданные для отвода глаз. Затем, вы можете попытать счастья с нашими техническими новинками для облегчения домашнего труда. Мы производим складные кухонные печи, на которых за две минуты можно вкусно приготовить самое жесткое мясо. Ножи, не требующие заточки. Устройство, заменяющее целую прачечную, которое можно разместить в небольшой кладовке. Работает оно автоматически. А также автоматические посудные мойки, устройства для мытья полов, для полировки мебели, для осаждения пыли, громоотводы — одним словом, все что хотите. Подумайте о том, как возрастет ваша популярность, если эти товары благодаря вам станут доступны публике. Подумайте, как, хм, возрастут ваши личные доходы, если монополия на их продажу будет принадлежать государству, получающему девятьсот процентов прибыли. Платить они будут за них во много раз больше, чем вы, и о том, во сколько они обходятся вам, знать им совсем не обязательно. И отметьте, что все приборы без исключения можно использовать без помощи жрецов. Все будут счастливы.

— По-видимому, все кроме вас. Что вы получите за это?

— То же, что получает от Фонда каждый торговец. Моя команда и я получим половину прибыли. Купите все то, что я вам продаю, и мы оба неплохо заработаем. Очень неплохо.

Коммдор продолжал размышлять.

— Так что вы хотите получить? Железо?

— Железо, уголь, бокситы. А также табак, перец, магний, твердую древесину. Все то, что имеется у вас в изобилии.

— Меня это вполне устраивает.

— Я так и думал. А также некоторые другие товары, которые могут случайно подвернуться, Коммдор. Кроме того, я мог бы переоснастить ваши фабрики.

— Не понимаю. Как это?

— Возьмем, например, ваши сталелитейные заводы. У меня есть удобные портативные приспособления, которые вытворяют со сталью просто чудеса. Производственные затраты сократятся до одного процента от нынешнего уровня. Вы сможете снизить цену вдвое, и все равно вы и владельцы предприятий получите колоссальную прибыль. Если вы не возражаете, я могу продемонстрировать работу этих машин. В городе есть сталелитейный завод? Это не займет много времени.

— Это можно устроить, торговец Мэллоу, но только завтра, завтра. Вы сегодня отужинаете с нами?

— Моя команда… — начал было Мэллоу.

— Пусть все приходят, — радушно сказал Коммдор. — Символическая дружеская встреча двух народов. Мы сможем продолжить нашу беседу. Но только одно условие. — Лицо его вытянулось и приняло суровое выражение. — Ни слова о религии. Не думайте, что торговля проложит дорогу миссионерам.

— Коммдор, — сдержанно сказал Мэллоу, — даю вам слово, что вмешательство жрецов уменьшило бы мою прибыль.

— Значит, так мы и договоримся. А сейчас вас проводят на корабль.

6

Коммдора была намного моложе своего супруга. На ее бледном лице застыло неприветливое выражение, а гладкие черные волосы были зачесаны назад.

— Вы уже закончили переговоры, мой милостивый и благородный супруг? Совсем-совсем? Я надеюсь, мне позволят теперь выйти в сад, если мне будет угодно?

— Не устраивайте спектакль, дорогая Лиция, — спокойно ответил Коммдор. — Молодой человек будет присутствовать на ужине сегодня вечером, и вы сможете вволю с ним наговориться и даже развлечься, слушая все то, что буду говорить я. Нужно будет где-нибудь приготовить комнату для его команды. Будем надеяться, что милостью небес их будет немного.

— Они, скорее всего, обжоры — каждому подавай четверть туши и бочонок вина. А потом вы будете две ночи стонать во сне, подсчитывая убытки.

— Я надеюсь, что нет. И вопреки вашему мнению, ужин сегодня будет на широкую ногу.

— Ага, я понимаю. — Она презрительно посмотрела на него. — Вот почему вы не позволили присутствовать при вашей беседе. Вероятно, ваша низкая и мелкая душонка опять замышляет какую-то гадость против моего отца.

— Вы ошибаетесь!

— И вы хотите, чтобы я поверила? Увы, я самая несчастная из женщин, и меня принесли в жертву политике, выдав замуж за негодяя. В самых грязных притонах на моей родной планете и то встречаются намного более порядочные люди, чем вы!

— Ладно, послушайте, моя милая. Может быть, вам и в самом деле приятно будет возвратиться домой, но одно ваше местечко, известное мне намного лучше всех остальных, я оставлю себе на память. Я отрежу вам язык! И, — он несколько наклонил голову набок, размышляя вслух, — чтобы нанести последние штрихи на вашу завораживающую внешность — ваши уши и кончик носа!

— Вы не осмелитесь сделать это, вы, жалкая шавка. Да мой отец превратит вашу игрушечную планету в метеоритную пыль! И если я расскажу ему, что вы за его спиной сговариваетесь с этими варварами, он именно так и поступит!

— Ну, не будем друг другу угрожать. Вы сможете сами расспросить нашего гостя сегодня же вечером. А теперь, дорогая дама, постойте спокойно.

— Вы мне приказываете?!

— Вот, возьмите это и не шевелитесь.

Он надел на нее цепочку и ожерелье. Сам нажал на кнопку и отступил назад.

Коммдора, затаив дыхание, осторожно потрогала украшение. От неожиданности она не могла вымолвить ни слова.

Коммдор удовлетворенно потирал руки.

— Если хотите, наденьте их сегодня же вечером, а я раздобуду вам еще таких. А теперь не шевелитесь.

Коммдора замерла.

7

Джейм Твер беспокойно ерзал в кресле. Он спросил:

— Почему вы хмуритесь?

Хобер Мэллоу задумчиво посмотрел на него:

— Разве? Я и не заметил.

— Наверно, что-то вчера случилось, я имею в виду — помимо вечеринки. — Неожиданно он сказал, словно знал что-то наверняка: — Мэллоу, у нас неприятности, да?

— Неприятности? Да нет, совсем наоборот. У меня такое ощущение, словно я ломлюсь в открытую дверь. Слишком легко мы получили разрешение посетить литейный цех.

— Вы боитесь, что это ловушка?

— Ради Селдона, к чему столько эмоций? — Мэллоу сдержал себя и спокойно добавил: — Просто свободный доступ означает, что мы там ничего не увидим.

— Ядерную энергию, да? — Твер размышлял вслух. — Вот что, в Корелле практически нет никаких признаков использования в промышленности ядерной энергии. А ведь замаскировать все следы широкого применения передовой технологии, связанной с производством ядерных устройств, было бы невероятно трудно.

— Но не тогда, когда ее только начинают развивать, Твер, и использовать в военной промышленности. В этом случае ее применяют исключительно на верфях и в сталелитейной промышленности.

— Так что если мы не обнаружим ее там, следовательно…

— Ее у них нет или они скрывают ее. — Нам остается лишь догадываться.

— Жаль, что вчера мы были не вместе, — покачал головой Твер.

— Я тоже сожалею об этом. — По лицу Мэллоу нельзя было догадаться, о чем он думает. — Ваша моральная поддержка была бы кстати. К сожалению, регламент встречи устанавливал Коммдор, а не я. По-моему, к нам приближается дворцовая машина, чтобы отвезти нас на завод. Вы взяли с собой приборы?

— Разумеется. Причем все.

8

Сталелитейный завод был огромным, но на всем лежала печать запустения, которую не смыть незначительными ремонтами и перестройками. Людей не было видно, и всюду царила непривычная тишина — администрация завода выступала в необычной для нее роли, принимая высокопоставленных гостей — Коммдора и его свиту.

Мэллоу небрежно швырнул лист стали на две опоры. Твер подал ему прибор, и он держал его в руках, крепко сжимая кожаную ручку внутри свинцового футляра.

— Этот прибор, — пояснил он, — опасный, но то же можно сказать и о циркулярной пиле. От вас требуется самая малость — не подсовывать свои пальцы.

Тем временем он быстро провел узким соплом вдоль листа стали, который беззвучно и молниеносно распался на две половины.

От удивления присутствующие отпрянули. Мэллоу засмеялся. Он взял одну из этих половин и прижал к своему колену.

— Вы можете настроить его так, что глубина захвата составит сотую часть сантиметра, а можете резать сталь толщиной в пять сантиметров с такой же легкостью, как я резал этот лист. Если вы правильно установите глубину захвата, то можете спокойно положить лист стали на стол и разрезать его, не поцарапав при этом столешницу.

Ядерная пила двигалась в такт его словам, и куски стали разлетались по комнате.

— Этой штукой, — сказал торговец, — вы можете строгать сталь.

Он снова взялся за пилу.

— Можете пользоваться ею, как рубанком. Вы хотите, скажем, уменьшить толщину стали, срезать неровности и снять ржавчину. Смотрите.

Со второй половины стального листа стала отслаиваться прозрачная фольга шириной в пятнадцать сантиметров, затем в двадцать, затем в тридцать.

— Или, скажем, дрель. Принцип тот же.

Теперь они уже обступили его. Что и говорить, Мэллоу умел показать товар лицом, даже если для этого ему приходилось показывать фокусы или разыгрывать водевиль. Коммдор Аспер вертел в руках кусочек стали. Высокопоставленные чиновники поднимались на цыпочки, чтобы хоть что-нибудь рассмотреть, и перешептывались между собой, в то время как Мэллоу каждым прикосновением своего ядерного сверла проделывал гладкие, круглые, красивые дыры в прочной стали толщиной в три сантиметра.

— Хочу вам еще кое-что показать. Пусть принесут два куска трубы.

Достопочтенный губернатор, по рассеянности и поддавшись ажиотажу, бросился за ними и испачкал руки, как простой рабочий.

Мэллоу поставил трубы вертикально и одним движением своей пилы зачистил кромки, а затем соединил трубы встык.

У него в руках оказалась одна труба. На ее гладкой поверхности начисто отсутствовали какие-либо неровности или шероховатости.

Проделав этот трюк, Мэллоу взглянул на зрителей — и слова застряли у него в горле. Сердце его бешено забилось, а по спине забегали мурашки.

В этой неразберихе личный телохранитель Коммдора пробрался в первый ряд, и Мэллоу впервые оказался достаточно близко от него, чтобы рассмотреть незнакомое оружие.

Оно было ядерным! В этом не было никаких сомнений! Не бывает таких стволов у пистолетов, стреляющих разрывными пулями. Но самое главное было даже не в этом. Совсем не в этом.

На его торце, не потертой от времени золотой поверхности были выгравированы космический корабль и солнце!

Точно такие же корабль и солнце украшали объемистые тома Энциклопедии, которую Фонд начал издавать, да так и не закончил. Это был герб, красовавшийся в течение тысячелетий на знаменах Галактической Империи.

— Испытайте эту трубу. Это уже одна труба! Разумеется, она не является верхом совершенства, поскольку соединение двух частей нельзя делать вручную. — Мэллоу говорил, но мысли его были заняты совсем другим.

Необходимость продолжать спектакль отпала. Мэллоу свое задание выполнил. И думал он только об одном. Золотой шар со стилизованными лучами и накренившаяся на его фоне сигара — космический корабль.

Космический Корабль и Солнце — герб Империи.

Империя! Какая магическая сила в этом слове! Прошло уже полторы сотни лет, а где-то в глубинах Галактики по-прежнему существует Империя. И она протягивает свои щупальца к Периферии.

Мэллоу улыбнулся!

9

«Далекая Звезда» уже два дня находилась в космосе, когда Хобер Мэллоу, беседуя с глазу на глаз со Старшим Лейтенантом Дроутом, вручил ему конверт, катушку с микрофильмом и серебристую капсулу.

— Через час, Лейтенант, вы станете исполнять обязанности капитана «Далекой Звезды» до моего возвращения, а может быть, и навсегда.

Дроут попытался было встать, но Мэллоу властным жестом приказал ему сидеть.

— Молчите и слушайте. В конверте вы найдете точные координаты планеты, на которую мы летим. Там вы будете ждать меня ровно два месяца. Если до истечения этого срока вас найдут представители Фонда, то этот микрофильм — мой отчет о поездке. — Если же, — тон его стал более суровым, — через два месяца я не вернусь и корабли Фонда вас не разыщут, возвращайтесь на Терминус и передайте им капсулу в качестве моего отчета. Вы меня поняли?

— Да, сэр.

— И вам, и команде строжайше запрещено упоминать мой официальный доклад по какому бы то ни было поводу.

— А если нас спросят?

— Вы ничего не знаете.

— Да, сэр.

На этом разговор закончился, и через пятьдесят минут от борта «Далекой Звезды» отделилась спасательная шлюпка.

10

Онам Барр был старым, слишком старым, чтобы бояться. После последних беспорядков он жил один на самом краю земли, и его одиночество скрашивали лишь те несколько книг, которые он спас из-под обломков рухнувших зданий. Ему нечего было терять, а расстаться с жалким остатком жизни он и подавно не боялся, и поэтому встретил незнакомца без тени страха.

— Дверь была открыта, — объяснил тот.

Он говорил с резким акцентом, проглатывая окончания, и Барр сразу же заметил необычное оружие из вороненой стали, висевшее у него на поясе, и мерцающее защитное поле, окружавшее его.

Он устало ответил:

— Нет никакого смысла ее закрывать. Я могу быть вам чем-то полезен?

— Да. — Незнакомец по-прежнему стоял в центре комнаты. Он был высокий и дородный. — Дело в том, что ваш дом — единственный в этих местах.

— Пустынная местность, — согласился Барр, — но на восток отсюда находится город. Я могу объяснить, как до него добраться.

— Через минуту. Я могу присесть?

— Если вас выдержит стул, — хмуро ответил старик.

Стулья были старые и напоминали о лучших днях.

Незнакомец сказал:

— Меня зовут Хобер Мэллоу. Я приехал из отдаленной провинции.

Барр кивнул и улыбнулся:

— Я сразу же это понял по вашему акценту. Я — Онам Барр с Сайвенны, в прошлом патриций Империи.

— А, так это Сайвенна? Карты, которыми я пользовался, чтобы сюда добраться, очень старые.

— Они, должно быть, не старые, а древние, иначе вы бы не перепутали планеты.

Барр сидел неподвижно. Лицо его собеседника было задумчиво. Он заметил, что ядерное защитное поле, окружавшее его гостя, исчезло, и с грустью подумал о том, что его вид, плохо это или хорошо, уже не вызывает у чужаков опасений.

Он сказал:

— Я живу бедно, и припасов у меня немного, но я поделюсь с вами, если ваш желудок сможет переварить черный хлеб и сушеную кукурузу.

Мэллоу покачал головой:

— Спасибо, я уже поел, да и времени у меня нет. Мне нужно только, чтобы вы объяснили, как добраться до столицы.

— Это не трудно, и даже такой бедняк, как я, на этом ничего не потеряет. Вы имеете в виду столицу планеты или Имперского Сектора?

Мэллоу удивленно взглянул на него:

— А разве это не одно и то же? Разве это не Сайвенна?

Старый Патриций медленно кивнул:

— Да, Сайвенна. Но Сайвенна уже не является столицей Норманнского Сектора. Ваша старая карта все-таки вас подвела. Планеты никуда не исчезают, но границы зависят от политики и непрерывно меняются.

— Это очень плохо. Это даже очень плохо. А новая столица далеко отсюда?

— На Орше II, на расстоянии двадцати парсеков. Вы найдете ее на вашей карте. Когда ее составили?

— Сто пятьдесят лет назад.

— Такая старая! — Старик вздохнул. — С тех пор произошло столько событий. Вы что-нибудь слыхали о них?

Мэллоу покачал головой.

Барр продолжал:

— Вам повезло. Это было страшное время. Мы с облегчением вздохнули только при Стэннеле VI, но он умер пятьдесят лет тому назад. И с тех пор лишь восстания и разрушения, разрушения и восстания.

Барр подумал, что становится слишком болтливым. Жил он одиноко, и ему редко приходилось общаться с людьми.

Однако Мэллоу слушал его внимательно.

— Разрушения, да? Значит, провинция обнищала?

— Возможно, она обнищала не полностью. Для того, чтобы израсходовать ресурсы двадцати пяти планет первой категории, нужно немало времени, хотя, по сравнению с уровнем жизни прошлого столетия, мы обеднели, и нет никаких признаков того, что ситуация изменится. А почему вас все это так интересует, молодой человек? Ваши глаза горят, и вы — само внимание.

Торговец чуть было не покраснел, когда насмешливые тусклые глаза старика пронзили его насквозь. Он сказал:

— Послушайте, я торговец и торгую на планетах, расположенных у самого края Галактики. Я обнаружил несколько старых карт и хочу найти новые рынки сбыта. Вполне естественно, мне досадно слышать об обнищавших провинциях, поскольку на таких планетах денег не заработаешь. А как в этом отношении Сайвенна?

Старик подался вперед:

— Трудно сказать, но думаю, что и сейчас вам будет чем поживиться. Но разве вы торговец? Вы скорее похожи на солдата. Руку вы не спускаете с оружия, и на щеке у вас шрам.

Мэллоу покачал головой:

— В тех местах, откуда я прибыл, закон мало что значит. Торговля без сражений и шрамов там просто невозможна, но сражаться стоит лишь тогда, когда пахнет деньгами, а если их можно получить и без драки — тем лучше. Стоит ли сражаться ради денег на этой планете? Я бы вступил в драку, если найти место, где дерутся, было бы не слишком трудно.

— Наоборот, легко, — ответил Барр. — Вы можете вступить в отряды Вискарда, их остатки вы еще найдете на Красных Звездах. Хотя я не уверен — следует ли их называть солдатами или пиратами. Или можете поступить на службу к нашему щедрому Вице-королю, щедрому на убийства, грабежи и насилия.

Бледные щеки Патриция раскраснелись, в глазах появился блеск.

— Вы не очень доброжелательны по отношению к Вице-королю, Патриций Барр, — сказал Мэллоу. — А что, если я — один из его шпионов?

— Ну и пусть, — с горечью ответил Барр. — Что вы можете у меня отобрать? — Он обвел иссохшей от старости рукой свой полуразрушенный дом.

— Вашу жизнь.

— С ней я расстанусь без сожаления. Я и так зажился на свете, я должен был умереть лет пять назад. Но вы не из людей Вице-короля. Если бы это было так, инстинкт самосохранения заставил бы меня прикусить язык.

— Откуда вам это известно?

Старик рассмеялся:

— Вы подозрительны. Держу пари, вы думаете, что я пытаюсь поймать вас в ловушку, спровоцировав высказаться против правительства. Это не так. Я уже вне политики.

— Вне политики? Никто никогда не стоит вне политики. Те слова, которыми вы описали личность Вице-короля — убийство, грабеж и так далее, — это не слова равнодушного человека, стоящего вне политики.

Старик пожал плечами:

— Воспоминания приносят нам боль, если приходят к нам неожиданно. Послушайте! Посудите сами! Когда Сайвенна была столицей провинции, я был Патрицием и членом Сената. Я принадлежал к древнему и славному роду. Один из моих предков был… Впрочем, не будем об этом. Померкнувшая слава не может принести утешения.

— Насколько я понял, — сказал Мэллоу, — произошла гражданская война или переворот.

Барр нахмурился:

— В переживаемые нами дни упадка гражданские войны стали обычным явлением. Сайвенну, правда, они не затрагивали. При Стэннеле VI она процветала почти как прежде. Но потом трон занимали слабые императоры, а при слабых императорах появляются сильные вице-короли, и наш последний Вице-король — тот самый Вискард, остатки банд которого все еще охотятся за кораблями торговцев у Красных Звезд, — претендовал на корону Императора. Впрочем, он не был первым, кто пошел на такую авантюру, и если бы добился успеха, то не стал бы первым, кому это удалось.

Но он потерпел поражение, потому что когда Императорский Флот во главе с Адмиралом приблизился к нашей провинции, Сайвенна сама восстала против мятежного Вице-короля. — Он замолчал, предаваясь грустным воспоминаниям.

Мэллоу вдруг обнаружил, что сидит на самом краешке стула, и уселся поудобнее, переводя дух.

— Продолжайте свой рассказ, сэр, будьте так добры.

— Спасибо, — устало сказал Барр. — Очень мило, что вы так любезны со стариком. Итак, они восстали, или, скорее, я должен сказать «мы восстали», потому что я был одним из второстепенных руководителей восстания. Вискард едва успел удрать с Сайвенны, и наша планета и вся провинция радостно встречали Адмирала, всячески подчеркивая свою преданность Императору. Трудно сказать, почему мы так поступили. Может быть, мы хотели сохранить верность символу, ибо сам Император был жестоким и испорченным ребенком. Может быть, мы опасались ужасов блокады.

— Ну и… — вежливо поторопил его Мэллоу.

— Видите ли, — последовал мрачный ответ, — это не устраивало Адмирала. Ему нужна была слава покорителя восставшей провинции, а у его людей руки чесались, чтобы быстрее приступить к грабежам, которыми, как правило, сопровождаются такие победы. И в то время, когда в большом городе планеты радостные толпы людей собрались, чтобы приветствовать Императора и его Адмирала, он занял все военные базы и приказал открыть по народу стрельбу из ядерных бластеров.

— Под каким предлогом?

— Под тем предлогом, что они восстали против Вице-короля, помазанника самого Императора. И Адмирал стал новым Вице-королем после месяца кошмарной резни и грабежей. У меня было шесть сыновей, пятеро погибли — при различных обстоятельствах. У меня была дочь. Я надеюсь, что она тогда погибла. Мне удалось избежать гибели, потому что я был стариком. И я поселился здесь, а такие глубокие старики, как я, не интересуют даже нашего Вице-короля. — Он опустил свою седую голову. — Они отобрали у меня все, потому что я помог изгнать мятежного правителя и Адмирал не смог стяжать себе славу.

Мэллоу некоторое время сидел молча, а затем участливо спросил:

— Что же стало с вашим шестым сыном?

— Сыном? — Барр кисло улыбнулся. — Он выжил, потому что под вымышленным именем и в качестве простого солдата поступил на службу к Адмиралу. Теперь он артиллерист в личном флоте Вице-короля. Нет-нет, не думайте про него плохо, он хороший сын. При малейшей возможности он меня посещает и делится со мной всем, что у него есть. Я живу благодаря ему, и настанет день, когда наш великий и славный Вице-король умрет как собака от руки моего сына.

— И вы говорите это чужому для вас человеку? Вы подвергаете своего сына опасности.

— Нет, я помогаю ему, оказывая содействие еще одному врагу Вице-короля. А если бы я так же любил Вице-короля, как я его ненавижу, я бы посоветовал ему расставить в космосе сторожевые корабли, чтобы они охраняли всю Галактику, до самых ее окраин.

— А разве корабли не патрулируют космос?

— А вы их видели? Разве космическая стража интересовалась, зачем вы прибыли? Из-за нехватки кораблей в соседних провинциях царит раздор и беззаконие, нет никакой возможности послать даже один патрулировать дальние планеты варваров. Нам никогда прежде не угрожала отколовшаяся часть Галактики — до того, как появились вы.

— Я? Я не опасен.

— За вами придут еще многие.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Послушайте, — волнуясь, заговорил старик. — Я сразу все понял. Когда вы только вошли, вокруг вас было защитное поле, не правда ли?

Несколько замешкавшись, Мэллоу ответил:

— Да, было…

— Вы совершили ошибку, сами того не зная. Мне ведь кое-что известно. В наше смутное время ученым быть не модно. События наваливаются на нас лавиной, и тот, кто не может прорваться сквозь нее при помощи бластера, будет раздавлен. Но я был ученым и знал, что за всю историю ядерной энергетики так и не было изобретено портативное защитное поле. У нас были защитные поля, и создавали их гигантские, неуклюжие энергетические установки, которые могли защитить город или корабль, но не одного-единственного человека.

— И какой же вы сделали вывод?

— По космосу ходили странные слухи, противоречивые и путаные, но в те дни, когда я был еще молодым, к нам прибыл чужой корабль. Он был совсем небольшой, а члены экипажа даже не могли толком объяснить, откуда они прибыли. Обычаев наших они не знали. Они рассказывали, что на краю Галактики живут маги, умеющие летать, как птицы, тела их светятся в темноте, а оружие не причиняет им вреда, ибо прикоснуться к ним невозможно.

Все тогда смеялись над их рассказами. Я тоже. И я забыл о них до сегодняшнего дня. Вас в темноте окружало сияние, и, думаю, что даже если у меня был бы бластер, то он был бы бессилен против вас. Скажите, вы можете прямо сейчас подняться в воздух и полететь?

— Я и не слыхивал о подобных вещах, — спокойно ответил Мэллоу.

Барр улыбнулся:

— Ваш ответ меня удовлетворяет. Я не пристаю с расспросами к своим гостям. Но если маги все-таки существуют и вы один из них, то когда-нибудь их прибудет сюда великое множество. Может быть, это и к лучшему. Возможно, нужен приток свежей крови. — Он беззвучно что-то прошептал, а затем медленно заговорил вслух. — Правда, бывает, что все выходит наоборот. Определенные планы строит и наш новый Вице-король, как когда-то Вискард.

— Планы стать Императором?

Барр кивнул:

— До моего сына доходят такие слухи, ведь у него есть друзья в свите Вице-короля. И он пересказывает их мне. Наш новый Вице-ко-роль не отказался бы от короны, но лезть на рожон он не желает. Поговаривают, что поскольку ему не удалось стать Императором, он рассчитывает создать новую империю на далеких планетах, принадлежащих варварам. Утверждают, — впрочем, за это я не ручаюсь, — что он уже выдал одну из своих дочерей за какого-то царька в той части Галактики, которая даже не нанесена на карту.

— Если верить всему, что рассказывают…

— Я согласен, но эта история не единственная. И что делать? Я старик, болтаю всякую чепуху. А что вы об этом думаете? — Проницательные глаза, казалось, пронзили Мэллоу насквозь.

Торговец задумался.

— У меня еще нет своего мнения, но я хотел у вас кое-что спросить. Обладает ли Сайвенна ядерной энергией? Мне и так известно, что ядерные приборы и механизмы у вас есть, но остались ли целыми и невредимыми атомные станции, или они были разрушены во время недавних событий?

— Разрушены? Ну, нет. Да он бы вырезал половину планеты еще до того, как кто-нибудь посмел бы прикоснуться к самой маленькой из них. Они незаменимы, и благодаря им наш Флот столь могуществен. — В голосе его зазвучало нечто похожее на гордость. — По эту сторону Трантора у нас самые большие и самые мощные атомные станции.

— Если я хочу на них взглянуть, то что мне следует предпринять в первую очередь?

— Ничего! — решительно ответил Барр. — Если вы приблизитесь к любой военной базе, вас расстреляют на месте. Никто не имеет права близко к ним подходить. Гражданские права на Сайвенне не соблюдаются.

— Вы имеете в виду, что все эти энергостанции контролируются военными?

— Нет, не все. Исключение составляют небольшие станции, снабжающие электроэнергией города для обогрева и освещения домов, зарядки аккумуляторов транспортных средств и так далее. Охраняют их не менее строго. Заправляют на них так называемые техники.

— А они что из себя представляют?

— Особая группа специально подготовленных для работы на атомных станциях людей. Профессия их считается почетной и передается по наследству, а постигают ее азы еще в детстве, когда будущие техники становятся учениками. Высокое чувство долга, забота о собственной репутации и все такое. Только техники имеют право входить на атомные станции.

Хотя я не могу утверждать, что техника никогда не удавалось подкупить. Особенно в наши дни, когда за пятьдесят лет сменилось девять Императоров и семеро из них пали от рук убийц, и когда каждый капитан корабля мечтает присвоить себе титул вице-короля, а каждый вице-король спит и видит себя в императорской короне, то и техника, наверное, можно соблазнить деньгами. Но я думаю, денег для этого потребуется немало, а у меня их вообще нет. А у вас есть?

— Деньги? Нет. Но разве всегда подкупают именно деньгами?

— А чем же еще? Ведь имея деньги можно купить все.

— Существует немало вещей, которых ни за какие деньги не купить. Я буду вам весьма признателен, если вы объясните мне, как добраться до ближайшего города, в котором имеется атомная станция.

— Подождите! — Барр всплеснул руками. — Куда вы? Вы явились сюда, и я ни о чем вас не спрашиваю. Но в городе, где жителей по-прежнему именуют мятежниками, вас задержит первый же полицейский или военный. Если услышит ваш акцент и увидит, во что вы одеты.

Он поднялся и, порывшись в дальнем углу, вытащил из какого-то сундука какую-то книжицу, хранившуюся, как видно, подальше от людских глаз.

— Это мой фальшивый паспорт, — сказал он. — С его помощью мне удалось скрыться.

Он сунул его в руки Мэллоу.

— Приметы не совпадают, но если вы будете размахивать им при каждом удобном случае, то, скорее всего, они не станут изучать его слишком внимательно.

— А как же вы? Вы же останетесь без паспорта.

Старый изгнанник равнодушно пожал плечами:

— Ну и что из этого? И еще одно. Попридержите язык! У вас чудовищный акцент, выражения вы употребляете весьма странные, и к тому же время от времени используете самые настоящие архаизмы. Чем меньше будете говорить, тем меньше будете вызывать подозрений. А теперь я объясню вам, как добраться до города.

Не прошло и пяти минут, как Мэллоу покинул его.

Впрочем, он возвратился еще раз, на минутку, перед тем как покинул эти места навсегда. И когда на следующее утро Онам Барр вышел в сад, его нога наткнулась на ящик. В нем он нашел съестные припасы, концентраты, какими обычно пользуются на кораблях. Их вкус показался Барру необычным, да и готовить их приходилось не так, как обычную еду.

Но Барру они понравились, и хватило их надолго.

11

Техник оказался упитанным коротышкой. Под остатками волос лоснился розовый череп. Пальцы его были унизаны толстыми перстнями, одежда пахла хорошими духами, а глаза не блестели от голода в отличие от всех, с кем Мэллоу приходилось встречаться на этой планете.

Техник брюзгливо поджал губы.

— Ну-ка, уважаемый, поторапливайтесь. У меня много важных дел. По-видимому, вы иностранец, — Его смущала явно не сайвенская одежда Мэллоу, и на лице его было написано подозрение.

— Я приехал издалека, — спокойно ответил Мэллоу, — но, впрочем, это неважно. С великой радостью я послал вам вчера мой скромный дар.

— Я получил его. Забавная безделушка. При случае может и пригодиться.

— У меня есть и другие вещицы, поинтереснее. Их никак нельзя назвать безделушками.

— М-да? — задумчиво протянул Техник. — Думаю, я уже понял, что вам от меня нужно, это уже не в первый раз. Вы намерены подарить мне какой-то пустяк, может быть, несколько кредитов, мантию или недорогое украшение. Нечто такое, что ваша жалкая душонка считает достаточным, чтобы подкупить техника. — Он воинственно выпятил нижнюю губу. — И я знаю, что вы потребуете в обмен на это. Были и другие, кого уже осеняла эта светлая мысль. Вы хотите стать одним из нас. Вы хотите, чтобы вас посвятили в тайны ядерных устройств и ухода за машинами. Вы думаете, что если вас, собак-сайвенян — впрочем, возможно, что вы притворяетесь иностранцем, чтобы себя обезопасить, — ежедневно наказывают за восстание, то вы сможете избежать заслуженного наказания, если приобретете привилегии Гильдии Техников. И станете неподсудны, как и ее члены.

Мэллоу хотел было ответить, но Техник неожиданно заорал:

— А теперь быстро проваливайте, пока я не проинформировал о вас Защитника Города. Как только вы могли подумать, что я не оправдаю оказанное мне доверие?! Сайвеннские предатели, занимавшие ранее этот пост, может быть, и пошли с вами на сговор, но вы имеете дело с человеком иного сорта. Клянусь Галактикой, я голыми руками прикончу вас прямо сейчас!

Мэллоу чуть заметно улыбнулся. Вся эта речь — сплошное притворство, вместо благородного негодования — бездарный фарс.

Торговец несколько иронично взглянул на две дряблые конечности, от которых, как утверждалось, он мог принять смерть, и сказал:

— Ваше Мудрейшество, вы ошибаетесь по трем пунктам. Во-первых, я не послан Вице-королем, чтобы испытывать вашу преданность. Во-вторых, мой дар — это нечто такое, чего нет и никогда не будет даже у Великого Императора. В-третьих, я попрошу у вас взамен сущий пустяк.

— Так я вам и поверил, — язвительно усмехнулся Техник. — Ну давайте, показывайте ваши царские дары, которые ваша божественная милость собирается мне пожаловать, нечто такое, чего нет даже у самого Императора, а? — Он презрительно рассмеялся.

Мэллоу встал и резко отодвинул в сторону стул, на котором сидел.

— Я целых три дня ждал этой встречи, Ваше Мудрейшество, а займу у вас не больше трех секунд. Возьмите в руки бластер, я ведь все равно уже заметил рукоятку.

— И?

— Я буду вам признателен, если вы выстрелите в меня.

— Что?

— Если я погибну, вы скажете полиции, что я пытался вас подкупить, с тем чтобы выведать секреты Гильдии. Все будут вас хвалить в один голос. А если я не умру, то отдам вам свой щит.

Только тут Техник заметил тусклое свечение, исходившее от посетителя, словно тот купался в лунном свете. Он поднял бластер и, выпучив глаза от страха и удивления, нажал на кнопку.

Молекулы воздуха, попавшие в зону радиоактивного излучения, распались на сверкающие ионы и, соединив бластер и сердце Мэллоу слепяще-яркой полоской, разлетелись брызгами.

Мэллоу все так же спокойно смотрел перед собой, а направленная против него ядерная энергия, наткнувшись на это прозрачное, еле заметное свечение, отдала ему свою силу, а затем растворилась в воздухе.

Техник уронил бластер на пол, не обратив никакого внимания на раздавшийся стук.

— Ну что, есть у Императора такой щит? А я могу его вам отдать.

Тот в нерешительности пролепетал в ответ:

— Скажите, вы техник?

— Нет.

— Но где вы его взяли?

— Какая разница? — В голосе Мэллоу чувствовалось пренебрежение. — Так он вам нужен?

Тонкая, покрытая кнопками цепь очутилась на столе.

— Вот он.

Техник схватил его и стал лихорадочно рассматривать.

— С элементами питания?

— Да.

— А где же они помещаются?

Мэллоу ткнул пальцем в серую освинцованную кнопочку.

Кровь прилила к лицу Техника.

— Сэр, у меня высшее техническое образование. Я свыше двадцати лет проработал инспектором. Я учился у великого Блэра в Транторском Университете. И если у вас хватает наглости водить меня за нос, рассказывая басни о том, что в крошечном, размером с грецкий орех контейнере может уместиться ядерный реактор, то я в мгновение ока доставлю вас к Защитнику!

— Тогда разберитесь сами — если выйдет. Я же сказал — с элементами питания.

Румянец постепенно сменился на лице Техника восковой бледностью, пока он надевал цепь себе на пояс. Затем он нажал кнопку, которую показал ему Мэллоу. Светящаяся дымка окружила его. Взяв в руки бластер, Техник заколебался. Он предельно снизил его мощность. А затем порывистым движением замкнул контакт, и ядерный огонь, ударивший его по руке, не причинил никакого вреда.

Вдруг Техник сказал:

— А если я вас сейчас пристрелю, а щит оставлю себе?

— Попытайтесь! — спокойно ответил Мэллоу. — Вы думаете, я отдал вам единственный щит? — И яркий свет внезапно окутал его с ног до головы.

Техник нервно захихикал и положил бластер на стол. Затем спросил:

— А что это за мелочь, которую вы желаете получить взамен?

— Я хочу увидеть генераторы.

— Вы же знаете, что это запрещено. И вас, и меня распылят в пространство…

— Я не прикоснусь к ним и ничего с ними не сделаю. Я только издали взгляну на них…

— А если я откажусь?

— Можете даже оставить себе этот щит: у меня найдется еще один бластер, специально сконструированный, чтобы проникать сквозь такой щит.

— Ладно. — Техник отвел глаза. — Пойдемте со мной.

12

Двухэтажный домик Техника находился на задворках огромного кубического сооружения с глухими стенами, господствовавшего над центром города. В него-то они и попали по подземному коридору, соединявшему его с домом техника, и оказались в пропахшем озоном безмолвии атомной станции.

Целых пятьдесят минут он молча шел за своими провожатыми. Ничего не скрылось от его глаз. Пальцы его, однако, ни к чему не прикоснулись. Наконец, Техник сказал ему сдавленным от страха голосом:

— Вы уже насмотрелись? В этом деле я не могу доверять своим помощникам.

— А разве вы вообще можете им доверять? — вопросом на вопрос насмешливо ответил Мэллоу. — Я уже насмотрелся.

Они возвратились в контору, и Мэллоу задумчиво спросил его:

— И вы отвечаете за все эти генераторы?

— За каждый, — с нескрываемым самодовольством ответил Техник.

— И вы содержите их в порядке и обеспечиваете их эксплуатацию?

— Верно.

— А если они выйдут из строя?

Техник возмущенно замотал головой:

— Они не сломаются. Они никогда не ломаются. Их строили навечно.

— Вечность — это очень долгий срок. Давайте предположим…

— Предполагать всякий вздор — ненаучно.

— Ну ладно. Предположим, я разнесу бластером в щепки какой-ни-будь жизненно важный узел. Машины ведь не защищены от ядерно го оружия?

— Тогда, — в бешенстве заорал Техник, — ты умрешь!

— Да знаю я это! — Мэллоу тоже кричал. — Но что будет с генератором? Кто починит его?

— Сэр! — Техник не переставал кричать. — С вами сполна рассчитались. Вы получили, что хотели. А теперь убирайтесь отсюда, я вам больше ничего не должен!

Мэллоу насмешливо поклонился и вышел.

Через два Дня он добрался до того места, где его ждал экипаж «Далекой Звезды», чтобы вместе с ним возвратиться на Терминус.

А еще через два дня вышел из строя полученный Техником щит и, как тот ни ругался и не дергал его, починить его так и не удалось.

13

Впервые за шесть месяцев Мэллоу отдыхал. Раздевшись догола, он загорал, лежа на спине в солярии своего нового дома, широко раскинув смуглые, сильные руки. Мускулы постепенно расслаблялись — напряжение покидало его.

Его собеседник вложил ему в рот сигару и зажег ее. Затем откусил кончик своей и сказал:

— Вы, должно быть, устали. Вам нужно отдохнуть подольше.

— Может, и так, Джэл, но лучше я буду отдыхать в кресле члена Муниципалитета. Потому что я постараюсь в это кресло сесть. И вы мне в этом поможете.

Анкор Джэл удивленно поднял брови:

— Но разве я смогу помочь вам?

— Разумеется, сможете. Во-первых, вы в политике собаку съели. Во-вторых, ваше место занял Джоран Сутт, человек, который костьми ляжет, только бы не видеть меня среди членов Муниципалитета. Вы не очень высоко оцениваете мои шансы, да?

— Невысоко, — согласился бывший Министр просвещения. — Дело в том, что вы смирниец.

— Формально это не является препятствием. Я получил светское образование.

— Ну и что? У предрассудков свои законы. А что ваш приятель Джейм Твер? Каково его мнение?

— Год назад он говорил, что мне следует стать депутатом Муниципалитета, — охотно ответил Мэллоу, — но я разочаровал его. Да он и не довел бы это дело до конца. Поверхностный человек. Шумный и бойкий, но на самом деле зануда. Меня устроит только полная победа, и поэтому мне нужны вы.

— Джоран Сутт самый мудрый политик на всей планете, и настроен он против вас. Я не уверен, что мне удастся его обхитрить. И насколько я знаю, он идет напролом и не брезгует никакими средствами.

— У меня есть деньги.

— Это может помочь. Придется заплатить немало, чтобы заставить их забыть о предрассудках, вонючий вы смирниец.

— У меня хватит.

— Ладно, я тогда этим займусь, но не вздумайте потом плакаться в жилетку, что это я втравил вас в историю. А это кто пожаловал?

Мэллоу поджал губы и сказал:

— Я думаю, сам Джоран Сутт. Он пришел очень рано, но я его прощаю; я скрывался от него целый месяц. Послушайте, Джэл, перейдите в соседнюю комнату и включите приемник. Я хочу, чтобы наш разговор был вам слышен.

Босой ногой он подтолкнул члена Муниципального Совета к выходу из комнаты, затем кряхтя поднялся и набросил на себя шелковый халат. Вместо яркого ультрафиолетового света зажглось обычное освещение.

Секретарь Мэра боязливо вошел в комнату; импозантный дворецкий чуть слышно закрыл за ним дверь.

Мэллоу завязал пояс:

— Любое кресло по вашему усмотрению, Сутт.

Легкая усмешка скользнула по губам Сутта. Он выбрал себе удобное кресло, но удобно в нем не расположился, а, усевшись на самый краешек, сказал:

— Если вы скажете, каковы ваши условия, то мы сможем перейти прямо к делу.

— Какие условия?

— Вы хотите, чтобы я задавал наводящие вопросы? Ну, скажем, чем вы занимались в Корелле? В вашем докладе имеются пропуски.

— Я представил его несколько месяцев назад. И у вас тогда не было к нему претензий.

— Да. — Сутт в задумчивости провел пальцами по лбу. — Но с тех пор вы занялись важными делами. Нам многое известно, Мэллоу. Мы знаем, сколько вы строите фабрик и с какой спешкой, и сколько вам это стоит. А кроме того, этот ваш дворец, — он неодобрительно посмотрел вокруг, — обошелся вам в сумму, превышающую мой годовой заработок. А потом вы закатываете чертовски дорогие приемы для высших слоев общества…

— Ну и что? Это доказывает лишь, что вы наняли расторопных сыщиков.

— Это доказывает, что у вас появились деньги, которых не было год назад. А это может означать все, что угодно, например, что в Корелле происходило много такого, о чем мы и не подозреваем. Откуда у вас эти деньги?

— Мой догорой Сутт, вы вряд ли надеетесь на то, что я отвечу.

— Вы угадали.

— Я так и думал. И поэтому я вам скажу. Эти деньги я получил прямо из казны кореллианского Коммдора.

Сутт замолчал от неожиданности.

Мэллоу улыбнулся и продолжил свой рассказ:

— К вашему сожалению, эти деньги получены на законных основаниях. Я Старший Торговец, и в Корелле я получил много сварочного железа и хрома в обмен на целую кучу разных побрякушек. Половина прибыли досталась мне согласно контракту с Фондом. Вторую половину получит правительство в конце года, когда все добропорядочные граждане уплачивают налоги.

— В вашем докладе нет упоминания о каких-либо торговых сделках.

— Как нет в нем описания того, что я ел в тот день на завтрак, сведений о том, как зовут мою нынешнюю любовницу и других не относящихся к делу подробностей. — Улыбка Мэллоу превратилась в ухмылку. — Меня послали туда, цитирую вас, «для того, чтобы я смотрел во все глаза и ничего не упустил из виду». Я и не упустил. Вы хотели узнать, что произошло с захваченными торговыми судами Фонда. Я их не видел и ничего о них не слышал. Вы хотели узнать, обладает ли Корелл ядерной энергией. В моем докладе говорится о том, что личный охранник Коммдора вооружен ядерным бластером. Больше я ничего не заметил. А те бластеры, которые я видел, сохранились еще со времен Империи. Они могут оказаться «пугачами». К тому же неизвестно, заряжены они или нет.

Так что я поступал в соответствии с вашим приказом, но, кроме того, я еще и свободный торговец. Согласно законам Фонда, Старший Торговец может открывать новые рынки сбыта и получать причитающуюся ему прибыль. Я не думаю, что вы можете что-то на это возразить.

Сутт уставился в стену и, с трудом сдержав гнев, сказал:

— Но обычно торговля служит для распространения религии.

— Я подчиняюсь законам, а не обычаям.

— Иногда обычаи важнее законов.

— Тогда подайте на меня в суд.

Сутт мрачно взглянул на него:

— Вы хоть и получили ваше гражданство и образование, но по характеру остались смирнийцем. Послушайте, однако, и постарайтесь понять.

Это важнее рынков сбыта и денег. Хэри Селдон доказал в своих научных работах, что будущее Галактической Империи зависит от нас, и мы не должны сворачивать с пути, ведущего к созданию этой Империи. Наша религия — важное средство для достижения этой цели. Она помогла нам подчинить Четыре Королевства как раз в то время, когда они были готовы покончить с нами раз и навсегда. И не существует более надежного средства, чтобы держать в повиновении отдельных людей и целые планеты.

Мы развиваем торговлю прежде всего для распространения религии, чтобы гарантировать, что новая технология окажется в надежных руках и мы сможем без особого шума за ней присматривать.

— Теоретическая часть мне прекрасно известна, — тихо сказал Мэллоу, когда тот замолчал, чтобы перевести дыхание.

— Вы превзошли все мои ожидания. Тогда, конечно, вы понимаете, что ваша попытка торговать ради торговли, направленная на массовый сбыт дешевой бижутерии, что окажет лишь самое незначительное влияние на экономику этой страны, не может не привести к подрыву межзвездной политики ради золотого тельца и отдалению ядерной энергетики от религии, которая помогает ее контролировать. Все это может привести к неприятию нашей политики и ее полному краху, хотя она успешно служит нам на протяжении целого столетия.

— И все-таки эта опасная и устаревшая политика себя изжила. И хотя с помощью вашей религии вы действительно справились с Четырьмя Королевствами, больше нигде на периферии она не получила распространения. В те времена, когда мы подчинили себе королевства, многочисленные эмигранты рассказали всем и вся о том, как Сэлвор Хардин использовал жречество и предрассудки людей, чтобы лишить эти королевства независимости и свергнуть монахов-мирян. Если вас это не убеждает, то события на Асконе два десятилетия назад свидетельствуют об этом достаточно красноречиво. Любой правитель здесь, на Периферии, скорее согласится пустить себе пулю в лоб, чем позволит жрецу Фонда ступить на свою планету.

Я предлагаю не навязывать Кореллу или какой-либо другой планете то, что она не желает принимать. Нет, Сутт. Если ядерная энергия сделает их опасными, то искренняя дружба, подкрепленная торговлей, будет намного лучше, чем ненадежное господство, основанное на ненавистном превосходстве чужой религии, которая, чуть-чуть ослабнув, может рухнуть вообще, и на этих развалинах останутся лишь вечные ненависть и страх.

— Неплохо сказано, — насмешливо сказал Сутт. — Но вернемся к началу нашей беседы. Каковы ваши условия? Что поможет вам поменяться со мной убеждениями?

— Вы думаете, что мои убеждения — товар?

— Почему бы и нет? — последовал презрительный ответ. — Разве ваша профессия — это не купля-продажа?

— Только при наличии прибыли, — ответил Мэллоу, ничуть не обидевшись. — Можете ли вы предложить мне больше, чем у меня уже есть?

— Вы сможете получать семьдесят пять процентов от прибыли, а не пятьдесят.

Мэллоу издал короткий смешок.

— Заманчивое предложение. Торговля на ваших условиях не составит и десятой доли моей прибыли. Придумайте что-нибудь получше.

— Я помогу вам стать депутатом Муниципалитета.

— Я и так им стану, с вами или без вас.

— И вам не придется сидеть в тюрьме долгих двадцать пять лет. Подсчитайте прибыль от этого.

— Вообще никакой прибыли. Но сможете ли вы осуществить эту угрозу?

— А если вас будут судить за убийство?

— За какое убийство? — недоверчиво спросил Мэллоу.

Голос Сутта стал более резким, хотя он его не повышал:

— За убийство анакреонского жреца, находившегося на службе у Фонда.

— Но так ли это? И имеются ли у вас доказательства?

Секретарь Мэра чуть наклонился вперед:

— Мэллоу, я не блефую. Предварительное следствие закончено. Мне осталось подписать один документ — и судебный процесс Фонда против Хобера Мэллоу, Старшего Торговца, сразу же начинается. Вы отдали гражданина Фонда на растерзание толпе дикарей, и теперь у вас осталось всего лишь пять секунд для того, чтобы избежать заслуженного наказания. Я лично предпочел бы, чтобы вы отказались. Обезвреженный враг менее опасен, чем ненадежный друг.

Мэллоу торжественно сказал:

— Пусть будет по-вашему.

— Отлично. — Секретарь хитро усмехнулся. — Компромисса пытался достичь Мэр, а не я. Я лично не собираюсь оказывать на вас давление.

Он открыл дверь и ушел.

Мэллоу увидел, что Анкор Джэл возвратился в комнату.

Мэллоу спросил:

— Вам было слышно?

Политический деятель плюхнулся около него на пол.

— Никогда не видел Сутта в таком бешенстве, с тех пор, как я его знаю. Змея, да и только.

— Но что вы поняли из всего этого?

— Вот что я вам скажу. Политика господства над иностранными государствами при помощи религии — его идея-фикс, но я подозреваю, что он ставит перед собой отнюдь не святые цели. Я потерял свое кресло в кабинете министров именно за то, что позволял себе спорить по тому вопросу… Да вы и так об этом знаете.

— Да уж знаю. И какие же не святые цели ставит он перед собой, по вашему мнению?

Джел посерьезнел:

— Он далеко не глуп и не может не видеть банкротства политики при помощи религии, которой всего лишь однажды за семьдесят лет удалось добиться успеха. Он, несомненно, хочет использовать ее в собственных интересах.

Потому что любая догма, основанная исключительно на вере и эмоциях, — опасное оружие, когда ее используют против чужих — поскольку нет практически никакой гарантии, что это оружие не будет использовано против того, кто его изобрел. Вот уже сто лет мы насаждаем ритуалы и мифы — все более и более священные и закостенелые. Их передают из поколения в поколение. В некотором смысле мы утратили контроль над религией.

— В каком смысле? — спросил Мэллоу. — Говорите, говорите. Я хочу услышать ваше мнение.

— Например, предположим, что один честолюбивый человек использует религию не в наших интересах, а против нас.

— Вы имеете в виду Сутта?

— Вы не ошиблись. Именно его. Послушайте, старина, если он сможет организовать на планетах-доминионах выступления жрецов против Фонда и в защиту ортодоксии, то наши шансы уцелеть будут прямо-таки невелики. Возглавив борьбу благочестивых за торжество добродетели, он сможет выступить против еретиков, таких, как вы, и со временем стать королем. В конце концов, как заметил когда-то Хардин: «Хорошее оружие — ядерный бластер, но стреляет туда, куда его направят!»

— Прекрасно, Джэл, протащите меня в Совет, и я дам ему бой! — Мэллоу шлепнул ладонью по своей голой ляжке.

Джэл помолчал, а затем многозначительно сказал:

— Может быть, этого и не стоит делать. Что это за история с погибшим жрецом? Это ведь правда, да?

— Почти правда, — беззаботно ответил Мэллоу.

Джэл присвистнул:

— А имеются ли у них неопровержимые доказательства?

— Вероятно. — Мэллоу заколебался, затем добавил: — Джейм Твер с самого начала работал на него, хотя никто из них не знал, что мне об этом известно. А Джейм Твер видел все это своими глазами.

Джэл кивнул:

— Вот это уже плохо.

— Плохо? Да почему плохо? Даже по законам Фонда священник не имел права находиться на той планете. Кореллианское правительство явно использовало его как приманку, независимо от того, понимал он это или нет. По всем законам здравого смысла у меня был всего один выход, и этот выход ни в коем случае не нарушал закон. Если он подаст на меня в суд, то окажется в дураках.

Джэл покачал головой:

— Нет, Мэллоу, вы не поняли. Я же говорил, что он ни пред чем не остановится. Он и не будет пытаться добиться того, чтобы вас осудили, он знает, что у него ничего из этого не выйдет. Но он добьется того, что люди перестанут вас уважать. Вы же слышали, что он сказал. Иногда обычаи важнее законов. Вы выйдете из зала суда на свободу, но если люди решат, что вы отдали жреца на растерзание, — вашей популярности конец.

Они признают, что вы поступили по закону и причем поступили разумно, но все равно в их глазах вы станете трусом, бесчувственным дикарем и бессердечным подлецом. И вы никогда не станете членом Муниципалитета, да и звание Старшего Торговца вы можете потерять, поскольку они могут лишить вас гражданства, вы ведь не уроженец Терминуса. А большего Сутту и не надо.

Мэллоу упрямо насупился:

— Посмотрим еще, чья возьмет!

— Дружище, — сказал Джэл, — я не брошу вас в беде, хотя вряд ли смогу вам помочь. Вы рискуете жизнью, а они ведут по вам, как по мишени, прицельный огонь.

14

На четвертый день суда над Хобером Мэллоу, Старшим Торговцем, зал Муниципалитета был в буквальном смысле этого слова набит до отказа. Единственный отсутствовавший член Муниципального Совета бессильно ругался в постели, к которой был прикован из-за проломленного черепа. На галерке яблоку негде было упасть, туда, благодаря связям, деньгами или просто отчаянному нахальству, прорвалась часть толпы, собравшейся на площади перед Муниципалитетом. Люди плотно обступили установленные там трехмерные визоры.

Анкор Джэл не смог бы пробраться в зал без помощи полицейских, старавшихся из последних сил. Правда, протиснуться к Хоберу Мэллоу сквозь царивший в зале хаос оказалось ничуть не легче.

Увидев его, Мэллоу с облегчением вздохнул.

— Клянусь Селдоном, вы чуть не опоздали. Принесли?

— Вот, возьмите, — сказал Джэл. — Я принес все, что вы просили.

— Отлично. Как там на площади?

— Все как с цепи сорвались, — смущенно ответил Джэл. — Вы не должны были допустить, чтобы разбирательство дела проходило при публике. Вы ведь могли этого не допустить.

— Мог, но не хотел.

— Толпа готова вас линчевать. А кроме того, люди Публия Манлио на отдаленных планетах…

— Я хотел вас о них спросить, Джэл. Он ведь натравливает против меня жрецов, не так ли?

— Можете не сомневаться. Такой подлости вы еще не видывали. В качестве Министра иностранных дел он руководит судебным преследованием по факту нарушения межзвездного закона. Как Верховный Жрец и Примас Церкви он подстрекает толпы фанатиков.

— Ладно, не беспокойтесь. Помните, месяц назад вы процитировали мне афоризм Хардина? Мы продемонстрируем им, что бластер стреляет туда, куда его направят.

В этот момент появился Мэр, и члены Совета встали в знак уважения.

Началось слушание дела, и уже через четверть часа Хобер Мэллоу, сопровождаемый злобным шепотом, занял свое место перед скамьей Мэра. Его освещал одинокий луч света, и на общественных визорах Города, и на экранах миллиардов визоров почти в каждом доме на планетах Фонда появилось смелое лицо этого атлетически сложенного человека.

Свою речь он начал непринужденно и спокойно:

— Чтобы не занимать зря ваше время, я хочу признать справедливость каждого пункта выдвинутого против меня обвинения. Сведения о жреце и толпе, требовавшей его выдачи, изложены были точно и подробно.

Зал встрепенулся, галерка торжествующе взревела. Он терпеливо дождался наступления тишины.

— И все же в услышанной вами версии происшедшего имеются отдельные пробелы. Я хотел бы получить разрешение эти пробелы восполнить. Мне придется начать издалека, и поэтому я надеюсь на ваше снисхождение.

Я хочу начать свой рассказ, как это сделало обвинение, с того дня, когда я встречался с Джораном Суттом и Джеймом Твером. Вы уже знаете, о чем шла речь во время этих встреч. И к тому, что уже было сказано о состоявшихся беседах, мне нечего добавить, кроме некоторых моих личных соображений.

Странные события, происшедшие в тот день, не могли не вызвать у меня подозрения. Подумайте сами: два человека, с которыми я едва был знаком, обратились ко мне с необычными, невероятными предложениями. Первый из них, Секретарь Мэра, попросил меня выступить в роли секретного агента правительства для расследования весьма щекотливого дела, существо и значение которого вам уже разъяснили. Второй, выдающий себя за лидера политической партии, предложил мне баллотироваться на пост депутата Муниципального Совета.

Вполне естественно, я попытался понять, что ими движет. С Суттом все было ясно. Он не доверял мне. Вероятно, он считал, что я продаю врагам ядерную технологию или вынашиваю планы восстания. Возможно, он думал, что таким образом ускорит развязку. В этом случае ему нужен был свой человек в моем экипаже, чтобы следить за мной. Однако, мысль об этом пришла мне в голову только тогда, когда на сцене появился Джейм Твер.

Обратите внимание — Твер выдавал себя за торговца, занявшегося политикой, хотя мне ничего не было известно о его коммерческой деятельности — несмотря на то, что мои познания в этой области весьма обширны. И хотя Твер открыто утверждает, что получил светское образование, он ничего не слышал о кризисе Селдона.

Хобер Мэллоу помолчал, чтобы присутствующие осознали значение этого факта и впервые за все это время был вознагражден полной тишиной, поскольку галерка затаила дыхание. Впрочем, эти его слова услышат только зрители Терминуса. Население Далеких Планет смотрит передачи только после соответствующей цензурной обработки, чтобы их содержание не вызвало протест у служителей культа. Их обитатели ничего не услышат о кризисе Селдона, однако его дальнейшие разоблачения не останутся для них тайной.

Мэллоу продолжал:

— Кто осмелится утверждать, положа руку на сердце, что можно получить светское образование и при этом ничего не знать о кризисе Селдона? В Фонде существует только один вид образования, при получении которого учащиеся ничего не узнают о том, что наше будущее запланировано Селдоном, и приучаются относиться к человеку чуть ли не как к волшебнику.

Я тогда сразу догадался, что Джейм Твер никогда не был торговцем. Я понял, что он принадлежал к монашескому ордену, а то и являлся профессиональным жрецом и, хотя в течение трех лет он изображал из себя руководителя партии торговцев, не вызывает никаких сомнений то, что он находился на содержании у Сутта.

Тогда я действовал наугад. Я мог лишь догадываться о планах Сутта в отношении меня самого, но, поскольку он предоставил мне полную свободу действий, с тем, чтобы потом вцепиться в меня мертвой хваткой, я ответил ему тем же. Я полагал, что мне обязательно следует взять с собой в рейс Твера в качестве тайного представителя Сутта. Если бы он не полетел с нами, они бы придумали что-нибудь еще — в этом я был убежден, — и не было гарантии, что я смогу вовремя распознать расставленную для меня ловушку. Явный враг не так страшен, как тайный. Я пригласил Твера присоединиться ко мне. Он согласился.

Это, уважаемые члены Совета, объясняет два факта. Во-первых, то, что Твер это отнюдь не мой друг, с тяжелым сердцем дающий против меня показания лишь для того, чтобы не брать грех на душу, как уверяет вас обвинение. Он — шпион, и за свою работу получает вознаграждение. Во-вторых, оправдывает мой поступок, совершенный мной тогда, когда на корабле появился жрец, в убийстве которого меня обвиняют. Об этом поступке здесь еще не говорили, и вам о нем ничего не известно.

Члены Совета встревоженно зашептались. Мэллоу откашлялся, как актер на сцене, и продолжал:

— Мне бы не хотелось описывать чувства, охватившие меня, когда мне доложили, что на корабле находится миссионер, спасающийся от толпы. Мне даже не хочется о них вспоминать. Я был в растерянности. Я опешил так же, как и тогда, когда Сутт сделал мне свое странное предложение. Событие это потрясло меня, ибо оно было выше моего понимания. Намного выше. И я буквально потерял голову.

Я на каких-то пять минут избавился от Твера, послав его за моими офицерами. А когда он ушел, я включил видеокамеру, с тем чтобы все дальнейшие события можно было сохранить в видеозаписи и в дальнейшем изучить. Я сделал это в надежде, в отчаянной надежде, что обстоятельства, вызвавшие мое замешательство, станут более понятными после повторного просмотра.

С тех пор я уже раз пятьдесят смотрел эту пленку. Она у меня с собой, и в пятьдесят первый раз я посмотрю ее вместе с вами.

Мэр постучал молотком, призывая к порядку, поскольку зал заволновался, а галерка снова взревела. В миллионах домов Терминуса заинтересованные телезрители придвинулись ближе к экранам, а на той скамье, где сидел обвинитель, Джоран Сутт сдержанно кивнул перепуганному Верховному Жрецу.

Центр зала удалось очистить, лампы горели теперь уже не так ярко. Анкор Джэл, сидевший на скамье слева, настроил проектор, затем раздался щелчок — и все увидели голографическое изображение, объемное и цветное, словно перед ними была сцена, выхваченная из жизни.

Миссионер, растерянный и растрепанный, стоял между Лейтенантом и Сержантом. Мэллоу замер в ожидании, а затем один за одним в кают-компанию зашли члены его экипажа. Последним вошел Твер.

Затем все услышали запись состоявшегося тогда разговора. Сержанту выговаривали за нарушение дисциплины, а миссионера допрашивали. Появилась толпа, слышен был дикий рев, и тогда перепуганный насмерть преподобный Джорд Парма взмолился о помощи. Мэллоу выхватил бластер, и миссионер, когда выводили его из каюты, поднял руки вверх, чтобы еще раз послать проклятия на головы своих обидчиков — и что-то на мгновение вспыхнуло.

На этом эпизод закончился. Офицеры замерли от ужаса, Твер трясущимися руками зажал уши, а Мэллоу спрятал оружие.

Снова включили свет. Место, на котором только что находилось голографическое изображение, опустело — фигуры людей растворились в воздухе. Мэллоу, на этот раз настоящий Мэллоу, взял на себя неприятную обязанность продолжать рассказ.

— Как вы видите, на первый взгляд обвинение изложило события довольно точно. Я вкратце поясню свою мысль. Кстати, поведение Джейма Твера во время этих событий явно указывает на то, что он получил религиозное образование.

В тот же день я обратил внимание Твера на некоторые странные обстоятельства, сопровождавшие появление жреца. Я спросил его, откуда в этой полупустынной местности, в которой мы тогда находились, мог появиться миссионер? Я также спросил его, откуда могла прийти огромная толпа, если ближайший мало-мальски значительный город находится на расстоянии сотни миль. Обвинение, однако, полностью проигнорировало эти обстоятельства.

И вот еще что: разве не любопытно, что Джорд Парма одет был в одежду, которая не могла не бросаться в глаза? Миссионер, работающий в Корелле в нарушение закона как Корелла, так и Фонда, разгуливает в новехоньком костюме жреца. Я предположил, что миссионер является невольным соучастником Коммдора, пытавшегося спровоцировать нас на противоправные агрессивные действия, для того чтобы оправдать уничтожение корабля и экипажа в полном соответствии с законом.

Обвинение уже предвосхитило мои объяснения в этой связи. Они ожидали, что я скажу о том, что на карту была поставлена безопасность корабля, экипажа, а также возможность выполнения возложенной на меня миссии. И что все это нельзя было принести в жертву ради одного человека, с которым все равно бы расправились, с нами или без нас.

И поэтому они напустили туману разговорами о «чести» Фонда и необходимости сохранять «чувство собственного достоинства» для поддержания нашего престижа.

Однако, по непонятной мне причине, обвинение и словом не обмолвилось о личности самого Джорда Пармы. Они не представили никаких данных о нем, мы не услышали, где он родился, где учился, чем раньше занимался. Если мы сможем выяснить это, то сможем объяснить и несоответствия, на которые я указал при просмотре видеозаписи. Они связаны между собой.

Обвинение не представило никаких данных о Джорде Парме потому, что ими не располагало. Сцена, записанная видеокамерой, — спектакль, потому что Джорд Парма — подставное лицо. Никакого Джорда Пармы никогда и в помине не было. А этот судебный процесс — совершенно откровенный фарс, надуманный и высосанный из пальца, потому что слушается дело, которого в действительности не существует.

Ему опять пришлось подождать, пока стихнет шум. Затем он медленно сказал:

— Я хотел бы продемонстрировать вам крупным планом один кадр из видеозаписи. Он не нуждается в пояснениях. Выключите свет, Джэл.

Зал опять погрузился в полумрак, и перед присутствующими возникли неподвижные, как восковые куклы, фигуры людей. В напряженных позах застыли офицеры «Дальней Звезды», Мэллоу с бластером наизготовку. Слева от него Джорд Парма — он кричит и воздевает свои сильные руки к небу, и рукава его одеяния откатываются далеко назад.

И именно на его руке и появился этот слабый отблеск, который при первом просмотре, вспыхнув, тут же погас. Теперь же он горел, не мигая.

— Обратите внимание на свечение его руки, — раздался голос Мэллоу из темноты. — Увеличьте эту сцену, Джэл.

И тут же миссионер стал увеличиваться в размерах, превращаясь в гиганта, затем от него осталась одна рука, а потом напряженно мерцающая кисть руки заполнила собой все.

И стало понятно, что свет этот исходит от трех светящихся, написанных с затейливыми росчерками букв — «КТП».

— Это, — загрохотал Мэллоу, — любопытный образец татуировки, господа. Она не видна при обычном освещении, но заметна в ультрафиолетовых лучах, и поэтому мне удалось снять эти буквы на видеокамеру. Следует признать, что такой вид тайнописи довольно наивен, но он вполне оправдан в Корелле, где ультрафиолетовые лучи практически не встречаются. Даже мы заметили эту татуировку чисто случайно.

Вероятно, некоторые из вас уже догадались, что означает «КТП». Джорд Парма превосходно овладел жаргоном, на котором разговаривают жрецы, и талантливо сыграл свою роль. Где он учился этому, я не знаю, но «КТП» означает «Кореллианская Тайная Полиция».

Мэллоу приходилось орать, чтобы голос его не утонул в поднявшейся суматохе.

— У меня имеются косвенные доказательства — документы, привезенные с Корелла, которые я готов в случае необходимости предъявить Совету.

И что же осталось от выдвинутых против меня обвинений? Представители обвинения уже неоднократно выступали здесь с чудовищными заявлениями о том, что я должен был защитить миссионера в нарушение законов и пожертвовать возложенной на меня миссией, моим кораблем и моей жизнью ради «чести» Фонда.

Но сделать это ради шарлатана?

Разве я должен был защищать кореллианского тайного агента, переодетого в одежды жреца и научившегося у какого-то ссыльного с Анакреона словесной эквилибристике, свойственной жрецам? Это означало бы попасть в дурацкую, отвратительную ловушку, которую расставили мне Джоран Сутт и Публий Манлио!

Его охрипший голос окончательно утонул в реве толпы. Мэллоу подняли на плечи и понесли к скамье Мэра. Через окно он успел заметить, что на площадь врывается людской поток, чтобы влиться в толпу, уже давно беснующуюся там.

Мэллоу попытался найти в толпе Анкора Джэла, но разглядеть одно-единственное лицо в этом бушующем человеческом море оказалось совершенно невозможно. Постепенно до него дошло, что означают ритмические выкрики, начавшиеся как-то тихо и незаметно и сменившиеся исступленным ревом:

— Да здравствует Мэллоу! Да здравствует Мэллоу!

15

Лицо Анкора Джэла осунулось от бессонницы. Глаза его слезились, и он видел Мэллоу словно в тумане. За последние два заполненных водоворотом событий дня им не удалось сомкнуть глаз.

— Мэллоу, вы разыграли превосходный спектакль, но, попытавшись взлететь слишком высоко, вы можете все испортить. Вы не можете всерьез рассчитывать на то, что вас изберут Мэром. Энтузиазм толпы — фактор, несомненно, очень важный, но, к сожалению, недолговечный.

— Именно поэтому, — сурово ответил Мэллоу, — мы не должны допустить, чтобы он иссяк, а для этого нам нужно спектакль продолжить.

— Но каким образом?

— Вы должны добиться, чтобы Публия Манлио и Джорана Сутта арестовали.

— Что?

— Именно то, что вы слышали. Заставьте Мэра их арестовать, используйте любые угрозы. Скажите ему, что толпу я смогу удержать только сегодня. Он не осмелится выступить против них.

— Но какие обвинения мы можем предъявить им, старина?

— Вполне очевидные. Они подстрекали жрецов принять участие во фракционной борьбе в Фонде. Клянусь Селдоном, этого предостаточно. Обвините их в «подрыве государственной безопасности». И меня не в большей степени интересует, будет ли им вынесен приговор, чем это волновало их, когда они устроили надо мной судилище. Просто я не хочу, чтобы они путались под ногами, пока я не стану Мэром.

— До выборов еще полгода.

— Это не такой уж долгий срок. — Мэллоу неожиданно встал и схватил Джэла за руку. — Послушайте, я бы захватил власть даже силой, если бы был вынужден пойти на это, как это сделал сто лет назад Сэлвор Хардин. Приближается кризис Селдона, и я должен встретить его в роли Мэра и Верховного Жреца.

Джэл нахмурил брови и тихо сказал:

— Что же нам все-таки угрожает? Корелл?

Мэллоу кивнул:

— Разумеется. Они со временем объявят нам войну, хотя я готов побиться об заклад, что это произойдет не раньше, чем через год или два.

— И у них есть ядерные корабли?

— А что же вы думаете? Три потерянных нами торговых корабля были подбиты не из пневматических пистолетов. Джэл, они получают корабли от самой Империи. И не разевайте от удивления рот. Я сказал — от Империи. Она хоть и ушла с Периферии, но в центре Галактики по-прежнему активно действует. Один неверный шаг может привести к тому, что мы снова попадем к ней в зависимость. Вот почему я должен стать Мэром и Верховным Жрецом. Я — единственный, кто знает, как выйти из этого кризиса.

Джэл почувствовал, что у него пересохло в горле.

— Что вы намерены предпринять?

— Ничего.

— Правда? Так я вам и поверил!

Но Мэллоу был непреклонен.

— Когда я возглавлю Фонд, я ничего не буду делать. Абсолютно ничего, ибо в этом и заключается тайна этого кризиса.

16

Увидев свою супругу, Аспер Арго, Возлюбленный Коммдор Республики Корелл, вместо приветствия скорчил отвратительную гримасу, нахмурив жиденькие брови. Супружница плевать хотела на его, придуманное им самим, ласковое прозвище. И не скрывала это.

Волосы ее были гладко зачесаны назад; своим вкрадчиво-льстивым и в то же время холодным, как и ее глаза, голосом она сказала:

— Мой повелитель, как мы слышали, принял окончательное решение о судьбе этих выскочек из Фонда.

— Неужели? — ехидно ответил Коммдор. — А что еще вы слышали? И на что еще распространяются ваши столь разнообразные интересы?

— Достаточно, мой необычайно благородный супруг. У вас состоялось невразумительное совещание с вашими советчиками. Где вы их столько отыскали? — В голосе ее послышалось безграничное презрение. — Сборище полупарализованных, подслеповатых идиотов, трясущимися руками запихивающих неправедно нажитые деньги в зарытые в землю сундуки… И это невзирая на неудовольствие моего отца!

— А кто же, — нежно ответил ее супруг, — этот превосходный источник информации, который держит вас в курсе событий?

Коммдора рассмеялась:

— Если я вам скажу, то это будет уже труп, а не источник.

— Вы всегда добиваетесь своего. — Коммдор пожал плечами и отвернулся. — А что касается неудовольствия вашего папеньки, то я подозреваю, что по своей скупости он откажется предоставить нам новые корабли.

— Новые корабли! — гневно вскричала Коммдора. — Так ведь у вас уже есть пять кораблей. И не спорьте, я знаю, что их у вас пять, а шестой вам пообещали.

— Обещали еще в прошлом году.

— Но ведь достаточно одного, всего одного корабля, чтобы превратить Фонд в груду зловонных развалин. Всего одного корабля достаточно для того, чтобы очистить космос от их жалких суденышек.

— На их планету я не смог бы напасть, будь у меня даже дюжина кораблей.

— А сколько продержится их планета, если мы не позволим им торговать, а их грузовые корабли с побрякушками и всяким хламом будут уничтожены?

— Эти побрякушки тоже стоят денег, — вздохнул Коммдор, — больших денег.

— Но если вы захватите сам Фонд, то разве не получите все, что в нем находится? А если вы добьетесь уважения и благодарности моего отца, то получите намного больше, чем получили бы от Фонда. Прошло уже три года, даже несколько больше, с тех пор, как здесь побывал этот варвар со своими дурацкими фокусами. Три года — это большой срок.

— Моя дорогая! — Коммдор повернулся к ней лицом. — Я старею. Я устал. У меня уже нет сил соревноваться с вашим бойким язычком. Вы сказали, что знаете о том, какое решение я принял. Да, это так. Все решено, и между Кореллом и Фондом идет война.

— Отлично! — Коммдора, казалось, стала выше ростом, в ее глазах засверкали огоньки. — Дожив до старческого слабоумия, вы, наконец, поумнели. Теперь же, когда вы станете повелителем Дальнего Космоса, вы добьетесь достаточного уважения к себе и даже для самой Империи будете что-то значить. Но самое главное, мы сможем покинуть эту варварскую планету и посетить двор Вице-короля. Так мы и сделаем!

Она ушла, грациозно ступая и улыбаясь, положив руку на бедро. Волосы ее блестели.

Коммдор подождал, а когда дверь закрылась, злобно прошипел:

— А когда я стану повелителем того, что ты называешь Дальним Космосом, я распрощаюсь с твоим заносчивым папочкой и его языкастой дочерью. Распрощаюсь навсегда!

17

Старший Лейтенант «Черной Туманности» с ужасом смотрел на видовой экран.

— Великие Движущиеся Галактики! — Он должен был бы завопить, но вместо этого прошептал: — Да что же это такое?!.

А это был корабль, огромный корабль, рядом с которым «Черная Туманность» казалась ничтожной соринкой, и на его борту красовался герб Империи — Корабль и Солнце. Повсюду на корабле истерично завывали сирены.

Последовали команды, и «Черная Туманность» приготовилась и к бегству, и к бою, в зависимости от того, к чему ее вынудят и что ее экипаж сможет сделать при подобных обстоятельствах. А в это время из гиперволновой рубки по гиперпространству было передано срочное сообщение в Фонд.

Текст его повторяли еще и еще раз! Отчасти это была мольба о помощи, но, в основном — предупреждение об опасности.

18

Хобер Мэллоу устало шаркал ногами, разгуливая по кабинету и рассматривая служебные бумаги. За те два года, что он исполнял обязанности Мэра, он стал немного более осторожным, более покладистым и более терпеливым — и все равно по-прежнему ненавидел правительственные доклады и тот бюрократический жаргон, на котором их пишут.

— Сколько кораблей они уничтожили? — спросил Джэл.

— Четыре корабля им удалось застать врасплох на земле. Два пропали без вести. Все остальные, насколько мне известно, целы и невредимы, — ворчливо ответил Мэллоу. — Могло быть намного хуже, но мы отделались легким испугом.

Джэл ничего не ответил, и Мэллоу посмотрел на него:

— Вы чем-нибудь встревожены?

— Я хотел бы, чтобы здесь присутствовал Сутт, — ответил он.

— Ага, теперь вы прочитаете мне еще одну лекцию о внутреннем положении.

— Лекции не будет, — парировал Джэл, — но вы очень упрямы, Мэллоу. Вы много работали и изучили все, что касается наших внешних связей, но вас никогда не интересовала обстановка на нашей собственной планете.

— Но этим должны заниматься вы, не так ли? А для чего же еще я отдал вам портфель Министра просвещения и пропаганды?

— Вероятно, для того, чтобы преждевременно свести меня в могилу своим нежеланием хоть в чем-нибудь пойти мне навстречу. В прошлом году я прожужжал вам все уши о том, что Сутт и его фанатики становятся опаснее с каждым днем. Какую пользу принесут ваши планы, если Сутт устроит досрочные выборы и вышвырнет вас из этого кабинета?

— Я полагаю, что никакой.

— А зачем вы разоткровенничались вчера вечером? После подобных речей Сутту не составит никакого труда одержать победу на выборах.

— Вы думаете, мы не сможем увести победу прямо у него из-под носа?

— Но только, — решительно заявил Джэл, — не при помощи ваших методов. Вы утверждаете, что все предусмотрели, и не можете объяснить, почему вы торговали с Кореллом в течение трех лет на условиях, выгодных только для него. Ваш единственный план военных действий — отступить без боя. Вы прекратили торговать со всеми планетами, расположенными в ближайших от Корелла секторах. Вы во всеуслышание объявили, что ситуация зашла в тупик, но и в будущем вы не собираетесь наступать. Ради Галактики, Мэллоу, что же я могу сделать? Как я могу изменить к лучшему эту безрадостную ситуацию?

— Безрадостную, потому что славы она не принесет?

— Потому что широкие массы за вами не пойдут.

— Это то, что я имел в виду.

— Мэллоу, проснитесь! У вас только две альтернативы: или вы начнете проводить активную внешнюю политику, или вы пойдете на компромисс с Суттом.

Мэллоу ответил:

— Ладно, если нам не удалось первое, давайте попробуем со вторым. С внешней политикой у нас не получилось, давайте попробуем с Суттом, тем более, что он только что прибыл сюда.

Сутт и Мэллоу не встречались со дня суда, хотя прошло уже два года. Обоим показалось, что с тех пор ничего не изменилось, разве что по тону разговора можно было догадаться, что обвиняемый и обвинитель поменялись местами.

Сутт сел в кресло, не пожав ему руку.

Мэллоу предложил ему сигару и сказал:

— Вы не возражаете, если Джэл останется? Он искренне стремился к компромиссу и будет действовать в качестве посредника, если страсти накалятся.

Сутт пожал плечами:

— Компромисс выгоден прежде всего вам. Однажды я уже предлагал вам назвать ваши условия, правда, это было совсем по другому поводу. Полагаю, что с тех пор мы поменялись ролями.

— Вы не ошиблись.

— Тогда вот мои условия. Вы должны отказаться от своей крайне ошибочной политики подкупа с помощью развития промышленности и торговли выгодными приборами и машинами и вернуться к испытанной внешней политике наших отцов.

— Вы имеете в виду завоевание при помощи миссионеров?

— Именно его.

— И никаких компромиссов, если это условие не будет выполнено?

— Никаких.

— М-да. — Мэллоу не спеша закурил сигару и затянулся, кончик ее ярко вспыхнул. — Во времена Хардина, когда наша экспансия при помощи миссионеров была еще в диковинку и считалась чем-то чересчур смелым, такие, как вы, выступали против нее. Теперь она уже проверена, испытана и освящена традицией, и все это устраивает Джорана Сутта. Но скажите, что бы вы предприняли, чтобы выпутаться из этой неприятной истории, в которую мы попали?

— Не мы, а вы. Я лично не имею к этому никакого отношения.

— Считайте, что я должным образом изменил формулировку вопроса.

— Нужно перейти в решительное наступление. Патовая ситуация, которая вам, по-видимому, нравится, может привести к гибели. Она является признанием в слабости всем народам Периферии, для которых сила имеет столь большое значение. Стоит нам хоть чуть-чуть ослабеть — и все накинутся на нас, как стервятники на падаль. Вы должны это понять. Вы ведь со Смирно, правда?

Последнее замечание Мэллоу пропустил мимо ушей. Он спросил:

— А как отреагирует Империя, если вы победите Корелл? Это и есть наш настоящий враг.

Сутт ехидно улыбнулся:

— Вот теперь я вижу, что ваш отчет о поездке в Сайвенну был подробным. Вице-король Норманнского Сектора стремится расколоть Периферию в своих собственных интересах, но делает это чужими руками. Он не станет рисковать, возлагая слишком большие надежды на военный поход к краю Галактики, где находится пятьдесят враждебных ему государств; к тому же, это вызвало бы неудовольствие Императора. Я перефразирую ваши собственные слова.

— Он может пойти на это, Сутт, если решит, что мы достаточно сильны, чтобы представлять для него опасность. А он придет именно к такому выводу, если мы победим Корелл, бросив против него все наши войска. Тут следует действовать гораздо тоньше.

— Например…

Мэллоу откинулся на спинку кресла:

— Сутт, я дам вам шанс. Мне вы не нужны, но я могу воспользоваться вашими услугами. Поэтому я подробно вам расскажу, а потом вы можете сделать свой выбор — стать членом коалиционного правительства или притвориться мучеником и до конца своих дней гнить в тюрьме.

— Вы уже попытались однажды лишить меня свободы.

— Тогда это было не всерьез, Сутт. А вот теперь время пришло. Послушайте.

Мэллоу чуть-чуть прищурился.

— Когда я впервые посетил Корелл, — начал он свой рассказ, — я подкупил Коммдора побрякушками и игрушками, которые любой торговец возит с собой. Я сделал это для того, чтобы получить доступ на сталелитейный завод. Других планов у меня не было, а этот мне удалось осуществить. Но только после того, как я посетил Империю, я сообразил, что торговлю можно превратить в грозное оружие.

Мы переживаем кризис Селдона, Сутт, а кризис Селдона преодолевают не отдельные люди, а те силы, которые творят историю. И когда Хэри Селдон планировал наше будущее, он рассчитывал не на героизм, а на глобальные изменения в экономике и общественной жизни. И поэтому выход из кризиса может быть достигнут при помощи тех возможностей, которыми мы располагаем в настоящее время; то есть во время кризиса.

В данном случае — торговли!

Сутт недоверчиво посмотрел на него и, воспользовавшись паузой, сказал:

— Думаю, что я не глупее других, но я не много вынес из ваших поучений.

— Не спешите, — продолжил Мэллоу, — подумайте о том, что вплоть до настоящего времени влияние, которое оказывает торговля, недооценивали. Полагали, что торговля является могучим оружием только в том случае, если в ней принимают участие послушные нам жрецы. Это не так, и это мой вклад в ситуацию, сложившуюся в Галактике. Торговля без жрецов. Только торговля! Она и так представляет собой достаточно мощное средство. Давайте поговорим конкретно и без высокопарных фраз. Корелл находится с нами в состоянии войны. И, следовательно, мы прекратили с ним торговать. Но отметьте — я излагаю все предельно просто, — в течение последних трех лет его экономика все больше и больше опиралась на завезенную нами ядерную технологию, которую они смогут сохранить только с нашей помощью. А теперь подумайте, что случится, когда начнут барахлить маленькие ядерные генераторы, а бытовые приборы один за другим выходить из строя?..

Прежде всего это коснется различных бытовых приборов. Через полгода этого ненавидимого вами затишья ни один ядерный ножик из тех, которыми пользуются домохозяйки, не будет работать. Плита сломается. Стиральная машина будет работать с перебоями. В жаркий летний день устройство, контролирующее температуру и влажность воздуха, выключится. И что же произойдет?

Он замолчал, ожидая ответа, а Сутт спокойно сказал:

— Ничего не произойдет. Во время войны люди со многим могут примириться.

— Совершенно верно. Они пошлют множество своих сыновей умирать страшной смертью на искореженных бластерами кораблях. Они будут мужественно вести себя, если до этого дойдет дело. Они будут есть черный хлеб и пить тухлую воду, но очень трудно мириться с такими пустяками, когда пройдет патриотический подъем, вызванный непосредственной опасностью. И это затишье будет продолжаться. Не будет ни жертв, ни бомбардировок, ни сражений.

И как только ножи перестанут резать, а на плитах нельзя будет готовить еду, а в домах зимой будет холодно, люди начнут раздраженно ворчать по углам.

Сутт с изумлением спросил его:

— И вы надеетесь на это? И чего же вы ждете? Восстания домохозяек? Жакерии? Внезапного бунта мясников и бакалейщиков, выкрикивающих «Верните нам автоматические ядерные стиральные машины, безукоризненно стирающие белье!»?

— Да нет же, — нетерпеливо ответил Мэллоу, — на это я не рассчитываю. Но я ожидаю, что возникнет атмосфера недовольства, которая постепенно затронет и более важных лиц.

— И кто же эти более важные лица?

— Владельцы заводов и фабрик, кореллианские предприниматели. Через два года остановятся все станки. А те предприятия, которые мы полностью оснастили нашими ядерными устройствами, неожиданно обанкротятся. На предприятиях тяжелой промышленности не будет работать ни одна машина.

— Но фабрики неплохо работали там и до того, как вы посетили Корелл.

— Это так, Сутт, но они получали лишь двадцатую часть нынешней прибыли, даже если мы не примем во внимание затраты на переход к неядерной технологии.

Когда все банкиры, промышленники и весь простой люд поднимутся против него, сколько, по вашему, продержится Коммдор?

— Столько, сколько ему будет угодно, если он догадается, что ядерные генераторы можно получить у Империи.

Мэллоу весело рассмеялся:

— Вы просчитались, Сутт, так же сильно, как и сам Коммдор. Послушайте, старина, Империя не может заменить им наши генераторы. Империя всегда располагала колоссальными ресурсами. И они считали все на планеты, звездные системы, на целые сектора Галактики. Их генераторы огромного размера, поскольку их создатели были больны гигантоманией.

И совсем другое дело наш Фонд, наша маленькая планета, практически лишенная металлов. Мы были вынуждены работать в режиме строгой экономии. Наши генераторы — размером с большой палец, потому что мы не могли себе позволить расходовать на них больше металла. Нам пришлось создавать новую технику и технологию, которые Империя не сможет у себя воссоздать, поскольку ее ученые деградировали до такой степени, что о серьезном прогрессе в науке не может быть и речи.

Обладая огромными ядерными щитами, достаточно большими, чтобы защитить корабль, город или даже целую планету, они так и не смогли создать щит для одного-единственного человека. Для обогрева и освещения городов они используют генераторы высотой в шестиэтажный дом. А когда я сказал одному из их специалистов-ядерщиков о том, что в свинцовом контейнере величиной с грецкий орех может уместиться ядерный генератор, он чуть не задохнулся от возмущения!

К тому же они даже не понимают, как работают эти гигантские механизмы. На протяжении жизни многих поколений генераторы работают в автоматическом режиме, и обслуживающий персонал превратился в замкнутую касту; никто из них не способен устранить даже незначительное повреждение.

И эта война — соревнование двух систем, Империи и Фонда; большого с малым. И чтобы подчинить себе планету, они дают взятки огромными кораблями, которые полезны на войне и совершенно бесполезны для экономики. Мы, напротив, подкупаем небольшими вещичками, бесполезными на войне, но жизненно необходимыми для благосостояния и получения доходов.

Король или Коммдор примет такие корабли и даже объявит войну. На протяжении истории деспотичные правители жертвовали благосостоянием своих подданных ради того, что они считали делом чести. Но в нашей жизни по-настоящему важны только мелочи, и Аспер Арго не удержится у власти, если через два-три года Корелл охватит экономический кризис.

Сутт стоял у окна спиной к Мэллоу и Джэлу. Смеркалось, и на фоне подернутой легкой дымкой Галактики, где еще сохранялись враждебные Фонду остатки Империи, ярко светили звезды, ведущие здесь, на самой окраине Периферии, затяжную, без активных действий войну.

— Нет, вы не тот человек, — сказал Сутт.

— Вы не верите мне?

— Я не доверяю вам. Вы сладкоречивы. Вы обвели меня вокруг пальца в Корелле, когда я был уверен, что вы под надежным «колпаком». А когда я считал, что на процессе мы загнали вас в самый угол, вы сумели выскользнуть и при помощи демагогии занять место мэра. Вы неискренни, лживы, а в ваших словах и поступках всегда кроется какой-то тайный смысл.

Предположим, что вы предатель. Предположим, что во время вашего пребывания в Империи вам пообещали власть и деньги. В таком случае вы вели бы себя именно так, как сейчас! Вы начали бы войну, укрепив перед этим противника. Вы вынудили бы Фонд занять пассивную позицию. И вы сумели бы все убедительно объяснить. Настолько убедительно, что вам все поверили бы.

— Ваши слова означают, что вы отказываетесь от компромисса? — спросил Мэллоу.

— Они означают, что вы должны добровольно уйти в отставку, а не то мы заставим вас.

— Я предупредил о том, что вас ожидает, если вы откажетесь сотрудничать с нами.

От сильного волнения кровь прилила к лицу Джорана Сутта.

— А я предупреждаю вас, Хобер Мэллоу со Смирно, что если вы меня арестуете, то пощады не ждите! Мои друзья пойдут на все, чтобы рассказать правду о вас, и простые люди Фонда объединятся в борьбе против своего чужеземного правителя. Они осознают свое предназначение — смирнийцу этого не понять, и поэтому вы будете уничтожены!

Хобер Мэллоу тихо сказал двум вошедшим в кабинет охранникам:

— Уведите его. Он арестован.

Сутт сказал:

— Это ваш последний шанс.

Мэллоу погасил окурок сигары и даже не взглянул на него. А еще через пять минут Джэл спросил его усталым голосом:

— Ну хорошо, теперь у нас есть мученик за праведное дело. Что дальше?

Мэллоу отставил пепельницу.

— Это не тот Сутт, которого я знал. Это разъяренный бык с налитыми кровью глазами. Клянусь Галактикой, он смертельно ненавидит меня.

— Это тем более опасно.

— Опасно? Чепуха! Он утратил чувство реальности.

— Вы слишком самонадеяны, Мэллоу, — мрачно сказал Джэл, — вы полностью игнорируете вероятность народного восстания.

Мэллоу так же мрачно посмотрел на него:

— Запомните раз и навсегда, Джэл, никакого восстания не будет!

— Вы уверены в своей правоте?

— Я уверен в том, что преодоление кризиса Селдона не должно противоречить ходу событий, как внутри страны, так и за ее пределами. У меня имеются определенные соображения, которыми я не стал сейчас делиться с Суттом. Он пытался контролировать сам Фонд при помощи религии, как он контролировал другие планеты, — и потерпел неудачу, что является несомненным признаком того, что по Плану Селдона религия уже сыграла свою роль.

Контролировать экономику можно самыми различными способами. И, перефразируя знаменитый афоризм Сэлвора Хардина, который вам так нравится, можно сказать, что плох тот бластер, который не стреляет в обе стороны. Если Корелл процветал при помощи нашей торговли, то и мы не оставались внакладе. Если кореллианские заводы разорятся, когда торговля прекратится, и если благосостояние других планет будет подорвано с наступлением изоляционизма в торговле, то и наши фабрики обанкротятся, а наше процветание закончится.

А ведь все фабрики, торговые центры и транспортные компании находятся у меня в руках, и я просто-напросто сотру их в порошок, если Сутт попытается начать на них революционную пропаганду. Если его пропаганда будет успешной или всего лишь будет выглядеть так, будто она успешна, я позабочусь о том, чтобы они перестали существовать. А процветание продолжится, потому что на моих заводах никто не будет уволен.

И те же доводы, которые убеждают меня в том, что кореллианцы восстанут, требуя благосостояния, убеждают меня и в том, что наш народ против благосостояния не взбунтуется. Игра будет сыграна до самого конца!

— Таким образом, — заметил Джэл, — вы создаете плутократию. Вы делаете из Фонда государство торговцев и торговых магнатов. Что же тогда нас ожидает в будущем?

Мэллоу угрюмо посмотрел на него и в сердцах воскликнул:

— Почему я должен заботится о будущем? Разумеется, Селдон предвидел его и все предусмотрел! В грядущие времена нас ожидают новые кризисные ситуации, когда деньги перестанут быть реальной силой, как в настоящее время это произошло с религией. И пусть эти новые трудности преодолевают мои преемники, подобно тому как я сумею выйти из кризиса нынешнего!

Корелл …и по прошествии трех лет войны, которая, несомненно, была самой мирной войной за всю историю человечества, Республика Корелл безоговорочно капитулировала, и в сердцах граждан Фонда рядом с Хэри Селдоном и Сэлвором Хардином нашлось место и для Хобера Мэллоу…

Галактическая Энциклопедия.[1]

Фонд и Империя

Посвящается Мэри и Генри за их терпение и стойкость

Психоисторики, предсказывая падение империи, делают прогнозы и на последующим темные века. Упадок продлится не двенадцать, а все тридцать тысяч лет! Затем возникнет вторая империя, но ее и нашу цивилизацию разделяет тысяча поколений людей, жизнь которых будет преисполнена страданий. Мы этому должны противостоять.

Хэри Селдон.

Часть I

Генерал

1. Поиски магов

Риоз, Бел …За свою сравнительно короткую карьеру Бел Риоз заслуженно получил титул «Последнего Императорского Полководца». Он равен Перифою в стратегии и превосходит его в искусстве управления войсками. Это — наиболее характерные черты его военной деятельности. Родившись в период распада Империи, он не смог сравняться с Перифоем как завоеватель. Но ему представился шанс сделать это, когда, будучи одним из высших военачальников Империи, он лицом к лицу столкнулся с Фондом…

Галактическая Энциклопедия.[3]

Эскорт не сопровождал Бела Риоза в его передвижениях, и это было нарушением установленных двором правил для Командующего флотом, базировавшимся в далеко еще не безопасной звездной системе у самых границ владений Империи.

Бел Риоз был молод и энергичен, и именно из-за его энергии не подверженный эмоциям и расчетливый двор послал его почти на самый край Вселенной. К тому же Генералу нельзя было отказать в любознательности. Она подогревалась страшными и невероятными историями, которые передавались из уст в уста сотнями людей, но почти не были известны большинству. А любая перспектива военного предприятия будоражила Риоза. Перед таким сочетанием ничто не могло устоять.

Он выбрался из своего старого планетохода и подошел к двери выгоревшего на солнце особняка, который и был целью его приезда. Он подождал. Фотонный глаз, охранявший вход, казалось, работал, но Генералу пришлось войти, толкнув дверь рукой.

Бел Риоз улыбнулся старику:

— Я — Риоз.

— Я узнал вас. — Старик не шелохнулся и, похоже было, совсем не удивился, — Что вам угодно?

Риоз вежливо отступил на шаг:

— Я пришел с миром. Если вы Дасем Барр, мне нужно с вами поговорить.

Дасем Барр прошел в глубину комнаты, и стены засветились. Генерал вышел на свет.

Он провел пальцами по стене кабинета, потом посмотрел кругом.

— У вас так везде на Сайвенне?

Барр тонко улыбнулся:

— Да нет, я думаю. Я здесь сам делаю ремонт как умею. Должен извиниться, что заставил вас ждать на пороге. Автомат еще реагирует на посетителей, но дверь уже не открывает.

— Нельзя отремонтировать? — Голос Генерала прозвучал немного насмешливо.

— Нет запчастей. Садитесь, сэр. Выпьете чаю?

— На Сайвенне? Мой дорогой сэр, разве здесь можно не пить его, не нарушая традиций?

Старый Патриций бесшумно удалился с медленным поклоном, что было частью церемонных условностей, оставшихся от аристократического этикета последнего столетия.

Риоз посмотрел вслед уходящей фигуре хозяина и засомневался в правильности заученных им манер. Его образование было сугубо военным, как и опыт. Он, как говорится, много раз смотрел смерти в глаза, но смерть всегда оставалась для него загадкой. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что возведенный в идолы герой 20-го Флота так скованно почувствовал себя в затхлом воздухе этого помещения.

Генерал узнал маленькие черные коробки, которые лежали на полках как книги. Их названия были ему незнакомы. Он догадался, что аппарат, стоявший в другом конце комнаты, был декодером для перевода текста в видеоформу. Он никогда не видел, как это делается, но слышал о таких устройствах.

Когда-то ему говорили, что раньше, в золотой век, когда Империя мирно сосуществовала со всей Галактикой, почти в каждом доме были такие аппараты. И такие ряды книг.

Теперь времени на просмотры обычно не теряли. Книги остались для стариков. К тому же половина всех историй о прошлом была выдумкой. Больше, чем половина.

Чай был подан, Риоз сел. Дасем Барр поднял свою чашку:

— Ваша честь!

— Спасибо. За вас.

Дасем Барр осторожно спросил:

— Говорят, вы еще молоды. Тридцать пять?

— Почти. Тридцать четыре.

— Тогда я должен сразу же вас предупредить, что у меня, к сожалению, нет любовных заклинаний, напитков и прочего, — мягко сказал Барр. — И я не могу влиять на расположение к вам юной госпожи, которая вам нравится.

— Не нуждаюсь в помощи в этом плане. — Самоуверенность, задетое самолюбие прорвались в голосе Генерала. — Вы получаете много заказов на такие услуги?

— Достаточно. К сожалению, невежи путают ученость с магией, а любовь им кажется именно той областью, где без магии просто не обойтись.

— Да, тут нечему удивляться. Но ко мне это не относится. Для меня ученость — это умение отвечать на трудные вопросы.

— Вы можете точно так же ошибаться, — мрачно заметил сайвенянин.

— Может, так, а может, и нет. — Молодой Генерал поставил свою чашку на выдвинувшуюся подставку, чтобы налить себе еще чаю. Затем бросил в нее предложенную ему ароматическую капсулу.

— Так вот, скажите мне, Патриций, кто такие маги? Настоящие маги?

Барр, казалось, был испуган этим уже почти не употреблявшимся словом:

— Здесь нет никаких магов, — сказал он.

— Но люди говорят о них. Сайвенна переполнена слухами. Из этого возникают целые легенды. Есть какая-то странная связь между всем этим и вашими соотечественниками, которые воспоминают старые порядки и то, что они называют свободой и автономией. Со временем это может превратиться в угрозу для Государства.

Старик покачал головой:

— Почему вы меня об этом спрашиваете? Вам кажется, что назревает восстание и я могу его возглавить?

Риоз пожал плечами:

— Нет. Хотя то, о чем вы говорите — совсем не смешно. Ваш отец был в изгнании в свое время. Вы, в свою очередь, яростный патриот Сайвенны. Мне, как гостю, не пристало говорить так, но положение обязывает. И потом — ваша конспирация. Зачем она вам нужна? Уже три поколения на Сайвенне не знают, что это такое.

Старик неохотно ответил:

— Я буду таким же невежливым хозяином, как вы гостем. Я напомню вам, что один Вице-король был того же мнения о Сайвенне, что и вы. Он изгнал моего отца и сделал его нищим, замучил моих братьев, довел мою сестру до самоубийства. Но потом сам погиб ужасной смертью от рук все тех же презренных сайвенян.

— Да, да. Собственно, об этом я и говорю. Но я уже три года знаю тайну этой загадочной смерти. В личной охране Вице-короля был один солдат, и его действия весьма интересны. Именно вы были этим солдатом и, я думаю, подробности излишни.

Барр был спокоен:

— Да. Так чего же вы хотите?

— Чтобы вы ответили на мои вопросы.

— Только давайте без угроз. Я стар, но не настолько, чтобы жизнь потеряла для меня смысл.

— Мой дорогой сэр. Сейчас тяжелые времена, — многозначительно сказал Риоз. — У вас есть дети, друзья, страна, которой вы клялись когда-то в верности. Послушайте, если бы я решил применить силу, неужели бы я выбрал именно вас?

— Так что вам угодно? — спросил Барр холодно.

Риоз говорил, держа в руке пустую чашку:

— Патриций, послушайте меня. Сейчас времена, когда удачливы те, кто возглавляет военные парады вокруг Императорского Дворца по праздникам и сопровождает шикарные увеселительные корабли Его Императорского Величества к теплым планетам. Я… Я же неудачник. Я — неудачник в свои 34, и так и будет. Потому что, видите ли, я люблю воевать.

Вот почему меня сюда направили. Я доставляю много неприятностей двору, я не вмещаюсь в рамки этикета. Я оскорбляю щеголей и Лордов Адмиралтейства, но я слишком хорошо умею командовать кораблями и людьми, чтобы от меня можно было так легко отделаться и изолировать в космосе. Таким образом, Сайвенна — всего лишь смена декораций. Это приграничный мир, неспокойная и пустынная провинция. Она далеко, и достаточно далеко, чтобы все остались довольны. И я постепенно схожу на нет. Ни бунтов, ни мятежных приграничных королей. По крайней мере, с тех пор, как светлой памяти покойный отец Его Императорского Величества показал пример подавления восстаний, когда расправился с Маунтелом на Парамайе.

— Сильный был Император, — пробормотал Барр.

— Да, и нам нужны такие Императоры. Он — мой хозяин, запомните это. И именно его интересы я охраняю.

Барр безразлично пожал плечами:

— Какое это имеет отношение к нашему разговору?

— Я скажу в двух словах. Маги, о которых я упоминал, появились издалека, из-за пограничных постов, где звезды рассеяны…

— Где звезды рассеяны, — повторил Барр. — И холод космоса пронизывает насквозь.

— Это что, поэзия? — нахмурился Риоз. Стихи были слишком неподходящими в этот момент. — В любом случае, они с Периферии — из той единственной четверти, где я могу свободно сражаться во славу Императора.

И, таким образом, послужить интересам Его Императорского Величества и удовлетворить свою собственную страсть к хорошей битве.

Но я должен знать, с кем бороться, и вы можете в этом мне помочь.

— С чего вы взяли?

Риоз стал грызть печенье:

— Я три года внимал каждому мифу, слуху, каждому мимолетному упоминанию о магах. Из всей огромной информации, которую я собрал, только два факта безусловно согласуются, а потому являются истинными. Первое — маги живут на окраине Галактики напротив Сайвенны. И второе — ваш отец однажды встречался с настоящим живым магом.

Старик смотрел не мигая. Риоз предложил:

— Лучше расскажите все, что знаете.

Барр задумчиво ответил:

— Мне даже интересно кое-что рассказать вам. Это был бы мой собственный психоисторический эксперимент.

— Какой эксперимент?

— Психоисторический. — Старик ехидно улыбнулся, потом добавил холодно: — Вы бы лучше выпили еще чаю. Я произнесу небольшую речь.

Он откинулся на мягкие подушки кресла. Свет стен постепенно стал нежно-розовым, смягчив даже суровый профиль солдата. Дасем Барр начал:

— Мой опыт — результат двух обстоятельств. Что я сын своего отца и что я родился в этой стране. Это началось больше 40 лет назад, вскоре после Великого Истребления, когда мой отец был изгнан в Южные леса, а я служил в личном флоте Вице-короля. Именно этот Вице-король, между прочим, отдал приказ о массовом Истреблении и умер потом такой страшной смертью.

Барр зловеще улыбнулся и продолжил:

— Мой отец был Патрицием Империи и Сенатором Сайвенны. Его имя Онам Барр.

Риоз нетерпеливо перебил:

— Я хорошо знаю обстоятельства его ссылки. Не надо на этом останавливаться.

Старик не обратил на него внимания и продолжал, как будто его не прерывали:

— Когда он был в ссылке, он познакомился с одним странником. Молодой торговец с окраины Галактики, который говорил со странным акцентом и ничего не знал о современной истории Империи. На нем был индивидуальный силовой щит.

— Индивидуальный силовой щит? — Риоз пристально взглянул на него. — Вы говорите странные вещи. Разве есть такие мощные генераторы, которые могут свести щит до размера человека? Он что, по всей огромной Галактике таскал с собой 5 тысяч мириатонн излучателя энергии на тележке?

Барр спокойно ответил:

— Вот о таких магах до вас и доходили слухи, выдумки и россказни. На самом деле не так просто заслужить имя мага. Генератора на нем и заметить было нельзя, но любое оружие, которое способен поднять человек, не оставило бы на его щите даже вмятины.

— И это все, что вам известно? Что, маги рождаются в воображении больного старика, надломленного ссылкой?

— Истории о магах появились задолго до моего отца, сэр. Кроме того, у меня есть более конкретное доказательство. После моего отца этот торговец, которого называют магом, посетил одного техника. И оставил в этом городе такой щит-генератор. Мой отец забрал его себе, когда вернулся из ссылки. Было это как раз перед гибелью проклятого Вице-короля. Разыскать щит было совсем не просто…

Генератор висит на стене позади вас, сэр. Но он не работает. Только первые два дня можно было им пользоваться. Но если вы посмотрите на него, то увидите, что никто в Империи не смог сделать такого.

Бел Риоз снял со стены пояс из металлических колец, от прикосновения его руки крошечная присоска на стене с чмокающим звуком отлепилась. Пояс заканчивался овальной пластиной величиной с грецкий орех. Она приковала внимание Риоза:

— Это и есть..?

— Это был генератор, — кивнул Барр. — Но только был. Секрет его работы невозможно разгадать в наше время. Электронные исследования показали, что это — сплав, но даже тщательное изучение его дофракционных моделей не может установить его состав.

— Тогда ваши доказательства — пустые слова, ведь нет никаких конкретных свидетельств.

Барр пожал плечами:

— Вы потребовали, чтобы я рассказал все, что знаю, и пригрозили применить силу. Если вы все воспринимаете со скепсисом, что я могу, поделать? Вы хотите, чтобы я замолчал?

— Продолжайте, — хрипло ответил Генерал.

— Когда мой отец умер, я продолжил его исследования, и вскоре другое обстоятельство, о котором я уже упоминал, пришло мне на помощь. Сайвенна была хорошо известна Хэри Селдону.

— А кто такой Хэри Селдон?

— Хэри Селдон был ученым во время царствования Императора Далубена IV. Он был последним и величайшим из всех психоисториков. Один раз он посетил Сайвенну, когда на этой планете процветали торговля, искусство и науки.

— Хм, — кисло пробормотал Риоз, — нет такой отсталой планеты, где бы не твердили о былом процветании.

— Все это было двести лет назад. Тогда под властью Императора находились самые далекие звезды, а Сайвенна была внутренним миром, а не полуварварской приграничной провинцией. Но уже в те времена Хэри Селдон предсказал кризис Имперской Власти и постепенное наступление варварства во всей Галактике.

Риоз внезапно рассмеялся:

— Он предвидел такое? В таком случае он ошибался, дорогой мой ученый или как вы там себя называете. Империя сейчас более могущественна, чем когда-либо в своей истории. Вы просто ничего не знаете. Вы бы посмотрели на жизнь внутренних миров, на богатство и роскошь центра!

Старик печально покачал головой:

— Кровообращение сначала нарушается на периферии. Нужно время, чтобы болезнь достигла сердца. Это явное и очевидное разрушение, но иное, чем то, о котором говорят уже 15 веков.

— Значит, этот Хэри Селдон предвидел Галактику всеобщего варварства, — сказал Риоз добродушно. — И что потом?

— Он основал два Фонда в противоположных концах Галактики для самых лучших, молодых и сильных, чтобы сберечь расу и дать ей возможность расти и развиваться. Миры, в которых они обосновались, были очень тщательно отобраны, так же как и время и окружающая среда. Все было согласовано так, что будущее обеспечивало им отделение от центра Имперской цивилизации на ранней стадии и постепенное создание на их основе Второй Галактической Империи. Таким образом, они сокращают тридцатитысячелетний период неизбежного варварства до одной тысячи лет. Это следовало из непреложных математических законов психоистории.

— Откуда вы все это взяли? Кажется, вы знаете все подробности.

— Я не знаю и никогда не знал, — возразил Патриций спокойно. — Это всего лишь вымученный результат сопоставления отдельных фактов, обнаруженных моим отцом, и совсем немногих, собранных мною. Фундамент очень хлипкий, а крыша сделана лишь для заполнения пустоты. Но я убежден, что в основе все правильно.

— Вас очень легко убедить.

— Да нет. Это заняло сорок лет исследований.

— Хм, сорок лет! Я бы все узнал за сорок дней. По крайней мере, мне так кажется. Но сделал бы все по-другому.

— И как бы вы сделали?

— Вполне обычным способом. Я стал бы исследователем. Я сам бы нашел этот Фонд, о котором вы говорите, и убедился собственными глазами во всем. Вы говорите, их два?

— В хрониках говорится о двух. Достоверные доказательства есть только об одном, и это понятно. Ведь другой — на противоположном конце Галактики.

— Ну что ж. Посетим ближайший. — Генерал был уже на ногах и пристегивал пояс.

— И вы знаете, в какую сторону держать путь? — спросил Барр.

— Приблизительно. В хрониках предпоследнего Вице-короля, которого вы так здорово укокошили, есть подозрительные истории о каких-то варварах. И потом, одна из его дочерей вышла замуж за их принца. Я найду дорогу. — Он протянул руку: — Благодарю вас за гостеприимство.

Дасем Барр притронулся к его руке и церемонно поклонился:

— Ваш визит был для меня большой честью.

Бел Риоз ответил:

— Что касается информации, которую вы мне предоставили, я сумею отблагодарить вас, когда вернусь.

Дасем Барр услужливо проводил гостя к входной двери. И вслед исчезающему планетоходу тихо сказал:

— Если ты вернешься…

2. Маги

Фонд …После сорокалетнего периода экспансии Фонд столкнулся с опасностью в лице Риоза. Великие времена Хардина и Мэллоу миновали, а с ними отошли в прошлое решительность и отвага…

Галактическая Энциклопедия.

В недоступной для посторонних комнате сидели четверо. Время от времени они поглядывали друг на друга, но потом снова опускали глаза на разделявший их стол. На нем стояли четыре бутылки и столько же стаканов, наполненных, но нетронутых.

Наконец сидевший ближе всех к двери положил руку на стол и стал медленно отстукивать пальцами неровный ритм. Потом сказал:

— Ну что, так и будем сидеть и думать? Какая разница, кто начнет первым?

— Ты и говори, — ответил толстяк напротив. — Это тебе надо больше всех волноваться.

Сеннет Форелл еле слышно, но с явным раздражением хмыкнул.

— Потому Что вы считаете меня самым богатым? Или вы надеетесь, что я буду продолжать, потому что уже начал? Раз уж мой Торговый Флот захватил их разведчика.

— У тебя самый крупный флот, — вступил в разговор третий, — и лучшие пилоты. Это лишний раз доказывает, что ты богаче всех нас. Но даже ты здорово рисковал, а уж о нас нечего и говорить.

Сеннет Форелл снова хмыкнул:

— Отец научил меня рисковать с умом. Самое главное — когда результаты это оправдывают. Вы ведь не станете отрицать, что мы без потерь захватили их, а они даже не успели ни с кем из своих связаться?..

О том, что Форелл был дальним родственником покойного великого Хобера Мэллоу, открыто говорили во всем Фонде. Точно так же все знали, что он был его незаконнорожденным сыном, но об этом предпочитали не упоминать вслух.

Маленькие глазки четвертого лукаво блеснули, и он процедил:

— Подумаешь, достижение: захватывать какую-то мелочь, что, скорей всего, только еще больше разозлит этого парня.

— Ты думаешь, ему нужен повод? — презрительно спросил Форелл.

— Да, нужен. А твоя авантюра избавит его от необходимости что-то выдумывать, — продолжал четвертый неторопливо. — Хобер Мэллоу сделал бы по-другому, и Сэлвор Хардин тоже. Для такой грязной работы они бы нашли других, а сами бы действовали спокойно и наверняка.

Форелл пожал плечами:

— Этот корабль стоил того. Все доводы — ничто, по сравнению с тем, что мы получили взамен. — Чувствовалось, что в нем заговорила кровь торговца. — Выяснилось, что этот парень из старой Империи.

— Мы знали это, — прервал его толстяк, не скрывая раздражения.

— Мы подозревали это, — мягко поправил его Форелл. — Если появляется человек, у которого есть корабли, товар, выгодные предложения, разумно будет не принимать его сразу в штыки. Но все равно, надо непременно убедиться, что это не маска. А теперь…

— Нам нужно было быть еще осторожней. — В голосе третьего проскользнули истеричные нотки. — Надо было все выяснить. Надо было во всем убедиться сначала, а потом уже отпускать его. Вот это было бы по-настоящему разумно.

— Зачем снова начинать этот разговор? — Форелл досадливо и решительно отмахнулся, показывая, что не желает возвращаться к этой теме.

— Уж слишком наше правительство нерешительно, — пожаловался третий. — А Мэр — просто полный идиот.

Четвертый обвел всех взглядом, вынул изо рта окурок сигары и не глядя бросил его в поглотитель справа от себя, где окурок, вспыхнув, исчез.

— Я надеюсь, что господин говорит так только по привычке. Я могу вам напомнить, что мы являемся фактическим правительством, — сказал он язвительно.

Послышалось одобрительное бормотание.

Четвертый продолжал, не отрывая глаз от стола:

— Так что политика правительства здесь ни причем. Этот парень, этот чужак может быть потенциальным покупателем. Вы втроем уже пытались обработать его для выгодного контракта, хотя у нас есть соглашение, пусть и джентльменское. Вы его нарушили.

— Ты тоже пытался, — огрызнулся второй.

— Ну и что? — спокойно возразил четвертый.

— Давайте не будем вспоминать, что мы делали до сих пор, — нетерпеливо прервал их Форелл, — и подумаем, что сейчас нам делать. Если мы его схватим или убьем, что толку? Мы даже не знаем его намерений. Но, самое главное, не можем же мы разрушить Империю, укоротив кому-то жизнь? У них там, наверное, море кораблей, которые только и ждут, чем же закончится вся эта история.

— Наверняка, — поддержал четвертый. — Что ты выудил из этого корабля? Я слишком стар, чтоб слушать всю эту болтовню.

— Можно и покороче, — сказал Форелл мрачно. — Он — Генерал Империи или какой-то там другой крупный чин. Как я понял, он, несмотря на молодость, уже показал себя блестящим стратегом, и его люди на него молятся. Карьера прямо-таки романтичная. Все, что они говорят — наполовину ложь, но даже если это и так, он, без сомнения, в своем духе самородок.

— Кто это «они»? — спросил второй.

— Экипаж корабля. Я записал на микропленку все, что они рассказали, и она у меня в надежном месте. Вы можете и сами поговорить с ними, если будет нужно. Я рассказал только самое главное.

— Как ты из них вытянул все это? Ты уверен, что они говорили правду?

Форелл нахмурился:

— Я с ними не церемонился, дорогой мой. Я выбил из них все, накачал их наркотиками до безумия, потом как следует обработал их на Детекторе. Они заговорили, и этому можно верить.

— Раньше применили бы чистую психологию, — сказал третий невпопад. — Безболезненно, знаете, но очень надежно. Попробуй, солги.

— Раньше все было иначе, — сухо ответил Форелл. — Сейчас другие времена.

— Но что ему здесь надо? Этому генералу, этому даровитому романтику? — с упрямой настойчивостью спросил четвертый.

Форелл бросил на него пронзительный взгляд:

— Ты думаешь, он посвящает во все детали государственной политики своих подчиненных? Они не знали; я пытался выбить из них хоть что-нибудь, но ничего не получилось, клянусь Галактикой.

— Нам остается только…

— Сделать собственные выводы, конечно же. — Пальцы Форелла снова тихо застучали по столу. — Этот парень — военный лидер Империи. Его попытки произвести впечатление незначительного отпрыска королевской знати с какой-то звезды на Периферии лишь убеждают, что он специально пытался ввести нас в заблуждение. Он тщательно скрывает свои намерения. Сопоставьте его ремесло и тот факт, что Империя однажды, еще при жизни моего отца, пыталась напасть на нас. А теперь их мощь еще страшнее. Та первая атака провалилась. Сомневаюсь, что Империя простила нам это.

— В твоих словах нет ничего, в чем можно быть уверенным. Ты ничего не скрываешь? — настороженно спросил четвертый.

Форелл спокойно ответил:

— Мне нет смысла что-то скрывать. Здесь не может быть и речи о конкуренции между нами. Нам надо держаться вместе, хотим мы этого или нет.

— Патриотизм? — В тонком голосе третьего прозвучала издевка.

— К черту патриотизм, — спокойно сказал Форелл. — Вы думаете, я бы потратил хоть два атомных заряда для того, чтобы приблизить эту нашу Вторую Империю? Или рискнул хоть одной торговой сделкой, чтобы проложить ей дорогу? Но неужели вы полагаете, что, завоевав нас, старая Империя позволит развивать дело мне или вам? Если Империя победит, найдется немало охотников поживиться, как воронье падалью, тем, что от нас остается.

— Как будто от нас много осталось, — мрачно добавил четвертый.

Сердито качнувшись на стуле, второй прервал свое молчание:

— Зачем так говорить? Империя не может нас победить. Мы в любом случае создадим вторую Империю — это доказано Селдоном. Это просто очередной кризис. Три таких мы уже пережили.

— Да, лишь очередной кризис, — задумчиво сказал Форелл. — Но в первых двух случаях нами руководил Сэлвор Хардин, в третий раз это был Хобер Мэллоу, а кто сейчас?

Он угрюмо посмотрел на остальных и продолжил:

— Законы психоистории Сэлдона, на которые так удобно ссылаться в своих действиях, требуют, все-таки, какой-то инициативы со стороны людей Фонда. Законы Селдона помогают тому, кто сам не сидит сложа руки.

— У каждого времени — свои герои. Вот тебе еще одна пословица, — сказал третий.

— На это не надо целиком рассчитывать, — проворчал Форелл. — Я это представляю себе так: если это четвертый кризис, Селдон его предвидел. Таким образом, выход существует. Надо только найти его. Сейчас Империя сильнее нас, и так было всегда. Но теперь существует реальная угроза прямого нападения, Имперские силы представляют огромную опасность. Значит, этот кризис, как и все предыдущие, может быть преодолен не с помощью силы, а иным способом. Мы должны найти слабую сторону противника и там нанести удар.

— И где же эта слабая сторона? — иронично спросил четвертый. — Ты что, хочешь потереотезировать?

— Нет. Я веду к тому, что наши великие лидеры прошлого всегда находили уязвимые места своих врагов и метили точно в цель, но сейчас…

В его голосе прозвучала безнадежность. Повисла пауза, и никто не отваживался ее нарушить.

Потом четвертый сказал:

— Нам нужны свои разведчики.

Форелл нетерпеливо повернулся к нему:

— Верно. Я не знаю, когда Империя нападет. Может, еще есть время.

— Хобер Мэллоу всегда сам проникал во владения Империи, — намекнул второй.

Но Форелл покачал головой:

— Не надо так прямолинейно. Мы уже далеко не молоды, а бюрократия и управление окончательно поглотили нас. Нам нужны люди молодые и деятельные.

— Независимые торговцы? — спросил четвертый.

Форелл кивнул и прошептал:

— Если еще есть время…

3. Призрак

Бел Риоз прекратил раздраженно мерять шагами комнату и с надеждой взглянул на вошедшего адъютанта:

— Никаких известий о «Сверхновой»?

— Никаких. Поисковая группа прочесала все окрестное пространство, но приборы ничего не обнаружили. Командующий Юм доложил, что Флот готов к немедленному массированному удару.

Генерал покачал головой:

— Нет, из-за патрульного корабля… Пока еще рано. Скажи ему — удвоить… Нет, подожди. Я напишу приказ. Зашифруй и передай плотным лучом.

Он говорил и писал одновременно, потом подал бумагу ожидающему офицеру.

— Сайвенянин уже здесь?

— Нет еще.

— Проследи, чтобы его привели сюда, как только появится.

Адъютант четко отдал честь и вышел. Риоз снова стал раздраженно ходить по комнате.

Когда дверь снова открылась, на пороге появился Дасем Барр. Медленно следуя за охранником, он вошел в ослепительно яркую комнату, потолок которой был отделан под стереоскопическую модель Галактики. Посередине комнаты стоял Бел Риоз:

— Добрый день, Патриций. — Генерал ногой подвинул стул и подал знак адъютанту — не беспокоить его ни при каких обстоятельствах.

Он стоял перед сайвенянином, расставив ноги, заложив руки за спину, и медленно покачивался с пятки на носок. Потом отрывисто спросил:

— Верны ли вы Императору, Патриций?

Барр, который до того хранил безразличное молчание, поморщился и уклончиво ответил:

— У меня нет причин любить Имперскую власть.

— Но это не значит, что вы можете ее предать.

— Верно. Но даже не предавая, я вовсе не обязан активно помогать ей.

— И это верно. Но ваш отказ от помощи в такой ситуации может расцениваться как предательство и быть соответственно наказан, — медленно сказал Бел Риоз.

Барр нахмурился:

— Оставьте эти солдафонские штучки для ваших подчиненных. Скажите серьезно, что вам угодно — этого вполне достаточно.

Риоз сел и закинул ногу на ногу:

— Барр, мы уже говорили об этом полгода назад.

— О ваших магах, что ли?

— Да. И вы помните, что я собирался сделать.

Барр кивнул. Его руки неподвижно лежали на коленях:

— Вы избирались нанести им визит, и отсутствовали четыре месяца. Ну, нашли их?

— Нашел? Да, я сделал это! — вскричал Риоз. Его губы были напряжены, казалось, он прилагал все усилия, чтобы сдержать свой гнев: — Патриций, они — не маги, они — дьяволы! Это так же невозможно понять, как видеть темные туманности. Представьте себе! Этот мир, размером с носовой платок, с ноготь, с такими ничтожными ресурсами, с властью такой скоротечной и таким микроскопичным населением, что их не хватило бы даже на отдаленные миры пыльных Темных Звезд! И при всем при этом, люди там настолько горды и амбициозны, что спокойно и методично думают о своей власти над Галактикой. Они так уверены в себе, что даже не спешат: они медленно и флегматично двигаются, говорят, что необходимы века, лениво проглатывают слова и самодовольно ползают по звездным системам. И при этом процветают! Их мерзкое торговое общество протянуло свои щупальца во все системы, даже дальше, чем проникают их игрушечные корабли. Их торговцы, как они сами себя называют, покрывают парсеки расстояний.

Дасем Барр прервал этот гневный поток:

— Какая часть этой информации проверена? Может быть, это просто ярость?

Генерал перевел дыхание и немного успокоился:

— Ярость не ослепляет меня. Я был в мирах, близких больше к Сайвенне, чем к Фонду, но даже там Империя — далекий миф. Торговцы — их реальность. Нас самих приняли за торговцев.

— Вам в Фонде сказали, что они стремятся к господству в Галактике?

— Мне сказали! — Риоз снова разбушевался. — Об этом и речи нет. Официальные представители говорят только о бизнесе. Но простые люди говорят о своем «исключительном предназначении» и спокойно ждут «великого будущего». И спрашивать не надо. Всеобщий оптимизм! Они даже и не пытаются скрывать!

Старик явно был удовлетворен:

— Ваша гипотеза, кажется, вполне соответствует той небольшой информации, которую мне удалось собрать.

— Без сомнения, — сказал Риоз с сарказмом. — Я оценил ваши аналитические способности. Все лишь подтверждает ваше предположение о растущей угрозе доминионам Его Императорского Величества.

Барр безразлично пожал плечами, а Риоз внезапно наклонился вперед, схватил старика за плечи и пытливо уставился ему в глаза:

— Нет, Патриций, не надо так. У меня нет ни малейшего желания быть варваром. Я понимаю, что вы ненавидите Империю, тут все ясно, но я сделал бы все, чтобы вы простили. Я не могу вмешиваться в гражданские дела, меня отзовут, и на этом все кончится. Вы же понимаете? Я вижу, вы понимаете. Вы уже отомстили за все зло, и давайте забудем об этом. Мне нужна ваша помощь. И я честно в этом признаюсь.

В его голосе было нетерпение, но Дасем Барр медленно и спокойно покачал головой.

Риоз умоляюще продолжал:

— Вы не понимаете, Патриций, и сомневаюсь, что смогу заставить вас понять. Я не могу спорить с ваших позиций. Вы — ученый, я — нет. Но одно я могу вам сказать. Что бы вы не думали об Империи, нельзя не признать ее большие заслуги. Ее Вооруженные Силы совершили много отдельных преступлений, но в целом это была сила мира и созидания. Именно Императорский Флот установил мир, который царствовал в Галактике две тысячи лет. Вспомните, что этому предшествовали две тысячи лет межзвездной анархии, войны и разрушения, и скажите: разве Империя, пусть со всеми ее ошибками, недостойна существовать дальше?

Подумайте, — продолжал он с силой, — как уменьшилась внешняя граница Империи после всех этих отделений и провозглашений независимости. Спросите себя, стоит ли ради простой мести превращать Сайвенну в варварский мир в варварской Галактике, погруженный в нищету и деградацию, и лишать ее защиты мощного Императорского Флота?

— Неужели это будет так скоро и так плохо? — пробормотал сайвенянин.

— Нет, — признал Риоз. — Если бы наша жизнь была даже в четыре раза длиннее, нам бы ничто не угрожало. Но я сражаюсь за Империю и за боевые традиции. Они важны для меня лично, я не могу передать это чувство вам. Они — основа Империи, и я им следую.

— Вы становитесь мистиком, а мне всегда было сложно понимать чужой мистицизм.

— Не важно. Вы понимаете, что Фонд опасен для нас.

— Еще на Сайвенне я говорил вам об этом.

— В таком случае, вы понимаете, что опасность должна быть уничтожена в зародыше — или ее вообще не уничтожить. Вы узнали об этом Фонде раньше всех и знаете о нем больше, чем кто-либо в Империи. Вы наверняка знаете их уязвимые места и можете предупредить о возможных контрмерах. Ну же, будем друзьями!

Дасем Барр поднялся и спокойно сказал:

— Помощь, которую я могу оказать, ничего не стоит. Поэтому я предпочел бы не обременять вас ею, несмотря на всю вашу настойчивость.

— Мне лучше знать, чего она стоит.

— Нет, я серьезно. Нет необходимости направлять всю мощь Империи на сокрушение этого мира пигмеев.

— Почему нет? — Глаза Риоза жестко блеснули. — Нет, оставайтесь на месте. Я скажу, когда вы сможете уйти. Почему нет? Вы не правы, нельзя недооценивать такого врага.

Патриций, — продолжал он неохотно, — я потерял один корабль, когда возвращался обратно. У меня нет доказательств, что он попал в руки Фонда, но мы до сих пор не можем его обнаружить. Если бы это был просто несчастный случай, то его обломки можно было бы отыскать. Это — незначительная потеря, совсем ничтожная, но она может означать, что Фонд уже начал военные действия. Такая самоуверенность и пренебрежение к последствиям наводят на мысль, что в их арсенале может быть оружие, о котором я ничего не знаю. Вы бы мне очень помогли, если бы ответили на несколько вопросов. Какова их военная мощь?

— Не имею ни малейшего представления.

— Тогда объясните, как вы это понимаете. Почему вы говорите, что Империя не сможет победить ничтожного врага?

Сайвенянин снова сел и отвел взгляд в сторону:

— Потому, что я верю в принципы психоистории. Это странная наука. Она достигла математического совершенства, благодаря Хэри Селдону, и умерла вместе с ним, потому что с тех пор нет способных разобраться во всех ее сложностях. Но даже за такой короткий период она проявила себя как самый властный из всех существующих инструментов изучения человечества. Она не может предсказать действие отдельных личностей, но с помощью математического анализа и экстраполяции она способна руководить и предсказывать действия групп людей.

— Значит…

— Именно психоисторию Селдон и его группа применили в полной мере при основании Фонда. Место, время и условия математически просчитаны, и поэтому развитие новой Империи необратимо.

Риоз сказал раздраженно:

— Вы хотите сказать, он уже предсказал, что я буду атаковать Фонд и проиграю эту битву по такой-то причине? Вы хотите сказать, что я, как безмозглый робот, следую по заданному пути к разрушению?

— Нет, — холодно ответил Патриций. — Я уже сказал, что эта наука не рассматривает действий Индивидуума. Поле ее шире такого предвидения.

— Тогда мы крепко связаны руками Богини Исторической Необходимости.

— Психоисторической Необходимости, — мягко поправил Барр.

— А если я использую свою прерогативу свободной воли? А если я буду атаковать в следующем году или не буду делать этого вообще? Как сговорчива Богиня? Как щедра?

Барр пожал плечами:

— Атакуй или нет, одним кораблем или всей силой Империи, военным или экономическим давлением, честным путем объявления войны или предательской засадой. Делайте что хотите по своей воле, но вы все равно проиграете.

— Из-за призрака Хэри Селдона?

— Из-за математики человеческого поведения, которая не может быть ни приостановлена, ни повернута вспять, ни задержана.

Они пристально смотрели друг другу в глаза, пока Генерал не отступил.

Он сказал просто:

— Я принимаю этот вызов: призрак против живой воли.

4. Император

Клеон II (об. Великий), последний сильный Император т. н. Первой Империи. Покровитель искусств, которые во время его долгого правления достигли расцвета. По художественным произведениям известен большей частью в связи с Белом Риозом; в истории — Император Риоза. События последнего года его правления не должны заслонять собой сорок лет…

Галактическая Энциклопедия.

Клеон II был властелином Вселенной. Он страдал неизвестным тяжелым недугом. Странно, но эти два взаимоисключающих факта были совместимы. И таких случаев в человеческой истории великое множество.

Клеону II не было никакого дела до этих случаев. Размышления над длинным перечнем подобных фактов ни на йоту не уменьшают собственных страданий. Его согревала лишь мысль, что его прадед был предводителем пиратов на планете величиной с песчинку, а он проводил время во Дворце удовольствий Амменетика Великого, будучи прямым наследником Властителей Галактики, простирающейся в необозримое прошлое. Усилиями его отца Стэннела VI были закрыты всевозможные пути для недовольства, Галактика процветала, и, как следствие, ни одно облако восстания в течение 25 лет правления не затмевало его сверкающую славу. Но все же положение вещей его беспокоило.

Император Галактики и Властелин Вселенной откинул голову на подушки, чтобы заставить боль отступить. От их невесомой мягкости боль постепенно утихла, и, найдя удобное положение, он отдохнул немного. Потом с трудом сел и угрюмо осмотрел стены огромной спальни. Плохая комната для того, чтобы побыть одному, очень большая. Все комнаты были слишком велики.

Но лучше быть одному во время приступов болезни, чем терпеть ряженых придворных, их притворное сочувствие, их назойливое всепоглощающее занудство. Лучше оставаться одному, чем видеть эти непроницаемые маски, за которыми проглядывает лицемерное ожидание его смерти и расчеты на возможного наследника престола.

Те же мысли тревожили и его. У него было три сына: молодых, смелых, многообещающих, отважных. Куда они запропастились в эти плохие дни? Ждут, конечно. Каждый следит друг за другом. И все следят за отцом.

Он с трудом пошевелился. Теперь Бродриг просил аудиенции. Преданный, худородный Бродриг; преданный потому, что его дружно ненавидит вся придворная знать. И это было единственным, в чем они все были единодушны.

Бродриг — преданный фаворит. Как тут не быть преданным, если его самый скоростной в Галактике корабль превратится в развалины на следующий же день после смерти Императора.

Клеон II нажал на плоскую кнопку на подлокотнике своего дивана, и огромная дверь в конце комнаты стала прозрачной.

Бродриг прошел по пурпурному ковру и преклонил колени перед Императором, целуя его немощную руку.

— Как ваше здоровье, государь? — спросил Личный Секретарь с беспокойством.

— Жив пока, — резко, с раздражением ответил Император. — Если то, что каждый негодяй, умеющий прочесть медицинскую книгу, использует меня для своих бессильных экспериментов, можно назвать жизнью. Ведь если существует какое-нибудь химическое, физическое или атомное средство, пока еще не испробованное, то сейчас же какой-то ученый болван из приграничного королевства примчится, чтобы испробовать его на мне. И снова какая-то только что найденная книга, больше, правда, похожая на фальшивку, будет большим авторитетом!..

Еще мой отец заметил, — угрожающе бормотал он, — что нет ни одного двуногого, который мог бы определить болезнь, основываясь на увиденном собственными глазами. Нет ни одного, кто мог бы сосчитать пульс, не глядя при этом в старинную книгу. Я болен, а они называют это «неизвестным». За тысячелетия возникают все новые и новые болезни, а древние их не знали, и поэтому теперь это «неизлечимо». Древним надо было бы жить сейчас, или мне — тогда.

Император опустился до того, что грязно ругнулся, пока Бродриг почтительно молчал в ожидании.

Клеон сварливо спросил;

— Сколько их там ждет?

Бродриг ответил терпеливо:

— В Большом Зале собралось как обычно.

— Вот пусть и подождут. Я занят важными государственными делами. Пусть Начальник Охраны объявит об этом. Или нет, подожди. Не надо о государственных делах. Просто пусть объявит, что аудиенции не будет, и пусть при этом выглядит скорбно. Шакалы сразу же себя выдадут. — Император злобно усмехнулся.

— Ходят слухи, государь, — сказал Бродриг спокойно, — что вас беспокоит сердце.

Ухмылка Императора немного смягчилась:

— Если эти слухи спровоцируют какое-либо действие, будет больнее другим, чем мне. Ну, что ты хочешь? Давай, рассказывай.

Получив разрешение, Бродриг поднялся с колен и сказал:

— Это касается Генерала Бела Риоза, Военного Губернатора Сайвенны.

— Риоза? — Клеон II тяжело нахмурился. — Я не назначал его. Подожди, это тот, что несколько месяцев назад прислал донкихотское послание? Да, помню. Он просил разрешения начать наступление во славу Империи и Императора.

— Именно так, государь.

Император усмехнулся:

— Ты думал, что такие люди покинули меня? Он — атавизм, достойный любопытства. Что мы ему ответили? Кажется, ты этим занимался?

— Да, государь. Ему было предписано прислать дополнительную информацию и не предпринимать никаких шагов без согласования с нами.

— Хм… Довольно надежно. Кто этот Риоз? Он когда-нибудь был при дворе?

Бродриг кивнул и презрительно скривил рот:

— Он начал свою карьеру десять лет назад кадетом Охраны. Потом участвовал в деле Лемула Кластера.

— Лемула Кластера? Знаешь, я не совсем помню. Это когда один молодой солдат спас от столкновения два корабля? Что-то в этом роде… Хм… — Он досадливо потряс рукой. — Я не помню подробностей. Это было что-то героическое.

— Риоз был тем солдатом. Вскоре после этого он получил повышение и был назначен капитаном корабля, — сухо сказал Бродриг.

— А теперь он Военный Губернатор приграничной провинции, и такой молодой. Талантливый он человек, Бродриг!

— Но небезопасный, государь. Он живет прошлым; бредит стариной, вернее, мифами о ней. Сами по себе такие люди безопасны, но из-за странного отсутствия реализма они смешно выглядят в глазах других. Я знаю, что он полностью контролирует своих подчиненных и что он — один из самых популярных ваших генералов.

— Неужели? — Император размышлял. — Отлично, Бродриг. Я бы не хотел, чтобы мне служили одни невежды. Они не могут быть примером преданности.

— Невежда — не опасный предатель. А за способными людьми лучше присматривать.

— И за тобой тоже, Бродриг? — Клеон II засмеялся — и скорчился от боли. — Тогда тебе придется позабыть на время о своих лекциях. Что же нового в делах нашего юного завоевателя? Думаю, ты пришел не за тем, чтобы предаваться воспоминаниям?

— От Генерала Риоза было получено еще одно послание, государь.

— И что же в нем?

— Он нашел мир этих варваров и просит направить туда военную экспедицию. Его доводы довольно натянуты и расплывчаты. Они не стоят внимания Вашего Императорского Величества, учитывая состояние вашего здоровья. Тем более, это будет детально обсуждаться на сессии Собрания Лордов. — Он искоса посмотрел на Императора.

Клеон II нахмурился:

— Лордов? Разве это их дело, Бродриг? Они еще потребуют более широкого трактования Хартии. В конце концов так всегда получается.

— Это неизбежно, государь. Было бы лучше, если бы ваш августейший отец, подавив последнее восстание, и не признал Хартию. Но коль уж она существует, мы должны ее терпеть.

— Думаю, ты прав. Пусть Лорды это и решают. Но к чему вся эта торжественность? Ведь это, в конце концов, незначительный вопрос. Успех на отдаленной границе небольшого воинского контингента едва ли — дело государственной важности.

Бродриг холодно улыбнулся:

— Это дело для романтичного идиота. Пусть он трижды романтичный, но в руках расчетливого бунтаря он может стать смертоносным оружием. Государь, этот человек всюду популярен. Он молод. И если он аннексирует одну, две дальние планеты варваров, он станет завоевателем. Молодой завоеватель, доказавший свои способности разжигать энтузиазм пилотов, шахтеров, торговцев и прочего сбора, опасен в любое время. Даже если у него и нет желания поступать с вами, как ваш августейший отец поступил с узурпатором Рикером, то какой-нибудь верноподданный Лорд может использовать его для подобных целей.

Клеон II в сердцах дернул рукой и окаменел от боли. Он медленно пришел в себя, но его улыбка была слабой, а голос перешел на шепот:

— Ты очень ценный подданный, Бродриг. Ты всегда подозреваешь больше, чем необходимо, и мне приходится принимать лишь половину предложенных тобой мер предосторожности. Предоставим это дело Лордам. Посмотрим, что они скажут, и примем соответствующие решения. Надеюсь, этот парень пока не предпринимал никаких военных действий?

— Он не докладывал ни об одном, но уже просит подкрепления.

— Подкрепления? — Глаза Императора сузились от удивления. — Какими силами он располагает?

— Десять линейных кораблей, государь, и полный состав вспомогательных судов. Два корабля оснащены двигателями, снятыми со старого Великого Флота, а один — такими же мощными огневыми установками. Другие корабли — новые, последних пятидесяти лет, но тем не менее они вполне пригодны.

— Десяти кораблей должно вполне хватить для любого разумного предприятия. Мой отец имел меньше десяти, когда победил узурпатора. Кто эти варвары, с которыми он сражается?

Личный Секретарь высокомерно поднял брови:

— Он называет их «Фондом».

— Фондом? Что это такое?

— Об этом нет письменных свидетельств, государь. Я тщательно исследовал все архивы. Обозначенная область Галактики входит в древнюю Провинцию Анакреона, которая два века назад вверглась в варварство и анархию. Но там нет ни одной планеты под названием Фонд. Есть лишь упоминание о группе ученых, посланных в эту провинцию как раз перед ее отделением. Они должны были подготовить Энциклопедию. — Он тонко улыбнулся. — Думаю, они назвали ее Энциклопедией Фонда.

Император мрачно задумался:

— Но, кажется, это не имеет отношения к делу. Это никак не связано.

Я и не делаю никакой связи. От тех ученых не было получено ни единого слова с тех пор, как регион захлестнула анархия. Если их потомки все еще живы и сохраняют свое имя, то они, конечно же, полностью обратились в варварство.

— Итак, ему нужно подкрепление. — Император свирепо взглянул на своего Секретаря. — Это очень странно. Собираться воевать с варварами десятью кораблями и просить помощи еще до атаки! Я начинаю припоминать этого Риоза. Он был красивым мальчишкой из верной мне семьи. Бродриг, здесь есть сложности, я их не совсем понимаю, а они могут оказаться гораздо важнее, чем кажется.

Пальцы Клеона лениво поглаживали блестящую накидку, покрывавшую его одеревеневшие ноги. Он сказал:

— Мне нужен там свой человек. Преданный, умный, наблюдательный, Бродриг…

Секретарь покорно склонил голову:

— А корабли, государь?

— Пока нет. — Император тихо застонал и переменил положение. — До тех пор, пока не узнаем больше. Собери Лордов на этой неделе. Это будет хорошим предлогом выудить дополнительные средства. Я сделаю это, чего бы мне не стоило.

Он откинулся головой на успокоительную подушку:

— Иди, Бродриг, и пришли врача. Такого бездельника еще поискать…

5. Война начинается

От светящейся точки Сайвенны силы Империи осторожно направились во мрак неизвестности на Периферию. Гигантские корабли преодолевали огромные расстояния, разделявшие блуждающие звезды на краю Галактики, и ощущали на себе их движение по самым крайним границам влияния Фонда.

Изолированные в течение двух столетий варварские миры вновь почувствовали власть Имперских Лордов на своей земле. Они подтвердили свою вассальную зависимость лишь перед лицом опасности массированного огневого удара по своим главным городам.

На планетах были оставлены гарнизоны людей в имперской униформе с погонами, на которых были Космический Корабль и Солнце. Старики снова вспомнили забытые истории времен их предков, когда Вселенная была огромной, богатой и мирной, и всегда те же Космический Корабль и Солнце правили ею.

Гигантские корабли продолжали приближаться к передовым базам Фонда. И по мере того, как новые миры попадали в паутину завоевания, в центральную Штаб-квартиру Бела Риоза на обнаженных утесах темной блуждающей планеты поступали донесения.

Теперь Бел Риоз мог расслабиться. Он тускло улыбнулся Дасему Барру:

— Ну, что скажете, Патриций?

— Я? Разве мое мнение имеет значение? Я не военный. — Уставшим недовольным взглядом он окинул беспорядочно заставленную круглую комнату с искусственным воздухом, светом и теплом — единственный островок жизни в бесконечности мертвого мира.

— За ту помощь, которую я мог бы оказать вам, или хотел бы оказать, вы должны вернуть меня на Сайвенну, — пробормотал он.

— Пока нет, пока нет. — Генерал повернулся вместе со стулом к углу, где огромная, яркая, светящаяся сфера изображала старую Имперскую Префектуру Анакреона и соседствующие с ней районы. — Позже, когда все закончится, вы вернетесь к своим книгам и прочему. Я позабочусь, чтобы все ваши семейные владения были вам возвращены в вечное пользование.

— Благодарю вас — но мне не хватает вашей уверенности в благополучном исходе дела.

Риоз хрипло рассмеялся:

— Прекратите свои пророческие карканья. Эта карта говорит больше, чем ваши жалкие теории. — Он нежно погладил ее невидимые линии. — Вы умеете читать карту в радиальной проекции? Умеете? Хорошо, смотрите. Золотые звезды — территория Империи, красные — Фонда, а розовые — скорее всего сфера их экономического влияния. Теперь смотрите…

Риоз нажал на круглую кнопку, и вся обозначенная область вокруг красных и розовых точек стала синей.

— Это пространство занято моими войсками, — сказал Генерал самодовольно, — и они продвигаются вперед. Мы не встретили никакого сопротивления. Варвары спокойны. Фонд еще не ответил на удар. Они крепко и спокойно спят.

— Но ваши войска сильно разбросаны, — сказал Барр.

— Это не совсем так, — возразил Риоз. — Ключевые точки, где находятся люди и вооружение, очень разбросаны, но их место расположения очень тщательно продумано. При минимальной затрате сил достигается огромный стратегический успех. В таком расположении очень много преимуществ. Надо просто хорошо знать пространственную тактику. Ясно, например, что я могу начать атаку из любой точки прилегающей сферы, а Фонд не сможет контратаковать с тыла или с флангов. У меня не будет ни того, ни другого по отношению к ним. Эта стратегия предварительного окружения использовалась и раньше, в частности, в кампаниях Лориса VI около 2000 лет назад. Но воплотить ее до конца никому не удавалось. Противник всегда препятствовал этому. Сейчас все по-другому.

— Идеальный случай из учебника? — безразлично спросил Барр.

Но Риоз был нетерпелив:

— Вы все еще считаете, что я проиграю?

— Вы должны.

— Да поймите же, не было еще случая в военной истории, когда бы атакующая сторона не выигрывала при окружении. Это может случиться, лишь если внешний флот имеет достаточно сил для прорыва.

— Ну, как скажете.

— Но вы все же придерживаетесь своей точки зрения?

— Да.

Риоз пожал плечами:

— Ну, как хотите.

Барр выдержал паузу, потом тихо спросил:

— Вы получили ответ от Империи?

Риоз достал сигарету из контейнера в стене, сунул ее между губ и осторожно зажег. Потом сказал:

— Вы имеете в виду ответ на мою просьбу о подкреплении? Он пришел, но это и все. Только ответ.

— Корабли не пришли?

— Ни единого. Я был почти уверен в этом. Откровенно говоря, Патриций, мне не надо было поддаваться вашему пессимизму с подкреплением. Это выставляет меня в дурном свете.

— Неужели?

— Именно так. Корабли — это награда. Гражданские войны за последние два века уничтожили больше половины Великого Флота, а то, что осталось, находится в довольно жалком состоянии. Вы же знаете, что наши современные корабли не многого стоят. Не думаю, что кто-нибудь во всей Галактике может сделать сегодня первоклассный гиператомный двигатель.

— Я знал об этом, — сказал Барр. Его глаза были задумчивы. Казалось, он поглощен своими мыслями. — Но я не мог представить, что и вы об этом знаете. Значит, Его Императорское Величество не может дать вам корабли. Психоистория могла это предвидеть. Наверняка предвидела. Должен заметить, что признак Хэри Селдона выигрывает предварительный раунд.

Риоз резко ответил:

— У меня достаточно кораблей. Ваш Селдон ничего не выигрывает. Если бы ситуация обострилась, то появились бы и корабли. Кроме того, Император всего не знает.

— Да ну? Вы ему ничего не рассказали?

— По правде говоря, только ваши теории, — сказал Риоз сардонически. — И при всем уважении к вам, должен сказать, что они совершенно невероятны. Если развитие событий представит мне доказательство вашей теории, то лишь в этом случае я пойму, в чем заключается опасность. А доклад, не подтвержденный фактами, попахивает государственной изменой, что вряд ли будет приятно Его Императорскому Величеству.

Старый Патриций улыбнулся:

— Вы хотите сказать, что предупреждаете об опасности ниспровержения Его Августейшего Величества кучкой оборванцев из дальних уголков Вселенной не достойно внимания и доверия? В таком случае вам ничего от него не дождаться.

— Ну конечно, если не считать специального посланника.

— А при чем тут специальный посланник?

— Это старая традиция. Непосредственный представитель Короны присутствует при любой военной кампании под покровительством Трона.

— Правда? А зачем?

— Чтобы сохранить символическое руководство Императора всеми кампаниями. Его вторая функция — обеспечение преданности генералов, но он с ней не всегда справляется.

— Вам это будет мешать, Генерал. Я имею в виду, постороннее вмешательство.

— И не сомневаюсь в этом, — Риоз побагровел, — но ничего не поделаешь…

Сигнальное устройство на руке Генерала засветилось, и в тот же момент записка с информацией, в цилиндрическом контейнере, появилась в специальном отверстии. Риоз развернул ее:

— Отлично! Это то, что надо.

Дасем Барр вопросительно поднял брови.

Риоз сказал:

— Мы взяли в плен одного из их торговцев. Живого и с целым кораблем.

— Я уже слышал об этом.

— Через минуту его приведут сюда. Останьтесь, Патриций. Я хочу, чтобы вы присутствовали при допросе. Именно для этого я и просил вас прийти сегодня. Может, вы уловите какие-то важные детали, которые я могу пропустить.

Раздался звонок, и Генерал толчком ноги широко раскрыл дверь. Человек, стоявший на пороге, был высоким и бородатым, одетым в короткую куртку из мягкого кожезаменителя с откинутым капюшоном. Его руки были свободны, и даже заметив, что люди в комнате вооружены, он не проявил беспокойства.

Он вошел и осмотрел комнату оценивающим взглядом. Приветствовал Генерала уже вышедшим из моды жестом и полунаклоном.

— Твое имя? — холодно спросил Риоз.

— Лэзэн Деверс. — Торговец засунул свои большие пальцы за широкий пояс. — Вы здесь начальник?

— Ты торговец из Фонда?

— Все верно. Послушайте, если вы начальник, вы бы лучше сказали своим парням держаться подальше от моего груза.

Генерал поднял голову и угрожающе посмотрел на пленника:

— Отвечай на вопросы, а не командуй.

— Хорошо, я молчу. Но одному из ваших парней на пол метра грудь бластером разворотило — сунул свои пальцы куда не надо.

Риоз перевел взгляд на дежурного лейтенанта:

— Это правда? Ты докладывал, Врэнк, что никто не погиб.

— Тогда еще никто не погиб, — выдавил из себя лейтенант. — Позднее был отдан приказ осмотреть корабль, потому что возникли слухи, что на его борту — женщина. Но вместо нее, сэр, было найдено много инструментов неизвестного происхождения. Пленник заявляет, что это его товар для продажи. Один солдат погиб, когда взял в руки такой инструмент.

Генерал повернулся к торговцу:

— На борту твоего корабля есть ядерная взрывчатка?

— Да нет же. Зачем она мне? Этот идиот схватил атомный дырокол не с той стороны и поставил на максимальную дисперсию. Это то же самое, что приставить нейтронную пушку к голове. Я бы остановил его, если бы пять человек не сидело у меня на груди.

Риоз подал знак ожидавшей охране:

— Идите. Корабль возьмите под охрану и никого туда не допускайте. Садись, Деверс.

Торговец сел, куда указали, и стоически выдержал тяжелый взгляд Имперского Генерала и любопытствующее разглядывание сайвеннского Патриция.

Риоз сказал:

— Ты благоразумный человек, Деверс.

— Спасибо. Что, лицо у меня такое, или к чему вы это? Если что надо, скажите. Я человек деловой.

— Это почти одно и то же. Ты сдался в плен, хотя и мог, вместо этого, превратить свой корабль в пыль. Такое поведение достойно уважения, если ты, конечно, не изменишь свои взгляды.

— Вот чего мне не хватает, так это уважения, начальник.

— Хорошо. А мне, в свою очередь, не хватает надежных людей для сотрудничества. — Риоз улыбнулся и тихо сказал Дасему Барру: — Я надеюсь, слово «не хватает» значит именно то, что я думаю? Вы когда-нибудь слышали такой варварский диалект?

Деверс вежливо сказал:

— Да, это слово значит именно это. Но о каком сотрудничестве вы говорите? По правде говоря, я не знаю, на каком я небе. — Он осмотрелся вокруг. — Где мы находимся и в чем, собственно говоря, дело?

— А… Я забыл представиться. Прошу прощения. — Риоз был в хорошем настроении. — Этот господин — Дасем Барр, Патриций Империи. Я — Бел Риоз, Пэр Империи и Генерал третьего класса Вооруженных Сил Его Императорского Величества.

У торговца отвисла челюсть. Потом он промолвил:

— Империя? Старая Империя, о которой нам говорили еще в школе? Ух, ты! Ничего себе! Я всегда был уверен, что ее больше нет.

— Посмотри вокруг! Она пока еще есть! — жестко сказал Риоз.

— Мне лучше было бы знать об этом, — Лэзэн Деверс уставился глазами в потолок. — А… Эта отполированная громадина, что захватила мою тачку… Ни у одного королевства Периферии таких нет. — Он нахмурил брови. — Начальник, что происходит? Или мне надо называть вас «Генерал»?

— Это война.

— Империя против Фонда, так?

— Все верно.

— Зачем?

— Я думаю, ты знаешь, зачем.

Торговец внимательно на них посмотрел и покачал головой. Риоз дал ему время подумать, а потом негромко повторил:

— Я уверен, что ты знаешь, зачем.

Лэзэн Деверс пробормотал:

— Ну и жара, и жара. — Встал и снял куртку. Потом снова сел и вытянул ноги. — Знаете, — сказал он успокаивающе, — мне кажется, вы думаете, что я должен прыгнуть и навалиться на вас. Я мог бы уложить вас на обе лопатки, вы бы не успели и глазом моргнуть. И этот старикан, что сидит здесь, как истукан, не помог бы вам.

— Но ты не сделаешь этого, — сказал Риоз уверенно.

— Не сделаю, — согласился дружелюбно Деверс. — Я ведь не остановлю войну, если вас убью. Там, откуда вы пришли, еще, должно быть, полно генералов.

— Все правильно рассчитано.

— Кроме того, меня бы тотчас же схватили, если бы я напал на вас. И быстро бы убили, а может быть, медленно. Но меня могли бы убить, а мне не нравится, когда появляется такая возможность. Это никогда не окупается.

— Я же сказал, что ты благоразумен.

— Но я хотел бы узнать одну вещь, начальник. Я хочу, чтобы вы сказали мне, что имеете в виду, когда говорите, что я знаю, почему вы нападаете на нас. Я не знаю. А играть в догадки меня бесконечно утомляет.

— Да? Ты никогда не слышал о Хэри Селдоне?

— Нет. Я сказал, что не люблю загадки.

Риоз искоса взглянул на Дасема Барра. Тот любезно улыбнулся в ответ и снова погрузился в задумчивость.

Риоз сказал с гримасой:

— Это ты не играй в игры, Деверс. О вашем Фонде ходят истории или басни, или сказки, мне все равно, — что вы собираетесь установить Вторую Империю. Я знаком со всей этой психоисторической болтовней Хэри Селдона и знаю ваши планы агрессии против Империи.

— Что? — Деверс задумчиво покачал головой. — И кто вам сказал все это?

— Какая разница? — сказал Риоз с опасным спокойствием. — Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Расскажи, что ты знаешь о баснях Селдона.

— Но если это всего лишь басни…

— Не играй словами, Деверс.

— Я не играю. Я, правда, ничего не скрываю. Вы знаете все, что и я знаю об этом. Это глупости. В каждом мире свои небылицы, и от людей их не скрыть. Да, я слышал такие разговоры: Селдон, Вторая Империя и тому подобное. Но это колыбельные сказки для детей. Детвора бредит триллерами Селдона. Это — не для взрослых. — Торговец снова покачал головой.

Глаза Генерала Империи потемнели от гнева:

— Что ты плетешь? Ты уже запутался в своей лжи! Я был на Терминусе и уж знаю твой Фонд. Я смотрел ему в глаза.

— Тогда зачем меня спрашивать? Я там не задерживался больше чем на два месяца последние десять лет. Вы только теряете время. Но можете продолжать свою войну, если вы руководствуетесь баснями.

Вдруг Барр внезапно прервал свое молчание и мягко спросил:

— Значит, вы уверены, что Фонд победит?

Торговец повернулся к нему. Он слегка покраснел, а его старый шрам на виске побледнел:

— Хм… молчаливый собеседник. Из чего это вы сделали такой вывод?

Риоз незаметно кивнул Барру, и Патриций продолжил глухим голосом:

— Если бы вы думали, что ваш мир проиграет войну и будет в роли поверженного, вы бы беспокоились больше. Я знаю, потому что мой мир уже однажды проиграл.

Лэзэн Деверс почесал бороду, перевел взгляд с одного оппонента на другого и коротко рассмеялся:

— Он всегда так разговаривает, начальник? Послушайте, — сказал он уже серьезно, — какое поражение? Я видел войны и видел поражения. Ну и что, если кто-то побеждает? Кому какое дело? Что мне толку от этого? Или таким, как я?.. — Он насмешливо покачал головой.

— Слушайте. — Торговец заговорил громко и, казалось, искренне: — Если пять-шесть жлобов с какой-угодно планеты получают пинок под зад, мне нечего терять присутствие духа из-за этого. Поймите! Обычным людям до этого нет никакого дела. Некоторых убивают, другие платят дополнительные налоги какое-то время, но потом все входит в свое русло. Потом это все может повториться, но уже с другими пятью-шестью.

Дасем Барр раздул ноздри, сухожилия на его руках заиграли, но он ничего не ответил.

Глаза Лэзэна упрямо смотрели на Патриция. Он продолжал:

— Я провожу свою жизнь в космосе и получаю за это пятицентовый кренделек с пивом от Синдиката. А дома сидят толстяки, — он показал большим пальцем назад, — и протирают штаны, но их ежеминутный заработок больше, чем мой годовой. Такие как я нужны любому, кто бы этим Фондом не управлял. Хоть бы и вы. Вы нуждались бы в нас больше, чем даже Синдикат. Потому что мы знаем, как все делается, и умеем зарабатывать деньги. Мы бы лучше заключили сделку с Империей. Мы — люди деловые. Если это улучшит ситуацию, я — за.

Он воинственно посмотрел на своих пленителей. Несколько минут стояла тишина. Затем снова информационная пластинка, вложенная в цилиндр, зашуршала на устройстве. Генерал открыл его, посмотрел на аккуратный шрифт и вставил в аппарат перфокарту с ответом: «Подготовьте карту с указанием местонахождения каждого корабля. Ждите дальнейших распоряжений по организации обороны».

Он потянулся за своим плащом. Набросил его на плечи и, застегнув, прошептал Барру:

— Я оставляю этого человека на вашу ответственность. Я буду ждать результатов. Это война, и я могу быть жестоким. Помните. — Он вышел, отдав честь обоим.

Лэзэн Деверс посмотрел ему вслед:

— Да, что-то задело его за живое. Что же происходит?

— Битва, конечно, — сказал Барр угрюмо. — Силы Фонда вступают в первый бой. Лучше уйти отсюда.

В комнату вошли вооруженные солдаты. Они держались почтительно, но лица их были твердыми. Гордый сайвеннский старик встал и пошел к выходу. Деверс последовал за ним.

Комната, куда их привели, была маленькой. В ней стояли две кровати, монитор, еще были душ и санузел. Солдаты вышли, и дверь глухо захлопнулась за ними.

— Хм! — Деверс неодобрительно посмотрел вокруг. — Выглядит весьма основательно.

— Да, — коротко ответил Барр и повернулся спиной.

Торговец раздраженно спросил:

— Что за игры?

— Это не игры. Ты оставлен на мое попечение, вот и все.

Торговец встал и подошел к неподвижному Патрицию:

— Да? Но тебя привели в этот склеп точно так, как меня — под ружьем. Послушай, ведь ты просто закипал, когда слушал мою болтовню о войне и мире.

Он безрезультатно подождал какой-либо реакции, но затем продолжил:

— Ладно. Позволь, я спрошу тебя. Ты сказал, что твоя страна была повержена. Кем? Кометой внешней туманности?

Барр поднял глаза:

— Империей.

— Даже так? Что ты здесь тогда делаешь?

Барр многозначительно молчал.

Торговец выпятил нижнюю губу и медленно кивнул. Затем он снял плоский кованый браслет с правого запястья и протянул его Барру:

— Что ты об этом думаешь?

На его левом запястье был точно такой же.

Сайвенянин взял украшение и медленно надел на руку. Странный звон быстро затих.

Голос Деверса сразу изменился:

— Хорошо, старик. Ты понимаешь, в чем дело. Теперь можешь говорить спокойно. Даже если здесь есть подслушивающее устройство, они все равно ничего не поймут. Это Распылитель Поля, последнее изобретение Мэллоу. Продается за 25 кредитов во всех мирах. Для тебя — бесплатно. Не шевели губами, когда говоришь, и расслабься. Надо научиться им пользоваться.

Дасем Барр почувствовал внезапную слабость. Горящие глаза торговца смотрели настойчиво, но он не мог заставить себя ответить.

Барр сказал:

— Что тебе нужно? — Слова еле просочились через его неподвижные губы.

— Я уже сказал тебе. Ты говоришь как настоящий патриот. Но твой мир повержен, а ты сошелся с этим светловолосым Имперским Генералом. В этом нет никакой логики, не так ли?

Барр сказал:

— Я уже сделал свое дело. Я убил Вице-короля Империи.

— Правда? И давно?

— 40 лет назад.

— Сорок… лет… назад… — Казалось, слова имеют огромное значение для Торговца. Он нахмурился: — Так долго не живут воспоминаниями. Этот молодчик в генеральской форме знает об этом?

Барр кивнул.

Глаза Деверса потемнели:

— И ты хочешь, чтобы Империя победила?

Старый Патриций внезапно разразился гневом:

— Да пусть эта Империя и все ее дела погибнут во всеобщей катастрофе! Вся Сайвенна молится об этом. Но у меня когда-то были братья, сестра, отец. Теперь у меня есть дети, внуки. И Генерал знает, где они.

Деверс ждал.

Барр продолжал шепотом:

— Но это не остановит меня, если события будут развиваться не так, как мне хотелось бы. Они еще узнают, что такое умирать.

Торговец сказал мягко:

— Ты когда-то убил Вице-короля? Знаешь, я кое-что вспоминаю. У нас был Мэр по имени Хобер Мэллоу. Он посещал Сайвенну, этот твой мир, так? Он встречал там человека по имени Барр.

Дасем Барр подозрительно посмотрел на него:

— Что ты об этом знаешь?

— Только то, что знает каждый торговец Фонда. Может, ты хитрый, старикан, а тебя ко мне подсадили? Они могут направлять на тебя бластеры, ты можешь ненавидеть Империю и желать ее гибели. Я проникнусь — и раскроюсь перед тобой. Генерал будет доволен, но на это у тебя мало шансов. Мне ведь тоже хотелось бы иметь доказательства того, что ты сын Онама Барра из Сайвенны, шестой, самый младший и единственный, кто спасся от массового уничтожения.

Руки Барра дрожали, когда он подошел к стене и открыл в ее углублении маленький ящик. Он достал из него металлический предмет и сунул его в руки торговцу.

— Посмотри на это, — сказал он.

Деверс поднес к глазам центральное звено цепи и тихо выругался:

— Будь я проклят, но это монограмма Мэллоу, и ей 50 лет.

Он поднял глаза и улыбнулся:

— Дай мне руку. Атомный щит в человеческий рост — единственное доказательство, что нужно. — И он протянул свою огромную руку.

6. Фаворит

Крохотные корабли появились из пустоты Галактики и направились в середину Армады. Затем прорезали, без единого выстрела или вспышки, заполненное кораблями пространство, и имперские громыхающие чудовища безуспешно пытались их настичь. Два бесшумные всполоха разорвали космос, когда два маленьких, как комарики, корабля погибли в атомной дезинтеграции — а все остальные исчезли.

Огромные корабли вели поиск, но затем возвратились к своей первоначальной задаче, и гигантская паутина окружения опутывала мир за миром.

Костюм Бродрига был всегда неизменным: изысканного покроя, элегантно сидящий. Он неторопливо прогуливался по садам отдаленной планеты Ванда, временно превращенной в Штаб-квартиру Империи. Выражение его лица было мрачным.

Бел Риоз был с ним. Воротник его унылой темно-серой формы был расстегнут.

Риоз указал на гладкую черную скамью под древесным папоротником, огромные плоские листья которого защищали от белого солнца.

— Посмотрите, сэр. Это реликвия Империи. Скамейки с орнаментом для влюбленных остаются нужными и нетронутыми, в то время как заводы и дворцы превращаются в безымянные руины.

Он сел, а Личный Секретарь Клеона II стоял перед ним и аккуратными движениями своих белоснежных рук обрывал листья на папоротнике.

Риоз скрестил ноги и предложил собеседнику сигарету. Взял ее сам и сказал:

— Прислать такого компетентного наблюдателя, как вы — лишний раз подчеркивает мудрость Его Императорского Величества. Она лишит меня необходимости доказывать Его Императорскому Величеству важность этого предприятия на Периферии, и я смогу посвятить время решению военных задач.

— Глаза Императора повсюду, — сказал Бродриг механически. — Мы вовсе не недооцениваем важность этой кампании, но нам кажется, что делается слишком большой акцент на ее трудности. Их малые корабли не должны являться таким сложным препятствием для успешного проведения маневра окружения.

Риоз покраснел, но сумел сдержаться:

— Я не могу рисковать ни жизнью своих людей, которых у меня не так уж много, ни своими кораблями, которые могут погибнуть в результате поспешной атаки. Окружение в четыре раза увеличивает вероятность непредвиденных ситуаций при последней атаке, хотя она и так трудна, сама по себе. Я уже имел смелость объяснить вам это вчера с военной точки зрения.

— Да, конечно, я не военный человек. В таком случае, вы уверяете, что то, что кажется ясным и очевидным, в действительности является невероятным. Допустим. Но все же ваша осторожность идет гораздо дальше этого. В своем втором послании вы уже просили подкрепления, и это — против такого слабого врага, с которым, к тому же, вы еще и не сталкивались. При подобных обстоятельствах просьба о подкреплении отдает некомпетентностью или даже хуже, если бы вся ваша карьера не доказывала вашей смелости и ума.

— Благодарю вас, — сказал Генерал холодно. — Но я должен напомнить, что есть разница между смелостью и слепостью. Можно вести азартную игру, когда знаешь противника и можешь, хотя бы грубо, просчитать риск. Но идти против совершенно неизвестного тебе врага смело уже само по себе. Точно так же можно спросить, почему днем человек успешно преодолевает полосу препятствий, а ночью натыкается на мебель в комнате.

Бродриг махнул рукой, чтобы прервать его:

— Это красиво, но не слишком убедительно. Вы посетили их мир, к тому же у вас есть пленник, этот торговец. Так что, думаю, вы не блуждаете в потемках.

— Но я прошу вас помнить, что мир, находящийся в изоляции в течение более чем двух столетий, невозможно осмыслить и понять за два месяца пребывания в нем. Я — солдат, а не герой какого-то триллера с разбитым подбородком и вдавленной грудью… Точно так же один пленник, к тому же член экономической группы, не имеющий прямой связи с миром противника, не может посвятить меня во все детали их стратегии.

— Вы его допросили?

— Да.

— Ну и…?

— Это было полезно, но не жизненно необходимо. Его корабль совсем крошечный и не идет в счет. Он продает маленькие замечательные безделки, и больше ничего. Я взял только самые интересные, чтобы отослать Императору для развлечения. Конечно, в самом корабле есть много приборов, в которых я ничего не смыслю, но, в конце концов, я не техник.

— А среди ваших людей есть такие, кто смыслит? — спросил Бродриг.

— Да, конечно, есть, — ответил Генерал несколько насмешливо. — С дураками я дела не имею. Я уже послал за одним человеком, кто должен разбираться во всех этих странных атомных отсеках корабля, но он еще не прибыл.

— Такими людьми не разбрасываются, Генерал, наверняка в вашей огромной провинции есть человек, который разбирается в атомных делах.

— Если бы такой был, я бы заставил его отремонтировать два из десяти кораблей моего флота. Они составляют его пятую часть, но не могут участвовать в наступлении из-за неполадок в системе двигателя, а вынуждены находиться за линией наступления и заниматься консолидацией сил.

Пальцы Секретаря нервно застучали по скамейке:

— Ваше положение вовсе не оригинально, Генерал. У Императора те же проблемы.

Генерал выбросил пожеванную, так и не выкуренную сигарету. Зажег другую и пожал плечами:

— Но, в принципе, недостаток первоклассной техники не самая важная проблема для меня. Я бы добился большего от пленника, если бы мой Психодетектор был в порядке.

Секретарь поднял брови:

— У вас есть Детектор?

— Старый. Слишком старый, и каждый раз, когда он мне нужен, он не работает. Я установил его, когда пленник спал, но не получил никакого результата. Я попробовал его на своих людях, и реакция была в общем-то нужная, но никто из моих людей не может объяснить, почему он не работает с пленником. Дасем Барр, теоретик частиц, но отнюдь не механик, говорит, что физическая структура пленника может не поддаваться воздействию Детектора, потому что он с детства, может быть, поддавался такому воздействию невральной стимуляции. Я не знаю. Может, он мне еще пригодится. Поэтому я его и держу.

Бродриг оперся на скамью.

— Я подумаю, есть ли специалист в столице. Кстати. Что там этот человек, о котором вы упомянули, этот сайвенянин? Вы держите при себе слишком много врагов.

— Он знает противника. Я держу его при себе, потому что его совет может быть очень полезным.

— Но он с Сайвенны, сын бунтовщика, уголовника.

— Он старый и немощный, и его семья — в заложниках.

— Принимаю. И все же я сам хочу поговорить с торговцем.

— Конечно.

— Наедине, — холодно добавил Секретарь.

— Да, конечно, — повторил Риоз. — Как верноподданный Императора, я считаю его представителя моим начальником. Тем не менее, вам придется покинуть передовую область в интересное время, так как Торговец находится на постоянной базе.

— Да? Интересное в каком плане?

— Интересное в том плане, что окружение сегодня завершено, и в течение следующей недели Двадцатый Флот будет продвигаться к центру сопротивления.

Странно, но Бродриг почувствовал себя уязвленным.

7. Взятка

Сержант Мори Люк был образцовым солдатом. Он был родом с одной из огромных аграрных планет Плеяды, и только армейская жизнь могла разорвать вековые связи с землей-кормилицей и тяжелым беспросветным трудом на ней. Такая судьба была уготована и Сержанту. Не обладая достаточным воображением, чтобы бесстрашно встречать опасность, он, тем не менее, был достаточно смелым и ловким, чтобы успешно преодолевать ее. Он мгновенно реагировал на получаемые приказы, решительно поднимал в ружье своих солдат и преданно обожал генералов.

И при всем этом он оставался жизнерадостным человеком. Если он убивал, как велел ему долг, то делал это без колебаний, но при этом не испытывая ненависти.

То, что Сержант Люк стучал, прежде чем войти, было простой вежливостью; его положение позволяло ему входить без стука.

Двое в комнате оторвались от еды, и один из них живо вскочил, чтобы вырубить надтреснутый голос, доносящийся из карманного передатчика на батарейках.

— Еще книги? — спросил Лэзэн Деверс.

Сержант протянул ему туго смотанную катушку с фильмом, почесал шею:

— Она принадлежит инженеру Орру, и надо будет ее вернуть. Он собирается послать это своим детям, ну, в качестве сувенира, как вы это называете.

Дасем Барр заинтересовано посмотрел на катушку:

— Откуда она у инженера? У него ведь нет декодера?

Сержант покачал головой и, показывая на стоящий рядом с кроватью предмет, сказал:

— Да здесь он только один, этот парень, Орр, достал книгу в одном из миров, что мы завоевали. Они хранили их в одном большом здании, и ему даже пришлось убить нескольких охранников.

Он оценивающим взглядом посмотрел на катушку:

— Это будет хороший подарок.

Люк остановился, подумал, затем сказал таинственно:

— Кстати, есть одна важная новость. Это, конечно, может, только слухи, но даже если и так, это слишком хорошо, чтобы скрывать. Генерал снова сделал это. — Он кивнул медленно и с достоинством.

— Что? — спросил Деверс. — Что он сделал?

— Завершил Окружение, вот что. — Сержант усмехнулся с отцовской гордостью. — Ну разве это не потрясающе? Здорово у него это вышло! Один из парней, у которого хорошо подвязан язык, сказал, что все было четко и гладко, как музыка сфер, какая она ни есть.

— Теперь начнется большое наступление? — осторожно спросил Барр.

— Надеюсь! — громко крикнул в ответ Сержант. — Я хочу вернуться на корабль теперь, когда моя рука в порядке. Я устал сидеть здесь без толку.

— Я тоже, — внезапно резко сказал Деверс и прикусил нижнюю губу.

Сержант посмотрел на него с сомнением:

— Ну, мне пора идти. Скоро будет обход капитана. Надо торопиться, чтобы он не застал меня здесь.

Он остановился у двери.

— Кстати, сэр, — обратился он с неуклюжей застенчивостью к торговцу. — Моя жена передала, что тот маленький фризер, что вы мне подарили, прекрасно работает. Она замораживает им месячный запас продовольствия. Я вам очень благодарен.

— Ничего. Забудь об этом.

Огромная дверь бесшумно закрылась за счастливо улыбающимся Сержантом.

Дасем Барр встал со стула:

— Ну, что ж. Он хорошо отплатил нам за фризер. Давай посмотрим книгу. А …а? Без названия.

Он размотал около метра пленки и посмотрел на свет, и пробормотал:

— Ннн… да. Придется без толку сидеть, как сказал Сержант. Это «Сад Муммы», Деверс.

— Ну и что? — вяло ответил торговец и отодвинул в сторону остатки ужина. — Садись, Барр. Слушать эту древнюю литературу мне совсем не нравится. Ты слышал, что сказал Сержант?

— Да слышал. И что с того?

— Начинается наступление, а мы сидим здесь.

— А где ты хочешь сидеть?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Нет смысла ждать.

— Думаешь? — Барр осторожно смотал старую пленку и вставил новую в аппарат. — За этот месяц ты много рассказал мне из истории Фонда, и по-моему, великие лидеры Фонда во времена кризисов не сидели сложа руки.

— Но, Барр, они знали, куда идут.

— Ты уверен? Я думаю, они говорили, что все знали, когда все заканчивалось. — Ну ладно, пускай и знали, но нет доказательства, что если бы они не знали, то все было бы иначе. Глубинные социально-экономические силы не управляются отдельными людьми.

Деверс насмешливо сказал:

— И все же не скажешь, что из-за этого что-то стало хуже. Ты споришь задом наперед. — Его глаза стали задумчивыми. — Давай предположим — я его прикончу.

— Кого? Риоза?

— Да.

Барр вздохнул. Его старые глаза затуманились — он вспоминал.

— Убийство не выход, Деверс. Я уже однажды пытался, правда, под нажимом, это все равно ничего не решило. Я лишь убрал этого мерзавца с Сайвенны, но Имперское ярмо осталось. А значение имеет ярмо, а вовсе не мерзавец.

— Но Риоз не просто мерзавец. Он — целая проклятая армия. Без него все бы развалилось. Они цепляются за него, как дети. Этот Сержант сразу распускает слюни, когда говорят о нем.

— Да, даже так. Но ведь есть другие армии и другие лидеры. Надо идти глубже. Есть, например, этот Бродриг. Никто, кроме него, не смеет советовать Императору. Он может спокойно взять сотню кораблей, когда Риозу приходится выбивать десяток. Я знаю его возможности.

— Ну и что? Что с того? — В глазах торговца безнадежность сменил живой огонек интереса.

— Хочешь, я вкратце его опишу? Это безродный мошенник, который своей беспроигрышной лестью управляет прихотями Императора. Его ненавидит вся придворная знать, которые ведь сами по себе — стадо паразитов. Он не относится ни к богатым, ни к бедным. Он советник Императора по всем вопросам и его орудие во всех грязных делах. Если есть выгода, он может продать, но именно поэтому он и верен Императору. В Империи нет равного ему по изощренности в злодействах и грубости в удовольствиях. Говорят, что достичь благосклонности Императора можно только через него, а его расположение достигается только низостью или хитростью.

— Хм, — задумчиво выдохнул Деверс в свою аккуратно подстриженную бороду. — И это его Император послал сюда присматривать за Риозом… Знаешь, у меня есть идея.

— Знаю.

— Предположим, этот Бродриг невзлюбит нашего Выдающегося Армейца.

— Он, наверняка, уже невзлюбил. Он, как известно, не умеет этим заниматься.

— Предположим, эта неприязнь будет действительно большой. Если Император узнает об этом, у Риоза будут проблемы.

— Угу. Вполне вероятно. Но как ты думаешь этому помочь?

— Я не знаю. Может, его можно подкупить?

Патриций тихо засмеялся:

— Да, конечно, но не так, как Сержанта. Не крохотным фризером. Даже если ты на него выйдешь, игра не стоит свеч. Наверное, нет человека, которого было бы легче купить, но и нет более бесчестного взяточника. Его нельзя уличить во взятке, ни за какие деньги. Так что придумай что-нибудь другое.

Деверс закинул ногу на ногу и нетерпеливо стал ею покачивать.

— Это лишь первый намек.

Он замер. Лампочка на пороге засветилась, и снова вошел Сержант. Он был возбужден, его широкое лицо стало красным и серьезным.

— Сэр, — начал он почтительно. — Я всегда вам буду благодарен за фризер. Вы всегда со мной хорошо говорили, хоть я — сын простого фермера, а вы — большие землевладельцы.

Его плеядский акцент стал сильнее, и было нелегко его понять. Деревенское происхождение и воспитание совершенно заслонило солдатскую выправку, так долго и мучительно насаждаемую.

Барр мягко спросил:

— Что случилось, Сержант?

— Лорд Бродриг собирается встретиться с вами. Он приедет уже завтра! Я понял это, когда Капитан сказал мне подготовить солдат для парадного смотра… в его честь. Я подумал, что, может быть, вас нужно предупредить.

Барр сказал:

— Спасибо, Сержант. Мы вас ценим. Но все в порядке. Не стоит…

На лице Сержанта Люка теперь появился безотчетный страх. Он заговорил тихим шепотом:

— Вы не знаете, что о нем говорят люди. Он продался космическому дьяволу. Нет, не смейтесь. О нем рассказывают совершенно жуткие истории. Говорят, что его постоянно сопровождают люди с бластерами, и когда ему хочется позабавиться, он приказывает им стрелять в первого встречного. Они стреляют, а он смеется. Говорят, даже Император боится его, он заставляет Императора поднимать налоги и не дает ему прислушаться к жалобам народа. И он ненавидит Генерала — вот что еще говорят. Он бы убил Генерала за то, что тот такой великий и мудрый. Но он не может, потому что нашему Генералу нет равных, и кроме того, Генерал знает, что лорд Бродриг — дерьмо!

Сержант заморгал, застенчиво улыбнулся своему внезапному красноречию и попятился к двери. Уже в дверном проеме он кивнул головой:

— Имейте в виду мои слова. Берегитесь его.

Он вышел.

Деверс посмотрел тяжелым взглядом:

— Это расстраивает наши планы, да?

— Все зависит от Бродрига, — сказал Барр сухо, но Деверс размышлял, а не слушал. Он напряженно думал.

Лорд Бродриг слегка кивнул головой, когда вошел в тесное помещение торгового корабля. За ним проследовали два охранника с оружием и профессионально злыми взглядами наемных убийц.

Личный Секретарь вовсе не выглядел человеком, продавшим душу дьяволу.

Если космический дьявол и купил его, то не оставил на нем видимых следов обладания. Наоборот, Бродриг являл дыхание утонченной придворной моды на фоне унылого пустынного уродства военной базы.

Твердые изящные линии его яркого безукоризненного костюма создавали иллюзии высоты, с которой его холодные безжизненные глаза смотрели вниз вдоль длинного носа — на торговца. Перламутровые браслеты на запястьях звенели при каждом движении рук, играющих тростью слоновой кости.

— Нет, — сказал он, делая легкий жест, — оставайся на месте. Забудь о своих игрушках. Мне они совсем не интересны.

Он подвинул стул, тщательно протер его мягкой тканью, прикрепленной к набалдашнику его белой трости, и сел. Деверс смотрел на второй стул, Бродриг проронил лениво:

— Ты будешь стоять в присутствии Пэра Государства. — Он улыбнулся.

Деверс пожал плечами:

— Если вы не интересуетесь моим товаром, зачем тогда я вам нужен?

Личный Секретарь холодно молчал, и Деверс медленно добавил:

— Сэр.

— Для сохранения тайны, — сказал Секретарь. — Я должен преодолевать двести парсеков, чтобы проверять всякие пустяки? Я прибыл сюда только для того, чтобы встретится с тобой.

Он достал маленькую розовую пастилку из гравированной коробочки и деликатно положил ее в рот. Затем стал медленно и с удовольствием жевать.

— Кстати, — сказал он, — кто ты такой? Ты действительно гражданин этого варварского мира, создающего столько военных проблем?

Деверс сурово кивнул.

— И ты действительно был взят в плен, после того как началась это перепалка, которую наш Генерал называет войной?

Деверс снова кивнул.

— Так. Очень хорошо, почтенный чужестранец. Я вижу, твой язык сведен до минимума. Я облегчу твою участь. Создается впечатление, что наш Генерал ведет здесь очевидно бессмысленную войну, растрачивая огромные средства и энергетические ресурсы. И все это — из-за всеми забытого мира, размером с блошиный укус, на самом краю мрака. Человеку с логическим мышлением это должно казаться не стоящим ни одного выстрела. Но все же действия Генерала не лишены логики. Наоборот, я бы сказал, что он очень умно себя ведет. Ты следишь за ходом моих мыслей?

— Не могу ответить утвердительно, сэр.

Секретарь посмотрел на свои ногти и сказал:

— Тогда слушай дальше. Генерал не станет рисковать своими людьми и кораблями просто ради славы. Я знаю, что он говорит о славе и о чести Империи. Но совершенно очевидно, что его страсть представиться эдаким молодым полубогом Героических Времен имеет нечто большее под собой. К тому же он проявляет непонятную заботу о тебе. Если бы ты был моим пленником и рассказал так мало, как ему, я бы велел распороть тебе живот и удушить тебя твоими собственными кишками.

Деверс одеревенел. Он скосил глаза сначала на одного из охранников, потом на другого. Они были способны на такое — только отдай приказ.

Секретарь улыбнулся:

— Ну вот. Ты молчишь, дьявол. Генерал сказал, что даже Психодетектор не дал никаких результатов. Это, кстати, было его ошибкой, но убеждает меня, что наш военный вундеркинд лгал. — Казалось, Бродриг был в хорошем расположении духа.

— Мой дорогой торговец, — продолжал он, — у меня есть мой собственный Психодетектор. Он тебе очень подойдет. Смотри.

Между его большим и указательным пальцами появились искусно сделанные желто-розовые, совершенно идентичные ромбики.

Деверс сказал:

— Выглядит, как деньги.

— Это и есть деньги. И наилучшие деньги Империи, потому что они сделаны в моих поместьях, а они более обширны, чем Императорские. Сотня тысяч кредитов. Все здесь! В двух пальцах! И все твои!

— За что, сэр? Я хороший торговец, но сделка должна быть двусторонней.

— За что? За правду! Что нужно этому Генералу? Почему он ведет эту войну?

Лэзэн Деверс вздохнул и задумчиво погладил бороду:

— Что нужно Генералу! — Его глаза следили за руками Секретаря, который медленно отсчитывал купюры. — Если сказать одним словом, то тогда — Империя.

— Хм. Как обыденно! Этим всегда все заканчивается. Но как? Что стоит на пути от края Галактики к сердцу Империи, такое большое и влекущее?

— У Фонда есть свои секреты, — горько сказал Деверс. — У них есть книги, древние книги. Настолько древние, что их язык понятен лишь нескольким людям, стоящим на вершине власти. Тайны, сокрытые в ритуалах и религии, но никто не может их познать. Я попытался, и вот теперь я здесь. А там меня ждет смертный приговор.

— Понимаю. И что это за древние секреты? Давай, за сто тысяч кредитов я должен получить малейшие подробности.

— Трансмутация элементов, — коротко ответил Деверс.

Глаза Секретаря сузились и потеряли свою отстраненность:

— Мне говорили, что трансмутация практически невозможна по законам ядерной физики.

— Конечно, если использовать ядерную энергию. Но древние были умнее. Есть гораздо более мощные источники энергии, чем атом. Если Фонд использовал бы эти источники, как я им предлагал…

Деверс почувствовал мягкое посасывание в желудке. Приманка болталась, но рыбка к ней пока только принюхивалась. Внезапно Секретарь сказал:

— Продолжай. Я уверен, что Генерал уже знает обо всем этом. Но что он будет делать, когда закончит всю эту мыльную оперу?

Деверс постарался, чтобы голос звучал твердо:

— Завладев трансмутацией, он сможет контролировать экономику всей вашей Империи. Природные ископаемые не будут стоить и чиха, если Риоз сможет получать вольфрам из алюминия и иридий из железа. Система производства, построенная на недостатке одних элементов и изобилии других, придет в полную негодность. Начнется величайший распад, который когда-либо переживала Империя, и только Риоз будет способен остановить его. Но, как я уже заметил, есть один аспект этой новой власти, который не принесет Риозу религиозного экстаза. На его пути теперь ничто не стоит. Он ухватил Фонд за загривок, через два года он станет Императором.

— Итак, — Бродриг легко засмеялся, — иридий из железа, ты сказал, кажется? Слушай, я открою тебе государственную тайну. Знаешь ли ты, что Генерал уже общался с Фондом?

Спина Деверса напряглась.

— Ты, как я вижу, удивлен. А почему бы и нет? Сейчас это выглядит логичным. Они предложили ему сто тонн иридия в год, если он заключит с ним мир. Сотни тонн железа, превращенного в иридий, в нарушение всех религиозных принципов, лишь бы спасти свои головы. Достаточно честно, но, без сомнения, наш несокрушимый Генерал отказался, ведь он может иметь иридий с Империей в придачу. А бедный Клеон называл его единственным честным генералом! Ну что ж, мой дорогой торговец, ты заслужил свои деньги.

Он их подбросил, а Деверс метнулся собирать разлетевшиеся банкноты.

Лорд Бродриг подошел к выходу и на пороге обернулся:

— Одно лишь напоминание, торговец. Мои ребята со стволами не имеют ни ушей, ни языков, ни образования, ни ума. Они не могут ни слышать, ни писать, ни говорить, ни даже представлять интерес для Психодетектора. Но они умеют очень интересно казнить. Я купил тебя за сто тысяч кредитов, ты достойное приобретение. Но если ты когда-нибудь забудешь, что куплен, и попытаешься, скажем, повторить наш разговор Риозу, тебя казнят. Но казнят моим способом.

И на его нежном лице внезапно появились линии невероятной жестокости, которые мгновенно изменили заученную улыбку в кровожадный оскал. На один миг Деверс увидел, что космический дьявол, который купил его покупателя, посмотрел на него глазами Бродрига.

Молча торговец проследовал через две шеренги «ребят» Бродрига к своей комнате.

И в ответ на вопрос Дасема Барра он сказал с размеренным удовольствием:

— Нет, это самая интересная часть всего происходящего. Он дал взятку мне!

Два месяца трудной войны отразились на Беле Риозе. Он стал суров и раздражителен.

Он нетерпеливо обратился к молящемуся про себя Сержанту Люку:

— Подожди снаружи, солдат. Отведешь этих людей обратно, когда я закончу. Никто не должен входить, пока я не позову. Никто, ты понял?

Сержант отдал честь, и Риоз, бормоча что-то раздраженно, просмотрел бумаги на своем столе, бросил их в верхний ящик и захлопнул его.

— Садитесь, — сказал он коротко двоим ожидающим. — У меня мало времени. По-правде, я вообще сюда сегодня не собирался, но мне нужно было вас увидеть.

Он повернулся к Дасему Барру, который стоял рядом со стеклянным кубом с изображением строгого, с правильными чертами лица Его Императорского Величества Клеона II и поглаживал его своими длинными пальцами.

— Во-первых, Патриций, — сказал Генерал, — ваш Селдон проигрывает. Они, без сомнения, сражаются хорошо, снуют туда-сюда, как глупые пчелы, и сопротивляются как сумасшедшие. Каждая планета отчаянно сражается, и, уже побежденная, содрогается от восстаний, что доставляет массу неприятностей, как при удержании, так и при взятии. Но я их удерживаю. Так что ваш Селдон сдает позиции.

— Но он еще не проиграл окончательно, — вежливо пробормотал Барр.

— У Фонда сейчас гораздо меньше оптимизма. Они предлагают мне миллионы, чтобы я не довел этого Селдона до последней черты.

— Да. Об этом уже говорят.

— А…. слухи распространяются еще быстрее? А что говорят о последних событиях?

— А какие последние?

— Как же? Лорд Бродриг, любимец Императора, изъявил желание стать вторым в командовании.

Деверс вступил в разговор:

— Изъявил желание? Как это? Или вам он начинает нравиться? — Он усмехнулся.

Риоз сказал спокойно:

— Нет, я не могу сказать, что он мне нравится. Просто он купил это место, и цена вполне приемлемая.

— Какая же?

— Просьба Императору о подкреплении.

Презрительная улыбка Деверса стала еще шире:

— Он связывался с Императором? И, как я понимаю, начальник, вы ждете подкреплений, и они могут прибыть в любую минуту, правильно?

— Нет. Они уже прибыли. Пять линейных кораблей, маневренные и мощные, с личным поздравительным посланием от Императора. Еще больше кораблей пока что в пути. Да что с тобой, торговец? — спросил он насмешливо?

Деверс произнес внезапно оледеневшими губами:

— Ничего.

Риоз вышел из-за стола и встал перед торговцем, держа палец на курке бластера.

— Я спрашиваю, что случилось, торговец? Новость, кажется, взволновала тебя. У тебя, случайно, не пробудился интерес к Фонду?

— Нет.

— Да — вот это и странно.

— А что такое, начальник? — Деверс напряженно улыбнулся и сжал в карманах кулаки. — Выстройте мне свои аргументы, и я развею их.

— Пожалуйста. Тебя легко взяли в плен. Ты сдался с первого удара с обгоревшим щитом. Ты готов опустошить свой мир, не требуя ничего взамен. Интересно, правда?

— Я бы очень хотел быть с выигравшей стороной, начальник. Я благоразумный человек, вы ведь сами меня так назвали.

Риоз сказал хрипло:

— Конечно. Ведь с тех пор ни один торговец не попал в плен. Будто ни один корабль не имел достаточной скорости, чтобы удрать, когда захочется. Будто ни на одном торговом корабле не было экрана, прикрывающего от огня легкого крейсера во время боя. И ни один торговец не сражался насмерть, когда это было необходимо. Именно торговцы были руководителями партизан на оккупированных планетах и воздушных налетов в захваченном пространстве.

А ты, ты — единственный благоразумный человек? Ты не сражаешься и не налетаешь — а становишься предателем даже без принуждения. Ты исключение, странное исключение, даже — подозрительное.

Деверс мягко заметил:

— Я понимаю ваши подозрения, но меня не в чем упрекнуть. Я здесь уже полгода, и все это время я был паинькой.

— Конечно, и я платил тебе хорошим отношением. Я оставил твой корабль нетронутым и обращался с тобой хорошо. И все же ты не достигаешь поставленной цели. Предложенная тобой информация о всех приспособлениях была бы весьма полезна. Ведь атомные принципы, на которых они построены, кажется, использованы в самом грозном оружии Фонда. Верно?

— Я всего лишь торговец, — сказал Деверс, — а не какой-нибудь техник. Я продаю вещи, а не делаю их.

— Ну что ж, это все скоро выяснится. Я здесь как раз для этого. Например, мы обыщем твой корабль, и целью поиска будет персональный силовой щит. Ты такого щита никогда не надевал, хотя солдаты Фонда носят их. Это послужит достаточным доказательством того, что есть факты, которые ты упрямо скрываешь. Не так ли?

Ответа не последовало. Риоз продолжал:

— Дополнительных доказательств будет предостаточно. Я привез с собой Психодетектор. Однажды, правда, он подвел, но общение с врагом — хорошая школа.

Его голос звучал с тихой угрозой, и Деверс почувствовал, как в ребро ему уткнулся ствол — генеральский бластер, правда, пока еще в кобуре.

Генерал спокойно сказал:

— Ты сейчас снимешь свой браслет и прочие металлические побрякушки и отдашь мне. Медленно!.. Атомные поля можно рассеять, видите ли, а Психодетектор может давать показания лишь в статистическом состоянии!.. Вот так. Я возьму его.

Приемник на столе Генерала замерцал, и капсула с донесением со щелчком показалась в прорези. Барр стоял рядом, все еще поглаживая ладонью трехмерный бюст Императора.

Риоз обошел свой стол, держа бластер наготове.

— И вы, Патриций. Браслет выдает вас. Ваша помощь была мне нужна, и я не буду вам мстить. Но судьбу вашей семьи я решу, основываясь на показаниях Психодетектора.

И когда Риоз наклонился, чтобы достать капсулу с донесением, Барр поднял хрустальный бюст Клеона и медленно и тяжело опустил его на голову Генерала.

Все случилось слишком неожиданно, чтобы Деверс мог понять, что произошло. Казалось, в старика вселился демон.

— Уходим! — шепотом, сцепив зубы проговорил Барр. — Быстро! — Он схватил выпавший из рук Риоза бластер и спрятал его в складках своей рубахи.

Сержант Люк обернулся, когда они появились из узкой щели приоткрытой двери.

Барр сказал просто:

— Веди, Сержант.

Деверс закрыл за собой дверь.

Сержант Люк молча повел их в свои комнаты. А затем, после короткой паузы, последовавшей за толчком бластера между ребер, твердый голос прошептал в ухо Сержанту:

— К торговому кораблю.

Деверс шагнул вперед, чтобы отпереть люк, а Барр сказал:

— Стой на месте, Люк. Ты был порядочным человеком, и мы не собираемся тебя убивать.

Но Сержант узнал монограмму на бластере. Задохнувшись от ярости, он закричал:

— Вы убили Генерала!

С диким бессвязным криком он слепо рванулся вперед, напоролся на губительную ярость бластера и рухнул как подкошенный.

Торговый корабль уже поднимался над мертвой планетой, когда замерцали сигнальные огни; и в кремовую паутину огромной Линзы-Галактики поднимались другие черные очертания.

Деверс сказал мрачно:

— Держись, Барр — посмотрим, найдется ли у них корабль, равный моему по скорости.

Ведь наверняка не было!

И когда они оказались в открытом пространстве, голос торговца прозвучал потерянно и мертво:

— Наживка, которой я кормил Бродрига, была даже слишком хороша. Кажется, и он, и Генерал клюнули на нее.

И с огромной скоростью они понеслись в глубины Галактики, где скучились звезды.

8. К Трантору

Деверс склонился над маленьким мертвым экраном, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь признаки жизни. Пеленгатор медленно и тщательно обшаривал пространство пульсирующим лучом света.

Барр терпеливо ожидал, сидя на низкой кровати в углу. Он спросил:

— Больше никаких следов?

— Имперских парней? Нет. — Торговец нетерпеливо ворчал. — Мы уже давно от них оторвались. Космос! Мы, как слепые, скачем в этом гиперпространстве, но, к счастью, не приземлились в чреве солнца. Они не угнались бы за нами, даже если бы их скорости превышали наши — чего быть не могло.

Он откинулся и резким движением ослабил воротник.

— Я вообще не знаю, что эти парни из Империи здесь делали. Я думаю, что многие бреши находятся за линией фронта.

— Тогда, как я понимаю, ты собираешься добраться до Фонда?

— Я вызываю Ассоциацию, по крайней мере, пытаюсь.

— Ассоциация? Это кто?

— Ассоциация Независимых Торговцев. Что, никогда не слыхал? Впрочем, не ты один. Мы еще не развернулись.

На какое-то время вокруг молчащего индикатора приема воцарилась тишина. Потом Барр сказал:

— Ты в пределах слышимости?

— Понятия не имею! Я даже не представляю, где мы находимся, иду по счислению пути. Это может длиться вечность.

— Может, это? — Барр указал рукой, Деверс вскочил и настроил наушники. В маленькой бледной сфере показалось крошечное блестящее белое пятно. Полчаса Деверс старательно оберегал хрупкую ненадежную нить связи, идущую через гиперкосмос и соединяющую две точки. Медленный свет достиг бы их лишь за 5 веков.

Затем он снова безнадежно откинулся в кресле. Потом поднял голову и снял наушники.

— Давай поедим, доктор. Можешь принять игольчатый душ, если хочешь. Горячую воду можно не экономить.

Он наклонился к одной из нижних полок шкафа и проверил его содержимое:

— Надеюсь, ты не вегетарианец?

— Все ем, — сказал Барр. — А как насчет Ассоциации? Ты потерял их?

— Похоже на то. Был большой радиус, слишком большой. Ну, неважно. Все, что надо, я получил.

Он выпрямился и поставил на стол два металлических контейнера.

— Через пять минут, доктор, нажми на контакты, и эти штуки откроются. Будет тарелка, вилка и еда. Очень удобно, когда спешишь и если не обращаешь внимания на такие мелочи, как салфетки. Наверно, ты хочешь узнать, что я получил от Ассоциации?

— Если это не секрет.

Деверс покачал головой:

— Для тебя нет. То, что сказал Риоз — чистая правда.

— О предложении?..

— У-гу. Они предложили, но получили отказ. Дела плохи. Бои идут на внешних солнцах Лориса.

— Лорис близко к Фонду?

— Эх, да. Ты не знаешь. Это одно из бывших Четырех Королевств. Это, так сказать, часть внутренней линии обороны. Но это еще не самое плохое. Они сражались с огромными кораблями, которых в жизни не видели. И это значит, что Риоз нам не врал. Он действительно получил корабли. Бродриг подключил свои связи. А я кое-где просчитался.

Глаза его затуманились, когда он включил контакты на контейнерах и наблюдал, как они аккуратно открылись. Похожее на рагу блюдо заполнило своим ароматом комнату. Барр уже ел.

— Ну, ладно, — сказал Барр, — хватит импровизаций. Мы ничего не можем здесь сделать. Мы не можем пробиться сквозь Имперские линии, чтобы вернуться в Фонд. Мы ничего не можем сделать, и поэтому самым разумным будет — терпеливо ждать. Но, тем не менее, если Риоз достиг внутренней линии, я думаю, долго ждать не придется.

Деверс положил свою вилку.

— Да, конечно, — проворчал он. — Тебе-то хорошо. Тебе терять нечего.

— Ты так думаешь? — Барр бледно улыбнулся.

— Нет. Но послушай. — Раздражение Деверса выплеснулось наружу. — Я устал смотреть на это все, как на дрянь под микроскопом. У меня там друзья, и они гибнут. Мой мир, мой дом тоже гибнет. Ты — чужак и не понимаешь, что это значит.

— Я видел, как погибают друзья. — Руки старика неподвижно лежали на коленях, глаза были закрыты. — Ты женат?

— Торговцы не женятся, — сказал Деверс.

— А у меня два сына и племянник. Они были предупреждены. Но, по понятным причинам, не могли ничего сделать. Наш побег означает их смерть. Моя дочь и двое внуков, надеюсь, уже покинули планету, но даже если не считать их, я все равно многим рисковал. И теряю гораздо больше, чем ты.

Деверс стал странно суров:

— Я знаю, но это был вопрос выбора. Ты мог остаться с Риозом. Я ведь тебя не уговаривал…

Барр покачал головой:

— Это не был вопрос выбора. Пусть совесть тебя не мучает. Я не рисковал своими сыновьями из-за тебя. Я имел дело с Риозом сколько мог. Но он использовал Психодетектор.

Патриций открыл глаза, и они были наполнены жгучей болью.

— Однажды, больше года тому назад, Риоз посетил меня на Сайвснне. Он говорил о культе, которым окружены маги, но пропустил правду. Это не совсем культ. Видишь ли, сорок лет назад Сайвенна попала в те же тиски, что сейчас угрожают твоему миру. За это время были подавлены пять восстаний. Потом я обнаружил древние записи Хэри Селдона, и вот теперь «культ» ждет. Он ждет прихода «магов», и он уже готов к этому. Мои сыновья — первые в рядах ожидающих. Это то, о чем я постоянно думаю и чего не должен касаться Детектор. И вот теперь они должны умереть как заложники. Другой вариант — это их смерть как бунтовщиков, и гибель половины Сайвенны. Так что у меня не было выбора, и я не чужой.

Деверс опустил глаза, Барр медленно продолжал:

— Именно от победы Фонда зависит судьба Сайвенны. И для этой победы мои сыновья принесены в жертву. Хэри Селдон не предсказал непременного спасения Сайвенны так, как безусловную победу Фонда. У меня нет гарантий в спасении моих людей, только надежда.

— Но вас вполне устраивает ваше выжидание. Даже когда Флот Империи уже у Лориса.

— Я бы выжидал, честно говоря, — просто сказал Барр, — пока они не высадятся на самом Терминусе.

Торговец беспомощно нахмурился:

— Не знаю. Все не так просто получается — по мановению волшебной палочки. Психоистория это или нет, факт в том, что они невероятно сильны, а мы немощны. Что может сделать Селдон?

— Ничего не надо делать. Все уже сделано. Процесс продолжается. Если ты не видишь действия, вовсе не значит, что оно не происходит.

— Может быть. Хотел бы я надеяться, что ты наверняка проломил череп Риозу. Он гораздо опаснее, чем вся его армия.

— Проломил ему череп? Чтобы Бродриг заменил его в командовании? — Лицо Барра исказилось от ненависти. — Тогда вся Сайвенна окажется в заложниках. Бродриг давно уже показал, на что способен. Есть один мир, который за пять лет потерял каждого десятого мужчину только потому, что не смог вовремя выплатить просроченные налоги. Этот самый Бродриг был сборщиком налогов. Нет, пусть уже Риоз останется в живых. Его месть не будет такой жестокой.

— Но провести шесть месяцев, шесть месяцев на Базе врага, и не извлечь никакой пользы из этого… — Деверс до хруста в суставах сжал свои сильные руки. — Никакой пользы!

— Да ладно, подожди. Ты напомнил мне… — Барр пошарил в кармане. — Может, это стоит принять во внимание. — Он бросил на стол маленький металлический шарик.

Деверс схватил его:

— Что это?

— Капсула с донесением. Именно та, которую Риоз получил как раз перед тем, как я его стукнул. Она чего-нибудь стоит?

— Не знаю. Это зависит от содержания. — Деверс сел и осторожно повертел ее в руках.

Когда Барр вышел из холодного душа и блаженно стал под струю мягкого теплого воздуха сушилки, Деверс молча сидел у пульта, поглощенный своими мыслями.

Сайвенянин, ритмично похлопывая себя по телу, сказал:

— Что ты делаешь?

Деверс поднял голову. Капельки пота блестели в его бороде.

— Собираюсь открыть эту капсулу.

— Ты сможешь открыть ее без отпечатков пальцев Риоза? — В голосе Барра прозвучало легкое удивление.

— Если я не смогу, уйду из Ассоциации и до конца моих дней не сяду на корабль. Я сделал трехмерный электронный анализ содержимого. У меня есть штуки, о которых Империя и не слышала, специально для открывания капсул. Знаешь, я ведь раньше работал взломщиком. Торговец должен уметь всего понемногу.

Деверс склонился над капсулой и маленьким плоским инструментом осторожно прощупывал на ней контакты, загоравшиеся при каждом прикосновении. Он сказал:

— Однако, работенка грубоватая. Эти ребята из Империи ничего не смыслят в таких ювелирных делах. Это видно невооруженным глазом. Ты когда-нибудь видел капсулы, сделанные Фондом? Они вполовину меньше и, главное, не восприимчивы к электронному анализу.

Он весь напрягся, мускулы обрисовались под одеждой. Он медленно нажимал своим крохотным инструментом…

Все произошло бесшумно, потом Деверс расслабился и вздохнул с облегчением. В его руке был маленький блестящий шарик со скрученным как пергамент содержанием.

— Это от Бродрига, — сказал он. Потом добавил с презрением: — Информация отпечатана на обычной бумаге. Если бы это была капсула Фонда, то она бы испарилась через минуту под воздействием кислорода.

Но Дасем Барр остановил его рукой. Он быстро прочитал послание.

От: АММЕЛА БРОДРИГА, ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОСЛА ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, ЛИЧНОГО СЕКРЕТАРЯ СОВЕТА И ПЭРА ГОСУДАРСТВА.

Кому: БЕЛУ РИОЗУ, ВОЕННОМУ ГУБЕРНАТОРУ САЙВЕННЫ, ГЕНЕРАЛУ ИМПЕРАТОРСКИХ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ И ПЭРУ ГОСУДАРСТВА.

Я ПРИВЕТСТВУЮ ВАС.

ПЛАНЕТА № 1120 БОЛЬШЕ НЕ СОПРОТИВЛЯЕТСЯ. НАСТУПЛЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПО НАМЕЧЕННОМУ ПЛАНУ. ВРАГ ЗАМЕТНО ОСЛАБЕЛ, И УЖЕ В ОБОЗРИМОМ БУДУЩЕМ ЦЕЛЬ БУДЕТ ДОСТИГНУТА НАВЕРНЯКА.

Барр поднял голову от почти микроскопического шрифта и горько вскричал:

— Придурок! Чертов идиот! И это послание?

— Что? — сказал Деверс. Он был несколько огорчен и растерян.

— Это ничего не говорит, — продолжал Барр. — Наш придворный подхалим играет на Генерала теперь. Когда нет Риоза, он становится командующим и ублажает свое жалкое самолюбие, пережевывая помпезные доклады о военных действиях, к которым он не имеет никакого отношения. «Такая-то планета больше не сопротивляется. Наступление продолжается. Враг ослабел». Безмозглый павлин.

— Ну, ладно. Подожди минуту. Постой…

— Да выбрось ты это. — Старик с отвращением отвернулся. — Черт возьми, я и не ожидал, что это будет так сногсшибательно важно. Но в военное время разумно было бы предполагать, что даже самый обычный приказ, не доставленный по назначению, может затормозить военные действия и привести к дальнейшим осложнениям. Вот почему я забрал эту капсулу. Но такое!.. Лучше уж было не брать ее.

Тогда Риоз прочел бы ее, и мы бы сделали более существенные выводы.

Тут Деверс поднялся:

— Может быть, ты замолчишь и перестанешь шататься туда-сюда по комнате? Ради Селдона…

Он сунул листочек с посланием Барру под нос:

— Ну-ка, прочитай еще разок. Что он имеет в виду: «цель будет достигнута в обозримом будущем»?

— Завоевание Фонда. А что?

— Да? А может, он имеет в виду завоевание Империи? Ведь он именно это считает конечной целью.

— А если это так?

— А если это будет так! — Кривая улыбка Деверса утонула в бороде. — Хорошо, смотри, я тебе все покажу.

Одним, пальцем он протолкнул обратно в щель щедро украшенный монограммами листик с посланием-пергаментом. С тихим щелчком тот исчез внутри, и шарик снова стал неповрежденным. Внутри него засветился вихрь огоньков, как-будто что-то нарушилось в нем из-за резких толчков.

— Теперь нет иного способа открыть эту капсулу, кроме как с отпечатками пальцев Риоза, так ведь?

— Для Империи — нет, — сказал Барр.

— Тогда послание, находящееся в ней, неизвестно нам и абсолютно подлинно.

— Для Империи — да.

— Император может открыть ее, так ведь? Отпечатки пальцев всех официальных лиц правительства должны быть в памяти компьютера. В Фонде делают так.

— В столице Империи тоже, — согласился Барр.

— И когда ты, Патриций Сайвенны и Пэр Государства, скажешь Клеону, Императору, о том, что его любимый ручной попугай и его самый блистательный Генерал объединились, чтобы свергнуть его, и передашь ему эту капсулу как доказательство, — что он подумает о конечных целях Бродрига?

Барр устало сел:

— Подожди, я не понимаю. — Он похлопал ладонью по впалой щеке и сказал: — Ты серьезно, что ли?

— Да. — Деверс был возбужденно агрессивен. — Послушай, девяти из десяти последних Императоров отрубали головы или вспарывали животы их же собственные генералы, руководствуясь при этом великими идеями. Ты сам мне не раз об этом говорил. Старик Император поверит нам очень быстро, и голова Риоза на шее не удержится.

Барр еле слышно пробормотал:

— Он-таки серьезно! Слушай, клянусь Галактикой, не можешь же ты предотвратить кризис, предсказанный Селдоном, следуя такому притянутому за уши, невероятному, книжному сценарию! Представь себе, что эта капсула к тебе не попала. Представь, что Бродриг не использовал слово «цель». Селдон не зависит от воли случая!

— Если нам представляется случай, нет таких законов Селдона, которые бы запрещали бы им воспользоваться.

— Конечно… Но… но… — Барр замолчал, потом сказал тихо, но с заметным беспокойством: — Послушай, во-первых, как ты доберешься до Трантора? Ты не знаешь, где он находится в космосе, а я уж, конечно, не помню координат, даже приблизительно. Ты даже не знаешь, где ты сам находишься.

— В пространстве нельзя потеряться, — усмехнулся Деверс. Он уже сидел за пультом управления. — Мы идем к ближайшей планете и возьмем там самые полные комплекты навигационных карт, которые только можно купить за все сотни тысяч банкнот Бродрига.

— И получим бластером в живот. Наши приметы уже наверняка есть на каждой планете в этом районе Империи.

— Слушай, не будь деревенщиной, — сказал Деверс терпеливо. — Риоз сказал, что мой корабль легко сдался в плен, и он не шутил, брат. Корабль обладает достаточной огневой мощью и достаточно сильным щитом, чтобы выдержать любой удар, который могут здесь нам нанести. Кроме того, у нас есть личные щиты. Имперские парни не обнаружили их, впрочем, они для этого не предназначены.

— Хорошо, хорошо, — сказал Барр. — Представь себе, что ты на Транторе. Как ты собираешься встретиться с Императором? Ты думаешь, у него там есть время для приемов?

— Давай будем волноваться об этом уже на Транторе, — ответил Деверс.

И Барр беспомощно пробормотал:

— Ну, хорошо. Уже пятьдесят лет я хочу повидать Трантор перед смертью. Делай как знаешь.

Атомный гипердвигатель заработал. Засветились огни, и лишь легкий толчок показал, что корабль вышел в гиперпространство.

9. На Транторе

Звезды были разбросаны густо, как сорняки на запущенном поле. И впервые с начала путешествия Лэзэн Деверс получил цифры, следующие за десятичной дробью — очень важные для вычисления отрезков гиперпространства. Боязнь замкнутого пространства не позволяла совершать прыжки более чем в один световой год. Небо, беспрестанно светящееся со всех сторон, пугало своей режущей глаз окраской. Оно терялось в море света.

В центре скопления десяти тысяч звезд, разрывавших своим сиянием окружающую темноту на клочки, находилась громадная Имперская планета, Трантор.

Это было нечто большее, чем планета; это был живой пульс Империи, состоящий из двадцати миллионов солнечных систем. Он выполнял всего одну функцию — управление, имел одну цель — руководство, и только один производимый продукт — законы.

Весь остальной мир был лишь функциональным искажением. На поверхности не было других живых существ, кроме человека, его любимца и его паразита. Ни травинки, ни клочка земли нельзя было обнаружить за пределами Императорского Дворца, занимавшего сто квадратных миль. За пределами Дворца не было и воды; лишь огромные подземные цистерны хранили запас для планеты.

Блестящий, не поддающийся разрушению и ржавчине металл, который и был поверхностью, служил основой огромных металлических конструкций, которые лабиринтом протянулись по всей планете. Они соединялись между собой мостами, связывались коридорами, вмещали уютные офисы; в подземных этажах — торговые центры, раскинувшиеся на многие квадратные мили, сверкающий мир развлечений, который возрождался к жизни каждую ночь.

Можно было прогуляться по всему миру Трантора, так и не покинув пределы этого конгломерата зданий, так и не повидав сам город.

Флот, насчитывающий больше кораблей, чем когда-либо имела Империя, ежедневно разгружался на Транторе, чтобы накормить миллиарды людей, которые ничего не производили взамен. Они лишь исполняли обязанности, заключавшиеся в распутывании мириад нитей, ведущих в центральную администрацию одного из наиболее сложных правительств в истории Человечества.

Двадцать сельскохозяйственных планет были житницей Трантора. Вся Вселенная была в его услужении…

Плотно охваченный по бокам двумя огромными металлическими руками, корабль медленно и аккуратно спускался на гигантскую площадку, ведущую к ангару. Деверс уже успел проторить путь сквозь многочисленные преграды мира, погрязшего в бумажной рутине и следующего принципу составления четырех экземпляров каждого документа.

В космосе возникла заминка из-за того, что даже первый из запросов разросся до бесконечности. Последовали сотни перекрестных допросов, обычная затяжная процедура проверки на простейшем Детекторе, фотосъемка корабля, Характеристика-Анализ обоих мужчин, последующая запись всех результатов, поиски контрабанды, уплата въездного налога, и, наконец, проверка удостоверений личности и виз посетителей.

Дасем Барр был с Сайвенны, подданным Императора. Лэзэн Деверс же был чужаком и не имел нужных документов. Проверяющий на впуске очень сожалел, но все же Деверса не пропустил. Более того, он должен был остаться для официального расследования.

Откуда-то внезапно возникла пачка новых хрустящих сотенных кредитных билетов с изображением Бродрига на обратной стороне. Бесшумно и быстро они были переданы из рук в руки. Проверяющий важно хмыкнул, и переполнявшее его сожаление испарилось. Очередная бумага возникла из соответствующего ящика. Ее быстро и ловко заполнили, и все данные Деверса были точно и надлежащим образом указаны.

И оба, торговец и Патриций, оказались гражданами Сайвенны.

Спрятанный в ангаре торговый корабль должен был быть сфотографирован, заснят на пленку, описан, удостоверения личности его пассажиров воспроизведены в виде факсимиле, и за все это была заплачена весьма солидная сумма денег, написана и выдана расписка.

И наконец Деверс очутился на огромной террасе, залитой ярким солнечным светом, где болтали женщины, галдели дети, мужчины лениво потягивали напитки и слушали новости Империи, оглушительно звучавшие из громадных телевизоров.

Барр уплатил необходимое количество иридиевых монет и взял верхнюю из лежавших стопкой газет. Это были «Имперские Новости» Трантора, официальный орган правительства. Из комнаты редакции доносился негромкий потрескивающий звук, сопровождавший новые экземпляры. Они без устали печатались в офисах «Имперских Новостей», которые располагались в 10 тысячах миль по коридору — пли в шести тысячах воздушных миль. Точно так же в десятках миллионов других залов по всей планете печатались десятки миллионов копий газеты.

Барр пробежал глазами заголовки и негромко спросил:

— Что будем делать в первую очередь?

Деверс постарался выйти из депрессии. Он находился в далекой от его собственной вселенной, на планете, которая подавляла его своей запутанностью, среди людей, чьи действия были непостижимы и чей язык был почти так же непонятен. Сверкающие металлические башни, окружавшие его путанные линии, уходящие за горизонт в бесконечность, угнетали его; да и вся беспокойная и безразличная жизнь мира-метрополии повергала его в уныние, вызванное одиночеством и пигмейской незначительностью.

— Ты уж лучше сам решай, док, — сказал он.

Барр тихим спокойным голосом ответил:

— Я пытался объяснить тебе, но я знаю, что в это трудно поверить, не увидев все своими глазами. Знаешь ли ты, сколько народу каждый день хочет увидеть Императора? Около миллиона. А знаешь ли ты, скольких он принимает? Около десяти. Нам придется иметь дело с гражданской службой, а это еще больше все усложняет. Аристократия нам не по средствам.

— У нас почти сто тысяч.

— Один-единственный Пэр Государства обойдется нам в такую сумму, а ведь их потребуется по крайней мере три или четыре, чтобы навести мосты к Императору. Или пятьдесят специальных уполномоченных и старших охранников, но они могут, я думаю, обойтись в сотню каждый. Я буду вести переговоры. Во-первых, они не поймут твой диалект, а во-вторых, ты не знаком с правилами взяточничества в Империи. А это целое искусство, уверяю тебя. О!

На третьей странице «Имперских Новостей» он наконец нашел то, что искал, и передал газету Деверсу.

Деверс стал медленно читать. Слова были ему незнакомы, но он понимал. Он поднял потемневшие от беспокойства глаза. Потом ударил по газетному листку тыльной стороной ладони:

— Ты думаешь, этому можно верить?

— В какой-то мере, — спокойно ответил Барр. — Маловероятно, чтобы Флот Фонда был уничтожен. Они наверняка уже печатали это несколько раз, следуя обычной традиции военных репортажей из мировой столицы, далекой от фактического театра военных действий. Это может означать, что Риоз выиграл очередное сражение, что совсем не такая уж новость. Здесь говорится, что он захватил Лорис. Это главная планета Королевства Лорис?

— Да, — задумчиво произнес Деверс, — или того, что когда-то составляло Королевство Лорис. А это меньше, чем в двадцати парсеках от Фонда. Нам придется действовать быстро, док.

Барр пожал плечами:

— На Транторе быстро не бывает. А если ты и попытаешься, то вероятнее всего попадешь на мушку бластера.

— Сколько же нужно времени?

— Месяц, если нам повезет. Месяц времени, сотня тысяч кредитных билетов — при условии, что их нам хватит. А также если Императору не взбредет в голову отправиться на Летние Планеты, где он вообще не принимает просителей.

— Но Фонд…

— … позаботится о себе, как и раньше. Пойдем, нужно пообедать. Есть хочу. И кроме того, весь вечер наш, и мы можем распорядиться им по своему усмотрению. Мы никогда больше не увидим ничего похожего на Трантор в своей жизни, уж поверь мне.

Уполномоченный по Внутренним Делам Внешних Провинций беспомощно вытянул вперед свою пухлую руку и с близорукостью совы взглянул на просителей.

— Но Император нездоров, господа. Совершенно бесполезно пытаться передать ваше дело моему шефу. Его Императорское Величество никого не принимает вот уже целую неделю.

— Но он примет нас, — с напускной уверенностью сказал Барр. — Речь идет всего лишь о встрече с членом кабинета Личного Секретаря.

— Невозможно, — подчеркнуто многозначительно ответил Уполномоченный. — Если я осмелюсь сделать это, я поплачусь своим местом. Если бы вы только яснее изложили суть своего дела… Поймите, я готов помочь вам, но мне, естественно, нужно нечто более существенное, что я мог бы представить моему шефу как достаточную причину для дальнейшего рассмотрения вопроса.

— Если о моем деле можно было бы рассказать первому встречному, — хладнокровно сказал Барр, — вряд ли нужно было бы добиваться аудиенции Его Императорского Величества. Я предлагаю вам сделать выбор. Хочу вам напомнить, что Его Императорское Величество осознает важность нашего дела (а мы уверены, что так и будет), а вы наверняка получите заслуженные почести, если поможете нам сейчас.

— Да, но… — И Уполномоченный молча пожал плечами.

— Это дело удачи, — согласился Барр. — Конечно, риск будет вознагражден. Нам неудобно просить вас о большем, ведь мы уже и так достаточно вам обязаны за предоставленную нам возможность объяснить суть нашего дела. Но если бы вы позволили нам хоть немного отблагодарить вас…

Деверс нахмурился. Он слышал эту речь с незначительными вариациями раз двадцать в течение последнего месяца. Она завершилась, как обычно, быстрой передачей сложенных пополам купюр. Но в данном случае эпилог был несколько иным. Обычно деньги мгновенно и исчезали, сейчас же они оставались на виду, пока Уполномоченный медленно пересчитывал их, проверяя с обеих сторон.

Его голос еле уловимо изменился:

— С изображением Личного Секретаря? Хорошие деньги!

— Возвращаясь к предмету… — поторопил Барр.

— Нет, подождите, — прервал чиновник, — давайте постепенно возвращаться назад. Мне действительно хотелось бы знать, в чем может состоять ваше дело. Это хрустящие новые деньги, и у вас, должно быть, их немало, и мне кажется, что вы встречались с другими должностными лицами до меня. Ну, так в чем же дело?

— Я не понимаю, на что вы, собственно, намекаете, — сказал Барр.

— Ну почему же, ведь можно доказать, что вы на планете нелегально, потому что удостоверение личности и въездная виза вашего молчаливого друга, разумеется, поддельные. Он не является подданным Императора.

— Я отрицаю это.

— Это не имеет значения, — внезапно грубо сказал Уполномоченный. — Должностное лицо, подписавшее его удостоверение и получившее за это сотню банкнот, призналось во всем под давлением, и нам известно о вас больше, чем вы думаете.

— Если вы, сударь, намекаете на то, что сумма, которую мы попросили вас принять, не соответствует тому риску…

Уполномоченный улыбнулся.

— Наоборот, она более чем адекватна. — Он отбросил купюры в сторону. — Вернемся к тому, что я говорил. Сам Император заинтересовался вашим делом. Разве не правда, господа, что вы недавно были гостями Генерала Риоза? Разве не правда, что вам удалось сбежать из самой гущи его войск, мягко говоря, с поразительной легкостью? Разве не правда, что у вас имеется небольшое состояние в бумагах с изображением поместий лорда Бродрига? Короче говоря, разве не правда, что вы парочка шпионов и убийц, посланных сюда, чтобы… Впрочем, вы сами расскажете нам, кто вам заплатил и за что.

— Знаете что, — сказал Барр с тихой яростью, — я не считаю, что какой-то ничтожный уполномоченный имеет право обвинять нас в преступлениях. Мы уходим.

— Никуда вы не уйдете. — Уполномоченный поднялся, и его глаза уже не казались близорукими. — Вы не обязаны сейчас отвечать на вопросы; мы оставим это на потом, до более подходящего момента. И я вовсе не Уполномоченный, я — Лейтенант Имперской Полиции. Вы арестованы.

Он улыбнулся, и в его руке привычно сверкнул бластер.

— Сегодня были арестованы и более значительные люди, чем вы. Мы разворошили это осиное гнездо!

Деверс зарычал и потянулся за своим бластером. Лейтенант полиции улыбнулся еще шире и нажал на курок. Разрушительная сила огня ударила Деверса в грудь — и отскочила сверкающими брызгами света от его личного щита, не причинив никакого вреда.

Деверс тоже спустил курок, и голова лейтенанта скатилась с плеч падающего тела. Она все еще улыбалась, лежа в луче света, проникшего в только что появившуюся в стене дырку.

Они вышли через заднюю дверь.

Деверс хрипло сказал:

— Быстро в корабль. Пока они не успели поднять тревогу. — Он выругался шепотом. — Вот и еще один план обернулся против нас самих. Готов поклясться, что сам космический дьявол против меня!

Только на улице они заметили, что возле гигантских телевизоров собрались бормочущие толпы людей. Но у них не было времени, и потому они не обратили внимания на те разрозненные слова, что долетали до них. Но Барр успел схватить номер «Имперских Новостей», прежде чем нырнуть в огромное помещение ангара, где их корабль был быстро поднят сквозь огромную, наскоро выжженную дыру в крыше.

— Ты можешь оторваться от них? — спросил Барр.

Десять кораблей дорожной полиции неслись вслед за беглецом, который, прорвавшись сквозь официальную Дорогу Выхода, сломал все существующие законы скоростей. Следом за ним поднимались бесшумные блестящие корабли Секретной Службы — в погоню за подробно описанным кораблем, управляемым двумя точно установленными убийцами.

— Авось пронесет, — сказал Деверс и отчаянно рванул корабль в гиперкосмос за две тысячи миль от поверхности Трантора. Этот прыжок, в такой близи от огромной планетарной массы, закончился потерей сознания для Барра и невыносимой болью у Деверса, но космос на многие световые годы вокруг был чист.

Мрачная гордость Деверса прорвалась наружу.

— Ни один Имперский корабль не может догнать меня, — сказал он. И затем горько добавил: — Но нам некуда бежать, и мы не можем противостоять их силе. Что же делать? Что же можно сделать?

Барр слабо пошевелился на своей постели. Рывок в гиперпространство еще не отпустил его, и каждый мускул болел.

Он сказал:

— Никому ничего не надо делать. Все уже произошло. Вот.

Он передал Деверсу номер «Имперских Новостей», которые все еще сжимал в руке. Одних заголовков было достаточно для торговца.

— «Отозваны и арестованы — Риоз и Бродриг», — пробормотал Деверс. Он тупо уставился на Барра. — Но почему?

— Об этом не сказано, но какая разница? Война с Фондом закончена, и теперь на Сайвенне восстание. Прочитай все и поймешь. — Его голос постепенно слабел. — Мы остановимся в какой-нибудь провинции и потом выясним все детали. Если ты не против, я немного посплю.

И он заснул.

Все увеличивая амплитуду гиперпрыжков, торговый корабль пересекал Галактику, возвращаясь в Фонд.

10. Война окончена

Лэзэн Деверс чувствовал себя явно не в своей тарелке, и было неясно, отчего. Он получил свою награду и выдержал с молчаливым стоицизмом напыщенную речь Мэра, которой сопровождалось вручение ему малинового банта. На этом его участие в церемонии заканчивалось, но, естественно, он должен был остаться. Конечно, это была формальность, одна из тех, что не позволяют громко зевнуть или удобно закинуть ноги на сиденье стула, — и именно из-за всего этого он снова стремился в космос, который и был его домом.

Сайвеннская делегация, почетным членом которой был Дасем Барр, подписала Конвенцию, и Сайвенна стала первой провинцией, которая сменила политическую зависимость от Империи на экономическую зависимость от Фонда.

Пять Имперских линейных кораблей, захваченных, когда за линией Императорского Пограничного Флота восстала Сайвенна, проплыли над головой, огромные и массивные, грохоча в ответ на салют.

Теперь ничего, кроме пьянства, развлечений и великосветских разговоров…

Чей-то голос позвал его. Это был Форелл; человек, который, как хладнокровно рассуждал Деверс, мог купить двадцать таких, как он, за одну дневную выручку. Но сейчас этот Форелл поманил его пальцем с добродушной снисходительностью.

Он вышел на балкон на холодный ночной воздух, подобострастно поклонился, пряча скривленные губы в колючую бороду. Барр тоже стоял там, улыбаясь. Он сказал:

— Деверс, придется тебе помочь мне. Меня обвиняют в скромности — ужасном и совершенно неестественном преступлении.

— Деверс. — Форелл перекинул толстую сигару из одного угла рта в другой. — Лорд Барр утверждает, что ваше путешествие в столицу Клеона не связано с отзывом Риоза.

— Конечно не связано, сэр. — Деверс был краток. — Мы не встречались с Императором. Репортажи о суде, которые мы получали на обратном пути, показали, что это была чистой воды фальсификация. Поднялась пустая болтовня вокруг причастности Генерала к подрывным действиям против двора.

— А он был не при чем?

— Риоз? — переспросил Барр. — Да! Клянусь Галактикой, да! Бродриг предал Генерала, но его нельзя обвинить ни в одном из приписываемых ему преступлений. Это был судебный фарс; но необходимый, предсказуемый — и неизбежный.

— Психоисторически неизбежный, я полагаю, — Форелл звучно, непринужденно произнес фразу — с оттенком фамильярности.

— Именно. — Барр стал серьезным. — Это было непостижимо раньше, но потом все изменилось, и я смог… заглянуть в ответ в конце книги. И проблема разрешилась просто. Теперь ясно, что социальная основа Империи делает возможными для нее захватнические войны. Под управлением слабых императоров она разрывается на части генералами, которые борются за бесполезный и смертоносный трон. Под управлением сильных императоров Империя врастает в бессильное оцепенение, когда разложение прекращается лишь на какое-то время и за счет любого возможного роста.

— Я не совсем понимаю, вас, лорд Барр, — сквозь клубы дыма неясно промычал Форелл.

Барр медленно расплылся в улыбке:

— Ммм… Я думаю. Это трудно объяснить, когда человек не знаком с психоисторией. Слова — это довольно неточный заменитель математических расчетов. Но давайте посмотрим…

Барр размышлял, Форелл расслабился, опершись на ограду, а Деверс уставился в бархатное небо и, задумавшись, вспоминал Трантор.

Затем Барр сказал:

— Видите ли, сэр, вы и Деверс, как и, несомненно, все, считали, что победа над Империей может быть достигнута прежде всего разделением Императора и его Генерала. Вы, и Деверс, и все прочие, конечно, были правы — правы все время в том, что касается принципа внутреннего разъединения.

Однако вы ошибались в том, что это внутреннее разделение может быть вызвано отдельными действиями, сиюминутными порывами. Вы испробовали взятки и обман. Вы взывали к амбициям и страху. Но ваши планы ни к чему не привели. В действительности, все разворачивалось час от часу хуже.

И среди этой всей безумной мелочной суеты приливная волна Селдона двигалась вперед, медленно и неумолимо.

Дасем Барр отвернулся и посмотрел сквозь ограду на огни веселящегося города. И сказал:

— Призрак руководил всеми нами, сильным Генералом и великим Императором, моим миром и вашим — призрак Хэри Селдона. Он знал, что такой человек, как Риоз, должен будет провалиться, ведь его успех приносил поражение; и чем больше был успех, тем вероятнее поражение.

Форелл сухо заметил:

— Не могу сказать, что мне становится яснее.

— Секундочку, — сказал Барр серьезно. — Взгляните на всю ситуацию. Слабый генерал, конечно же, никогда не смог бы угрожать нам. Точно так же сильный генерал во времена слабого императора не мог бы быть опасен для нас, потому что он направил бы свое оружие против более достойной цели. События показывают, что три четверти императоров последних двух веков были восставшими генералами или мятежными вице-королями, прежде чем стали править.

Поэтому только альянс сильного императора с сильным генералом может повредить Фонду, потому что сильного императора трудно свергнуть, а сильный генерал вынужденно выталкивается вовне, за пограничные форты.

Но что делает Императора сильным? Что сделало Клеона сильным? Это очевидно. Он силен потому, что не допускает сильных подданных. Придворный, который становится слишком богатым, или генерал, который чересчур популярен, — опасен. Вся предшествующая история Империи доказывает это любому умному императору, достаточно умному для того, чтобы быть сильным.

Риоз одерживал победы, и Императору это стало подозрительно. Вся окружающая атмосфера требовала, чтобы он был подозрительным. Риоз отказался от взятки? Весьма подозрительно: скрытые мотивы. Его самый проверенный придворный внезапно взял Риоза под покровительство? Очень подозрительно, опять скрытые мотивы. Подозрительны не отдельные действия. Можно было сделать все, что угодно — вот почему наши собственные заговоры были ненужными и тщетными. Подозрительным был успех Риоза. Вот поэтому его отозвали, обвинили, приговорили и убили. Фонд снова выиграл.

Вот подумайте, ведь вовсе немыслимая раскладка событий привела к победе Фонда! Это было неизбежно: что бы ни делал Риоз, что бы ни делали мы.

Магнат Фонда тяжело кивнул:

— Так. А что, если бы Император и Генерал были одним лицом? А? Что тогда? Вот этот случай вы еще не осветили, и потому ничего не доказали.

Барр пожал плечами.

— Я ничего не могу доказать. У меня нет расчетов. Но вы просто подумайте. В Империи, где каждый аристократ, каждый сильный человек, каждый пират может домогаться трона — и (как показывает история) часто успешно, — что угодно может произойти даже с сильным Императором, занятым только войнами на противоположном конце Галактики. Сколько времени он сможет находиться вне столицы, прежде чем кто-нибудь не поднимет знамя гражданской войны и не принудит его вернуться домой? Социальное окружение в Империи сильно сократит этот срок.

Я как-то говорил Риозу, что вся мощь Империи не может противостоять призраку Хэри Селдона.

— Хорошо, хорошо! — Форелл был явно доволен. — Тогда вы подразумеваете, что Империя никогда больше не станет нам угрожать?

— Мне так кажется, — согласился Барр. — Честно говоря, Клеон может не прожить и года, и последует дискуссия о наследовании и возможном претенденте, что может обернуться последней гражданской войной для Империи.

— Тогда, — сказал Форелл, — больше нет врагов.

Барр задумчиво произнес:

— Существует еще Второй Фонд.

— На другом конце Галактики? Ну, до этого еще далеко.

Деверс внезапно обернулся при этих словах, и его лицо потемнело от злости, когда он посмотрел на Форелла:

— Наверное, есть и внутренние враги.

— Неужели? — холодно спросил Форелл. — Кто, например?

— Например, люди, которые могут захотеть увеличить немного свое богатство и не дать ему попасть в руки тех, кто его создает. Понимаете, что я имею в виду?

Презрительный взгляд Форелла постепенно наливался злобой, как и у Деверса.

Часть II

Мул

11. Жених и невеста

Мул …О Муле известно меньше, чем о любом другом, равном ему по масштабу, герое истории Галактики. Его настоящее имя неизвестно; можно лишь строить догадки о его юности. Даже величайшие его деяния дошли до нас со слов его соперников, но в главной степени по свидетельствам юной невесты…

Галактическая Энциклопедия.

Первое впечатление Бэйты от Гавена никак нельзя было назвать захватывающим. Муж указал ей на него — тусклая звезда, затерявшаяся в пустоте на краю Галактики. Она находилась за последним скудным скоплением звезд, где одиноко теплились слабые огоньки. И даже среди них выглядела бедно и неприметно.

Торан понимал, что для начала семейной жизни красный карлик не очень-то подходящее место, и смущенно улыбнулся:

— Я понимаю, Бэй, — это не самая лучшая замена, ведь так? Я имею в виду — из Фонда сюда.

— Ужасная перемена, Торан. Мне не надо было выходить за тебя замуж.

Прежде, чем он успел взять себя в руки, на его лице промелькнула обида, а она проговорила своим особенным, «уютным» тоном:

— Ну, ладно, глупенький. А теперь выпяти нижнюю губу и посмотри на меня как умирающая утка. Так, как смотришь обычно, прежде чем склонить голову мне на плечо. А я глажу твои волосы, полные статического электричества. Ты ведь ожидал услышать какую-нибудь ерунду, да? Ты ждал, что я скажу: «Я буду счастлива с тобой везде, Торан!» или «Межзвездные глубины будут нашим домом, любимый, где только ты и я!» Признайся.

Она поднесла к его носу палец — и успела отдернуть его на секунду раньше, чем муж его укусил.

— Если я сдамся и признаю, что ты права, ты приготовишь обед? — сказал он.

Она удовлетворенно кивнула. Торан улыбнулся, глядя на жену.

По большому счету, она многим казалась некрасивой: он признавал это — даже если это было не первое впечатление. Ее волосы были темными и лоснящимися, хоть и прямыми, рот немного великоват — но в глазах, отделенных от гладкого белого лба пышными, густыми бровями, теплых и карих, всегда было полно смешинок.

А за крепко сколоченным и прочно схваченным фасадом практичного, лишенного романтики и расчетливого подхода к жизни скрывалось маленькое озерцо нежности. К нему трудно было пробиться, как ни старайся. И удавалось это только тому, кто верил, что оно существует — но не подавал вида.

Торан еще раз проверил приборы — в чем не было особой надобности — и решил расслабиться. Он совершал межзвездный прыжок, за которым следовали несколько миллимикропарсеков «по прямой», после чего требовалось уже ручное управление. Он откинулся назад, чтобы взглянуть в кладовую, где Бэйта манипулировала нужными ей банками.

В его отношении к Бэйте была нежная покорность, удовлетворенный благоговейный страх, означающий победу для того, кто три года балансировал над пропастью комплекса неполноценности.

Ведь он в конце концов был провинциал, и не просто провинциал, а сын торговца-изменника. А она была из самого Фонда, мало того, ее родословную можно проследить вплоть до Мэллоу.

И при всем этом — мелкая дрожь внутри. Вернуться с ней на Гавен, в этот мир скал и пещерных городов, было уже само по себе плохо. Заставить ее встретиться с традиционной враждебностью торговца к Фонду — кочевника к горожанину — было еще хуже. Все же… После ужина — последний прыжок!

Гавен светился злым пурпуром, а вторая планета была клочком красноватого света с неровным краем атмосферы и полукругом темноты. Бэйта склонилась над большим проекционным столом — точно в паучьем перекрестье его сетки была планета.

Она сказала решительно:

— Я бы сначала хотела повидать твоего отца. Если я ему не понравлюсь…

— Тогда, — сухо ответил он, — ты будешь первой симпатичной девушкой, у которой это получится. С тех пор, как он потерял руку и перестал скитаться по Галактике, он… Впрочем, если ты спросишь его сама; он будет рассказывать тебе обо всем, пока не отсохнут уши. В свое время я понял, что старик привирает, по тому, что ни одну историю он не рассказывал одинаково…

Гавен уже несся им навстречу. Окруженное сушей море тяжело катило свои волны под ними; серовато-синее, в опускавшейся дымке, тут и там теряющееся из виду среди клочковатых облаков. Горы неровно проступали вдоль побережья.

Снизившись, они увидели, что море покрыто рябью до самого горизонта, где промелькнули ледяные поля, обнимающие берег.

Корабль начал стремительное торможение, и Торан проворчал:

— Твой костюм застегнут?

Пухленькое лицо Бэйты округлилось и покраснело — пористая ткань костюма с внутренним отогревом плотно прилегала к телу.

Корабль со скрежетом приземлился на открытом поле у самой кромки подъема плато.

Они неловко выбрались наружу в густую темноту галактической ночи, и у Бэйты перехватило дыхание — так было холодно и так пронизывал сильный ветер. Торан схватил ее за локоть, и они неуклюже побежали по гладкой твердой земле к блестящему искусственному свету, мерцающему вдали.

Вышедшие навстречу охранники встретили их на полпути, и, тихо обменявшись парой фраз, повели их дальше. Холод и ветер исчезли, когда каменные ворота распахнулись и затем закрылись за ними. Теплая комната, залитая белым стенным светом, была наполнена шумом и суетой. Люди подняли глаза от своих столов, и Торан предъявил документы.

Быстро взглянув на бумаги, их пропустили, и Торан прошептал жене:

— Папа, наверное, устроил все необходимые формальности. Обычная процедура занимает здесь около пяти часов.

Они, наконец, выбрались наружу, и у Бэйты вдруг вырвалось:

— О, Боже…

Пещерный город был залит дневным светом — белым светом юного солнца. Конечно, это было не солнце. То, что должно было быть небом, затерялось в расплывчатом сверкании всеохватывающего великолепия. Теплый воздух, напоенный запахами зелени, был достаточно плотным.

Бэйта сказала:

— О, Торан, это великолепно!

Торан обрадованно улыбнулся:

— Ну, конечно, Бэй, это не похоже ни на что в Фонде, но это крупнейший город на Гавене II — знаешь ли, двадцать тысяч населения. Я думаю, ты полюбишь его. Боюсь, правда, что нет никаких развлечений, но зато и секретной полиции тоже.

— О, Тори, это не город, а игрушка. Весь белый и розовый, и такой чистый!

— Ну… — Торан вместе с ней смотрел на город. Дома были большей частью двухэтажные и построенные из камня с прожилками, который добывали здесь же. Тут не было остроконечных шпилей, как в Фонде, не было и колоссального скопления домов, присущего Старым Королевствам — здесь все было маленьким, но имело свое лицо; это был реликт личной инициативы в Галактике, полной жизни масс.

Вдруг он живо заговорил, тормоша ее:

— Бэй… Вон отец! Вон там — там, куда я показываю, глупая. Неужели не видишь?

Она увидела. Высокий человек, как сумасшедший, махал им рукой, широко растопырив пальцы, будто цеплялся за воздух. Они услышали, как он громогласно позвал их. Бэйта понеслась вслед за мужем по коротко подстриженной лужайке. Она мельком увидела еще одного человека, поменьше, седоволосого, которого почти не было видно за дюжим Одноруким, все еще махавшим и кричавшим.

Торан крикнул через плечо:

— Это сводный брат моего отца. Тот, который побывал в Фонде. Ты знаешь…

Они встретились посреди лужайки, смеющиеся и запыхавшиеся, и отец Торана издал последний радостный вопль. Он поправил свою короткую куртку и металлический ремень — единственную уступку роскоши.

Его глаза перебегали с одного молодого лица на другое, и, наконец, он сказал, слегка задыхаясь:

— Ты выбрал плохой день для возвращения домой, мальчик!

— Что? А, ведь сегодня день рождения Селдона!

— Да. Мне пришлось нанять машину, чтобы добраться сюда, и взять этого грубияна Ранду, чтобы вести ее. Транспорт не ходит, хоть стреляй.

Теперь он смотрел на Бэйту, не сводя с нее глаз. Он заговорил с ней — уже мягче:

— У меня тут есть ваше хрустальное изображение, и очень хорошее, но я теперь понимаю, что тот, кто сделал его — несчастный любитель.

Он вынул из кармана куртки маленький прозрачный кубик, и засветившееся крохотное смеющееся лицо в нем предстало яркими красками жизни — миниатюра Бэйты.

— Ах, это! — сказала Бэйта. — Интересно, зачем Торану понадобилось посылать эту карикатуру. Я удивляюсь, как это вы, сэр, разрешили мне приблизиться к вам.

— Удивлены? Называйте меня Фрэн. Я не хочу всех этих учтивостей. Поэтому, думаю, вы можете взять меня под руку, и мы пойдем к машине. Похоже, я изменю свое мнение. Мне придется изменить его.

Торан тихонько спросил своего сводного дядю:

— Как себя чувствует старик? Все еще бегает за женщинами?

Все лицо Ранду сморщилось, когда он улыбнулся:

— Когда он может, Торан, тогда он может. Иногда он вспоминает, что его следующий день рождения будет шестидесятым, и это приводит его в уныние. Но он отбрасывает эту дурную мысль и снова становится сам собой. Он торговец старой закалки. А ты, Торан? Где ты откопал такую симпатичную жену?

Молодой человек засмеялся и скрестил руки:

— Ты хочешь услышать историю длиной в три года за минуту, дядя?

В маленькой гостиной дома Бэйта высвободилась из дорожного плаща и капюшона и распустила волосы. Она села, закинув ногу на ногу, и одобрительно посмотрела на крупного румяного человека.

Она сказала:

— Я знаю, что вы высчитываете, и помогу вам. Возраст — 24, рост — 170, вес — 55, специальность — история.

Она заметила, что он все время немного изгибался, как бы пытаясь скрыть отсутствие руки.

Но теперь Фрэн придвинулся к ней ближе и произнес:

— Ну что ж, раз вы сами упомянули вес, — 57.

Он громко рассмеялся, глядя, как она вспыхнула. Потом сказал, обращаясь ко всем:

— Всегда можно определить, сколько весит женщина, по ее предплечью. Имея определенный опыт, конечно. Хотите выпить, Бэй?

— Да, кроме всего прочего, — ответила она, и они с Фрэном вышли, а Торан занялся книжными полками, выискивая новые книги.

Фрэн вернулся один:

— Она спустится позже.

Он тяжело опустился на большой стул в углу и положил свою ногу-протез на табурет перед собой. Смех исчез с его красного лица. Торан обернулся и посмотрел на него.

Фрэн сказал:

— Ну, вот ты и дома, мой мальчик, и я рад, что ты вернулся. Мне нравится твоя женщина. Она не нытик.

— Я женился на ней, — ответил Торан просто.

— Что ж, это уже другое дело, парень. — Глаза отца потемнели. — Глупо связывать свое будущее. За всю мою долгую и богатую опытом жизнь я никогда не делал подобных вещей.

Ранду перебил его, сказав из угла, где тихо стоял:

— Послушай, Фрэнссарт, что это за сравнения? До твоего неудачного приземления шесть лет назад ты нигде не задерживался на столько, чтобы речь могла идти о браке. А с тех пор кому ты нужен?

Однорукий выпрямился на стуле и горячо ответил:

— Многим, старый ты дурак…

Торан поторопился сгладить ситуацию:

— Это во многом простая формальность, отец. К тому же, в этом есть свои преимущества.

— В основном, для женщины, — проворчал Фрэн.

— А даже если и так, — не соглашался Ранду, — то пусть мальчик сам решает. Женитьба — это старая традиция жителей Фонда.

— Жители Фонда — неподходящий пример для честного торговца, — пробормотал Фрэн.

Торан снова вмешался:

— Моя жена — из Фонда. — Он перевел взгляд с одного на другого и тихо добавил: — Она идет.

После ужина разговор перешел в обычное русло, и Фрэн украсил его тремя рассказами-воспоминаниями, сдобренными кровью, женщинами, выгодными сделками и выдумками в равных пропорциях. Маленький телевизор был включен, и в нем еле различимым шепотом развивалась какая-то классическая драма. Ранду устроился поудобнее на низкой кушетке и смотрел сквозь ленивый дым своей длинной трубки туда, где Бэйта свернулась клубочком на мягкой белой шкуре, которую когда-то очень давно привезли из очередной торговой экспедиции и с тех пор расстилали только по большим праздникам.

— Вы изучали историю, моя дорогая? — любезно поинтересовался он.

Бэйта кивнула:

— Я приводила в отчаяние всех своих учителей, но все же мне удалось хоть чему-то научиться.

— Она у меня образованная, вот так, — самодовольно вставил Торан.

— И что же вы выучили? — спокойно продолжал Ранду.

— Все! Сейчас? — рассмеялась девушка.

Старик мягко улыбнулся:

— Что же, в таком случае, вы думаете о ситуации в Галактике?

— Я думаю, — сказала Бэйта кратко, что кризис, предсказанный Селдоном, неминуем, если только он связан с Планом Селдона. Это полный провал.

(Фрэн присвистнул в своем углу. «Ну и манера говорить о Селдоне!» — подумал он, но вслух ничего не сказал.)

Ранду задумчиво посасывал трубку.

— Правда? Почему вы так говорите? Я, знаете ли, тоже бывал в Фонде, когда был помоложе, и мне, как и вам, тоже приходили в голову всякие великие мысли. Но все же, почему вы так говорите?

— Ну… — Бэйта задумалась, закутав босые ноги в мягкую шкуру и удобно устроив маленький подбородок на пухлой ручке. — Мне кажется, что суть Плана Селдона состоит в том, чтобы создать мир лучший, чем древний мир Галактической Империи. Этот мир распадался три столетия назад, когда Селдон основал Фонд., и если история говорит правду, то он разрушался из-за болезни, вызванной тремя причинами: инертностью, деспотизмом и неправильным распределением товаров по Вселенной.

Ранду медленно кивнул, в то время как Торан гордо блестящими глазами смотрел на жену, а Фрэн в углу причмокнул языком и снова аккуратно наполнил свой бокал.

Бэйта продолжала:

— Если история Селдона правдива, то он предвидел полный распад Империи по своим законам психоистории, и он был в состоянии предсказать неизбежный тридцатитысячелетный период варварства перед установлением новой Второй Империи для возрождения цивилизации и культуры человечества. Цель его труда, на который он потратил жизнь, и состояла в том, чтобы создать такие условия, которые позволили бы обеспечить скорейшее восстановление всего.

Глубоким голосом Фрэн воскликнул:

— Вот почему он основал два Фонда, честь ему и хвала.

— Вот почему он основал два Фонда, — согласилась Бэйта. — Наш Фонд собрал всех ученых умирающей Империи, чтобы развивать науку и знания человечества дальше. Фонд имел такое расположение в пространстве и его историческое окружение было таким, что, сделав свои гениальные расчеты, Селдон предвидел, что через тысячу лет Фонд превратится в новейшую и более могучую Империю.

Последовала благоговейная тишина.

Девушка тихо сказала:

— Это старая история. Вы все ее знаете. В течение почти трех столетий каждое живое существо в Фонде знало ее. Но я подумала, что будет неплохо напомнить ее — хотя бы вкратце. Сегодня ведь день рождения Селдона, и хотя я из Фонда, а вы с Гавена, это нас роднит…

Она медленно зажгла сигарету и рассеянно посмотрела на ее горящий кончик.

— Законы истории так же абсолютны, как и законы физики, и если возможность ошибки велика, то лишь потому, что история не имеет дела с таким огромным количеством людей, как физика с атомами, а потому индивидуальные вариации имеют здесь большее значение. Селдон предсказал серию кризисов в течение тысячелетнего периода развития, каждый из которых направит новый виток истории по заранее продуманному пути. Эти кризисы руководят и нами: и потому сейчас должен происходить кризис.

Сейчас! — повторила она с силой. — Прошло уже почти целое столетие со времени последнего кризиса, и в этом столетии каждый порок Империи был повторен Фондом. Наш правящий класс знает только один закон — никаких перемен. Деспотизм. Они знают только одно правило — сила. Неправильное распределение. У них только одно желание — удержать то, что им принадлежит.

— В то время как остальные голодают! — внезапно взорвался Фрэн, сопроводив свои слова сильным ударом руки по подлокотнику. — Девушка, твои слова — жемчуг. Их толстые денежные мешки разрушают Фонд, в то время как храбрым торговцам приходиться скрывать свою нищету на отбросах миров, подобных Гавену. Это позор для Селдона, все равно, что швырнуть ему в лицо грязь, что сблевать ему на бороду! — Он высоко поднял руку, потом его лицо вытянулось. — Если бы у меня была вторая рука! Если бы… они меня послушали тогда!

— Отец, — сказал Торан, — не волнуйся.

— Не волнуйся, не волнуйся! — разъяренно передразнил его отец. — Нам здесь жить и умирать, а ты говоришь, не волнуйся.

— Вот наш современный Лэзэн Деверс, — сказал Ранду, показывая на него трубкой, — этот наш Фрэн. Деверс умер восемьдесят лет назад рабом в шахтах вместе с прадедом вашего мужа, потому что ему не хватало мудрости. И у него было слишком большое сердце…

— Да, клянусь Галактикой, я бы сделал то же, будь я на его месте, — ругнулся Фрэн. — Деверс был величайшим торговцем в истории — более великим, чем этот пустомеля Мэллоу, икона Фонда. Если эти головорезы, которые правят Фондом, убили его за любовь к справедливости, то тем больше их кровавый долг.

— Продолжайте, детка, — сказал Ранду. — Продолжайте, или он, не сомневайтесь, будет говорить всю ночь и бесноваться весь завтрашний день.

— Больше, собственно, нечего добавить, — сказала Бэйта, внезапно помрачнев. — Должен быть кризис, но я не знаю, как его вызвать. Прогрессивные силы Фонда находятся под тяжелейшим гнетом. Может быть у вас, торговцев, есть желание, воля, но за вами охотятся, и вы разъединены. Если бы все силы доброй воли в Фонде и за его пределами могли объединиться…

Фрэн резко и насмешливо рассмеялся:

— Слушай ее, Ранду, слушай ее. В Фонде и за его пределами, говорит. Девочка, девочка! Нет никакой надежды на этих слабаков из Фонда. Лишь некоторые там держат хлыст, а остальные наказываются, до смерти наказываются. Не осталось ни одного храбреца во всем этом прогнившем мире, что смог бы победить хоть одного хорошего торговца!

Все попытки Бэйты прервать его разбились о бесконечный поток слов.

Торан наклонился вперед и обвил ее голову рукой.

— Отец, — холодно сказал он, — ты же никогда не был в Фонде. Ты ничего не знаешь о нем. Говорю тебе, костяк там смелый и достаточно отважный. Я могу даже сказать тебе, что Бэйта была одной из тех, кто…

— Хорошо, мой мальчик, я никого не хотел обидеть. Разве здесь есть на что сердиться? — Старик был искренне смущен.

Торан горячо продолжал:

— Вся твоя беда, отец, в том, что у тебя провинциальный взгляд на вещи. Ты думаешь, что если несколько сотен тысяч торговцев полезли в дыры никому не нужной планеты на краю Неизвестности, то они великие люди. Конечно, любой сборщик налогов из Фонда, который попадает сюда, никогда уже не покинет это место, но это дешевый героизм. Что бы ты делал, если бы Фонд выслал флот?

— Мы бы расстреляли их, — резко сказал Фрэн.

— И сами бы погибли. А весы склонились бы в их пользу. Они превосходят вас в числе, вооружении и организации, и как только Фонд посчитает нужным, он даст вам это понять. Поэтому лучше искать союзников — пусть даже в самом Фонде.

— Ранду! — сказал Фрэн, глядя на брата как большой присмиревший бык.

Ранду вытащил трубку изо рта:

— Мальчик прав, Фрэн. Если ты прислушаешься к своим маленьким внутренним сомнениям, ты поймешь, что он прав. А они, эти мысли, очень неприятны, поэтому ты прогоняешь их криком. Но они все же остаются. Торан, я скажу, почему я затеял этот разговор.

Он задумчиво выдохнул дым, затем вложил трубку в углубление мусоросжигателя, подождал последней искры и вытащил уже чистую трубку. Медленно, он снова точными движениями пальца набил ее.

Потом сказал:

— Твое маленькое предложение по поводу заинтересованности Фонда в нас, Торан, имеет смысл. Недавно приезжали два сборщика налогов из Фонда. Они отличались тем, что второй визит сопровождался легким патрульным кораблем. Они приземлились в Глейаре — обойдя нас для разнообразия. И, конечно, больше не взлетели. Но теперь-то уж они точно вернутся. Твой отец действительно отдает себе в этом отчет, Торан.

Посмотри-ка на этого упрямого развратника! Он знает, что Гавен в опасности, он знает, что мы беспомощны, и все же повторяет свои формулы. Это согревает и защищает его. Но после того, как он высказался, как он негодующе накричался и чувствует, что сложил с себя обязанности гражданина и Быка-Торговца, — что ж, он так же прав, как и любой из нас.

— Любой из кого? — спросила Бэйта.

Ранду улыбнулся ей.

— Мы сформировали небольшую группу, Бэйта, в нашем городе. Мы еще ничего не предпринимали. Мы даже еще не связались с другими городами, но это лишь начало.

— Начало чего?

Ранду покачал головой.

— Мы не знаем — пока. Мы надеемся на чудо. Мы решили, что, как и вы говорите, кризис Селдона должен наступить очень скоро. — Он широким жестом указал вверх. — Галактика полна кораблей и обломков разрушенной Империи. Генералы неспокойны. Неужели вы думаете, что не придет время, когда один из них отважится?

Бэйта задумалась и решительно покачала головой, так, что ее длинные прямые волосы одним внутренним завитком обернулись вокруг ушей.

— Нет, ни малейшего шанса. Нет ни одного генерала, который бы не знал, что нападение на Фонд — самоубийство. Бел Риоз из старой Империи был лучше любого из них, и к тому же он атаковал силами Галактики, но не смог противостоять Плану Селдона. Разве есть хоть один генерал, который не знал бы этого?

— А если мы пришпорим их?

— Куда? В атомную печь? Чем можно их пришпорить?

— Ну, есть один — новый. Последний год или два ходят слухи о странном человеке, которого называют Мул.

— Мул? — она задумалась. — Ты когда-нибудь слышал о нем, Тори?

Торан покачал головой.

— А что говорят о нем?

— Да всякое. Рассказывают, что он побеждает в самых невероятных ситуациях. Слухи могут быть, конечно, преувеличены, но в любом случае было бы интересно познакомиться с ним. Редкий человек с большими способностями и большими амбициями может не верить в Хэри Селдона и его законы психоистории. Мы могли бы поддерживать это неверие. И он бы начал.

— И Фонд выиграл бы.

— Да, но это необязательно будет легко. Может, это и будет кризис, и мы сможем воспользоваться его преимуществами, чтобы пойти на компромисс с деспотами из Фонда. В худшем случае, они надолго забудут о нас, и мы сможем строить дальнейшие планы.

— Что ты думаешь, Тори?

Торан слабо улыбнулся и дернул себя за карий завиток, упавший ему на глаза.

— То, как он это описывает, выглядит логично, но кто же этот Мул? Что ты знаешь о нем, Ранду?

— Пока ничего. Для этого мы можем использовать тебя, Торан. И твою жену, если она захочет. Мы уже говорили об этом, твой отец и я. Мы тщательно все обсудили.

— Каким образом, Ранду? Чего вы хотите он нас? — Молодой человек бросил быстрый вопрошающий взгляд на жену.

— У вас был медовый месяц?

— Ммм, да… если назвать путешествие из Фонда медовым месяцем.

— Как насчет чего-нибудь получше на Калгане? Это субтропики, пляжи, водные виды спорта, охота на птиц — как раз для отдыха. Это около семи тысяч парсеков — не так уж и далеко.

— А что на Калгане?

— Мул. Его люди, по крайней мере. Он занял его в прошлом месяце, без боя, хотя военный правитель Калгана передал по радио угрозу превратить планету в ионную пыль, прежде чем оставит ее.

— И где теперь военный правитель?

— Нигде, — сказал Ранду, пожав плечами. — Что скажешь?

— Что нам надо будет делать?

— Не знаю. Фрэн и я старики, мы — провинциалы. Почти все торговцы с Гавена провинциалы. Даже ты так говоришь. Наша торговля очень ограничена, и мы — не Галактические скитальцы, как наши предки. Заткнись, Фрэн! Но вы знаете Галактику. Бэйта, к тому же, говорит с красивым акцентом Фонда. Нам хотелось бы узнать лишь то, что вы сможете выведать. Если вы заведете связи… Впрочем, мы этого и не ждем. Предположим, вы все обдумаете. Вы можете встретиться со всей группой, если захотите… но нет, не раньше будущей недели. Вам нужно время, чтобы отдышаться.

Воцарилась тишина, а потом Фрэн завопил:

— Кто еще хочет выпить? Я имею в виду, кроме меня?

12. Капитан и Мэр

Капитан Хан Притчер не привык к окружившей его роскоши, но тем не менее, она произвела на него впечатление. Самоанализ, как нечто абстрактное, приводил его в уныние — как и любая философия или метафизика, не связанная напрямую с его работой. Это помогало.

Его работа в основном заключалась в том, что Военное Ведомство называет «разведкой» и «слежкой». И к сожалению, несмотря на назойливую телевизионную болтовню, «разведка», «шпионаж» и «слежка» являются по своему характеру грязной работой постоянного предательства и торговли убеждениями. Общество оправдывает ее, если она ведется в «интересах государства». Но философия, казалось, всегда приводила Капитана Притчера к убеждению, что по такому святому поводу общество в целом всегда быстрее успокаивается, чем совесть отдельного индивидуума. Он боялся философии.

А сейчас, в роскошной приемной Мэра, его мысли невольно снова обратились к себе.

Постоянно кто-нибудь опережал его в повышении — даже не обладавшие такими способностями, как он, — и казалось, именно это им и помогает. Он выдержал нескончаемый поток нареканий и дисциплинарных взысканий и пережил все с честью. И упрямо придерживался убеждения, что несоблюдение субординации во имя этого святого «интереса государства» еще будет когда-нибудь наказано.

Итак, он был здесь, в приемной Мэра, с пятью солдатами почетного караула и с предчувствием военного трибунала.

Тяжелые мраморные двери бесшумно распахнулись, открывая атласные стены, красное пластиковое ковровое покрытие и еще одни мраморные двери, покрытые металлом с внутренней стороны. Два чиновника, одетые в строгие прямые костюмы по моде трехсотлетней давности, вышли из дверей и провозгласили:

— Аудиенция Капитану Хану Притчеру из Службы Информации.

Они отступили в церемониальном поклоне, а капитан прошел вперед. Его эскорт остался у внешних дверей, а он вошел во внутренние.

По другую их сторону в огромной комнате, до странности простой, за большим столом, до странности угловатым, сидел маленький человечек, почти потерявшийся в этой необъятности.

Мэр Индбур — третий, носящий это имя по прямой, — был внуком первого Индбура, жестокого и выдающегося, продемонстрировавшего свои лучшие качества, эффективно захватив власть. Подобные впечатляющие действия были возможны лишь после его указания положить конец последним смехотворным рудимента свободных выборов. И при еще одной, более достойной способности: установить относительно спокойное правление.

Индбур был также сыном второго Индбура, ставшим Мэром Фонда, получившим это название по праву наследования. Тот лишь наполовину был сыном своего отца, потому что его едва ли можно было назвать жестоким.

Таким образом, Мэр Индбур был третьим, носящим это имя по прямой, и вторым, кто получил свой пост по праву наследования, но он был самым никчемным из всех трех — потому что он не был ни жестоким, ни выдающимся, а всего лишь — отличным бухгалтером, который влез не в свое дело.

Индбур Третий представлял собой причудливую совокупность различных черт характера, и это замечали все, кроме него самого.

Высокопарная любовь к четкому порядку была для него «системой», неослабевающий лихорадочный интерес к самым незначительным аспектам ежедневной бюрократической рутины был «производством», нерешительность, когда она оправдывала себя, была «предусмотрительностью», а слепое упрямство, которое всегда было излишним, было «предопределением».

Вдобавок ко всему этому, он не растрачивал денег, не убивал людей без нужды, и все его намерения были просто благими.

Если мрачные мысли Капитана Притчера и приняли такое направление, когда он почтительно и неподвижно стоял перед большим столом Мэра, то его словно выточенные из дерева черты лица ничем этого не выдавали. Он не кашлянул, не переминался с ноги на ногу, пока тонкое лицо Мэра не поднялось к нему, а быстрое самопишущее перо не прекратило делать пометки на полях и листок бумаги, отпечатанный мелким шрифтом, не переместился из одной аккуратной стопки в другую, такую же аккуратную.

Мэр Индбур осторожно сложил перед собой руки, намеренно стараясь не нарушить безупречное расположение всех письменных принадлежностей на столе.

Он произнес, как бы убеждаясь:

— Капитан Хан Притчер из Службы Информации.

И Капитан Притчер в строгом соответствии с протоколом низко, почти до земли преклонил одно колено и наклонил голову, пока не услышал слова, позволяющие расслабиться:

— Встаньте, Капитан Притчер!

Мэр заговорил, и в его голосе послышалось теплое сожаление:

— Вы здесь, Капитан Притчер, потому, что ваш старший офицер без вашего ведома наложил на вас определенное дисциплинарное взыскание. Бумаги, касающиеся этого, уже поступили ко мне, и так как ни одно событие в Фонде не безынтересно для меня, я решил вызвать вас для предоставления мне дальнейшей информации по этому поводу. Вы, я надеюсь, не удивлены.

Капитан Притчер бесстрастно сказал:

— Нет, Ваше Превосходительство. О вашей справедливости ходят легенды.

— Неужели? Да ну? — Его тон был довольным, и затемненные контактные линзы так поймали свет, что в глазах появился странный сухой блеск. Педантично Мэр развернул веером несколько обшитых металлом папок перед собой. Находящиеся внутри пергаментные листы громко хрустнули, когда он перевернул их и заговорил, водя пальцем по строкам:

— У меня здесь ваши данные, Капитан, все. Вам сорок три года, и семнадцать лет вы были офицером Вооруженных Сил. Вы родились на Лорисе, от анакреонских родителей, никаких серьезных детских болезней, приступ мио… хотя это неважно… образование, до поступления на военную службу, в Академии Наук, специальность «гипердвигатели», научная должность… гм, очень хорошо, вас можно поздравить, пошел в армию в чине Младшего Офицера, на сто второй день двести девяносто третьего года Эры Фонда.

Он поднял глаза, пока закрывал одну папку и открывал вторую.

— Видите, — сказал он, — в моей администрации ничто не подвластно воле случая. Порядок! Система!

Он поднес к губам розовый пахучий желейный шарик. Это был единственный порок, в котором он никогда не мог себе отказать. Ведь на столе не было почти всем необходимой пепельницы с атомным ликвидатором остатков табака. Мэр не курил.

Впрочем, его посетители тоже не курили.

Речь Мэра журчала дальше, методично, нечетко, бормочуще — то и дело украшаемая еле слышными комментариями, одинаково мягкими и бесполезными похвалами или порицаниями.

Наконец, он сложил все папки, как и раньше, в одну аккуратную стопку.

— Ну, Капитан, — сказал он оживленно, — у вас очень неординарные данные. Вы человек необычных способностей, и ваши заслуги несомненны. Я знаю, что вы были дважды ранены при исполнении служебных обязанностей и награждены орденом «За Заслуги» за храбрость, которая выходила за рамки исполнения долга. Такие факты нельзя недооценивать.

Безучастное лицо Капитана Притчера не смягчилось. Он остался стоять неподвижно. Протокол предполагал, что подданный, удостоенный аудиенции у Мэра, не может сесть, и это положение еще больше подчеркивалось тем фактом, что в комнате имелся всего один стул — и находился он под Мэром. Протокол также предписывал не произносить никаких других слов, кроме тех, что были ответом на поставленный вопрос.

Взгляд Мэра тяжело остановился на воине, и его голос стал четче и громче:

— Тем не менее, вы не продвигались по службе последние десять лет, а ваше начальство снова и снова докладывает о вашем несгибаемом упрямстве. Докладывают, что вы хронически не подчиняетесь субординации, не можете выработать правильное отношение к вышестоящим офицерам, явно заинтересованным в установлении доброжелательных отношений со своими подчиненными, и к тому же вы неисправимый смутьян. Как вы можете это объяснить, Капитан?

— Ваше Превосходительство, я делаю то, что мне кажется правильным. Мои действия в интересах Государства, а также мои раны, полученные в боях, свидетельствуют, что то, что кажется мне правильным, полезно и для Государства.

— Утверждение настоящего солдата, но это опасная доктрина. Но об этом позже. В частности, вас обвиняют в троекратном отказе принять назначение, невзирая на приказы, подписанные моими полномочными представителями. Что вы можете сказать на это?

— Ваше Превосходительство, пост не имеет значения в трудные времена, если вопросы первостепенной важности игнорируются.

— А… а кто вам сказал, что эти вопросы, о которых вы говорите, вообще являются вопросами первостепенной важности? А если они именно и таковы, то кто сказал вам, что они игнорируются?

— Ваше Превосходительство, эти вещи для меня вполне очевидны. Мой опыт и мое знание событий — те качества, которые никто из моих начальников не отрицает, — подсказывают мне это.

— Но, мой добрый Капитан, вы слепы, если вы не видите, что, присваивая себе право определять политику Разведки, вы тем самым узурпируете права вашего начальства.

— Ваше Превосходительство, мой долг принадлежит Государству, а отнюдь не начальству.

— Ошибаетесь. Потому что ваше начальство имеет свое начальство, а это начальство — я сам, а я сам — это Государство. Ну ладно, вам не придется жаловаться на мою справедливость, о которой, как вы говорите, ходят легенды. Расскажите своими словами, что это за дисциплинарное взыскание, из-за которого разгорелся весь сыр-бор.

— Ваше Превосходительство, последние полтора года я был вынужден вести жизнь матроса-пенсионера торгового флота на Калгане. В мои обязанности входило обеспечение интересов Фонда на планете, улучшение организации действий по контролю за военным правителем Калгана, особенно за его внешней политикой.

— Это мне известно. Продолжайте.

— Ваше Превосходительство, в моих докладах постоянно подчеркивалась стратегическая позиция Калгана и систем, которые он контролирует. Я докладывал об амбициях военного правителя, его силах и о его намерении распространить свое управление и свое исключительное дружелюбие — или, возможно, позиции нейтралитета — до самого Фонда.

— Я внимательно ознакомился с вашими докладами. Продолжайте.

— Ваше Превосходительство, я вернулся два месяца назад. В то время не было никаких признаков надвигающейся войны, никаких, кроме излишнего внимания к обороне, способной отразить любое мыслимое нападение. Месяц назад один неизвестный наемник занял Калган без боя. Того, кто когда-то был военным правителем Калгана, скорее всего, уже нет в живых. О предательстве речь не идет, говорят лишь о силе и гении этого странного кондотьера, этого Мула.

— Этого кого? — Мэр наклонился вперед, он казался оскорбленным.

— Ваше Превосходительство, он известен под именем Мула. О нем мало что знают, но я собрал все малейшие данные и отобрал только самые достоверные из них. Он человек явно незнатного происхождения и не имеющий положения. Его отец неизвестен. Мать умерла при родах. Он воспитывался как сирота. Его образование — это скитания по мирам и темные дороги космоса. У него нет иного имени, кроме «Мул», и как говорят, он сам дал себе такое имя. Что означает, как объясняют, его невероятную физическую силу и упрямство в достижении цели.

— Какова его военная мощь, Капитан? Какое нам дело до его физической силы.

— Ваше Превосходительство, люди рассказывают об огромных флотилиях, но эти рассказы могут быть вызваны лишь странным падением Калгана. Территория, которую он контролирует, невелика, хотя ее точные границы нельзя определить. Тем не менее, об этом человеке необходимо разузнать побольше.

— Гммм. Так-так! — Мэр погрузился в задумчивость, и медленно двадцатью четырьмя черточками своего пера вывел шесть квадратов в гексагональном узоре на чистом верхнем листе подушечки для печати, которую он затем оторвал, аккуратно сложил трижды и просунул в отверстие для использованных бумаг по правую руку от себя. Бумага соскользнула и тихо без следа исчезла в атомном распылителе.

— Ну хорошо, скажите мне теперь, Капитан, каковы же альтернативы? Вы уже сообщили мне, что следует выяснить. А что же конкретно вам приказали разузнать?

— Ваше Превосходительство, в космосе есть одна крысиная дыра, которая, кажется, не платит налогов.

— А, и это все? Вы разве не знаете, разве вам не говорили, что эти люди, которые не платят налоги, — потомки диких торговцев начала нашего времени? Анархисты, смутьяны, социальные маньяки, которые заявляют, что ведут свою родословную от Фонда, — и глумятся над его культурой?.. Разве вы не знаете, что это крысиная дыра в космосе не единственная, что таких крысиных дыр гораздо больше, чем мы знаем, что эти крысиные дыры объединяются и вбирают в себя уголовные элементы, которые разбросаны по всей территории Фонда? Даже здесь, Капитан, даже здесь.

Внезапная вспышка Мэра быстро прошла.

— Разве вы не отдаете себе в этом отчета, Капитан?

— Ваше Превосходительство, мне обо всем этом рассказывали. Но как слуга Государства, я должен быть ему предан. А верно служит тот, кто служит Истине. Каковы бы ни были политические замыслы этих отбросов древних торговцев — власть там принадлежит военным правителям, которые унаследовали осколки старой Империи. У торговцев нет ни вооружений, ни средств. У них нет даже единства. Я не сборщик налогов, которого можно послать с таким поручением…

— Капитан Притчер, вы солдат и становитесь под ружье. Было ошибкой выдвигать вас до такой должности, где вы можете проявлять неповиновение мне. Моя справедливость — это не просто слабость. Уже было доказано, Капитан, что генералы Века Империи и военные правители сегодняшнего дня одинаково беспомощны против нас. Наука Селдона, которая предсказывает путь развития Фонда, построена не на личном героизме, как, кажется, считаете вы, а на социальных и экономических путях развития истории. Мы уже успешно преодолели четыре кризиса, разве не так?

— Да, Ваше Превосходительство. И все же наука Селдона известна одному только Селдону. У нас же нет ничего, кроме веры. Во время первых трех кризисов, как меня научили, Фондом руководили мудрые лидеры, которые предвидели природу кризисов и соблюдали необходимую предосторожность. Иначе — кто знает?

— Да, Капитан, но вы не говорите о четвертом кризисе. Ну же! Тогда у нас не было руководства, достойного упоминания, и мы столкнулись с умнейшим врагом, мощным вооружением, самой крупной силой. И все же мы победили — это было исторически неизбежно.

— Это правда, Ваше Превосходительство. Но история, о которой вы упомянули, стала неизбежной лишь после того, как мы отчаянно сопротивлялись целый год. Неизбежная победа, которую мы одержали, стоила нам полутысячи кораблей, полумиллиона людей. Ваше Превосходительство, План Селдона помогает лишь тем, кто помогает себе сам.

Мэр Индбур нахмурился и внезапно почувствовал, что устал от своего терпеливого объяснения. Ему вдруг пришло в голову, что снисходительность — это ошибка, так как она была принята за разрешение спорить без конца, становиться сварливым, погрязнуть в диалектике.

Он жестко сказал:

— Тем не менее, Капитан, Селдон гарантирует победу над военными правителями, и я не могу в это напряженное время попусту тратить силы. Эти торговцы, о которых вы разглагольствуете, произошли из Фонда. Война с ними будет гражданской войной. В этом случае План Селдона не дает нам никаких гарантий — так как и они, и мы представляем Фонд. Их надо образумить. Приказ вы получили.

— Ваше Превосходительство…

— Вам не задавали вопросов, Капитан. Вам отдали приказ. Вы будете подчиняться приказам. Дальнейшие любого рода споры со мной или моими представителями будут считаться изменой. Можете идти.

Капитан Хан Притчер снова поклонился, затем вышел, медленно пятясь.

Мэр Индбур, третий носящий это имя по прямой и второй в истории Фонда мэр по праву рождения, снова пришел в равновесие и взял очередной лист бумаги из аккуратной стопки слева от себя. Это был рапорт об экономии фондов благодаря уменьшению количества металлических нашивок по краям униформы полицейских войск. Мэр Индбур вычеркнул лишнюю запятую, исправил неверно написанное слово, сделал три пометки на полях и положил лист в аккуратную стопку справа. Он взял следующий лист бумаги из аккуратной стопки слева…

Капитан Хан Притчер из Службы Информации, вернувшись в казармы, обнаружил дожидавшуюся его персональную капсулу. Она содержала приказы, скупые и наискось подчеркнутые словом «СРОЧНО», каждый из которых начинался с четкого заглавного «Я».

Капитану Хану Притчеру предписывалось отбыть «на мятежную планету Гавен» в кратчайшие сроки.

Капитан Хан Притчер на своем легком одиночном быстроходном корабле тихо и спокойно взял курс на Калган. Этой ночью он спал сном удачливого упрямого человека.

13. Лейтенант и клоун

Если с расстояния в семь тысяч парсеков отголоски падения Калгана перед полчищами Мула вызвали интерес у старого торговца, то опасения упрямого Капитана и раздражение педантичного Мэра на самом Калгане не имели никаких последствий и никого не заинтересовали. Это наглядный пример всему человечеству: расстояния как во времени, так и в пространстве добавляют веса событиям. К сожалению, нет свидетельств тому, что этот урок был когда-нибудь выучен как следует.

Калган всегда был Калганом. Он единственный во всей той области Галактики, казалось, не знал, что Империя пала, что Стэннелы больше не правят, что величие ушло безвозвратно и что покоя больше не будет.

Калган был роскошным, несмотря на рушащуюся доктрину Человечества, он сумел сохранить свою целостность как производителя развлечений, покупателя золота и продавца отдыха.

Он сумел избежать самых страшных превратностей истории, когда победитель мог бы уничтожить или нанести серьезный ущерб миру, до краев набитому наличными деньгами, на которые можно было бы купить даже то, что не продавалось.

И все же Калган стал штаб-квартирой военного правителя, и его мягкость была подчинена запросам военного времени.

Его прирученные джунгли, мягко очерченные побережья и ослепительно блестящие города жили в унисон с поступью наемников из других миров и удивленных граждан. Его же провинции были вооружены, и их деньги инвестированы впервые за всю историю не на взятки, а на военные корабли. Его правитель без колебаний доказал, что намерен защищать то, что принадлежит ему, и готов захватить то, что принадлежит другим.

Он был величайшим в Галактике, повелителем войны и мира, строителем Империи, основателем династии.

А какой-то безвестный выскочка с идиотским прозвищем покорил его, его войска и его цветущую Империю, даже не сразившись на поле боя.

И вот Калган зажил как обычно, и его одетые в униформу граждане спешили вновь вернуться к нормальному образу жизни, в то время как наемники с других планет легко вливались во вновь создаваемые отряды.

Снова, как и всегда, проходили роскошные охоты в джунглях на специально разводимых для этих целей животных. Такие забавы были безопасны для жизни людей, как и птичьи охоты, фатальные лишь для Великих Птиц.

В городах беглецы из Галактики могли предаваться различным удовольствиям в соответствии с возможностями своего кошелька везде — от легких, воздушных, полных выдумки дворцов, открывающих массам свои двери со звоном колокольчика, где все идет в полцены, до невыразительных, незаметных, но часто посещаемых мест, где только сказочно богатые признавались знатоками и ценителями.

К этому мощному потоку Торан и Бэйта не добавили ни ручейка. Они зарегистрировали свой корабль в огромном общем Ангаре на Восточном полуострове и влились в соединение средних классов, где развлечения были доступными и даже респектабельными, а толпы не очень многочисленными.

На Бэйте были солнцезащитные очки и белое тонкое платье, спасавшее от жары. Теплого золотистого цвета руками она обхватила колени и задумчиво уставилась на вытянувшееся тело мужа — почти блестящее в ослепительных лучах белого солнца.

— Смотри не переборщи, — сразу сказала она ему, но Торан был уже красен как рак. Несмотря на три года, проведенные в Фонде, солнечный свет продолжал оставаться для него роскошью, и вот уже четыре дня на его теле, предварительно смазанном противоожоговым составом, не было ничего, кроме шортов.

Бейта приютилась рядом с ним на песке, и они заговорили вполголоса.

Голос Торана был мрачен и резко контрастировал с его спокойным лицом:

— Нет, я признаю, что мы ни к чему не пришли. Но где он? Кто он? Этот сумасшедший мир ничего не знает о нем. Может, его вообще нет?

— Он есть, — ответила Бэйта так, что ее губы не пошевелились. — Он умен, вот и все. И твой дядя прав. Он как раз тот, кого мы можем использовать, если еще есть время.

После короткой паузы Торан прошептал:

— Знаешь, чем я занимаюсь, Бэй? Я просто мечтаю, лежа на солнышке. Вещи становятся отчетливыми, так сладко. — Его голос почти затих, потом снова набрал силу. — Помнишь, что в колледже говорил д-р Эманн, Бэй? Фонд не может проиграть, но это не означает, что правители Фонда не могут проиграть. Разве настоящая история Фонда не началась с того момента, когда Сэлвор Хардин разогнал всех Энциклопедистов и воцарился на Терминусе как его первый Мэр? А затем, в следующем столетии, разве Хобер Мэллоу не пришел к власти с помощью таких же крутых мер? Таким образом, уже дважды правители были побеждены; значит, это возможно. Тогда почему же они не могут быть побеждены нами?

— Это устаревший книжный довод. Что за пустые мечты!

— Да? Давай пойдем дальше. Что такое Гавен? Разве это не часть Фонда? Это лишь часть наших людей, так сказать. Если мы станем крупными шишками, то Фонд снова выиграет, и лишь нынешние лидеры останутся в проигрыше.

— Но это большая разница — между «мы можем» и «мы будем». Ты просто несешь вздор.

Торан поежился.

— Да нет же, Бэй, это просто у тебя снова кислое настроение. Зачем ты хочешь мне испортить настроение? Я тогда пойду спать, если ты не возражаешь.

Но Бэйта подняла голову и вдруг внезапно, непонятно с чего, захихикала. И, сняв очки, посмотрела на берег, прикрывая глаза ладонью.

Торан тоже поднял голову, встал и обернулся, глядя в том же направлении, что и она.

Бэйта, похоже, смотрела на тщедушную фигуру, которая, задрав ноги вверх, ходила на руках на потеху толпе случайных зрителей. Это был один из нищих акробатов побережья, чьи гибкие суставы выворачивались и хрустели ради брошенных монет.

Охранник пляжа приказал ему идти своей дорогой, но, балансируя на одной руке вниз головой, клоун показал ему нос. Охранник угрожающе приблизился и тут же откатился назад, получив удар ногой в живот. Клоун выпрямился, поглядывая в сторону только что нанесенного удара, и был таков, пока явно доброжелательная толпа сдерживала кипятившегося охранника.

Клоун, петляя, пошел по берегу дальше. Он проходил мимо множества людей, часто колебался, идти ли дальше, но нигде не задерживался. Толпа, которая наблюдала за ним, рассеялась. Охранник удалился.

— Он странный парень, — сказала с удивлением Бэйта, и Торан безразлично согласился. Клоун был уже достаточно близко, чтобы его можно было хорошо рассмотреть. Его худое лицо постепенно сужалось книзу, а нос, с массивными крыльями и мясистым кончиком, тем не менее не выглядел хищно. Его длинные стройные конечности и паучье тело, еще более подчеркиваемое костюмом, двигались легко и грациозно. Но все же не покидало ощущение, что всего его собрали вместе совершенно случайно.

Глядя на него, нельзя было не улыбаться.

Клоун внезапно почувствовал на себе их взгляды. Он остановился, пройдя мимо них, и, быстро обернувшись, подошел. Его большие карие глаза остановились на Бэйте.

Та явно смутилась.

Клоун улыбнулся, но от этого его клювастое лицо стало только грустнее. А затем заговорил на мягком, правильном диалекте Центральных Секторов.

— Если бы я сейчас пользовался разумом, данным мне Добрыми Духами, — сказал он, — то я бы сказал, что такая госпожа не может существовать в действительности — и здравомыслящий человек принял бы мечту за действительность. И все же лучше пусть я буду сумасшедшим и поверю, что эти колдовские, волшебные глаза существуют.

Бэйта широко раскрыла глаза и сказала:

— Ого!

Торан рассмеялся:

— Ох, волшебница. Продолжай! Бэйта, это стоит пятерки. Пусть он заслужит ее.

Но клоун прыгнул вперед:

— Нет, моя госпожа, не поймите меня превратно. Я говорю так не из-за денег, а из-за ваших ясных глаз и прелестного лица.

— Что ж, спасибо, — затем Торану, — Тори, как ты думаешь, он пьян?

— И не только из-за глаз и лица, — бормотал клоун, и слова были одно безумнее другого, — но также из-за ума, ясного и здравого, и доброго, к тому же.

Торан поднялся, взял белый халат, не надеваемый вот уже четыре дня, и запахнулся в него.

— Ладно, приятель, — сказал он, — предположим, что ты сообщил мне все, что собирался, и хватит надоедать моей жене.

Клоун испуганно попятился, и его тщедушное тело съежилось.

— Я ведь не хотел причинить вам зла. Меня здесь никто не знает, и, как было уже сказано, я помешанный, хотя могу кое-что читать по лицам. За красотой этой госпожи скрывается доброе сердце, которое поможет мне в моей беде, вот почему я так смело говорю.

— Пять кредитов помогут тебе в твоей беде? — сухо поинтересовался Торан и протянул монету.

Но клоун не пошевелился, чтобы взять ее, и Бэйта сказала:

— Позволь мне поговорить с ним, Тори. — И быстро добавила, тоном ниже: — Нет смысла раздражаться из-за глупостей. Это все его диалект — наверное, и наша речь так же странно звучит для него.

Она спросила:

— В чем ваша беда? Ведь вы не боитесь охранника? Он вас не тронет.

— О нет, это не он. Он всего лишь ветерок, который гонит пыль у моих ног. Тот — шторм, который разметает миры в разные стороны, а потом сталкивает их. Неделю назад я убежал, я спал на улицах, я скрывался среди толпы. Я всматривался во многие лица, во многие лица, надеясь на помощь. И нашел ее здесь.

Он повторил последнюю фразу более мягким, но взволнованным тоном, и его большие глаза были беспокойны:

— Я нашел ее здесь.

— Но, — сказала Бэйта веско, — я бы рада была помочь, но вообще-то я, друг, не очень надежное укрытие против шторма, сметающего миры. Честно говоря, я могла бы…

Вблизи раздался раздраженный повелительный голос, прервавший разговор:

— Эй, ты, грязное плутовское отродье…

Это был береговой охранник — с красным горящим лицом, с искаженным ртом он бежал к ним. Он указал своим маломощным бластером с глушителем:

— Держите его, вы, двое. Не дайте ему уйти. — Его тяжелая рука упала на тонкое плечо клоуна, который захныкал.

Торан спросил:

— Что он сделал?

— Что он сделал? Что он сделал? Как это — что? — Охранник полез в висящий на поясе кошелек и вытащил малиновый носовой платок, которым отер свою голую шею. Потом сказал с облегчением:

— Я скажу вам, что он сделал. Он сбежал. Об этом уже известно на Калгане, и я узнал бы его еще раньше, если бы он стоял на ногах, а не на своей птичьей голове. — И он оглушительно, беззлобно рассмеялся над своей жертвой.

Бэйта с улыбкой спросила:

— Откуда же он убежал, сэр?

Охранник повысил голос (собиралась толпа, с широко раскрытыми глазами, бормочущая, все увеличивающаяся, и потому чувство собственного достоинства у охранника возрастало в арифметической прогрессии).

— Откуда он сбежал? — повторил он с непередаваемым сарказмом. — Думаю, вы слышали о Муле.

Все бормотанье прекратилось, и Бэйта почувствовала внезапное ледяное покалывание в низу живота. Глаза клоуна смотрели только на нее — он все еще дрожал под мускулистой рукой охранника.

— А кто, — продолжал тот значительно, — этот проклятый кусок тряпья, как не сбежавший придворный шут Его Светлости? — Он хорошенько встряхнул пойманного. — Ты признаешь это, шут?

Ответом были лишь побледневшее от страха лицо клоуна да еле слышный свистящий шепот Бэйты на ухо Торану.

Торан дружелюбно приблизился к охраннику:

— Ну, ну, старина, может, ты отпустишь его хоть ненадолго. Этот паяц, которого ты держишь, танцевал для нас, но еще не на все деньги.

— Ага! — Голос охранника внезапно посерьезнел. — А вознаграждение?

— Ты получишь его, если докажешь, что это именно тот, кто тебе нужен. Ты бы отпустил его пока. Видишь ли, ты имеешь дело с гостями, а это не шутки.

— А вы имеете дело с Его Светлостью, и это будет иметь серьезные последствия для вас. — Он снова встряхнул клоуна: — Верни деньги этого человека, мерзавец.

Рука Торана сделала быстрое движение — и бластер охранника отлетел в сторону, а за ним чуть было не последовала половина его пальца. Охранник зарычал от боли и ярости. Торан решительно отпихнул его в сторону, клоун, освободившись от державшей его руки, торопливо спрятался за спину Торана.

Толпа, границы которой нельзя уже было охватить глазом, не обратила большого внимания на последние события. Некоторые вытянули шеи и, как будто под воздействием какой-то центробежной силы, решили отойти подальше от центра происходящего.

Потом последовала небольшая суматоха, и резкий приказ послышался невдалеке. Образовался коридор, по которому прошли двое, держа наготове электрические кнуты. На малиновой рубашке каждого был изображен зигзаг молнии и под ним — раскалывающаяся планета.

Темный гигант в форме лейтенанта следовал за ними — темнокожий, темноволосый и с мрачной усмешкой.

Темный заговорил с опасным спокойствием, которое показывало, что ему не надо было повышать голос, чтобы его приказы были услышаны:

— Это вы известили нас?

— Охранник, все еще держась за покалеченную руку, с перекошенным от боли лицом, пробормотал:

— Я требую компенсации, Ваше Благородие, и я обвиняю этого человека…

— Вы получите ваше вознаграждение, — ответил Лейтенант, не глядя на него. Затем кратким движением приказал своим людям: — Взять его.

Торан чувствовал, как клоун судорожно вцепился в его халат.

Он повысил голос и постарался, чтобы тот не дрожал:

— Прошу прощения, Лейтенант, но этот человек — мой.

Солдаты послушались приказа, не моргнув глазом. Один умело поднял хлыст, но резкий выкрик Лейтенанта остановил его.

Его темно-мрачное благородие быстро прошел вперед и стал перед Тораном.

— Кто вы такой?

Прозвучал ответ:

— Гражданин Фонда.

Это подействовало — по крайней мере, на толпу. Сдавленная тишина переросла в напряженное гудение. Имя Мула могло вызывать страх, но в конце концов, это было новое имя, и оно едва ли успело войти в гены, как старое слово «Фонд». Тот, что разрушил Империю, и страх перед которым правил этим участком Галактики с безжалостным деспотизмом.

Лицо Лейтенанта не дрогнуло. Он сказал:

— Вы можете засвидетельствовать личность этого человека?

— Мне сказали, что он беглец из дворца вашего лидера, но лично я о нем знаю только то, что он мой друг. Вам понадобятся очень веские аргументы, чтобы забрать его.

Из толпы послышались громкие вздохи, но Лейтенант не обратил на это никакого внимания.

— У вас имеются документы, подтверждающие ваше гражданство Фонда?

— На моем корабле.

— Вы отдаете себе отчет в том, что ваши действия противозаконны? Я ведь могу и убить вас.

— Несомненно. Но если вы застрелите гражданина Фонда, то, вероятнее всего, ваше тело пришлют в Фонд — четвертованное — как частичную компенсацию. Так поступали все другие военные правители.

Лейтенант облизнул губы. Утверждение было верным.

Он спросил:

— Ваше имя?

Торан решил воспользоваться своим преимуществом:

— На дальнейшие вопросы я буду отвечать на своем корабле. Вы можете узнать номер ячейки в Ангаре; он зарегистрирован под названием «Бэйта».

— Вы не отдадите беглеца?

— Разве что Мулу. Посылайте за ним.

Разговор перешел на шепот, и Лейтенант внезапно круто обернулся.

— Разогнать толпу, — приказал он своим людям, задохнувшись от ярости.

Электрические кнуты взлетели и опустились. Послышались вскрики, и толпа распалась и рассеялась.

Торан вышел из задумчивости только по пути к Ангару. Он произнес почти про себя:

— О, Галактика, Бэй, ну и дела! Я так перепугался…

— Да, — сказала она все еще дрожащим голосом, а в глазах светилось нечто похожее на поклонение, — это было довольно неожиданно.

— Н-да, я все еще не пойму, что произошло. Я просто стоял с бластером, которым даже пользоваться не умею толком, и разговаривал с ним. Я даже не знаю, почему я так поступил.

Он посмотрел через проход в маленьком скоростном воздушном корабле, который нес их от линии берега, на то место, где клоун Мула скорчился во сне, и добавил с раздражением:

— Это было самым трудным из того, что я когда-нибудь делал.

Лейтенант почтительно стоял перед гарнизонным Полковником. Полковник взглянул на него и сказал:

— Отлично сработано. Ты свободен.

Но Лейтенант не сразу отошел. Он мрачно заметил:

— Мул ударил в грязь лицом перед чернью, сэр. Необходимо будет предпринять дисциплинарные меры для восстановления должной атмосферы уважения.

— Эти меры уже предприняты.

Лейтенант повернулся, чтобы уйти, потом сказал почти с негодованием:

— Я готов согласиться, сэр, что приказ есть приказ, но стоять перед этим человеком с бластером и выслушивать его дерзости было самым нелегким делом за всю мою жизнь.

14. Мутант

«Ангар» на Калгане был сооружением совершенно особенным, рожденным необходимостью помещать огромное число кораблей, прилетающих издалека, а также разместить всех прибывающих. Светлый ум, первым придумавший такой простой выход из положения, моментально стал миллионером. Его наследники — по крови или по финансам — естественно входили в число самых богатых на Калгане.

Ангар тянется на многие мили, и самого слова «ангар» явно недостаточно, чтобы полностью его описать. Изначально это гостиница для кораблей. Путешественник платит вперед, и кораблю выделяется место, с которого он может подняться в космос в любой момент. Сам же приезжий живет, как и всегда, на корабле. Обычные гостиничные услуги, такие как замена припасов и медицинское обслуживание — за отдельную плату; простое обслуживание самого корабля, специальные путешествия по Калгану — за номинальную плату, естественно.

В результате приезжий объединяет оплату парковки корабля и гостиничный счет в одно целое, для экономии. Владельцы с большой выгодой продают во временное пользование полезную площадь. Правительство собирает огромные налоги. Все развлекаются. Никто не проигрывает. Все просто!

Человек, проходящий по широким коридорам, соединяющим многочисленные крылья Ангара, в прошлом получил большие барыши за новизну и полезность системы, описанной выше. Подобные воспоминания были хороши на досуге и уж, конечно, не подходили для теперешнего момента.

Корабли выглядели неповоротливыми из-за своей длины и ширины, лежа длинными рядами каждый в своем углублении. Человек проходил их ряд за рядом. И если бы его предварительное изучение всей системы учета Ангара было не полным и не дало необходимой информации, исключавшей любые сомнения в индикации каждого крыла — а в каждом находились сотни кораблей, — то все его специальные знания не помогли бы ему найти один корабль из сотен.

В тишине почудился вздох, человек остановился и отступил в тень одного из рядов — как ползающее насекомое под сенью надменных металлических монстров, отдыхающих здесь.

Мерцающий из иллюминатора свет выдавал присутствие рано возвратившихся с организованных развлечений путешественников — для более простых или более интимных удовольствий.

Человек замер и улыбнулся, если он вообще умел улыбаться. Очевидно, его мозговые извилины заменяли улыбку на ее умственный эквивалент.

Корабль, возле которого он остановился, был блестящим и явно быстроходным. Особенности его исполнения были именно такими, которые он искал. Это была необычная модель — теперь большинство кораблей в этом секторе Галактики либо имитировали модели Фонда, либо были построены конструкторами Фонда. Но это было нечто особенное. Это был корабль из Фонда — если судить по крохотным выпуклостям на поверхности, которые были узлами защитного экрана, имевшегося только на кораблях Фонда. Кроме того, были и другие характерные признаки.

Человек не колебался.

Электронный барьер, проходящий вдоль всей линии кораблей и обеспечивающий определенную изоляцию от администрации, не имел для него никакого значения. Барьер легко раздвинулся, не затронув сигнализации, при помощи особенной нейтрализующей силы, которая была в распоряжении человека.

Итак, первое, с чем столкнулся незваный гость внутри корабля, было обычным и почти дружеским сигналом негромкого звонка в жилом отсеке, который срабатывал от прижатия ладони к маленькому фотоэлементу рядом с главным воздушным замком.

Пока продолжался этот успешный поиск, Торан и Бэйта чувствовали себя в сомнительной безопасности за стальными стенами «Бэйты». Клоун Мула, рассказавший, что за его тщедушным телом скрывалось пышное имя Магнифико Гигантикус, сгорбившись, сидел за столом и с жадностью поглощал стоящую перед ним пищу.

Его грустные карие глаза поднимались от тарелки только затем, чтобы проследить за передвижениями Бэйты по кухне и кладовой.

— Благодарность слабого имеет небольшую цену, — бормотал он, — но все же вы имеете ее, потому что за эту последнюю неделю лишь скудные крохи попадались мне, и хоть тело мое невероятно маленькое, аппетит у меня на удивление большой.

— Ну что ж, тогда ешь, — с улыбкой сказала Бэйта. — Не трать время на благодарности. Я слышала, что в Центральной Галактике есть пословица о благодарности?

— Да, есть такая пословица, госпожа. Поговаривают, один мудрец однажды сказал: «Нет благодарности лучше той, что не испаряется в пустых фразах». Увы, моя госпожа, но может показаться, что я всего лишь скопление пустых фраз. За свои пустые фразы, понравившиеся Мулу, я получил костюм придворного и великое имя, потому что вообще-то меня зовут просто Бобо — а это имя ему не нравится. Когда же мои пустые слова не нравились ему, мои бедные косточки получали только кулаком да кнутом.

Из штурманской вышел Торан:

— Сейчас ничего нельзя поделать, Бэйта, — только ждать. Надеюсь, Мул способен понять, что корабль Фонда — это территория Фонда.

Магнифико Гигантикус, бывший Бобо, широко раскрыл глаза и воскликнул:

— Как велик Фонд, перед которым дрожат даже самые жестокие слуги Мула!

— Ты тоже слышал о Фонде? — спросила, чуть улыбнувшись, Бэйта.

— А кто же не слышал? — таинственным шепотом сказал Магнифико. — Есть такие, что говорят — это мир великого волшебства, огня, пожирающего целые планеты, и секретов огромной силы. Говорят, что даже высшая знать Галактики не может достичь такого почета и уважения, как естественное право простого человека, который может сказать: «Я гражданин Фонда» — будь он хоть диким космическим бродягой или даже таким ничтожеством, как я.

Бэйта сказала:

— Ну, Магнифико, ты никогда не закончишь есть, если будешь произносить речи. Пойду принесу тебе ароматизированного молока. Тебе понравится.

Она поставила кувшин на стол и незаметным жестом вызвала Торана из комнаты.

— Тори, что ты теперь собираешься делать с ним? — И она кивнула на кухню.

— Что ты имеешь в виду?

— Если придет Мул, мы отдадим его?

— А что же еще, Бэй? — Он был озабочен, и то, как он откинул со лба влажный завиток, лишь подтвердило это.

Он нетерпеливо продолжал:

— Пока мы были в пути, мне казалось, что нам просто нужно будет разыскать Мула, а потом заниматься делом — каким-то делом, понимаешь, ничего определенного.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Я не очень-то надеялась лично увидеть Мула, но думала, что мы можем узнать хоть что-то из первых рук, а потом передать эти знания тому, кто разбирается немного больше в этой межзвездной интриге. Я не шпион из романа.

— Ты все правильно понимаешь, Бэй. — Он скрестил руки и нахмурился. — Ну и ситуация. Мы бы так никогда и не узнали, что существует такой человек — Мул, если бы не это последнее происшествие. Как ты думаешь, он придет за шутом?

Бэйта взглянула на него:

— Я не знаю, хотела ли бы я, чтобы он пришел. Я не знаю, что говорить или делать. А ты?

Прерывисто и назойливо прозвенел внутренний звонок. Губы Бэйты беззвучно шевельнулись:

— Мул!

На пороге, широко раскрыв глаза, стоял Магнифико. Плаксивым голосом он спросил:

— Мул?

Торан пробормотал:

— Я должен его впустить.

Контакт отпер внешний замок, и входной люк закрылся за вошедшим. На мониторе проступил лишь темный силуэт.

— Там всего один человек, — с явным облегчением сказал Торан, и его голос почти дрожал, когда он склонился над переговорным устройством: — Кто вы?

— Не лучше ли впустить меня и все узнать? — Слова пискляво звучали через приемник.

— Я хотел бы предупредить вас, что этот корабль принадлежит Фонду и, следовательно, является территорией Фонда по международному соглашению.

— Я знаю.

— Входите, опустив руки по швам, или я буду стрелять. Я хорошо вооружен.

— Договорились.

Торан открыл внутреннюю дверь и снял свой бластер с предохранителя. Его большой палец был на курке. Послышался звук шагов, затем дверь распахнулась, и Магнифико завопил:

— Это не Мул! Это просто человек!

«Человек» мрачно поклонился шуту:

— Абсолютно верно. Я не Мул. — Он развел руки в стороны: — Я не вооружен и пришел по мирному поручению. Можете расслабиться и отложить свой бластер. У вас дрожат руки, и я не могу быть спокоен.

— Кто вы такой? — быстро спросил Торан.

— Я мог бы задать вам точно такой же вопрос, — ответил незнакомец холодно, — потому что вы находитесь здесь под фальшивым предлогом, а не я.

— Как так?

— Вы тот, кто заявляет, что он гражданин Фонда, в то время как на планете нет уполномоченных торговцев.

— Это не так. И потом, откуда вам знать?

— Потому что я — гражданин Фонда, и у меня есть бумаги, подтверждающие это. У вас такие имеются?

— Я думаю, вам лучше убраться.

— Я так не думаю. Если вы знаете что-нибудь о методах, применяемых Фондом, — несмотря на ваш обман, вы можете кое-что знать о них, — то вам известно, что если я не вернусь на свой корабль живым в определенное время, то в ближайшую штаб-квартиру Фонда поступит сигнал об этом. И, откровенно, я сомневаюсь, что ваше оружие очень сильно вам поможет.

Последовало замешательство, затем Бэйта тихо сказала:

— Убери бластер, Торан, и взгляни на вещи реально. Кажется, он говорит правду.

— Благодарю вас, — сказал незнакомец.

Торан положил бластер на стул рядом с собой:

— Давайте объяснимся.

Неизвестный остался стоять. Он был высокий и ширококостый. Его лицо было крепко сбитым и ровным, и можно было догадаться, что он никогда не улыбается. Но в его глазах не хватало твердости.

Он сказал:

— Новости распространяются быстро, особенно невероятные. Я не думаю, что есть хоть кто-нибудь на Калгане, кто не знал бы, что люди Мула получили сегодня по зубам от двух туристов из Фонда. Я узнал все в подробностях еще днем; как я уже говорил, на планете нет других туристов из Фонда, кроме меня. Мы знаем о таких вещах.

— Кто это «мы»?

— «Мы» — это «мы». Я, например. Я знал, что вы в Ангаре и слышал, как вы говорили об этом. У меня есть свои способы проверить регистрацию и свои методы обнаружения корабля.

Внезапно он повернулся к Бэйте:

— Вы из Фонда — по происхождению, да?

— Неужели?

— Вы член демократической оппозиции — они называют это «подпольем». Я не помню вашего имени, но помню лицо. Вы только недавно оттуда — если бы вы были более важной персоной, вы бы не уезжали.

Бэйта пожала плечами:

— Вы много знаете.

— Да. Вы исчезли с мужчиной. Этим?

— Разве не все равно, что я скажу?

— Нет. Я только хочу, чтобы мы пришли к полному взаимопониманию. Кажется, пароль, который вы имели в течение недели и от которого так поспешно отказались, был «Селдон, Хардин и Свобода». Порфират Харт был вашим руководителем.

— Откуда вы знаете? — Бэйта внезапно разъярилась. — Его схватила полиция? — Торан пытался удержать ее, но она вырвалась и сделала шаг вперед.

Человек из Фонда спокойно сказал:

— Никто его не схватил. Просто подполье распространилось широко и по странным местам. Я — Капитан Хан Притчер из Службы Информации и руководитель отдела — неважно какого.

Он помедлил, потом добавил:

— Нет, вы вовсе не обязаны верить мне. В нашем деле лучше быть чересчур осторожным, чем наоборот. Но я думаю, лучше оставить предварительные переговоры.

— Да, — сказал Торан, — я тоже так думаю.

— Я могу присесть? Спасибо. — Капитан Притчер закинул свои длинные ноги одна на другую и свесил руку через спинку стула. — Начну с того, что я не знаю, в чем тут дело с вашей точки зрения. Вы оба не из Фонда, но нетрудно догадаться, что с одной из независимых Торговых Планет. Это меня не особенно волнует. Но из чистого любопытства, скажите, что вы собираетесь делать с этим парнем, этим шутом, которого вы вызволили? Вы рискуете своей жизнью, держа его рядом.

— Я не могу вам сказать.

— Хммм. Я и не думал, что вы скажете. Но если вы надеетесь, что Мул собственной персоной придет за этой фанфаронадой рожков, бубенцов и электроорганчиков, успокойтесь. Мул так не сделает.

— Что? — спросили Торан и Бэйта в один голос. А из того угла, где сидел Магнифико и слушал так внимательно, что, казалось, у него выросли уши, внезапно донесся радостный вопль.

— Это так. Я сам пытался выйти с ним на связь и проделал гораздо более тщательную работу, чем могли вы — любители. Это не сработает. Он не появляется на людях, не позволяет делать фотографии, не оставляет негативов, и его видят только его ближайшие сподвижники.

— Это должно объяснить вашу заинтересованность в нас, Капитан? — спросил Торан.

— Нет. Этот шут — ключ. Один их тех немногих, кто видел его. Он мне нужен. Он может служить необходимым доказательством — а мне надо иметь хоть что-то, клянусь Галактикой, чтобы разбудить Фонд.

— А ему нужно пробуждение? — перебила Бэйта с внезапной агрессивностью. — Но от чего? В какой роли вы выступаете — будильника, восставшего демократа или агента тайной полиции и провокатора?

Лицо Капитана окаменело.

— Когда весь Фонд находится под угрозой, мадам революционерка, то гибнут и демократы и тираны. Давайте спасем наших тиранов от более страшного, чтобы потом можно было их свергнуть.

— Кто же этот страшный тиран, о котором вы говорите? — вспыхнула Бэйта.

— Мул! Я знаю о нем не много, но достаточно для того, чтобы быть мертвым уже несколько раз, если бы не был таким проворным. Пусть шут выйдет из комнаты. Дальнейшее требует секретности.

— Магнифико, — сказала Бэйта, подкрепив слова жестом, после чего шут молча покинул комнату.

Голос Капитана звучал серьезно, значительно и достаточно тихо, поэтому Торан и Бэйта подвинулись ближе.

Он сказал:

— Мул — проницательный делец, слишком проницательный, чтобы не понимать преимуществ притягательности и блеска личного руководства. Если он отказывается от этого, то поступает так по какой-то причине. Причина может быть в том, что личное знакомство может раскрыть нечто, весьма нежелательное для обнародования.

Он отмахнулся от вопросов и продолжал еще быстрее:

— Я ездил на его родину, чтобы узнать об этом, и разговаривал с людьми, которые много знают и потому могут долго не прожить. Немногие живы до сих пор. Они помнят ребенка, родившегося 30 лет назад, смерть его матери, его странную юность. Мул не человек!

В этом месте оба слушателя в ужасе отпрянули от туманных намеков. Оба не поняли все в точности, но угроза, содержащаяся во фразе, была очевидной.

Капитан продолжал:

— Он — мутант, и, как явствует из его предшествующей карьеры, довольно удачливый. Я совершенно не знаю размеров его власти, и у меня нет точных сведений о том, что он, как говорится в наших триллерах, «супермен», но его рост от полного ничтожества до покорителя Калгана всего за два года поразителен. Итак, вы видите угрозу? Может ли генетическая ошибка с непредсказуемыми биологическими свойствами быть принята во внимание Планом Селдона?

Бэйта медленно сказала:

— Не могу в это поверить. Это какой-то запутанный обман. Почему люди Мула не убили нас, когда могли это сделать? Если он — сверхчеловек?

— Я сказал вам, что не знаю степени его мутации. Он может быть еще не готов для Фонда, и было бы признаком величайшей мудрости — не поддаваться ни на какие провокации, не достигнув полной готовности. Теперь, я думаю, вы разрешите мне поговорить с клоуном.

Капитан обратился к дрожащему Магнифико, который явно не доверял этому огромному, сильному человеку, смотрящему на него.

Капитан медленно начал разговор:

— Ты видел Мула своими глазами?

— Да, я видел, и даже слишком близко. Уважаемый господин, я прочувствовал тяжесть его руки на собственной шкуре.

— Я в этом ничуть не сомневался. Ты можешь описать его?

— Страшно вспоминать о нем, уважаемый господин. Этот человек мощного телосложения. У него ярко-малиновые волосы, и даже приложив все усилия, я не смог сбросить его руку, когда он до меня дотронулся. Это вам не пушинка. — Худоба Магнифико, казалось, еще больше усилилась, когда он сел, свернувшись калачиком. — Часто для того, чтобы развлечь своего генерала или самому развлечься, он поднимал меня на ужасную высоту, зацепив пальцем за пояс, а я читал стихи. И только после десяти куплетов он меня отпускал, и каждый куплет должен был быть придуман, срифмован, а если нет — начинай все сначала. Это человек сверхъестественной силы, уважаемый господин, и очень бессердечный. А его глаза никто не видел, уважаемый господин.

— Что? Что ты только что сказал?

— Он носит очень странные очки, уважаемый господин. Говорят, что они светонепроницаемые и что он видит гораздо больше, чем может видеть человек. Я слышал, — его голос стал тихим и таинственным, — что увидеть его глаза означает увидеть смерть, что он убивает глазами, уважаемый господин.

Глаза Магнифико внимательно посмотрели на каждого из присутствующих. Он весь задрожал:

— Это правда, клянусь жизнью, это правда!

Бэйта медленно вздохнула:

— Кажется, вы правы, Капитан. Вы хотите взять руководство на себя?

— Ладно. Давайте оценим ситуацию. Здесь все ваше, так? Ангар открыт сверху?

— Я могу подняться в любое время.

— Тогда поднимайтесь. Мул, может, и не хочет связываться с Фондом, но он очень сильно рисковал, позволив Магнифико скрыться. Это, вероятно, рассчитано на то, что беднягу будут разыскивать. Значит, там наверху вас могут дожидаться корабли. Если вы потеряетесь в космосе, кому тогда приписать преступление?

— Вы правы, — сказал Торан мрачно.

— Но у вас есть щиты. Скорость вашего корабля больше, чем у кого-либо, и как только вы выйдете из атмосферы, сделайте круг в нейтральной зоне к другому полушарию, и потом вырывайтесь в открытый космос на полной скорости.

— Да, — сказала Бэйта холодно, — и когда мы вернемся в Фонд, что тогда, Капитан?

— А там вы граждане Калгана, хотите сотрудничать. А я знаю только это.

Никто не ответил. Торан повернулся к приборам.

Корабль дал еле заметный крен.

Это было, когда Торан уже оставил Калган достаточно далеко позади и пытался сделать первый прыжок в межзвездное пространство: Капитан Притчер впервые поморщился. Ни в одном направлении не было видно корабля Мула, который бы препятствовал их вылету.

— Похоже, он разрешил нам увезти Магнифико, — сказал Торан. — Вам несдобровать.

Капитан уточнил:

— Если только он не хочет, чтобы мы его увезли, а тогда несдобровать Фонду.

Первая сводка новостей на ультракоротких волнах была получена после последнего прыжка, когда до Фонда оставалось лишь расстояние нормального полета.

Была еще одна новость, о которой едва упомянули. Похоже, что военный правитель, не названный по имени торопящимся диктором, представил Фонду сведения о насильственном похищении одного из членов его двора. Затем диктор перешел к спортивным новостям.

Ледяным тоном Капитан Притчер сказал:

— Все-таки он на шаг опередил нас. — Затем задумчиво добавил: — Он уже готов напасть на Фонд, и он использует это как предлог. А это еще более затруднит для нас дело. Нам придется действовать прежде, чем мы действительно будем готовы.

15. Психолог

Имелись объяснения тому факту, что такой элемент, как «чистая наука», был самой свободной формой жизни в Фонде. В Галактике, где господство и даже выживание Фонда все еще зависело от превосходства его технологии, даже несмотря на свободный доступ к физической энергии в течении последних полутора столетий, определенный иммунитет принадлежал Ученому. В нем нуждались, и он знал это.

Точно так же существовало объяснение тому факту, что Эблинг Мис — лишь те, что не знали его, добавляли все титулы к его имени — был самой свободной формой жизни в «чистой науке» Фонда. В мире, где науку уважали, он был Ученым — с большой буквы и всерьез. В нем нуждались, и он это знал.

И так случилось, что, когда другие преклоняли колено, он отказывался. И при этом громко добавлял, что в свое время его предки не преклоняли колено ни перед каким вонючим мэром. Во времена его предков мэра можно было легко избрать и так же легко свалить, и единственными людьми, которые унаследовали что-либо по праву рождения, были прирожденные идиоты.

И так случилось, что когда Эблинг Мис решил просить Индбура удостоить его аудиенции, он не ждал обычной церемонии подачи своей просьбы наверх и снисходительного ответа вниз, а, набросив на плечи самый поношенный из своих двух форменных пиджаков и нахлобучив набекрень странную, неописуемого фасона шляпу, закурив запрещенную сигару, прошел мимо двух невнятно мычащих стражей и направился во дворец Мэра.

Первые сведения о вторжении Его Превосходительство получил, когда из своего сада услышал постепенно приближающийся рев увещеваний и ответный, еще более громкий, рев непристойной брани.

Медленно Индбур положил на землю свою лопату. Медленно выпрямился и медленно нахмурился. Дело в том, что Индбур позволял себе дневной отдых от работы. И два часа днем, благо погода позволяла, он проводил в саду. Там, в саду, цветы располагались квадратами и треугольниками, чередуясь в строгом порядке, красные и желтые, с маленькими фиолетовыми черточками по краям и зеленью, обрамляющей все вокруг строгими линиями. Здесь, в саду, его никто не беспокоил. Никто!

Индбур стащил измазанные в земле перчатки, подходя к маленькой садовой калитке.

Обречено он спросил:

— Что все это значит?

Именно этот вопрос и именно эти слова вырываются в таких случаях у огромного числа людей, с тех пор как существует человечество. Нигде нет свидетельств тому, что их когда-либо задавали по другой причине, кроме как для утверждения собственного достоинства.

Но ответ на этот раз был буквальным, потому что тело Миса ворвалось внутрь с ревом, и у тех, кто все еще пытался удержать его за край плаща, руки дрожали.

Индбур жестом приказал им удалиться, недовольно нахмурив брови. Мис наклонился поднять останки своей шляпы, стряхнул почти четверть собранной на ней пыли, засунул ее под мышку и сказал:

— Слушайте, Индбур, придется взыскать с этих ваших гадких миньонов за хороший плащ. Его бы еще носить да носить. — Он фыркнул и несколько театральным жестом вытер лоб.

Мэр окаменел от гнева, и надменно сказал с высоты своих ста пятидесяти пяти:

— Мне не докладывали, Мис, что вы просили аудиенции. И уж, конечно, вам ее не давали.

Эблинг Мис посмотрел на Мэра, будто не веря своим ушам:

— Гал-лактика, Индбур! Разве вы не получили мою записку вчера? Я передал ее ливрейному в малиновой форме позавчера. Мне надо было передать ее лично вам, но я знаю, что вы любите формальности.

— Формальности? — Индбур раздраженно посмотрел на него. Затем с усилием сказал: — Вы слышали когда-нибудь о настоящей организации? В будущем вам придется передавать свою просьбу об аудиенции. По форме, выполненной в трех экземплярах, в правительственную организацию, специально для этого предназначенную. Затем вам придется ждать, пока в обычном порядке вам не поступит уведомление о времени дарованной вам аудиенции. Затем вам придется явиться, соответственно одетым, вы понимаете? А также с должным уважением. Вы можете идти.

— Что вам не нравится в моей одежде? — с горячностью спросил Мис. — Это был мой лучший плащ, пока эти дьяволы не запустили в него свои когти. Я уйду, как только передам то, что я пришел передать. Гал-лактика! Если бы дело не касалось кризиса Селдона, я бы немедленно ушел.

— Кризис Селдона? — Впервые в голосе Индбура появился интерес. Мис был великим психологом — демократом, деревенщиной и, конечно же, бунтовщиком, но и психологом тоже. Все еще пребывая в нерешительности, Мэр даже не смог облечь в слова тот внезапный приступ внутренней боли, который пронзил его, когда Мис в ожидании сорвал случайный цветок и поднес к носу. Затем, сморщив нос, отбросил цветок в сторону.

Индбур холодно сказал:

— Не пройдете за мной? Этот сад не предназначен для серьезных разговоров.

Он почувствовал себя лучше, сидя в своем кресле за большим столом, откуда мог смотреть снизу вверх на те немногие волоски, которые почти безуспешно скрывали розовый скальп Миса. Он почувствовал себя гораздо лучше, когда Мис несколько раз автоматически оглянулся вокруг себя в поисках несуществующего стула и затем остался стоять, неловко переминаясь с ноги на ногу. Лучше всего он почувствовал себя, когда в ответ на осторожное нажатие звонка одетый в ливрею слуга стремительно вбежал в комнату, поклонился столу и положил на него громоздкий переплетенный металлом том.

— Теперь, — сказал Индбур, снова находясь в своей тарелке, — чтобы сделать это незапланированное свидание как можно короче, изложите свое заявление как можно более кратко.

Эблинг Мис сказал торопливо:

— Знаете, чем я занимался в последнее время?

— У меня здесь есть доклады, — удовлетворенно произнес Мэр. — Вместе с соответствующими выводами из них. Как я полагаю, ваши исследования в области математики психоистории имели целью продублировать работу Хэри Селдона и в то же время проследить намеченный путь будущей истории на пользу Фонда.

— Именно, — сказал сухо Мис. — Когда Селдон впервые основал Фонд, ему хватило мудрости не включать психологов в число ученых, оставленных здесь, так, чтобы Фонд всегда слепо шел по пути исторической необходимости. В ходе своих исследований я многое построил на намеках, находящихся в Камере Времени.

— Я знаю, Мис. Повторять — значит попусту тратить время.

— Я не повторяю, — вспыхнул Мис, — потому что то, что я собираюсь рассказать вам, не содержится ни в одном из этих докладов.

— Что вы имеете в виду — «не в докладах»? — тупо спросил Индбур.

— Как можно…

— Гал-лактика! Да дайте же мне сказать, вы, обидчивое дитя. Хватит перебивать меня и переспрашивать на каждом шагу, или я исчезну отсюда и размечу все в пыль вокруг себя! Помните, вы, нецензурный дурак, — Фонд прорвется, потому что он должен, но если я выйду сейчас отсюда, то вы — нет.

Бросив шляпу на пол, так что кусочки земли посыпались во все стороны, он вскочил по ступеням возвышения, на котором стоял стол и, яростно разметав бумаги, сел на его край.

Индбур лихорадочно соображал, вызвать ли стражу или использовать встроенное в стол оружие. Но на него уже смотрело лицо Миса, и ему ничего не оставалось, как состроить в ответ мину.

— Доктор Мис, — начал он несколько формально, — вы должны…

— Заткнись, — раздраженно сказал Мис, — и слушай. Если вот это, — и он тяжело положил ладонь на металлический том с данными, — свод моих докладов, то выброси его. Каждый мой доклад проходит через двадцать тупоголовых бюрократов, доходит до тебя, а потом то, что осталось, просеивают еще двадцать. Это хорошо, если у тебя ни от кого нет секретов. У меня нечто конфиденциальное. Настолько конфиденциальное, что даже парни, работающие на меня, не знают этого. Естественно, они работали над этим, но каждый над отдельной частью, а я соединил все вместе. Ты знаешь, что такое Камера Времени?

Индбур кивнул головой, но Мис продолжал дальше с громким воодушевлением:

— Ну что ж. Я расскажу тебе в любом случае. Потому как я вроде воображал всю эту нецензурную ситуацию чертовски долго, я могу читать твои мысли, ты, ничтожный обманщик. Твоя рука рядом с маленькой кнопкой, которой можно вызвать пятьсот и больше вооруженных людей, чтобы выставить меня отсюда, но ты боишься того, что я знаю. Ты боишься кризиса Селдона. Кроме того, если ты тронешь хоть что-нибудь на своем столе, я оторву тебе башку прежде, чем кто-нибудь сюда придет. В любом случае и ты, и твой бандит-отец, и твой дед-пират достаточно долго сосали кровь из Фонда!

— Это предательство, — пробормотал Индбур.

— Конечно, — злорадствовал Мис. — Ну, что же ты можешь сделать?.. Давай я расскажу тебе о Камере Времени. Камера Времени это то, что Хэри Селдон оставил здесь в самом начале, чтобы помогать нам в трудные времена. Для каждого кризиса Селдон предусмотрел персональное изображение для помощи и объяснения. Таким образом, четыре кризиса — четыре изображения. Первый раз он возник в разгар первого кризиса. Второй раз он появился сразу после успешного разрешения второго кризиса. Наши предки слушали его дважды. В третьем и четвертом кризисах его проигнорировали, наверное потому, что он был не нужен. Но недавние исследования, не включенные в те доклады, которые у тебя есть, говорят о том, что он все равно появлялся в нужное время. Понятно?

Он не дожидался ответа. Выкуренная сигара — мертвый обрубок, — наконец выброшенная, была заменена на новую. Клубы дыма яростно поднимались вверх. Ученый говорил дальше:

— Официально я пытался перестроить науку психоистории. Хотя… Никто не собирается делать этого. И это никогда не будет сделано, ни в каком столетии. Но я продвинулся в более простых вопросах и сумел использовать это как извинение за то, что я затронул Камеру Времени. Что я действительно сделал, касается определения с достаточно большой долей уверенности точной даты появления Хэри Селдона. Я могу назвать тебе точную дату. Другими словами — когда наступление кризиса Селдона, пятого, достигает своего апогея.

— Сколько еще времени? — напряженно спросил Индбур.

Мис взорвал свою бомбу с беззаботным весельем:

— Четыре месяца. Четыре чертовых месяца, не считая двух дней.

— Четыре месяца, — сказал Индбур с несвойственной ему горячностью. — Невозможно!

— Невозможно, чертовы глазки!.

— Четыре месяца? Да вы понимаете, что это значит? Если кризис должен разразиться через четыре месяца, это значит, что он готовился годами!

— А почему бы и нет? Разве есть закон Природы, который требует, чтобы процесс созрел в течение светового дня?

— Но ведь ничего не угрожает? Ведь ничего не висит над нами. — Индбур чуть было не сломал себе руки от волнения.

Вдруг, с внезапным спазматическим рецидивом свирепости, он завопил:

— Вы слезете с моего стола и дадите привести его в порядок?!. Как я могу думать в таких условиях?!

Мис, озадаченный, тяжело поднялся и отошел в сторону.

Индбур лихорадочными движениями снова расставил все предметы на свои места. Он быстро заговорил:

— Вы не имеете права так приходить сюда. Если бы вы представили свою теорию…

— Это не теория.

— А я говорю, теория. Если бы вы представили ее вместе с вашими свидетельствами и показаниями по соответствующей форме, она была бы направлена в Бюро Исторических Наук. Там с нею бы обошлись надлежащим образом, результаты экспертизы передали бы мне и, конечно, предприняли надлежащие меры. А так вы меня просто без толку разозлили. А… а, вот оно.

В его руках был кусочек прозрачной серебристой бумаги, которым он помахал перед луковицеобразным психологом.

— Вот короткий вывод, который я готовлю сам ежедневно. По всем международным делам. Слушайте — мы завершили переговоры о коммерческом соглашении с Моресом, продолжаем подобные переговоры с Лайонессом, послали делегацию на какое-то празднество на Бонд, получили какие-то жалобы с Калгана и пообещали заняться этим, протестовали против неправомочных торговых операций на Асперте, и они пообещали разобраться. И так далее, и так далее. — Глаза Мэра бегали по списку закодированных пометок, потом он аккуратно положил листок на свое место в нужную папку и спрятал в соответствующее отделение. — Говорю вам, Мис. Здесь все дышит только покоем и порядком…

Дверь в дальнем конце отворилась, и по драматическому стечению обстоятельств в комнату вошел представитель знати, одетый в простой костюм.

Индбур привстал. У него возникло странное головокружительное чувство нереальности, которое бывает в те дни, когда происходит слишком много событий. После вторжения Миса и дикого обкуривания снова произошло столь неподходящее, раздражающее и необъявленное вторжение его секретаря, который, по крайней мере, знал правила.

Секретарь низко поклонился.

Индбур сказал резко:

— Ну?

Секретарь обратился к полу:

— Ваше Превосходительство, Капитан Хан Притчер из Службы Информации, возвратившийся с Калгана за неподчинение вашим приказам и в соответствии с вашими настоящими инструкциями, — ваш приказ Х20-513, — заключен в тюрьму и ожидает приговора. Сопровождающие его лица задержаны для допроса. Полный доклад занесен в память компьютера.

Индбур, задыхаясь от сдерживаемой ярости, сказал:

— Полный доклад был получен! Хорошо!

— Ваше Превосходительство. Капитан Притчер предоставил неясный доклад об опасных намерениях нового военного правителя Калгана. По вашему приказу Х20-651, он не давал официальных показаний, но все его замечания были записаны, и имеется полный доклад.

Индбур завопил:

— Полный доклад был получен! Хорошо!

— Ваше Превосходительство. Четверть часа назад были получены доклады с Салиннеанской границы. Корабли Калгана незаконно вторглись на территорию Фонда. Корабли вооружены. Произошло военное столкновение.

Секретарь согнулся почти наполовину. Индбур остался стоять. Эблинг Мис встрепенулся, тяжело ступая, подошел к секретарю и постучал его по плечу.

— Слушай-ка, вам лучше освободить этого Капитана Притчера и прислать его сюда. Убирайся отсюда.

Секретарь ушел, а Мис повернулся к Мэру.

— Не лучше ли начинать действовать, Индбур. Четыре месяца, знаете…

Индбур застыл, выпучив глаза. Только один его палец казался живым, и он выписывал быстрые и нервные треугольники на гладкой поверхности стола перед ним.

16. Конференция

Когда 27 независимых Торговых Миров, объединенных только своим недоверием к планете-матери Фонда, создают сообщество, и каждый пыжится от гордости, берущей начало в незначительности, к тому же отягчаемой изолированностью и вечными опасностями, самое главное — преодолеть предварительный этап переговоров с его мелочной дотошностью, доводящей до головокружения даже самых стойких.

Недостаточно заранее предусмотреть такие детали, как способы голосования, тип представительства — в зависимости от размеров или количества населения. Это все вопросы политической важности. Недостаточно решить вопросы очередности за столом — и на переговорах, и во время банкетов — это вопросы социальной значимости.

Гораздо важнее выбрать место встречи. Потому что для провинциала это проблема сверхпринципиальная. В конце концов, извилистые пути дипломатии привели к планете Рэдол, которую некоторые комментаторы называли еще в самом начале. По той простой причине, это она находилась в центре.

Рэдол был маленькой планетой, и, с точки зрения военного потенциала, самым слабым из двадцати семи. Это, кстати говоря, сыграло роль в логике выбора. Это был мир полосного обитания — повсюду в Галактике считается, что оно вполне приемлемо, но, тем не менее, редко на какой из таких планет живут. Другими словами, это был мир, где полушария охвачены или вечной жарой, или вечной стужей, а пригодная для жизни часть — лишь извилистая полоса сумеречной зоны.

Такой мир, разумеется, не очень-то подходит тем, кто не привык к подобной жизни. Но на таких планетах есть места, выбранные с учетом всех необходимых факторов — и Рэдол-Сити был расположен в одном из них.

Он протянулся вдоль покатых склонов холмов перед скалистыми горами, которые обрамляли его по всему краю холодного полушария и сдерживали устрашающие льды. Теплый сухой воздух солнечной половины разливался повсюду, вода подавалась с гор насосами — и на стыке полушарий Рэдол-Сити стал садом, купающимся в вечном утре вечного июня.

Каждый дом утопал в своем цветочном саду, открытый всем, кто приходил с миром. В каждом саду была плодоовощная теплица, где выращивались роскошные растения причудливых форм; они предназначались для обмена с другими мирами, и Рэдол стал скорее миром производящим, чем торговым.

Таким образом, Рэдол-Сити был маленьким островком мягкости и роскоши на ужасной планете, крошечным клочком Эдема — и это тоже повлияло на выбор.

Чужестранцы прибывали из всех двадцати шести Торговых Миров: делегаты, жены, секретари, репортеры, корабли и экипажи — и население Рэдола почти удвоилось, а его ресурсы напряглись до предела. Можно было всласть поесть, вдоволь попить и совсем не спать.

И все же мало кто среди всего этого бесчинства не осознавал, что все пространство Галактики медленно тает в какой-то тихой, сонной войне. Среди тех, кто понимал это, были три категории. Во-первых, было много таких, кто знал мало, но был весьма самонадеян…

Как, например, молодой космический пилот, у которого на фуражке красовалась кокарда Гавена и который старался, держа стакан на уровне глаз, поймать взгляд робко улыбавшейся юной рэдолианки напротив. Он говорил:

— Чтобы попасть сюда, мы прошли прямо сквозь военную зону, намеренно, конечно. Это заняло около световой минуты, в нейтралке, сразу за Хорлеггором.

— Хорлеггор? — перебил длинноногий местный житель, игравший роль хозяина в этом сборище. — Это там, где Мул получил под зад коленом на прошлой неделе, да?

— Где это вы слышали, что Мул получил под зад коленом? — спросил пилот надменно.

— По радио Фонда.

— Да? Так вот, Мул взял Хорлеггор. Мы чуть не столкнулись с конвоем его кораблей, а они шли именно туда. Это называется получить коленом под зад — когда ты остаешься на месте драки, а тот, кто дал тебе под зад, спасается бегством?

Еще кто-то проговорил громким густым голосом:

— Это вы зря. Фонд умеет проигрывать. Посидите, подождите. Старик-Фонд знает, когда вернуться. А потом — хоп! — заключил голос, многозначительно хмыкнув.

— В любом случае, — сказал пилот с Гавена, немного помолчав, — я же говорю, мы видели корабли Мула, и они выглядели очень хорошо, очень. Говорю вам, они как новенькие.

— Новые? — задумчиво произнес местный. — Они сами их строят? — Он оторвал листок с висящей над ними ветки, осторожно понюхал его, затем пожевал — листок пустил зелененький сок, и запахло мятой. Туземец продолжал: — Вы хотите сказать, что они победят корабли Фонда на своих калошах. Так что?

— Мы видели их, доктор. А я, знаете ли, могу отличить корабль от планеты.

Местный житель подвинулся ближе.

— Знаете, что я думаю? Послушайте, не обманывайте себя. Войны сами по себе не начинаются, а у нас есть букет расчетливых дельцов, знающих, что они делают.

Внезапно громко голос того же невежды произнес:

— Следите за стариком-Фондом. Они подождут до последней минуты, потом — хоп! — Он глупо улыбнулся сидящей рядом с ним девушке, и та отодвинулась от него.

Рэдолианец продолжал:

— Например, старина, вы, может быть, думаете, что это Мул всем заправляет? Нет. — И он подкрепил это отрицательным жестом. — То, что знаю я, исходит из довольно высоких сфер, — он наш человек. Мы платим ему, и наверняка эти корабли были построены нами. Давайте трезво смотреть на вещи, как же еще. Конечно, он не может до конца победить Фонд, но он может расшатать его, а когда он это сделает, в игру вступим мы.

Девушка сказала:

— И это все, о чем ты можешь говорить, Клев? Война? Ты меня утомляешь.

Пилот с Гавена, будто вспомнив о галантности, предложил:

— Сменим тему. Нельзя утомлять дам.

Вынужденный замолчать собеседник сдержался и стал ритмично постукивать кружкой. Несколько пар зашли в кафе, смеясь и жеманничая, распались, и несколько других исчезли в оранжерее вдали.

Разговор перешел на более общие темы, стал более отвлеченным, более бессодержательным…

Были и такие, кто знал чуть больше — и они были не так самоуверенны.

Как однорукий Фрэн, официальный делегат от Гавена, который жил, пользуясь соответствующими благами, и завязывал новые знакомства: с женщинами, как только представлялся удобный случай, и с мужчинами, когда в этом была необходимость.

На залитой солнцем террасе дома на вершине холма, принадлежащего одному из его новых друзей, он впервые за все время пребывания на Рэдоле расслабился. Этим новым другом был Айво Лион, родственная рэдолианская душа. Его дом находился в стороне от скопления других и утопал в море цветочных ароматов и жужжания насекомых.

Терраса представляла собой травянистую полоску земли, расположенную под углом в сорок пять градусов, и на ней Фрэн буквально впитывал в себя солнце.

Он сказал:

— Ничего подобного на Гавене нет.

Айво сонно ответил:

— Видел когда-нибудь холодную сторону? В двадцати милях отсюда есть место, где кислород течет как вода.

— Ну и?..

— Просто факт.

— Видишь ли, скажу тебе, Айво… Раньше, когда мне руку еще не оттяпали, я, знаешь ли, странствовал и, ты не поверишь этому, но… — Последовавшая история была очень длинной, и Айво не поверил ей.

Зевая, Айво сказал:

— Они не делают это как раньше, это правда.

— Нет, представь, не делают. И все же, — Фрэн вспылил, — не говори так. Я ведь рассказал тебе о своем сыне! Он старой школы, если хочешь. Он будет великим торговцем, черт побери! Он похож на своего старика во всем, кроме того, что женился.

— Ты имеешь в виду, законный контракт? С девушкой?

— Именно. Правда, я сам не вижу в этом смысла. Они отправились провести медовый месяц на Калгане.

— Калган? Калган? О, Галактика, а когда?

Фрэн широко улыбнулся и медленно, со значением проговорил:

— Как раз перед тем, как Мул объявил войну Фонду.

— Да ты что?

Фрэн кивнул и жестом попросил Айво придвинуться. Он хрипло проговорил:

— Вообще-то я могу тебе рассказать, если это не пойдет дальше. Моего мальчика послали на Калган с определенной целью. Я не буду, знаешь ли, объяснять, с какой, но, зная ситуацию, я думаю, ты можешь догадаться. Во всяком случае, мой мальчик годится для работы. Нам, торговцам, нужно иногда немного шума. — Он хитро улыбнулся. — Ну вот. Я не говорю, как мы сделали это, но мой сын отправился на Калган, а Мул выслал свои корабли. Мой сын!

Айво был весьма удивлен. Так же конфиденциально он сказал:

— Это хорошо. Ты знаешь, говорят, у нас есть пятьсот кораблей, готовых для дела, когда придет время.

Фрэн уверенно заявил:

— Может быть, и больше. Это настоящая стратегия. Так мне нравится. — Он громко почесал живот. — Но не надо забывать, что Мул тоже не дурак. Меня волнует то, что случилось на Хорлеггоре.

— Я слышал, он потерял кораблей десять.

— Да, но у него было еще больше сотни, и Фонду пришлось убраться. Хорошо, когда можно побить тиранов, но все же не так быстро. — Он покачал головой.

— Вопрос, который меня интересует: где Мул берет корабли? Ходят упорные сухи, что мы их делаем для него.

— Мы? Торговцы? На Гавене самые большие кораблестроительные заводы из всех независимых планет, но мы никому не поставляем корабли, только себе. Или ты думаешь, что какой-нибудь мир, на свой страх и риск, строит корабли Мулу, не позаботившись о совместных с другими предосторожностях? Да это — это просто сказки.

— Ну хорошо, а где же он все-таки их берет?

Фрэн пожал плечами:

— Наверное, делал сам. И это тоже меня беспокоит.

Фрэн заморгал на солнце и уперся пальцами ноги в гладкое изножье. Постепенно он задремал, и негромкий звук его дыхания смешался со стрекотом насекомых.

И наконец, были те, кто знал много, но не был уверен ни в чем.

Как Ранду, который на пятый день Всеобщей Конференции Торговцев вошел в Центральный зал и увидел, что те двое, кого он просил быть там, уже ждут. Пятьсот кресел были пусты — так и нужно.

Ранду быстро, прежде чем сесть, сказал:

— Мы втроем представляем почти половину военного потенциала Независимых Торговых Миров.

— Да, — сказал Мангин из Исса. — Мы с моим коллегой уже обсудили это. Меня не интересует торговля и аренда. Наше положение гораздо хуже.

— В результате — быстро начал Овалл Грай из Мнемона.

— Развития событий в последние часы. Прошу вас. Давайте с самого начала. Во-первых, наше положение не есть результат наших действий и не поддается контролю с нашей стороны. Наши первоначальные сделки были не с Мулом, а с другими, в частности, с бывшим военным правителем Калгана, которого Мул сверг в самое неподходящее время.

— Да, но этот Мул — подходящая замена, — сказал Мангин. — Я не вдаюсь в детали.

— Вы могли бы сказать о них, если бы вам были известны все подробности. — Ранду наклонился вперед и положил руки на стол выразительным жестом — ладонями вперед. — Месяц назад я послал своего племянника с женой на Калган.

— Вашего племянника! — удивленно вскричал Овалл Грай. — Я не знал, что это ваш племянник.

— А с какой целью? — сухо спросил Мангин. — Это? — Большим пальцем он описал в воздухе замкнутый круг.

— Нет. Если вы имеете в виду войну Мула с Фондом, нет. Как я мог метить так высоко? Молодой человек ничего не знал ни о нашей организации, ни о наших планах. Ему было сказано, что я самый младший член подпольного общества на Гавене, и цель его пребывания на Калгане — лишь пассивное наблюдение. Мои цели были довольно v смутными. Больше всего я интересовался Мулом. Он — странный феномен. Это заезженная тема, и я не хочу углубляться в нее. Во-вторых, это было бы полезно и интересно с точки зрения образования для человека, у которого есть опыт работы с Фондом и его подпольем и который в будущем мог бы быть нам полезен. Видите ли…

Длинное лицо Овалла покрылось вертикальными морщинами, когда он оскалил свои крупные зубы:

— В таком случае вы должны быть удивлены результатами. Ведь, похоже, нет ни одной Торговой Планеты, которая не знала бы, что этот ваш племянник именем Фонда похитил у Мула это ничтожество и дал Мулу повод к войне. Ради Галактики, Ранду, что вы заливаете? Мне трудно поверить, что вы не приложили к этому руку. Да ну, это была умелая работа!

Ранду покачал седой головой:

— Это не моя работа. И не моего племянника, конечно же, — он сейчас в тюрьме, в Фонде, и может не дожить до результатов этой хорошо организованной работы. Я только что получил сведения от него. Персональная капсула была передана контрабандой, прошла через зону военных действий, попала на Гавен и прошла весь путь оттуда сюда. Она путешествовала целый месяц.

— И…?

Ранду сложил тяжелые руки и грустно сказал:

— Я боюсь, что мы обречены играть ту же роль, которая была уготована бывшему военному правителю Калгана. Мул — мутант.

Повисла растерянная пауза; побледневшие лица выдали учащенное сердцебиение. Ранду, должно быть, это все предвидел.

Когда Мангин заговорил, его голе с звучал по-прежнему ровно:

— Откуда вы знаете?

— Только потому, что мой племянник так уверен, а он был на Калгане.

— А какой вид мутанта? Существуют разные, вы же знаете.

Ранду с трудом сдержал нарастающее раздражение:

— Разные мутанты! Да, Мангин. Разные. Но только один вид — Мула. Какой еще вид мутанта может начать с полной безвестности, собрать армию, создать, как говорят, на астероиде размером в пять миль основную базу, захватить планету, потом систему, потом целый регион, а потом напасть на Фонд и разбить его наголову у Хорлеггора. И все это за два-три года!

Овалл Грай пожал плечами:

— Так вы считаете, что он победит Фонд?

— Я не знаю. А если да?

— Простите, для меня это уже чересчур. Фонд нельзя победить. Послушайте. Ведь здесь нет ни одного нового факта, на который можно было бы опереться, кроме утверждений… мм… неопытного мальчика. Давайте отложим это на некоторое время. Несмотря на все победы Мула, до сих пор мы не волновались. И пока он не продвинется дальше, теперь, я не вижу никаких причин что-то менять. Так?

Ранду нахмурился, стараясь не запутаться. Наконец он спросил обоих:

— Вы уже вышли на Мула?

— Нет, — ответили оба.

— Но ведь мы пытались, правда? Верно и то, что в нашей встрече нет никакого толку, пока мы не выйдем на него. Как и то, что до сих пор было больше выпито, чем продумано, и больше сказано, чем сделано, я цитирую сегодняшнюю передовицу из «Рэдол Трибюн». И все потому, что мы не можем найти Мула. Господа! У нас почти тысяча кораблей, готовых в любую минуту вступить в бой, чтобы захватить контроль над Фондом. Я настаиваю на изменении плана. Эту тысячу надо направить сейчас же — против Мула.

— Вы имеете в виду, за тирана Индбура и кровососов из Фонда? — тихо и ядовито спросил Мангин.

Ранду слабо взмахнул рукой:

— Давайте оставим в стороне определения. Против Мула, а за кого — мне начхать.

Овалл Грай поднялся:

— Ранду, это меня не касается. Вы можете представить это полному собранию сегодня вечером, особенно если жаждете политического самоубийства.

Он вышел, не прибавив ни слова, и за ним молча последовал Мангин, оставив Ранду в одиночестве размышлять над неразрешимыми проблемами.

На полном собрании в этот вечер он ничего не сказал.

На следующее утро именно Овалл Грай ворвался в его комнату; Овалл Грай, наспех одетый, небритый и со всклоченными волосами.

Ранду уставился на него поверх еще не убранного после завтрака стола, не скрывая удивления — настолько сильного, что он даже выронил свою трубку.

Овалл решительно и резко сказал:

— Мнемон бомбардирован из космоса — предательски!

Ранду сузил глаза:

— Фонд?

— Мул, — вырвалось у Овалла. — Мул! — Затем слова понеслись: — Это было неспровоцировано и преднамеренно. Большая часть нашего Флота присоединилась к интернациональной флотилии. Те немногие, что остались в национальной эскадре, были немногочисленны и расстреляны на базах. Пока еще не было приземлений, и, наверное, не будет, потому что половина атакующих уже уничтожена, как сообщают. Но это война — и я пришел узнать, как Гавен относится к этому.

— Гавен, я уверен, все еще сохраняет верность духу Хартии Федерации. Что я говорил? Он нападает и на нас.

— Может, Мул сумасшедший? Он хочет завоевать Вселенную? — Грай запнулся и сел, схватив Ранду за запястье. — Немногие наши уцелевшие доложили, что Мул име… что противник имеет новое оружие. Подавитель атомных полей.

— Что, что?

Овалл сказал:

— Большинство наших кораблей погибло, потому что их атомное оружие отказало. Это не могло произойти случайно или из-за саботажа. Это должно было быть оружием Мула. Правда, оно не совсем надежно работало, эффект был прерывистым, его можно было нейтрализовать.

Донесения были не совсем полными. Но видите ли, такое оружие может изменить характер войны и, возможно, сделать весь наш Флот никчемным.

Ранду почувствовал себя старым-старым. Его лицо безнадежно сморщилось:

— Я боюсь, что выросло чудовище, которое пожрет всех нас. И все же мы должны бороться с ним.

17. Визисонор

Дом Эблинга Миса в не очень респектабельном районе Термину с-Сити был хорошо известен интеллигенции, литераторам и просто хорошо образованным людям Фонда. Субъективно, все значительные характеристики зависели от того материала, который читали люди. Для задумчивого биографа дом был «символом отхода от научной реальности», репортеры светских колонок воскуривали фимиам по поводу «невероятно мужской атмосферы безобразного беспорядка» в нем, доктор философии из университета бесцеремонно называл его «полным книг, но неорганизованным», а не имеющий университетского образования друг говорил о нем: «хорош, чтобы выпить в любое время и положить ноги на диван». А легкомысленная еженедельная радиопередача пускалась в разглагольствования по поводу «каменного, приземленного, не лишенного смысла жилища лысеющего левака и богохульника Эблинга Миса».

Бэйте, которая осматривала сейчас дом собственными глазами и у которой было преимущество информации из первых рук, он казался просто грязным.

Кроме первых нескольких дней, ее заключение не было слишком тяжелым. Оно казалось более легким, чем это получасовое ожидание в доме психолога — а может, за ней следят? Тогда она была с Тораном, по крайней мере.

Может, ей было бы и не так тяжело — если бы не уныло повисший длинный нос Магнифико, показывавший, что ему гораздо хуже.

Его ноги, как черенок трубки, были сложены под острым склоненным подбородком, как-будто он хотел свернуться и исчезнуть, — и рука Бэйты потянулась к нему с безотчетной нежностью, чтобы погладить, успокоить. Магнифико вздрогнул, потом улыбнулся:

— Конечно, моя госпожа, может показаться, что мое тело не слушается собственного разума и постоянно ожидает от других ударов.

— Нечего волноваться, Магнифико. Я с тобой, я никому не позволю обидеть тебя.

Он скосил на нее глаза, потом быстро отвел взгляд.

— Но раньше они держали меня подальше от вас и от вашего доброго мужа и, честное слово, вы можете смеяться, мне было так одиноко без вашей дружбы.

— Над чем же здесь смеяться. Мне тоже этого не хватало.

Клоун просветлел и еще ближе подтянул колени:

— Вы встречали этого человека, который должен повидать вас? — Очень осторожный вопрос.

— Нет. Но это знаменитый человек. Я видела его в телепередачах и довольно много слышала о нем. Я думаю, он хороший человек, Магнифико, который не причинит нам вреда.

— Да? — Шут беспокойно пошевелился. — Может, и так, моя госпожа, но он уже однажды расспрашивал меня. И он так громко и резко говорит, что я прямо пугаюсь. У него полно странных слов, и ответы не хотят выползать из моего горла. Я как-то даже поверил одному шутнику, который разыграл меня. Он говорил, что в такие моменты сердце заходит в дыхательное горло и не дает говорить.

— Но ведь сейчас все по-другому. Мы вдвоем против него одного, и он не сможет напугать нас обоих, правда?

— Да, моя госпожа.

Где-то хлопнула дверь, и дом наполнился ревом голоса. Миновав комнату, рев превратился в слова с резким:

— Убирайся отсюда к черту! — И два стража в форме, мелькнув в открывшейся двери, поспешно удалились.

Эблинг Мис вошел, положил аккуратно запакованный сверток на пол и подошел, чтобы пожать руку Бэйте с небрежной силой. Бэйта крепко, по-мужски, ответила на его рукопожатие. Мис изобразил притворное удивление, повернувшись к шуту, а потом наградил девушку более долгим взглядом.

Он спросил:

— Замужем?

— Да. Мы оформили это законно.

Мис помолчал. Затем снова спросил:

— Ну и как, счастливы?

— Пока да.

Мис пожал плечами, потом повернулся к Магнифико. Он развернул сверток:

— Ты знаешь, что в нем, дружок?

Магнифико вскочил со своего места и схватил инструмент со множеством клавиш. Он провел пальцем по рядам контактных кнопок и внезапно от радости сделал сальто назад, чуть не опрокинув стоявшую вблизи мебель.

Он каркнул:

— Визисонор, да такой, что мертвого заставит плясать! — Своими тонкими пальцами он медленно и нежно поглаживал его, слегка нажимая на контакты, останавливаясь ненадолго то на одной клавише, то на другой — и в воздухе перед ними появилось мягкое блестящее розоватое сияние, еле различимое для глаза.

Эблинг Мис сказал:

— Ну хорошо, малыш, ты говорил, что можешь потарабанить на одной из таких штучек, вот тебе шанс. Ты бы лучше настроил его. Он из музея. — Потом тихо Бэйте: — Насколько я понимаю, никто в Фонде не может из него к слова вытянуть.

Он наклонился ближе и быстро проговорил:

— Клоун не будет говорить без вас. Вы поможете?

Она кивнула.

— Хорошо! — сказал психолог. — Он почти все время боится, и я сомневаюсь, что его умственная сила позволит ему пройти через Психодетектор. Если мне понадобится вытащить из него что-нибудь как-нибудь по-другому, он должен чувствовать себя абсолютно спокойно. Вы понимаете?

Она снова кивнула.

— Этот визисонор — первый шаг вперед. Он говорил, что может заставить его играть, и теперешняя реакция достаточно ясно показывает, что это одна из величайших радостей в его жизни. Так вот — как бы он ни играл, будьте заинтересованной и подбадривайте его. Потом продемонстрируйте дружелюбие и доверие ко мне. Кроме того, соглашайтесь со мной во всем. — Затем он быстро взглянул на Магнифико, который, скрючившись в углу дивана, проворно что-то налаживал внутри инструмента. Шут был полностью поглощен своим делом.

Мис обычным тоном обратился к Бэйте:

— Вы когда-нибудь слышали о визисоноре?

— Однажды, — так же естественно ответила Бэйта, — на концерте редких инструментов. Меня это не впечатлило.

— Гм, я сомневаюсь, что вы слышали хорошее исполнение. Хороших исполнителей не так уж много. Не то, чтобы это требовало физической координации, — многоклавиатурный рояль требует гораздо больше, к примеру, — нужен определенный вид свободного мышления. — Потом потише: — Вот почему наш живой скелет может быть совсем не таким, как мы думаем. Чаще всего хорошие исполнители во всем остальном полные идиоты. Это как раз один из тех странных случаев, которые делают психологию такой интересной.

Затем он добавил с явным намерением изобразить непринужденный разговор:

— Знаете, как работает это штука? Я однажды специально разглядывал ее, и все, что мне удалось обнаружить, это что ее излучения стимулируют непосредственно оптический центр мозга, не затрагивая оптический нерв. Это действительно использование смысла, доселе не встречаемого в обычной природе. Замечательно, если подумать. Все, что вы слышите, хорошо. Это обычно. Барабанные перепонки, передняя часть ушного лабиринта и так далее. Но… шшш! Он готов. Нажмите на этот выключатель. Он лучше работает в темноте.

В темноте Магнифико был маленьким пятном, Эблинг Мис тяжело дышащей массой. Бэйта беспокойно напрягла зрение, сначала безуспешно. В воздухе почудилось тонкое, как тростник, дрожание, его неровное колебание все учащалось. Оно парило, падало и вновь поднималось, увеличивалось в размерах, обрушивалось, гудя — как шаровая молния, прожигающая занавески.

Маленький шарик, пульсирующий цветами, ритмично разросся и разорвался в воздухе бесформенными пятнами, которые кругами поднимались вверх и опускались вьющимися лентами, сплетавшимися в узор. Они соединялись в маленькие сферы, ни одна из которых не повторилась в цвете, и постепенно Бэйта начала ощущать что-то новое.

Она заметила, что, прикрывая глаза, отчетливее различает цвета; что каждое изменение цвета сопровождается соответствующим звуком; и что сами цвета трудно определить; и, наконец, что шарики уже не были шариками, а превратились в маленькие фигуры.

Маленькие фигурки, маленькие дрожащие огоньки, которые танцевали и колебались и которых были мириады; они исчезали и вновь появлялись из ничего, переливались один в другой и затем меняли свой цвет.

Совершенно неожиданно Бэйта подумала о том, что когда до боли закрываешь веки и затем терпеливо вглядываешься сквозь них, возникают маленькие цветные кружочки. Точно так же возникали движущиеся узоры в горошек, меняющие цвет, сжимающиеся концентрические круги, бесформенные пятна, ежесекундно дрожавшие. И все это увеличенное, многоцветное — каждая мельчайшая цветная точечка, представляющая собой фигуру.

Они стремительно неслись к ней парами, и Бэйта, внезапно задохнувшись, подняла обе руки, но фигурки закувыркались, и на мгновение она очутилась в центре сверкающей снежной метели, холодный свет соскальзывал с ее плеч и вниз по руке светящимся потоком, сползая с ее одеревеневших пальцев и медленно фокусируясь затем в воздухе. Под всем этим в жидком паре плавали звуки сотен инструментов, и она уже не могла отличить звук от цвета.

Ей было интересно, видел ли Эблинг Мис то же самое, а если нет, то что он видел. Удивление прошло, а потом…

Она снова стала смотреть. Маленькие фигурки — да были ли это маленькие фигурки? — маленькие, просто крошечные женщины с горящими волосами, которые поворачивались и быстро наклонялись, так что их можно было отчетливо рассмотреть — соединялись друг с другом в группки в форме звезд, которые тоже поворачивались, — затем музыка стала тихим смехом — девичьим смехом, зазвеневшим в ушах.

Звезды сблизились, засверкали навстречу друг другу, медленно переросли в структуру — и снизу внезапно быстро возник дворец. Каждый кирпич был своего цвета, каждый цвет был отдельной искоркой, каждая искра — пронзительным светом, который менял формы и направлял взгляд вверх к двадцати украшенным драгоценностями минаретам.

Появился блестящий ковер, кружась, плетя несуществующую паутину, которая заполнила все пространство, и светоносные вспышки вырвались вверх и стали деревьями, которые пели под музыку.

Бэйта сидела, поглощенная происходящим. Музыка закручивалась вокруг нее быстрыми лирическими потоками. Она вытянула руку и коснулась хрупкого дерева, и, распустившись, соцветия поплыли вниз и растаяли, каждый с чистым тоненьким звяканьем колокольчика.

Мелодию разорвали двадцать тарелок, и вся поверхность сосуда перед ней разгорелась и каскадами по невидимым ступенькам потекла вниз на колени Бэйте, где затем растеклась и полилась быстрым потоком, подбрасывая до пояса яростные искры, а через ее колени протянулась радуга, а на ней — маленькие фигурки…

Все вместе — и сад, и крохотные мужчины и женщины на мостике радуги, протянувшейся насколько хватало глаз, — плавали в завитках музыки, которые струились к ней…

А потом… почудилась испуганная пауза, колеблющееся внутреннее движение, быстрый спад. Краски разлетелись, собрались в шар, который съежился, поднялся и растаял.

И снова стало темно.

Тяжелая нога нащупывала педаль, нашла ее, и свет залил помещение, плоский свет прозаического солнца. Бэйта до слез заморгала, как будто снова желая приблизить то, что только что завершилось. Эблинг Мис выглядел приземистой инертной массой, со все еще круглыми глазами и раскрытым ртом.

Только Магнифико был самим собой и в тихом экстазе ласкал свой визисонор.

— Моя госпожа, — выдохнул он, — это действительно волшебный эффект. Здесь и равновесие и ответ, на который я почти не надеялся, во всей своей нежности и постоянстве. На нем я, кажется, мог бы творить чудеса. Как вам понравилась моя композиция, госпожа?

— А это была твоя? — задохнулась Бэйта. — Твоя собственная?

От такого благоговения его тонкое лицо стало пунцовым от кончика носа до самых ушей:

— Да, моя собственная. Мулу она не нравилась, но очень часто я играл ее для своего собственного удовольствия. Однажды, когда я был еще молод, я увидел дворец — огромный дворец, сверкающий драгоценностями, на который я смотрел издали во время веселого карнавала. Там были такие красивые люди, которых и во сне не увидишь, такие великолепные, что потом я нигде таких не видел больше, даже среди слуг Мула. То, что я создал, — лишь бледная копия, но мой слабый ум не может ничего лучшего. Я называю ее «Воспоминания о Рае».

Теперь, когда все вдруг заговорили, к Мису снова вернулась его активность.

— Послушай, Магнифико, — сказал он, — ты не смог бы сделать то же самое для других?

На минутку клоун испугался:

— Для других? — Он вздрогнул.

— Для тысяч народу, — вскричал Мис, — в Большом зале Фонда. Ты не хотел бы сам стать мастером, всеми уважаемым, богатым и… и… — У него не хватило воображения. — И все такое? Что скажешь?

— Но как я могу стать всем этим, сэр? Я ведь бедный клоун, не способный на великие вещи.

Психолог выпятил губы и тыльной стороной ладони провел по бровям. Затем сказал:

— Но твоя игра, дружище… Мир станет твоим, если ты сыграешь так для Мэра и Торгового Треста. Разве тебе этого не хотелось бы?

Клоун мельком взглянул на Бэйту.

— А она тоже там будет?

Бэйта рассмеялась:

— Конечно, глупыш. Разве похоже на то, что я оставлю тебя, когда ты скоро станешь знаменитым и богатым?

— Это все будет принадлежать вам, — ответил он искренне, — но даже если все богатства Галактики станут вашими, и этим я не смогу отплатить вам за вашу доброту.

— Но, — сказал вдруг Мис, — если ты сначала мне поможешь…

— В чем?

Психолог замолчал и улыбнулся:

— Лишь один поверхностный анализ, который не причинит боли. Он совсем не затронет кору твоего мозга.

Глаза Магнифико наполнились смертельным страхом:

— Только не анализ! Я видел, как он действует. Он высасывает мозг и оставляет череп пустым. Мул делал его на предателях, и они, безумные, ходили по улицам, пока кто-нибудь из жалости их не убивал. — Он поднял руку, чтобы оттолкнуть Миса.

— Это был психический анализ, — спокойно объяснил Мис, — но даже он может навредить человеку, только когда его неправильно применяют. Мой анализ всего лишь поверхностный и не опасен даже для младенца.

— Правильно, Магнифико, — подтвердила Бэйта. — Это нужно только для того, чтобы помочь победить Мула и держать его подальше отсюда. Как только это будет сделано, мы оба станем богатыми и известными до конца наших дней.

Магнифико протянул дрожащую руку:

— Тогда вы подержите меня за руку?

Бэйта взяла ее в обе руки, а шут широко раскрытыми глазами следил за приближением полированных терминальных пластин.

Эблинг Мис спокойно раскинулся на чересчур шикарном кресле в личных апартаментах Мэра Индбура, упорствующий в своей неблагодарности за то снисхождение, которое к нему проявили, и с неодобрением отметил, что Мэр ведет себя несколько нервно и суетливо. Он отбросил окурок сигары и выплюнул табак, попавший в рот.

— И кроме того, если тебе надо что-нибудь для следующего концерта в Мэллоу-Холле, Индбур, — сказал он, — ты можешь вышвырнуть этих электронных роботов обратно в их сточные канавы и заставить этого маленького уродца сыграть для тебя на визисоноре. Индбур, это нечто потустороннее.

Индбур сварливо заметил:

— Я не для того звал вас сюда, чтобы слушать здесь лекции о музыке. Какие сведения о Муле? Расскажите мне об этом. Есть что-нибудь о Муле?

— О Муле? Я же уже говорил тебе — я использовал поверхностный анализ и добился немногого. Я не могу применить психический анализ, потому что уродец до смерти боится, и его сопротивление может развеять психические связи, как только возникнет контакт. Но вот что мне удалось выяснить — если ты прекратишь тарабанить ногтями…

Во-первых, снимем со счетов физическую силу Мула. Возможно, он и силен, но большинство рассказов шута преувеличены из-за того, что у него в памяти один только страх. Он носит странные очки и его глаза способны убивать, он несомненно обладает силой воздействия на умы.

— Так же много мы знали в самом начале, — кисло прокомментировал Мэр.

— В таком случае, анализ подтверждает это, и, начиная отсюда, я действовал с помощью математических расчетов.

— И что же? Как много это займет времени? Ваше жонглирование словами меня оглушает.

— Я бы сказал, около месяца, и у меня могут появиться сведения для тебя. А может, и нет, конечно. Но что с того? Если это все выходит за рамки Плана Селдона, то наши шансы чрезвычайно малы, чертовски малы.

Индбур яростно набросился на психолога:

— Ну вот я и поймал тебя, предатель! Ложь! Попробуй скажи, что ты не из тех преступных разносчиков слухов, которые распространяют пораженческие теории и сеют панику по всему Фонду, делая мою работу в два раза тяжелее!

— Я? Я? — Мис медленно начинал сердиться.

Индбур ругнулся ему в лицо:

— Потому что, клянусь пылевыми облаками Космоса, Фонд выиграет, Фонд должен выиграть.

— Несмотря на потерю Хорлеггора?

— Это было не поражение. Ты тоже проглотил эту ложь? Нас превосходили в числе, и мы были преданы…

— Кем? — презрительно спросил Мис.

— Вшивыми демократами из сточной канавы — закричал ему в лицо Индбур. — Я давно знал, что Флот был просеян сквозь демократическое решето. Многих убрали, но осталось достаточно, чтобы сдача в плен двадцати кораблей в самой гуще происходящей битвы была объяснима. Достаточно, чтобы вызвать явное поражение.

Кстати, мой грубиян, простой патриот и олицетворение всех примитивных добродетелей, какие лично у вас связи с демократами?

Мис презрительно пожал плечом:

— Ты безумец, знаешь? А что ты скажешь по поводу второго отступления и потери половины Сайвенны? Снова демократы?

— Нет, не демократы, — маленький человечек опасно улыбнулся. Мы отступили, как всегда отступает Фонд, пока неизбежный ход истории не будет снова за нас. Я уже вижу результаты. Уже так называемое демократическое подполье издало манифесты, где оно клянется в верности и обещает помощь правительству. Это, может быть, и предательство, и прикрытие более глубокой измены, но я все равно хорошо пользуюсь этим. А пропаганда извлечет из этого все полезное, каковы бы ни были планы коварных предателей. А еще лучше…

— Куда уж лучше, Индбур?

— Судите сами. Два дня назад так называемая Ассоциация Независимых Торговцев объявила войну Мулу, и Флот Фонда был одним махом укреплен еще тысячей кораблей. Вы видите, Мул заходит слишком далеко. Сначала он видел нас разобщенными и грызущимися друг с другом, а теперь под давлением его атак мы объединяемся и становимся сильнее. Он должен проиграть. Это неизбежно — как всегда.

Мис все еще был настроен скептически:

— В таком случае, ты утверждаешь, что Селдон предусмотрел даже случайное появление мутанта?

— Мутанта! Я не отличаю его от простого человека, да и вы тоже, за исключением разве что бреда бунтаря-Капитана, нескольких нездешних юнцов да вонючего фокусника и шута. Вы забываете самые достоверные показания — ваши собственные.

— Мои собственные? — Мис на мгновение опешил.

— Ваши собственные, — ухмыльнулся Мэр. — Камера Времени открывается через 9 недель. И что? Открывается в случае кризиса. Если эта атака Мула не является кризисом, то где же тот «настоящий» кризис, которым открывается Камера Времени? Ответь мне, ты, нашпигованный мяч.

Психолог пожал плечами:

— Ну хорошо, если тебе так хочется. И все же сделай мне одолжение. Просто в случае… на случай, если старый Селдон будет держать речь и что-нибудь будет не так, позволь мне присутствовать на Большом Открытии.

— Ладно. Убирайся отсюда. И чтобы я тебя не видел. Девять недель!

— С огромным удовольствием, ты, высохший кошмар, — пробормотал про себя Мис, уходя.

18. Падение Фонда

Вокруг Камеры Времени сложилась обстановка, которая никак не подавалась определению. Это не было разрушением — все хорошо освещалось и проветривалось, стены были покрашены в веселый цвет, ряды вмонтированных стульев были удобны и явно предназначались для вечного пользования. Место не было даже древним, три столетия не оставили значительных следов. Но, естественно, не было приложено усилий для создания благоговейной и почтительной атмосферы — net было просто и буднично, почти голо.

После того как были сложены все расходы на празднование и вычисленная необходимая сумма была истрачена, осталось еще кое-что. И это кое что сосредоточилось вокруг стеклянной комнатки, которая занимала половину зала прозрачной пустотой. Четырежды за три столетия живое подобие Селдона сидело здесь и произносило речи. Дважды вещал он в пустоту.

В течение трех столетий и девяти поколений итог старик, видевший лучшие дни Вселенской Империи, которые он сам предсказал, все еще разбирался в Галактике своих пра-пра-пра-пра-правнуков лучше, чем они сами.

Пустая стеклянная комната терпеливо ждала.

Первым прибыл Мэр Индбур III, проехав на своем планетоходе для церемоний по притихшим и взволнованным улицам. Вместе с ним прибыл его личный стул, который был выше и шире тех, что находились здесь. Он был установлен впереди всех, и Индбур возвышался над всеми, если не считать пустое стеклянное пространство впереди него.

Официальное лицо слева от него торжественно и почтительно склонило голову:

— Ваше Превосходительство, все уже готово для наиболее широкой трансляции вашего сегодняшнего официального заявления.

— Хорошо. А пока пусть продолжаются специальные межпланетные программы о Камере Времени. Конечно, не должно быть никаких предсказаний или спекуляций любого толка по этому вопросу. Реакция населения по-прежнему удовлетворительная?

— Ваше Превосходительство, даже более чем. Порочные слухи, распространяемые ранее, значительно уменьшились. Всюду царит уверенность.

— Хорошо! — Он жестом приказал ему отойти, а сам поправил изысканный мех на плечах.

Уже было без двадцати двенадцать.

Избранная группа крупных лиц Мэрии — лидеры великих Торговых Организаций — появились поодиночке и парами в соответствии с финансовым положением и в зависимости от расположенности к ним Мэра. Каждый из них представился Мэру, был пожалован парой снисходительных слов и занял полагающееся ему место.

Откуда-то, совершенно неподходящий для этой чопорной церемонии, появился Ранду с Гавена и незаметно направился к месту Мэра.

— Ваше Превосходительство, — негромко проговорил он и поклонился.

Индбур нахмурился:

— Вам не была пожалована аудиенция.

— Ваше Превосходительство, я уже в течение недели прошу об этом.

— Я сожалею, что дела государственной важности, связанные с появлением Селдона…

— Я тоже об этом сожалею, но я вынужден просить вас отменить ваш приказ по поводу распределения кораблей Независимых Торговцев среди кораблей Фонда.

Индбур побагровел — его перебили:

— Это неподходящее время для дискуссий.

— Ваше Превосходительство, это единственное подходящее время, — настойчиво прошептал Ранду. — Как представитель Независимых Торговых Планет я заявляю вам, что этот приказ не может быть выполнен. Он должен быть отменен прежде, чем Селдон решит наши проблемы за нас. Когда необходимость пройдет, будет слишком поздно умиротворять всех, и наш альянс растает.

Индбур холодно уставился на Ранду:

— Вы отдаете себе отчет в том, что я возглавляю Вооруженные Силы Фонда? У меня есть право определять военную политику или нет?

— Разумеется, Ваше Превосходительство, но некоторые вещи все же неуместны.

— Я не вижу здесь ничего неуместного. Опасно позволять вашим людям разъединить флоты перед лицом такой угрозы. Разрозненные действия играют на руку, врагу. Мы должны быть едины, Посол, как в военном плане, так и в политическом.

Ранду почувствовал, как мышцы его горла напряглись. Он выпустил необходимый по этикету титул:

— Вы чувствуете себя в безопасности, потому что сейчас заговорит Селдон, и вы настроены против нас. В прошлом месяце, когда наши корабли нанесли поражение Мулу на Тереле, вы были мягким и податливым. Я вынужден напомнить вам, сэр, что корабли Фонда пять раз проиграли в открытых сражениях, а корабли Независимых Торговых Планет принесли вам ваши победы.

Индбур грозно нахмурился:

— Вы больше не являетесь желанным гостем на Терминусе, Посол. Просьба, о вашем возвращении поступит сегодня же вечером. Кроме того, ваша подрывная связь с демократическими силами на Терминусе будет — и уже была — раскрыта.

Ранду ответил:

— Когда я уйду, мои корабли последуют за мной. Я понятия не имею о ваших демократах. Я знаю только, что ваши корабли Фонда сдались в плен Мулу только по причине предательства высших офицеров, а не пилотов, демократы они были или нет. Двадцать кораблей Фонда сдались у Хорлеггора по приказу своего Вице-адмирала, хотя им ничто не угрожало и на них никто не нападал. Этот адмирал был лично вашим близким соратником — он председательствовал на суде над моим племянником, когда тот впервые прибыл с Калгана. Это не единственный известный нам случай, и мы не хотим рисковать ни кораблями, ни людьми с такими потенциальными предателями.

Индбур сказал:

— Вас возьмут под стражу, как только вы выйдете отсюда.

Ранду отошел, сопровождаемый молчаливыми презрительными взглядами кружка, состоящего из правителей Терминуса.

Было уже без десяти двенадцать!

Бэйта и Торан тоже пришли. Они привстали на своих местах и позвали проходящего мимо Ранду.

Ранду мягко улыбнулся:

— Вы все-таки здесь. Как вам это удалось?

— Магнифико был нашим политиком, — ухмыльнулся Торан. — Индбур настаивает, чтобы он сыграл свою композицию на визисоноре, посвященную Камере Времени, а сам он, конечно, будет выступать в роли героя. Магнифико отказался здесь быть без нас, и его нельзя было уговорить. Эблинг Мис с нами, вернее, был. Он где-то бродит. — Затем с внезапной серьезностью и силой он спросил: — Но что случилось, дядя? Вы плохо выглядите.

Ранду кивнул:

— Еще бы. Наступают плохие времена, Торан. Когда избавятся от Мула, боюсь, придет наш черед.

К ним подошел стройный торжественный человек в белом и приветствовал их поклоном.

Темные глаза Бэйты улыбнулись, и она протянула руку:

— Капитан Притчер! Вы снова не на космическом дежурстве?

Капитан пожал ей руку и склонился еще ниже:

— Ничего подобного. Это доктору Мису, как я понимаю, удалось притащить меня сюда, но ненадолго. Я снова завтра возвращаюсь на службу. Который час?

Было уже без трех двенадцать!

Магнифико был живым воплощением самоунижения и тошнотворного страха. Он весь сжался в клубок — в своем вечном стремлении спрятаться. Ноздри его носа раздувались, большие печальные глаза беспокойно бегали по сторонам.

Он сжал руку Бэйты, и когда она наклонилась к нему, прошептал:

— Как вы думаете, моя госпожа… Неужели все эти великие будут присутствовать, когда я… когда я буду играть на визисоноре?

— Конечно все, я уверена, — заверила Бэйта и легонько толкнула его. — И еще я уверена, все они думают, что ты самый замечательный исполнитель во всей Галактике, и что твой концерт — самый великолепный из когда-либо виденных. Так что выпрями спину и сядь как положено. Мы должны выглядеть достойно.

Он слабо улыбнулся ее притворному гневу и медленно распрямил свои длинные конечности.

Настал полдень…

…и стеклянная комната уже не пустовала.

Вряд ли кто-либо заметил момент появления. Все произошло в мгновение ока. Секунду назад ничего еще не было, а в следующую секунду — уже было.

В комнатке была фигура на инвалидном кресле, старая и сгорбленная, и на ее морщинистом лице светились лишь глаза. И голос был самым живым, что было у нее. На ее коленях лежала книга обложкой вниз Послышался мягкий, голос:

— Я — Хэри Селдон.

Он говорил в такую же звенящую тишину, какая иногда предшествует раскатам грома.

— Я — Хэри Селдон. Я не знаю, есть ли здесь кто-нибудь, мое чувственное восприятие мне ничего не говорит. Но это не важно. У меня есть некоторые опасения по поводу провала Плана. В течение первых трех столетий процентная вероятность отсутствия отклонения была 94,2 %.

Он помолчал, улыбнулся, затем добродушно сказал:

— Кстати, если кто-нибудь из вас стоит, вы можете сесть. Если кто-нибудь хочет курить, пожалуйста. Я не присутствую здесь в телесной оболочке. Мне не нужны церемонии.

Давайте вернемся к теперешней проблеме. Впервые Фонд столкнулся или, возможно, находится на грани гражданской войны. До сих пор все внешние атаки успешно отражались, это было неизбежно, и так следовало из строгих законов психоистории. Теперешнее нападение производится непокорной внешней группой из Фонда против чересчур авторитарного центрального правительства. Процедура была необходимой, результат очевиден.

Достоинство высокорожденной аудитории постепенно начало изменять ей. Индбур наполовину привстал со своего стула.

Бэйта наклонилась вперед. В ее глазах промелькнуло беспокойство. О чем это говорил великий Селдон? Она пропустила несколько слов…

— … необходимость компромисса очевидна по двум причинам. Восстание Независимых Торговцев вносит элемент новой неуверенности в правительство, которое стало чересчур самонадеянным. Элемент борьбы сохраняется. Хотя и побежденной…

Послышались громкие голоса. Ропот становился все громче, и в нем появились отголоски паники.

Бэйта сказала Торану на ухо.

— Почему он не говорит о Муле? Торговцы ведь никогда не восставали?

Торан пожал плечами.

Сидящая фигура весело говорила, невзирая на нарастающую тревогу:

— …новая, более крепкая правительственная коалиция была необходимым и выгодным логическим результатом гражданской войны, навязанной Фонду. И теперь только остатки старой Империи стоят на пути дальнейшего развития, но они, по крайней мере, в течение нескольких будущих лет не представляют проблемы. Конечно, я не могу открыть природу следующей проб…

В полном шуме губы Селдона двигались беззвучно.

Эблинг Мис с пунцовым лицом стоил рядом с Ранду, Он кричал:

— Селдон спятил! Он перепутал кризис, Разве вы, торговцы, планировали гражданскую войну?

Ранду тоненько ответил:

— Да, Мы планировали. Против Мула.

— В таком случае, Мул — дополнительная фигура. Неучтенная психоисторией Селдона. Что же это такое?

Во внезапно наступившей леденящей тишине Бэйта обнаружила, что комната снова опустела. Атомное сверкание стен погасло, мягкий поток кондиционированного воздуха исчез.

Где-то послышался надрывный вой сирены, который то приближался, то удалялся, и Ранду закричал одними губами:

— Космическая тревога!

Эблинг Мис приложил часы к уху и завопил:

— Остановись, Галактика! Есть у кого-нибудь здесь часы, которые идут?! — Он просто рычал.

Двадцать запястий были поднесены к двадцати ушам. И меньше, чем через двадцать секунд, стало ясно, что ни одни часы не шли!

— Значит, — сказал Мис, с мрачной и ужасной категоричностью, — что-то отключило всю атомную энергию в Камере Времени! И Мул атакует!

Вопль Индбура перекрыл шум:

— Занять свои места! Мул на расстоянии пятидесяти парсеков.

Был, кричал ему Мис, неделю назад. А сейчас Терминус бомбардируют!

Бэйту охватила глубокая депрессия. Она почувствовала ее толстые и плотные объятия, и дыхание стало с трудом вырываться из сжатого горла.

Снаружи отчетливо доносился шум собирающейся толпы, Двери распахнулись, и в них торопливо вбежала фигура, которая быстро заговорила с Индбуром, подскочившим к ней.

— Ваше Превосходительство, — прошептал человек. Ни одно транспортное средство не движется, ни одна внешняя линия связи не работает. Доложили, что Десятый Флот потерпел поражение, а корабли Мула находятся у границы атмосферы. Большая часть людей…

Индбур повалился на пол, замерев неподвижно и бессильно. Теперь во всем зале не было слышно ни звука. Даже растущая толпа боязливо молчала. Ледяная паника носилась над головами.

Индбур поднялся. К ею губам поднесли вино. Его губы зашевелились прежде, чем открылись глаза, и слово, которое они произнесли, было — «Сдаваться».

Бэйта почувствовала, что сейчас расплачется, не от стыда или унижения, а просто от отчаянного испуга. Эблинг Мис потянул ее за рукав:

— Идем, юная госпожа…

Ее буквально стащили со стула.

— Мы уходим, — сказал он. — И заберите с собой вашего музыканта. — Полные губы ученого дрожали и потеряли цвет.

— Магнифико, — слабо пробормотала Бэйта.

Клоун был в ужасе. Его глаза остекленели.

— Мул, — вскрикнул он. — Мул идет за мной!

Он как безумный задрыгал ногами, когда она коснулась его. Торан склонился над ним и занес кулак. Магнифико потерял сознание, и Торан понес его, перекинув через плечо, как мешок с картошкой.

На следующий день уродливые черные военные корабли Мула посыпались как дождь на поля планеты Терминус. Атаковавший генерал пронесся по пустой главной улице Терминус-Сити в планетоходе незнакомой модели, который был единственной движущейся машиной во всем городе, где все остальные машины стояли без движения.

Об оккупации было объявлено спустя ровно 24 часа с того времени, как Селдон появился перед бывшей властью Фонда.

Из всех планет Фонда только Независимые Торговцы еще держались, и теперь вся сила Мула, завоевателя Фонда, повернулась против них.

19. Начало поисков

Одинокая планета, Гавен, единственная планета единственного солнца в секторе Галактики, неровно вдававшемся в межгалактический вакуум, находилась в осаде.

В строго военном смысле слова она действительно была в осаде, потому что ни одна космическая территория в этой части Галактики не находилась дальше чем в двадцати парсеках от передовых баз Мула. За четыре месяца, прошедших со дня потрясшего всех падения Фонда, все коммуникации в Гавене развалились, как паутина под бритвой. Корабли с Гавена повернули обратно в свой мир и, таким образом, один лишь Гавен оставался сражающейся базой.

Во всех других отношениях осада была еще более плотной, потому что облака безнадежности и обреченности уже нависли…

Бэйта с трудом продвигалась по розовому проходу, мимо рядов молочного цвета пластиковых столов, и лишь по наитию нашла свое место. Она устроилась на высоком, без ручек, стуле, механически ответила на еле слышные приветствия, потерла уставший ноющий глаз тыльной стороной усталой руки и потянулась за своим меню.

Она успела почувствовать яростное отвращение к претенциозной подаче в нем различных блюд из тепличных грибов, которые считались самым большим деликатесом на Гавене и которые ее вкус, воспитанный Фондом, отказывался признавать съедобными, когда услышала всхлипывание рядом с собой и подняла глаза.

До этого момента она лишь поверхностно, как будто не зная, замечала Джадди, некрасивую, курносую невыразительную блондинку, которая сидела за столом наискосок от нее. А сейчас Джадди плакала, с отчаянием кусая мокрый платочек и глотая судорожные рыдания, пока ее лицо не побагровело. Ее бесформенный противорадиационный костюм был накинут на плечи, прозрачный лицевой щит съехал прямо в десерт и там и остался.

Бэйта присоединилась к трем девушкам, которые по очереди применяли такие всю жизнь известные и вечно бесполезные меры, как похлопывание по плечу, поглаживание по волосам и невнятное бормотание.

— Что случилось? — прошептала она.

Одна из них повернулась к ней и, пожав плечами, сдержанно сказала:

— Не знаю. — Затем, будто почувствовав несоответствие жеста сказанному, она потянула Бэйту в сторону.

— Просто у нее был тяжелый день, я думаю. И она переживает за своего мужа.

— Он на космическом дежурстве?

— Да.

Бэйта сочувственно протянула Джадди руку.

— Почему бы тебе не пойти домой? — Ее голос звучал дружелюбно и озабоченно, что резко контрастировало с предшествующим неясным бормотанием.

Джадди взглянула вверх чуть ли не с возмущением:

— Меня на неделе уже раз отпускали…

— Тогда ты просто уйдешь второй раз. Если решишь остаться, то на следующей неделе придется отсутствовать три дня, поэтому то, что ты сейчас отправишься домой, лишь послужит лишним доказательством патриотизма. Кто-нибудь из вас работает вместе с ней? Ну что ж, тогда позаботьтесь о ее карте. Сначала пойди умойся, Джадди, и верни на место персики и сметану. Ну, давай!.. Ууф!

Бэйта села на свое место и, печально вздохнув, снова взяла меню. Такое настроение было заразным. Плачущая девушка могла довести до бешенства в эти нервные дни весь ее отдел.

Она приняла неприятное решение, нажала нужную кнопку на подлокотнике и положила меню на место.

Высокая черноволосая девушка, сидевшая напротив нее, сказала:

— Что нам остается делать, как не плакать?

Ее красивые полные губы едва двигались, и Бэйта заметила, что в их уголках появилась осторожная, неприятная полуулыбка, которой сопроводилось ее последнее, вскользь произнесенное, слово.

Бэйта поняла намек, содержащийся в ее словах, презрительно взглянула на нее и с удовольствием принялась за еду, чтобы как-то отвлечься и подумать о себе. Она осторожно разорвала упаковку на столовых приборах и осторожно остудила их.

Она сказала:

— Ты не можешь думать о чем то другом, Хелла?

— О, да, — ответила Хелла. — Я могу. — Ловким движением пальцев она выбросила сигарету в специально предназначенное отверстие в полу, где окурок моментально сгорел, не оставив следа.

— Кстати. — Хелла сложила свои тонкие ухоженные руки у подбородка. — Я думаю, мы могли бы заключить хорошую сделку с Мулом и прекратить все эти безобразия. Ведь иначе у меня нет… хм… средств, чтобы быстро выбраться отсюда, когда Мул придет.

Гладкий лоб Бэйты не покрылся складками. Ее голос звучал легко и безразлично:

— У тебя случайно нет брата или мужа, который находится на боевых кораблях?

— Нет. И не вижу причин, когда можно жертвовать братьями или мужьями других.

— Жертва станет более вероятной для сдающегося.

— Фонд сдался, и там все тихо. Наших мужчин нет, и Галактика против нас.

Бэйта пожала плечами и мягко сказала:

— Я боюсь, что именно отсутствие мужчин тебя и волнует.

Она снова принялась за свое овощное блюдо и ела его в полной тишине. Никто вокруг не решился ответить на циничные слова Хеллы.

Бэйта быстро закончила, нажала кнопку, чтобы убрать после себя и приготовить место для следующего посетителя, и быстро вышла.

Новенькая, сидевшая через три места, спросила Хеллу громким шепотом:

— Кто это была?

Подвижные губы Хеллы безразлично скривились:

— Племянница нашего Координатора. Разве ты не знаешь?

— Да ты что? — Девушка быстро посмотрела вслед уходящей Бэйте.

— Что она здесь делает?

— Она член Законодательного Собрания. Разве ты не знаешь, что сейчас модно быть патриотом? Это так демократично, что меня аж тошнит.

— Послушай, Хелла, — сказала пухлая девица справа. — Она никогда не хвасталась своим дядюшкой. К чему эти разговоры?

Хелла проигнорировала вопрос своей соседки, презрительно посмотрела на нее и зажгла другую сигарету.

Новая девушка слушала беспрерывную болтовню сидящей напротив бухгалтерши. Слова неслись очень быстро:

— … она, наверное, была в Камере. Да, конечно, в Камере, знаешь, когда Селдон говорил, и говорят, что Мэр метал громы и молнии, и были беспорядки и всякое такое, знаешь. Она выбралась оттуда прежде, чем высадился Мул, и говорят, что ее побег был ужасен, ей пришлось прорываться через блокаду и все такое. Мне очень интересно, напишет ли она книгу об этом, такая книга о войне стала бы такой популярной, знаешь… И говорят, что она была в одном из миров Мула, на Калгане, знаешь, и…

Прозвенел звонок, означавший конец обеденного перерыва, и столовая постепенно опустела. Голос бухгалтерши продолжал жужжать, а голос новой девицы прерывал его только в подходящих местах, когда она, широко открывая глаза, тянула: «Да ты что!»

Огромные пещерные фонари были отключены то там, то здесь, делалось все темнее, что давало возможность всем праведным людям отдохнуть, когда ночью Бэйта вернулась домой.

Торан встретил ее у двери с куском хлеба с маслом в руке.

— Где ты была? — спросил он, жуя. Потом уже более разборчиво: — Я с боем раздобыл обед. Если его покажется мало, не ругай меня.

Она ходила вокруг него кругами, широко раскрыв глаза:

— Тори, где твоя форма? Почему ты надел гражданку?

— Выполняя приказ, Бэй. Ранду вместе с Эблингом Мисом где-то уединились, и что все это значит, я не знаю. Вот и все новости.

— А я? — она импульсивно рванулась к нему. Он поцеловал ее, прежде чем ответить: — Я думаю, да. Наверное, эго будет опасно.

— А что сейчас не опасно?

— Да уж. Да, кстати, я уже послал за Магнифико. Он, наверное, тоже поедет.

— Значит, его концерт на Заводе Двигателей придется отменить?

— Естественно.

Бэйта прошла в следующую комнату и села за еду, которая носила все признаки «с трудом добытой». Она быстро разрезала напополам бутерброды и сказала:

— Это плохо, насчет концерта. Девочки на заводе так хотели его увидеть. Магнифико тоже ждал его. Проклятие! Он такой чудак.

— Просто он пробуждает в тебе материнский инстинкт. Когда-нибудь у нас с тобой будет ребенок, и ты забудешь о Магнифико.

Бэйта ответила с полным ртом:

— Удивляюсь, как вас всех выношу с моим материнским инстинктом.

Потом она положила бутерброд и снова стала серьезной.

— Тори!

— М… м?

— Тори! Я сегодня была в Мэрии, в Бюро Производства. Вот почему я так задержалась сегодня.

— А что ты там делала?

— Ну… — Она помолчала. — Что-то происходит. Я так себя чувствовала — просто не могла там выдержать. Дух уже давно не тот. Девушки продолжают лить слезы совершенно без причин. Те, что не заболевают, становятся угрюмыми. В моей секции производят в три раза меньше, чем когда я пришла. И не было дня, чтобы на работе были все.

— Хорошо, — сказал Торан. — Что ты там делала?

— Задала несколько вопросов. И, Тори, точно такая же ситуация на всем Гавене. Падение производства, усиление антиправительственной агитации и недовольство правительством. Шеф Бюро только пожал плечами. И это после того как я час просидела в приемной, чтобы встретиться с ним, и прорвалась внутрь только потому, что я племянница Координатора. И он сказал, что не в силах ничего сделать. Откровенно говоря, мне кажется, что ему наплевать.

— Ну-ну, не сходи с ума, Бэй.

— И все-таки мне кажется, что ему наплевать. — Внезапно упрямо и яростно она заговорила: — Говорю тебе, что-то случилось. Это та же безысходность, которая поразила меня в Камере Времени, когда Селдон покинул нас. Ты ведь это сам почувствовал.

— Да.

— Ну вот. И теперь это то же самое, — продолжала она отчаянно. — И мы никогда не сможем противостоять Мулу. Даже если бы у нас были средства, нам не хватает мужества, духа и воли. Тори, нет никакого смысла бороться.

Торан не помнил, чтобы Бэйта плакала. Сейчас она тоже не плакала. Действительно нет. Но Торан положил ей руку на плечо и прошептал:

— Лучше забудь об этом, дорогая. Я знаю, что ты имеешь в виду. Но мы ничего…

— Да. Мы ничего не можем сделать! Так говорят все, и мы только сидим и ждем, когда нам в спину воткнут нож.

Она повернулась к остаткам еды и чая. Торан спокойно стелил постель. На улице было уже почти совсем темно.

Ранду был назначен Координатором Союза Городов Гавена, что было важным военным постом. По его собственной просьбе ему была отведена верхняя комната, из окна которой он мог смотреть на крыши домов и на городские парки. Сейчас в меркнущем свете огней, в сумерках город постепенно терял очертания. Ранду не утруждал себя раздумьями о символах.

Он сказал Эблингу Мису, в чьих прозрачных маленьких мягких глазах, казалось, было не больше интереса, чем в наполненном красноватым содержимым бокале:

— На Гавене существует поговорка, что, когда спускаются сумерки, всем праведным и трудолюбивым надо ложиться спать.

— Ты много спишь теперь?

— Нет. Мне неудобно обращаться к тебе так поздно, Мис. Мне теперь почему-то больше нравится ночь, чем день. Разве это не странно? Люди на Гавене уже четко приспособились к недостатку света, который означает необходимость сна. Я — тоже. Но теперь все по-другому.

— Ты что-то темнишь, — сказал спокойно Мис. — Ты окружен людьми в период пробуждения, и ты чувствуешь на себе их глаза и надежды. Ты не можешь расправить плечи под таким бременем. В период спячки ты свободен.

— Значит, ты тоже это чувствуешь. Это позорное чувство поражения?

Эблинг Мис медленно кивнул:

— Да. Это массовый психоз, какая-то чертова паника толпы. Галактика, Ранду, чего ты ждешь? Да здесь целую культуру свели к слепой невнятной вере в то, что народный герой прошлого все запланировал и теперь заботится о мельчайших подробностях их чертовых жизней. Такой образ мыслей стал чуть ли не религией, а ты знаешь, что это значит.

— Не имею не малейшего представления.

Мису совсем не улыбалась перспектива объяснять. Поэтому он поворчал, уставился на длинную сигару, которую задумчиво вертел между пальцев, и сказал:

— Он характеризуется сильной религиозной реакцией. Верования нельзя быстро искоренить без состояния массового шока — в таком случае наблюдается достаточно полная умственная деградация. Легкие случаи — истерия, патологическое чувство страха. Тяжелые случаи — сумасшествие и самоубийство.

Ранду покусал ноготь большого пальца:

— Когда Селдон подводит нас, другими словами, когда исчезает опора, на которую мы так долго рассчитывали, наши мускулы атрофированы, и мы уже не можем стоять без ее помощи?

— Точно. Немножко неуклюжая метафора, но верная.

— А как насчет твоих собственных мускулов, Эблинг?

Психолог сделал глубокую затяжку, а затем медленно и лениво стал пускать дым:

— Заржавели, но не атрофировались. Моя профессия заключается в необходимости немного мыслить самостоятельно.

— А ты видишь выход?

— Нет, но он должен быть. Может, Селдон не предвидел Мула. Может быть, он и не гарантировал нам победу. Но он ничего не говорил и о поражении. Он просто вышел из игры, мы остались сами по себе. Мулу нужна хорошая трепка.

— Но каким образом?..

— Только так, как можно побить любого: нанести удар по слабому месту. Послушай, Ранду, ведь Мул не сверхчеловек. Если его можно в конце концов победить, то каждый это поймет. Вся штука в том, что никто не знает, кто он, а легенды разносятся моментально. Предполагается, что он — мутант. Ну и что с того? Мутант значит «супермен» для всех неучей человечества. А здесь не в этом дело.

Было подсчитано, что каждый день в Галактике рождается несколько миллионов мутантов. Из этих нескольких миллионов лишь один или два процента могут быть определены только с помощью микроскопов и химии. Из одного или двух процентов макромутантов, то есть тех, чьи мутации видны невооруженным глазом или понятны невооруженному уму, всего лишь один или два процента уродов, годящихся лишь для балаганов, лабораторий или заранее обреченных. Из микрбмутантов, чьи отклонения не так велики, почти все являются безвредными и странными, необычными только в чем-то одном. В остальном нормальными, и даже субнормальными в большинстве случаев. Понимаешь, Ранду?

— Да. Но что же, все-таки, о Муле?

— Предполагая, что Мул мутант, мы считаем, что он обладает свойствами несомненно умственного порядка, которое может быть использовано для покорения миров. Во всех других отношениях у него несомненно есть недостатки, которые нам надо раскрыть. Он не будет скрытничать, не будет стесняться, если эти недостатки не явные и не гибельные для него. И если он мутант.

— А есть какая-нибудь альтернатива?

— Должна быть. Свидетельства того, что он мутант, имеются у Капитана Хана Притчера из того отдела, который когда-то был Разведкой Фонда. Он вывел свои заключения из неясных воспоминаний тех, которые заявляли, что знали Мула или того, кто мог быть Мулом, во младенчестве и раннем детстве. Притчер работал на очень зыбкой почве, и те свидетельства, что он собрал, могли быть специально оставлены Мулом для своих каких-то целей. Потому что Мулу несомненно играл на руку образ мутанта-супермена.

— Это интересно. Ты долго над этим думал?

— Я никогда об этом не думал в том плане, чтобы поверить. Это просто альтернатива, которую нельзя отбрасывать. К примеру, Ранду, предположи, что Мул открыл такую форму излучения, которая может подавлять умственную энергию. Так же как и то, которое подавляет ядерные реакции и которым он уже владеет. Что тогда, а? Может быть, это объяснит, что сейчас нас поражает, и что уже поразило Фонд?

Ранду, казалось, погрузился в мрачное молчание. Потом сказал:

— А каких результатов ты добился в экспериментах с шутом Мула?

И снова Эблинг Мис заколебался.

— Почти все так же безрезультатно. Я храбро разговаривал с Мэром незадолго до падения Фонда, в основном, чтоб поддержать его мужество и, частично, чтоб поддержать свое собственное. Если бы мои математические приборы были настолько совершенны, то я мог бы проанализировать всего Мула, имея лишь одного его шута. Тогда мутант попался бы. Тогда мы бы поняли те странные аномалии, которые уже успели меня озадачить.

— Какие?

— А подумай. Мул поразил корабли Фонда одиночными ударами, но он даже не пытался выйти на гораздо более слабый Флот Независимых Торговцев, чтобы уничтожить их в открытом бою Фонд сражен одним ударом, Независимые Торговцы противостоят всей силе Мула. Он первый раз применил свой Подавитель Полей против ядерного оружия Торговцев Мнемона. Был элемент случайности, который застал их врасплох, но они противостояли Подавителю, И с тех пор ему не удалось успешно применить его против Независимых Торговцев.

Но снова и снова оно срабатывало против сил Фонда. Оно даже действовало против самого Фонда. Почему? Учитывая наш запас сегодняшних знаний, все это не поддается никакой логике. Значит, там должны быть такие факторы, о которых мы ничего не знаем.

— Предательство?

— Это чушь, Ранду. Нецензурная чепуха. Во всем Фонде не было человека, который не был бы уверен в победе. Кто же предаст явно побеждающую сторону?

Ранду отошел к наклонному окну и невидящими глазами уставился в темноту. Потом сказал:

— Но мы теперь наверняка проиграем, хоть у Мула и достаточно уязвимых мест — будь он хоть скоплением пробелов…

Он не повернулся. И казалось, что это его спина и руки, которые он нервно потирал, говорили:

— Нам очень легко удалось уйти из Камеры Времени, Эблинг. Другим, наверняка, тоже. Но большинство не смогло. Подавитель Полей мог быть преодолен… Но это требовало много выдумки и необходимого трудолюбия. Все корабли Флота Фонда могли долететь до Гавена или любой другой планеты и продолжать сражаться, как это сделали мы. Но ни один процент так не сделал. В действительности, они сдались врагу.

Подполье Фонда, на которое многие из тех, кто находился здесь, так рассчитывали, не сделало никаких результативных шагов. Мул проявил себя достаточно умным политиком и пообещал сохранение частной собственности и доходов крупным торговцам, и те перешли на его сторону.

Эблинг Мис упрямо сказал:

— Плутократы всегда были против нас.

— Но и всегда держались за власть. Послушай, Эблинг. У нас есть причины поверить тому, что Мул или его оружие уже были в контакте с людьми, обладающими властью среди Независимых Торговцев. По крайней мере, известно, что десять из двадцати семи Торговых Миров перешли на сторону Мула. Еще десять, может быть, колеблются. На самом Гавене наверняка есть такие, кто не потерял бы свое счастье под властью Мула. Только кажется непреодолимым искушением — отказаться от с таким трудом завоеванной политической власти, если это сохранит тебе экономическое процветание, несмотря ни на какие катаклизмы.

— Ты думаешь, Гавен не победит Мула?

— Я не думаю, что Гавен будет с ним сражаться. — И теперь Ранду повернулся озабоченным лицом к психологу. — Я думаю, Гавен ждет момента, чтобы сдаться. Я тебя позвал именно для того, чтобы сказать это. Я хочу, чтобы ты оставил Гавен.

Эблинг Мис от изумления надул щеки:

— Как? Прямо сейчас?

Ранду вдруг почувствовал ужасную усталость:

— Эблинг. Ты самый великий психолог Фонда. Настоящие великие психологи ушли вместе с Селдоном, но ты лучший, кто теперь у нас есть. Ты наша единственная надежда на спасение от Мула. Но ты не можешь сделать этого здесь. Тебе необходимо уехать туда, где осталось что-то от Империи.

— На Трантор?

— Ты прав. От старой Империи не осталось камня на камне, но в ее центре еще что-то должно было сохраниться. У них там есть записи, Эблинг. Ты сможешь там больше познать математическую психологию, может быть, именно она тебе поможет понять мысли клоуна. Он, конечно, поедет с тобой.

Мис сухо ответил:

— Сомневаюсь, что он пожелает, даже несмотря на страх перед Мулом, — пока твоя племянница не поедет с ним.

— Я знаю об этом. Торан и Бэйта поедут с тобой для такого большого дела. И, Эблинг, есть еще одна причина, посерьезнее. Хэри Селдон основал два Фонда три столетия тому назад, в разных концах Галактики. Ты должен найти тот, Второй Фонд.

20. Конспиратор

Дворец Мэра — то, что когда-то было дворцом Мэра — неясно вырисовывался в темноте. Поверженный город был спокоен во время комендантского часа, под дымчатыми одиноко разбросанными звездами, царствовавшими в небе Фонда.

За три столетия Фонд вырос из маленького проекта небольшой группы ученых до огромной Торговой Империи, протянувшей свои щупальца в глубины Галактики, и всего полгода разделили то время, когда он был на вершине могущества, и печальный статус еще одной покоренной провинции.

Капитан Притчер отказывался понимать это.

Ночной город, угрюмый и мрачный, затемненный дворец, занятый победителями, были достаточно символичны, но Капитан Хан Притчер, находящийся у внешних ворот дворца с крошечной атомной бомбой под плащом, отказывался это признавать.

Чья-то тень двинулась к нему. Капитан склонил голову.

Донесся еле слышный шепот:

— Система сигнализации — как обычно, Капитан. Вы можете идти дальше. Она ничего не зафиксирует.

Капитан осторожно прошмыгнул под низкой аркой и направился по дорожке, вдоль которой располагались фонтаны, туда, где раньше был сад Индбура.

Его память не хотела возвращаться к тому дню четыре месяца назад в Камере Времени. И все же эти непрошеные воспоминания возвращались, поодиночке, друг за другом, чаще всего по ночам.

Старый Селдон, произносящий свои доброжелательные слова, которые были настолько неверными; беспорядочное смятение; Индбур, яркий костюм которого так не подходил к бледности его лица; быстро собирающиеся испуганные толпы, молчаливо ожидающие неизбежного приказа о сдаче; молодой человек — Торан, исчезающий через боковую дверь, неся на плече болтающегося шута Мула.

И сам он, неизвестно как вырвавшийся оттуда и нашедший свою машину мертвой…

Пробираясь затем сквозь неуправляемую толпу, которая уже покидала город, в неизвестном направлении…

Слепо направляясь к многочисленным крысиным норам, которые были, вернее, когда-то были, штаб-квартирами демократического подполья, в течение восьмидесяти лет постепенно уменьшавшегося и приходившего в упадок.

Сейчас крысиные норы были пусты.

На следующий день черные корабли захватчиков появились в небе, плавно спускаясь на скопление домов в соседнем городе. Капитан Хан Притчер почувствовал, как вокруг него сгущаются беспомощность и отчаяние.

Капитан Притчер рьяно пустился в поиски.

За тридцать дней он прошел двести миль пешком, переодевшись в обноски рабочего с гидропонного завода, чье мертвое тело он нашел на обочине дороги, и лицо Капитана уже успело покрыться жесткой красноватой щетиной.

И он нашел то, что осталось от подполья.

Это был город Ньютон, чьи жилые районы постепенно переходили от элегантности к нищете, где каждый дом походил на соседний. В узком проеме двери стоял мужчина с маленькими глазами, широкий в плечах, его сложенные в кулаки руки проступали сквозь карманы, и гибкое тело заслоняло проход.

Капитан пробормотал:

— Я от Мирана.

Мужчина мрачно ответил на пароль:

— Что-то рано Миран в этом году.

Капитан сказал:

— Не раньше, чем в прошлом году.

Но мужчина не посторонился. Он спросил:

— Кто вы?

— Разве вы не Фокс?

— Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

Капитан набрал побольше воздуха в легкие и спокойно сказан:

— Я — Хан Притчер, Капитан Флота, член Подпольной Демократ ческой Партии. Вы впустите меня?

Фокс сделал шаг в сторону. Он сказал:

— Мое настоящее имя — Орам Пэлли.

Он протянул руку. Капитан пожал ее.

Комната была ухоженная, но не роскошная. В одном углу стоял декоративный книго-фильмопроектор, который для военных глаз Капитана мог легко сойти за закамуфлированную пушку солидного калибра. Линзы проектора были направлены на дверной проем, и он мог иметь дистанционное управление.

Фокс проследил направление взгляда бородатого гостя и напряжен но улыбнулся. Он сказал:

— Да! Но это необходимо только во времена Индбура и его вампиров с лакейскими сердцами, К сожалению, этим нельзя воевать против Мула. Ничто не поможет против Мула. Вы голодны?

Челюсти Капитана напряглись под бородой, и он кивнул.

— Секундочку, если вы не возражаете… — Фокс достал жестянки из серванта и поставил две перед Капитаном Притчером. — Подержите на них палец и откройте, когда они достаточно нагреются. Потому что мой измеритель подогрева не работает. Только такие вещи напоминают, что продолжается война.

Он весело произнес эти быстрые слова, но во всей фразе не было ничего веселого, кроме тона. Его глаза остались холодно-задумчивыми. Он сел напротив Капитана и сказал:

— На том месте, где вы сидите, останется лишь пепел, если мне что-нибудь в вас не понравится. Знаете это?

Капитан не ответил. Стоящие перед ним банки открылись под давлением.

Фокс коротко бросил:

— Жуйте! Сожалею, но ситуация с едой весьма напряженная.

— Я знаю, — сказал Капитан. Он быстро ел, не поднимая глаз.

Фокс сказал:

— Я уже вас видел однажды. Я стараюсь вспомнить, но борода явно здесь не при чем.

— Я не брился тридцать дней. — Затем Капитан добавил с силой: — Что вы хотите? У меня правильный пароль. У меня есть удостоверение.

Его собеседник махнул рукой:

— О, я верю, что вы Притчер. Но сейчас полно людей, которые знают пароли, у которых есть удостоверение, и даже люди они те же — но они с Мулом. Вы когда-нибудь слышали о Леввоу?

— Да.

— Он с Мулом.

— Что? Он…

— Да. Это он был человеком, которого называли «Непобедимый». — Губы Фокса шевельнулись, как будто смеясь, но смех не прозвучал. — Потом есть еще Виллинг — тоже с Мулом. Гэрр и Нот — тоже с Мулом. Почему бы и Притчеру не быть с ним? Откуда я знаю?

Капитан лишь покачал головой.

— Но это ничего не значит, — сказал мягко Фокс. — У них должно быть мое имя, раз Нот ушел к ним. Поэтому, если вы действительно тот, за кого себя выдаете, вы в гораздо большей опасности, чем я, из-за нашего знакомства.

Капитан закончил есть. Он откинулся на спинку стула.

— Если у вас здесь нет организации, то где я могу найти ее? Фонд, может быть, и сдался, но лично я — нет.

— Но вы же не можете бродить вечно, Капитан. Люди Фонда должны теперь иметь разрешение, чтобы путешествовать из города в город. Вы знаете это? А также удостоверение личности. У вас есть оно? Кроме того, все офицеры старого Флота должны сообщать о своем местонахождении в ближайшую оккупационную штаб-квартиру. Вы же офицер?

— Да. — Голос Капитана был тверд: — Вы думаете, я боюсь? Я был на Колгане незадолго до того, как Мул захватил его. В течение месяца уже ни один из офицеров старого военного правителя не находится на свободе, потому что они естественно являются военными руководителями любого восстания. Подпольщики всегда знают, что ни одна революция не может быть успешна, если ее не поддерживает хотя бы часть Флота. Мул, очевидно, тоже это знает.

Фокс задумчиво кивнул:

— Достаточно логично. Мул разбирается в таких вещах.

— Я избавился от формы, как только мне представилась возможность. Я отрастил бороду. В конце концов, может быть, кто-то еще поступил так же.

— Вы женаты?

— Моя жена умерла. Детей у меня нет.

— В таком случае у вас есть иммунитет от заложников.

— Да.

— Хотите услышать совет?

— Если вам есть что сказать.

— Я не знаю, какова политика Мула в настоящее время и что он намеревается предпринять в будущем, но умелые мастера пока что не пострадали. Зарплата выросла. Производство всех видов атомного оружия процветает.

— Да? Звучит, как будто наступление продолжается.

— Не знаю. Мул изворотливый сукин сын, он, может, просто заигрывает с рабочими. Если уж Селдон не мог вычислить его в своей психоистории, то мне можно даже и не пытаться. Но на вас рабочая одежда. Это что-то предполагает, а?

— Я не квалифицированный рабочий.

— Но у вас же был в колледже курс по атомному оружию?

— Конечно.

— Этого достаточно. «Атом-Филд Беринге, Инк.» находится в городе. Скажите им, что у вас есть опыт. Те вонючки, которые управляли заводом для Индбура, теперь управляют им для Мула. Они не будут задавать вопросов, потому что им нужны рабочие руки, чтобы набивать свои карманы. Они выдадут вам удостоверение, и вы можете просить комнату в жилом районе Корпорации. Вам стоит попытаться немедленно.

Таким образом, Капитан Национального Флота Хан Притчер стал Щитоносцем Ло Моро из Пятого Цеха «Атом-Филд Берингс Инк.». И из агента разведки превратился в «конспиратора», спустившись вниз по социальной лестнице, — и это привело его спустя месяц туда, где раньше был личный сад Индбура.

В саду Капитан Притчер сверился с радиометром, который лежал на его ладони. Внутреннее предупредительное поле все еще действовало, и он стал ждать. Через полчаса атомная бомба во рту у него должна была взорваться. Он осторожно пошевелил ее языком.

Радиометр зловеще погас, и Капитан стал быстро продвигаться вперед.

Пока все шло хорошо.

Он подумал, что время жизни атомной бомбы было и его жизнью, что ее смерть была и его смертью — но и смертью Мула.

Таким образом, будет достигнут апогей четырехмесячной личной войны, которая родилась в недрах Ньютонского завода…

В течение двух месяцев Капитан Притчер носил свинцовые фартуки и тяжелые лицевые щиты, пока вся его военная выправка не сошла на нет. Он был простым тружеником, который копил свою зарплату, проводил все вечера в городе и никогда не касался политики.

В течение двух месяцев он не видел Фокса.

Наконец однажды у его скамейки споткнулся человек, и в его карман попал клочок бумаги. На нем было написано «Фокс». Притчер выбросил его в атомный мусоросжигатель, где тот мгновенно растворился в невидимую пыль, послав при этом выход энергии в миллимикровольт, — и вернулся к работе.

Тем же вечером он был в доме Фокса и принимал участие в карточной игре с двумя людьми, репутацию которых он знал, и еще с одним, которого он знал в лицо и по имени.

За картами и переходящими из рук в руки деньгами они разговаривали.

Капитан говорил:

— Это главная ошибка. Вы живете в несуществующем прошлом. Восемьдесят лет наша организация ожидала подходящего исторического момента. Мы были одурачены психоисторией Селдона: одна из первых предпосылок гласит, что индивидуум ничего не значит, что он не делает историю и что общие социально-экономические факторы направляют его, делая из него марионетку. — Он аккуратно раздал карты, оценил их достоинство и, положив деньги, сказал: — А почему бы не убить Мула?

— Но что хорошего из этого получится? — резко спросил мужчина слева от него.

— Видите, — сказал Капитан, сбросив две карты, — вот вам и отношение. Это всего лишь один человек, один из миллиардов. Галактика не перестанет вертеться, если умрет один человек. Но Мул не человек, он Мутант. Он уже расстроил План Селдона. Если вы проанализируете все это, то придете к выводу, что один человек, один мутант расстроил всю психоисторию Селдона. Если бы он никогда не жил, то Фонд никогда бы не пал. Если он прекратит жить, Фонд восстанет из руин.

Демократы в течение восьмидесяти лет сражались с мэрами и торговцами. Давайте попробуем убийство.

— Каким образом? — с холодной рассудительностью перебил Фокс.

Капитан медленно проговорил:

— Я три месяца думал над этим и не пришел ни к какому решению. Я пришел сюда, и спустя пять минут решение появилось. — Он быстро взглянул на человека, чье широкое лицо цвета розовой дыни улыбалось ему справа. — Вы когда-то были казначеем Мэра Индбура. Я не знал, что вы состоите в подполье.

— Так же как и я не знал о вас.

— В таком случае, вы, как казначей, обязаны были время от времени проверять систему сигнализации во дворце.

— Конечно.

— А сейчас Мул занимает дворец.

— Да, так было объявлено, хоть он и скромный завоеватель — не произносит речей, не делает заявлений и не появляется на людях.

— Это старая история, и она ни о чем не говорит. Вы, мой экс-казначей, как раз то, что нам нужно.

Карты были раскрыты, и Фокс собрал выигрыш. Затем снова он медленно раздал карты.

Бывший казначей по одной взял свои:

— Прошу прощения, Капитан. Я проверял систему сигнализации, но лишь эго входило в мои обязанности. Я ничего не знаю о ее устройстве.

— Я ожидал этого, но вы, должно быть, подсознательно помните, как все устроено. Это можно глубоко проанализировать, я имею в виду Психодетектор.

Красное лицо казначея внезапно побледнело и перекосилось. Он так сжал пальцы, что карты хрустнули в его руке.

— Психодетектор?

— Не стоит волноваться, — резко сказал Капитан. — Я знаю, как им пользоваться. Это не принесет вам никакого вреда, вы лишь несколько дней будете чувствовать слабость. А если что-то и произойдет, то это ваш риск, и вам придется заплатить эту дену. Некоторые из присутствующих, без сомнения, могут по контролю сигнальной системы определить длину волны различных комбинаций. Здесь есть и такие, кто мог бы изготовить маленькую бомбу с часовым механизмом, а я сам берусь отнести ее к Мулу.

Мужчины сгрудились у стола.

Капитан продолжал:

— В определенный вечер в Терминус-Сити начнется восстание по соседству с дворцом. Никаких стычек. Просто волнения, потом толпа разбежится. — В то время как дворцовая стража будет занята или, по крайней мере, отвлечена…

С того самого дня в течение месяца шла подготовка, и Капитан Хан Притчер из Национального Флота, став конспиратором, еще ниже спустился по социальной лестнице, став «убийцей».

Капитан Притчер, убийца, проник в сам дворец и почувствовал мрачное удовольствие от царившей там атмосферы. Надежная наружная система охраны предполагала, что внутри охранников будет немного. В данном случае их не должно было быть совсем. Он хорошо запомнил план этажей. Он бесшумно поднимался вверх по покрытому ковром наклонному полу. Поднявшись, он прислонился спиной к стене, затаился и стал ждать.

Маленькая закрытая дверь личных покоев была перед ним. За нею должен был быть мутант, победивший непобедимое. Было еще рано — в бомбе еще на десять минут оставалось жизни.

Прошло пять из них — и во всем мире не было слышно ни звука. Мулу осталось жить всего пять минут… Столько же, сколько и Капитану Притчеру…

Внезапно он сделал шаг вперед. Заговор больше не провалится. Когда взорвется бомба, вместе с ней превратится в прах и весь дворец. Разделявшая их дверь — в ста метрах — это ерунда. Но он хотел увидеть Мула, с которым вместе они должны были умереть.

Последним безумным движением он рванулся в дверь…

Она распахнулась, и из нее хлынул поток ослепительного света.

Капитан Притчер зашатался, но удержал равновесие. Стоящий в центре маленькой комнаты у подвешенного аквариума важный человек спокойно поднял голову.

Он был одет в черную мрачную форму и рассеянно постукивал пальцем по стеклу. Затем вдруг ударил посильнее, и золотая рыбка с красноперкой, как сумасшедшие, рванулись в разные стороны.

Он сказал:

— Входите, Капитан.

Под дрожащим языком Капитана зловеще ворочался маленький металлический шарик. Он чувствовал физическое бессилие предпринять что-либо. Бомба доживала последнюю минуту.

Человек в форме продолжал:

— Вы бы лучше выплюнули эту дурацкую штуку и освободили рот для речи. Она не взорвется.

Прошла минута, и наконец, медленным неверным движением, Капитан наклонил голову — и уронил серебристый шарик себе на ладонь. Затем с яростью отбросил его к стене. Тот ударился о стену с резким металлическим звуком, безобидно блеснув в полете.

Человек в форме пожал плечами:

— Ну ладно, хватит об этом. В любом случае, это не принесло бы вам никакой пользы, Капитан. Я не Мул. Вам придется удовлетвориться его Вице-королем.

— Откуда вы знали? — хрипло пробормотал Капитан.

— Во всем приходится винить только эффективную систему контрразведки. Я могу назвать каждого члена вашей маленькой банды, шаг за шагом проследить все ваши действия…

— И вы позволили этому так далеко зайти?

— Почему бы нет? Моей целью было разыскать вас и некоторых других. Особенно вас. Я мог бы взять вас еще несколько месяцев назад, когда вы все еще работали на «Ньютон Берингс Воркс», но так — гораздо лучше. Если бы вы не выдвинули план заговора самостоятельно, то кто-нибудь из моих людей предложил бы нечто подобное. Результат довольно драматический и полный черного юмора.

Взгляд Капитана стал тяжелым.

— Я тоже так считаю. Надеюсь, эго все?

— Только начало. Давайте, Капитан, присаживайтесь. Оставим героику тем дуракам, которых это восхищает. Капитан, вы способный человек. Согласно той информации, которой я обладаю, вы были первым в Фонде, кто признал силу Мула. С тех пор вы самостоятельно, довольно рискованно, стали исследовать начало жизни Мула. Вы были одним из тех, кто похитил его шута, который до сих пор, кстати, не найден и за которого последует наказание в полной мере. Разумеется, ваши способности признаны, а Мул не из тех, кто опасается способностей своих врагов, если их можно обратить в новых друзей.

— Ах вот на что вы намекаете? Ну уж нет!

— Конечно, да. Это и была цель сегодняшней комедии. Вы умный человек, хотя ваши маленькие хитрости против Мула так смешно провалились. Это даже с трудом можно назвать конспирацией. Или это часть вашего военного образования — терять корабли в безнадежных ситуациях?

— Сначала надо признать, что они безнадежны.

— Это признают, — мягко уверил его Вице-король. — Мул завоевал Фонд. И теперь он быстро превращается в базу для осуществления его дальнейших, более великих целей.

— Более великих целей?

— Покорение всей Галактики. Объединение всех распавшихся миров в новую Империю. Осуществление, вы, патриот-тугодум, мечты вашего собственного Селдона за семь столетий до того, как он надеялся воплотить ее. И в этом осуществлении вы можете нам помочь.

— Конечно, я могу. Да вот только не буду.

— Я понимаю, — кивнул Вице-король, — но ведь только три Независимых Торговых Планеты все еще противостоят ему. Но они долго не продержатся. И они будут последними из сил Фонда. Вы все еще цепляетесь?..

— Да.

— Напрасно. Добровольцы нужны больше всех. Но подойдет и кое-что другое. К сожалению, Мула сейчас нет на месте. Он, как обычно, возглавляет бой против сопротивляющихся торговцев. Но он постоянно выходит с нами на связь. Вам не придется долго ждать.

— Чего ждать?

— Вашего с ним разговора.

— Мул, — холодно сказал Капитан, — не сможет этого сделать.

— Но он сделает это. Сделал же со мной. Вы не узнаете меня? Да ну же, ведь вы были на Калгане, и вы видели меня. У меня был монокль, отделанное мехом пурпурное одеяние, высокий как корона головной убор…

Капитан одеревенел от растерянности.

— Вы были военным правителем Калгана!

— Да. А теперь я преданный Мулу Вице-король. Видите, он умеет убеждать.

21. Интерлюдия в космосе

Блокада проходила успешно. Но в огромном космическом пространстве даже все существующие флоты, находясь в самом близком соседстве, не могли бы перекрывать все пути. Одиночный корабль, умелый пилот и немного удачи — а дыр и щелей в пространстве всегда хватит.

С ледяным спокойствием Торан вел упирающийся корабль от одной звезды к другой. Если соседство с огромными массами делало межзвездные скачки запутанными и беспорядочными, то и работа вражеских приборов обнаружения становилась бесполезной — или почти.

Один лишь раз цепочка кораблей прошла внутреннюю сферу мертвого пространства, через блокированный субэфир которого нельзя было послать ни одного донесения. И впервые за три месяца Торан почувствовал, что он не одинок.

Прошла неделя, прежде чем вражеские программы заговорили о других вещах, кроме самовосхваляющих деталей о растущем контроле на Фондом. Именно в эту неделю вооруженный корабль Торана вылетел с Периферии торопливыми скачками.

Эблинг Мис позвал его из рубки, и Торан поднял уставшие глаза от расчетов.

— Что случилось? — Торан вошел в маленькую центральную каюту, превращенную Бэйтой в гостиную.

Мис покачал головой.

— Нас раздавили, насколько я понял. Репортеры Мула выпустили специальный бюллетень. Я подумал, может, тебя это заинтересует.

— Может быть. Где Бэйта?

— Накрывает обеденный стол и выбирает меню или что-то в этом духе.

Торан присел на низенькую кровать, служившую постелью Магнифико, и стал ждать. Пропаганда, содержащаяся в «специальных бюллетенях» Мула, была до ужаса монотонной. Сначала звучала военная музыка, потом слышался маслянисто скользкий голос диктора. В начале шли незначительные новости, постепенно сменяя одна другую. Затем следовала пауза. Наконец фанфары, и нарастающее возбуждение, и гвоздь программы.

Торан выдержал это. Мис бормотал что-то про себя.

Новости сыпались, полные обычной для военного времени фразеологии, вкрадчивыми словами, означавшими расплавленный металл и разорванные снарядами тела в космической битве.

«Скоростные эскадры крейсеров под командованием Генерал-Лейтенанта Саммина нанесш сегодня решительный удар по целям на Иссе…»

Неподвижное, ничего не выражающее лицо диктора уступило на экране место черноте космоса, прорезаемой быстрыми следами мелькающих в смертельной битве кораблей. Голос продолжал сквозь неслышимый грохот:

«Самым поразительным за все время боевых действий был второстепенный бой тяжелого крейсера ’’Гроздь» с тремя вражескими кораблями типа «Нова»…

Вновь на экране сменилось изображение. Огромный корабль вспыхнул, и один из лихорадочно атакующих, злобно сверкнув, выскользнул из поля зрения, развернулся и пошел на таран. «Гроздь» мгновенно пошел вниз и выдержал боковой удар, вихрем откинувший нападавшего.

Ровные безучастные сообщения диктора продолжались вплоть до последнего удара и последнего столкновения.

Затем последовала пауза и во многом похожая картина звуко- и видеорепортажа с Мнемона, с той лишь разницей, что было добавлено пространное описание приземления, последовавшего в результате столкновения, картина разрушенного города, согнувшихся изможденных пленников. Потом снова изображение поменялось.

Мнемону недолго осталось жить.

Снова пауза — и на этот раз пронзительный звук ожидаемых подробностей. Изображение на экране сменилось на длинный невыразительный коридор — по обеим сторонам стояли солдаты, и вдоль него правительственный чиновник в форме советника ходил взад-вперед быстрыми шагами.

Тишина была давящей.

Последовавший наконец голос был торжественным, медленным и тяжелым:

«По приказу нашего Короля объявляется, что планета Гавен, находящаяся в состоянии военного противостояния его воле, признала свое поражение. В настоящее время войска нашего Короля занимают планету. Остатки сопротивляющихся рассеяны, разрознены и быстро разгромлены».

Вновь исчезла картина, снова появился диктор, который значительно обратился ко всем гражданам с объявлением, что о дальнейших событиях будет сообщаться в порядке их поступления.

Затем послышалась танцевальная музыка, и Эблинг Мис дернул рубильник, отключавший питание.

Торан поднялся, и, шатаясь, побрел обратно, не говоря ни слова. Психолог даже не пытался остановить его.

Когда Бэйта вышла из кухни, Мис знаком приказал ей молчать.

Он сказал:

— Они взяли Гавен.

Глаза Бэйты округлились от недоверия:

— Уже?!

— Без боя. Без черт… — Он остановился и проглотил конец фразы. — Ты лучше не трогай Торана. Это ему ужасно неприятно. Давай поедим без него на этот раз.

Бэйта еще раз взглянула на дверь рубки, потом беспомощно оглянулась:

— Ну хорошо.

Магнифико держался за столом незаметно. Он не ел и не говорил, но уставился перед собой с напряженным страхом, который, казалось, начисто лишил его тело жизни.

Эблинг Мисс рассеянно оттолкнул замороженный фруктовый десерт и резко сказал:

— Две Торговых Планеты все еще сражаются. Они сражаются, истекают кровью, умирают, но не сдаются. И только на Гавене… Точно так же, как и в Фонде…

— Но почему, почему?

Психолог покачал головой:

— Это все взаимосвязано. Каждая странная черта этого — еще одни намек на характер Мула. Во-первых, вопрос того, как он мог покорить Фонд такой малой кровью, нанеся всего один решающий удар, в то время как Независимые Торговые Планеты выстояли. Глушение ядерных реакций было лишь ничтожным оружием. Мы обсудили это вдоль и поперек, и мне уже дурно от этого, и нигде это не сработало, кроме как с Фондом.

Ранду предполагал, — и седые брови Эблинга сошлись на переносице, — что мог быть лучевой Подавитель Воли. Вот что могло сработать на Гавене. Но почему же это не было использовано на Мнемоне и Иссе, которые даже сейчас сражаются с такой демонической силой, что нужна половина Флота Фонда вдобавок к силам Мула, чтобы справиться с ними? Да, я узнал корабли Фонда во время атаки.

Бэйга прошептала:

— Фонд, теперь Ганен. Беда идет за нами по пятам, не трогая нас пока. Мы всегда ускользаем в последнюю минуту. Будет ли это продолжаться бесконечно?

Эблинг Мис не слушал. Он выяснял что-то для себя.

— Но есть еще одна проблема, еще одна проблема. Бэйта, помнишь те новости, когда сообщили, что шут Мула не был найден на Терминусе, предположительно он бежал на Гавен, или его увезли туда его похитители. Бэйта, с ним связано что-то очень важное, нечто такое, что не теряет своего значения, то, что мы до сих пор не выяснили. Магнифико должен знать что-то, что гибельно для Мула. Я уверен в этом.

Магнифико, побелев и дрожа, запротестовал:

— Сэр… Благородный лорд…, я, правда, клянусь, что мой скудный ум не в состоянии постичь ваши желания. Я рассказал вам все, что только знал, с помощью вашего анализа вы вытянули из моего жалкого умишка даже то, что я знал, сам того не думая.

— Да, конечно, конечно… Но это очень мало. Этого настолько мало, что ни ты, ни я не можем понять, в чем тут дело. Но я должен понять это, потому что Мнемон и Исс скоро погибнут, а когда это произойдет, мы будем последними остатками, последними капельками Независимого Фонда.

При прохождении сердца Галактики звездные скопления встречались все чаще. Гравитационные поля накладывались одно на другое, создавая напряжение, достаточное для помех, которые во время прыжка нельзя было не учитывать.

Торан осознал это, когда очередной прыжок выбросил их корабль к ярко освещенному красному гиганту, злобно притягивавшему их. И объятия его удалось ослабить и полностью разомкнуть лишь спустя двенадцать бессонных нервных часов.

Имея ограниченное количество карт и совсем не имея достаточного опыта, навигационного и математического, Торан несколько дней посвятил тщательному продумыванию всех прыжков. Все принимали в этом участие. Эблинг Мис проверял математические расчеты Торана, Бэйта пробовала новые маршруты, используя различные обобщенные методы в поисках решений. Даже Магнифико посадили работать за машину для простых вычислений. Эта работа, один раз объясненная, доставляла ему огромное удовольствие, к тому же он удивительно хорошо с ней справлялся.

Поэтому к концу месяца, или почти в это время, Бэйта смогла нащупать красную линию, которая, как червяк, ползла через трехмерную модель корабля в Линзу-Галактику на пол пути к центру. И сказала, притворяясь злорадной:

— Знаете, на что это похоже? Это похоже на трехметрового земляного червя с колоссальным расстройством желудка. В конце концов, ты снова посадишь нас на Гавен.

— Посажу, — прорычал Торан, яростно хрустнув картой, — если ты не заткнешься.

— И здесь, — продолжала Бэйта, — наверное, есть сквозной путь, прямой как меридиан.

— Да? Ну тогда, во-первых, глупышка, нужно пять сотен кораблей и пять сотен лет, чтобы провести этот маршрут методом проб и ошибок, куда там моим вшивым картам ценой в полкредита! Кроме того, может быть, лучше избегать этих прямых путей. Они наверняка забиты кораблями. И к тому же…

— Ради Галактики, перестань молоть ерунду и пускаться в дурные рассуждения. Глядите, какой негодующий праведник!

Она запустила руки ему в волосы.

Торан завопил:

— У… у, пусти! — Он схватил ее за запястья и резко потянул вниз, и Торан и Бэйта, грохнувшись вместе со стулом, сформировали странную фигуру. Они задыхались, барахтаясь на полу, приглушенно смеясь и награждая друг друга притворными тумаками.

Тоан вырвался — вошел Магнифико, в лице ни кровинки.

— Что случилось?

Беспокойные морщины прорезали лицо клоуна:

— Приборы странно себя ведут, сэр. Я ничего не трогал, ведь я ничего не понимаю.

В два прыжка Торан снова был в рубке. Он тихо сказал Магнифико:

— Пойди разбуди Эблинга Миса. Пусть немедленно придет сюда.

Бэйте, которая пыталась руками привести в порядок волосы, он сказал:

— Бэйта, нас выследили.

— Выследили? — Руки Бэйты опустились. — Кто?

— Галактика их знает, — пробормотал Торан. — Но я думаю, они уже изготовились и зарядили орудия.

Он сел и низким голосом стал посылать в субэфир опознавательные сигналы корабля.

И когда вошел Эблинг Мис в халате и с блуждающими глазами, Торан сказал с ужасающим спокойствием:

— Кажется, мы находимся в границах местного внутреннего королевства, которое называется Автаркией Филиа.

— Никогда о таком не слышал, — отрывисто заметил Эблинг Мис.

— Я тоже, — ответил Торан, — но нас, тем не менее, остановил филианский корабль, и я не знаю, что из этого выйдет.

Капитан-инспектор филианского корабля поднялся ка борт с шестью вооруженными людьми, следовавшими за ним. Он был низкого роста, с жидкими волосами, тонкими губами, сухопарый. Сухо кашлянув, он открыл большую папку на чистой странице.

— Ваши паспорта и разрешение на полет корабля.

— У нас их нет, — сказал Торан.

— Ах, нет? — Он схватил переговорное устройство, притороченное к поясу, и быстро сказал в него: — Три мужчины и одна женщина. Бумаги не в порядке. — И сделал соответствующую запись в папке.

Потом спросил:

— Откуда вы?

— С Сайвенны, — осторожно ответил Торан.

— Где это?

— Сотня тысяч парсеков, 80 градусов к западу от Трантора, 40 градусов…

— Ну ладно, ладно. — Торан видел, что этот дотошный человек записал место их происхождения — «Периферия».

Филианин продолжал:

— Куда вы направляетесь?

Торан сказал:

— В сектор Трантора.

— Цель?

— Развлекательное путешествие.

— Везете какой-нибудь груз?

— Нет.

— Хммм… Это мы проверим. — Он кивнул, и двое вскочили.

Торан не пошевельнулся, чтобы помешать им.

— Что привело вас на филианскую территорию? — Глаза филианина недобро сверкнули.

— Мы не знали, где мы находимся. У нас нет хорошей карты.

— Вам придется заплатить сотню кредитов за то, что у вас ее нет. И конечно же, за все необходимые формальности, и так далее, и так далее.

Он снова заговорил в микрофон. Однако на этот раз больше слушал, чем говорил сам. Затем обратился к Торану:

— Вы разбираетесь в ядерной технологии?

— Немного, — ответил осторожно Торан.

— Да? — Филианин закрыл папку и добавил: — Люди с Периферии славятся этим. Одевайтесь и пойдете со мной.

Бэйта сделала шаг вперед:

— Что вы собираетесь делать с ним?

Торан мягко отстранил ее и холодно спросил:

— Куда вы намерены вести меня?

— Наша энергетическая установка нуждается в небольшом ремонте. Он пойдет с вами. — Его указательный палец был направлен прямо на Магнифико, чьи карие глаза широко раскрылись от ужаса.

— Зачем это ему идти? — с яростью спросил Торан.

Официальное лицо холодно посмотрело на него:

— Мне докладывали о пиратской деятельности в этом районе. Имеется описание одного из десяти известных убийц. Это чисто формальная процедура выяснения личности.

Торан заколебался. Но шесть человек и шесть бластеров были вескими аргументами. Он полез в шкаф за одеждой.

Часом позже он разогнулся внутри корабля филиан и взорвался от негодования:

— Но с моторами все в порядке, насколько я вижу! Стержни в порядке, Л-трубы нормально подают, анализаторы реакции работают. Кто за это отвечает здесь?

Главный инженер тихо сказал:

— Я.

— В таком случае выведите меня отсюда.

Его отвели в отделение для офицеров. В маленькой приемной можно было увидеть лишь ни о чем не говорящий монитор.

— Где тот человек, что прибыл со мной?

— Пожалуйста, подождите, — ответила надпись на мониторе.

Двадцать минут спустя привели Магнифико.

— Что они сделали с тобой? — быстро спросил Торан.

— Ничего, абсолютно ничего. — Магнифико отрицательно покачал головой.

Потребовалось 250 кредитов, чтобы выполнить требования Филии, 50 кредитов, чтобы их немедленно отпустили — и они снова были в открытом пространстве.

Бэйта сказала с вымученным смехом:

— Разве нам теперь не полагается эскорт? Разве мы не получим пинком под зад через границу?

Торан мрачно ответил:

— Это был не филианский корабль. И мы еще пока никуда не летим. Идите сюда.

Они все собрались вокруг него.

Он сказал, побелев:

— Это был корабль Фонда, и на борту были люди Мула.

Эблинг наклонился, чтобы поднять сигару, которую уронил:

— Здесь? Да ведь мы на расстоянии тридцати тысяч парсеков от Фонда.

Да. Что может помешать им проделать точно такое же путешествие? О, Галактика, Эблинг! Неужели ты думаешь, что я не разбираюсь в кораблях? Я видел их двигатели, и мне этого достаточно. Говорю тебе, это двигатель из Фонда в корабле Фонда.

— А как они сюда попали? — резонно спросила Бэйта. — Какие шансы случайной встречи отдельных кораблей в космосе?

Какая разница, — горячо возразил Торан. — Это значит, что за нами следовали.

— Следовали? — вскричала Бэйта. — Через гиперпространство?

Эблинг Мис устало вмешался:

— Это возможно при наличии хорошего корабля и великолепного пилота. Но все равно вероятность не убеждает меня.

— Я не заметал следы, — настаивал Торан. — Я сразу набирал скорость по прямой. И слепой вычислил бы наш путь.

— Ни черта бы он не мог! — завопила Бэйта. — С такими косыми прыжками, и совершенно не принимая во внимание наше первоначальное направление. Да мы просто проскакали в обратную сторону несколько раз!

— Мы теряем время, — вырвалось у Торана сквозь стиснутые зубы. — Это корабль Фонда под началом Мула. Он задержал нас, он обыскал нас. Он задержал Магнифико одного. Я же был в качестве заложника, чтобы вы все сидели тихо, даже если что-то и подозревали. И сейчас мы дадим им жару.

— Подожди! — Эблинг Мис вцепился в него. — Ты собираешься уничтожить нас из-за одного корабля, который, как ты считаешь, принадлежит врагу? Подумай, приятель. Неужели бы эти душегубы охотились за нами всю эту ужасную дорогу через половину вонючей Галактики, проверили нас, а потом отпустили?

— Их интересует, куда мы направляемся.

— Тогда зачем останавливать нас и настораживать? Нельзя сразу получить и то и другое.

— Я сделаю так, как считаю нужным. Пусти меня, Эблинг, или я сшибу тебя с ног.

Магнифико наклонился вперед со своей жердочки на спинке любимого стула. Его длинные ноздри раздувались от возбуждения:

— Я умоляю простить меня за то, что я вмешиваюсь, но мой бедный ум внезапно озарился странной мыслью.

Бэйта предвосхитила жест недовольства со стороны Торана, и, как и Эблинг, схватила его за руку.

— Давай, говори, Магнифико. Мы все тебя очень внимательно слушаем.

Магнифико сказал:

— Когда я был на их корабле, даже мои протухшие мозги были поражены тем стрекочущим страхом, который обуял меня. Честно говоря, я кое-что помню из того, что там произошло. На меня смотрели много мужчин и говорили на непонятном языке. Но под конец, как луч света сквозь гряду облаков, я увидел знакомое лицо. Всего на мгновение оно промелькнуло, но до сих пор оно в моей памяти, даже ярче, чем прежде.

Торан спросил:

— Кто это был?

— Тот капитан, который был с нами очень давно, когда вы в первый раз спасли меня от рабства.

Было совершенно ясно, что Магнифико собирался сразить их этим, и удовлетворенная улыбка, широко скользнувшая в тени его длинного носа, свидетельствовала, что он преуспел в своем намерении.

— Капитан… Хан… Притчер? — резко спросил Торан. — Ты в этом уверен? Ты достаточно в этом уверен?

— Сэр, я клянусь! — И шут положил костлявую руку на узкую грудь. — Я могу присягнуть в этом даже перед Мулом и сказать это ему в лицо. И даже вся его сила не поможет ему отрицать это.

Бэйта сказала с искренним изумлением:

— Что все это значит?

Клоун с готовностью обернулся к ней:

— Моя госпожа, у меня есть теория. Она снизошла на меня в готовом виде, как будто Дух Галактики нежно вложил ее в мою голову. — Он даже повысил голос, неслушая возражений Торана.

— Моя госпожа! — Он обращался исключительно к Бэйте. — Если этот Капитан точно так же, как и мы, имеет какую-то свою цель, если он введен нами в заблуждение — он будет подозревать нас в том, что мы следуем за ним по его пути, — как и мы его. Зачем, в таком случае, он ломал эту комедию, чтобы попасть к нам на корабль?

— Тогда зачем он хотел, чтобы мы зашли на его корабль? — спросил Торан. — Здесь что-то не сходится.

— Почему же — все сходится, — провозгласил клоун с нарастающим воодушевлением. — Он послал подчиненного. Который не знал нас, но описал ему нас в микрофон. Капитан был поражен, как я похож на самого себя, потому что, и правда, во всей великой Галактике не так уж много тех, кто был бы похож на мои бренные кости. Я подтверждал личности всех вас.

— Так он покидает нас?

— А что мы знаем о его миссии, да еще такой секретной? Он узнал, что мы не враги. И, зная это, разве было бы мудро с его стороны рисковать своим планом, делясь им с другими?

Бэйта медленно сказала:

— Не упрямься, Тори. Это действительно многое объясняет.

— Может быть, — согласился Мис.

Торан почувствовал себя беспомощно перед лицом такого объединенного сопротивления. Что-то в быстрых объяснениях клоуна волновало его. Что-то было не так. И все же он был озадачен, и против воли его гнев отступил.

— А я-то что, — прошептал он, — я думал, что у нас в руках один из кораблей Мула.

Потеря Гавена ослепила его.

Это было понятно всем.

22. Смерть на Неотранторе

Неотрантор… маленькая планета Деликасса, переименованная после Великого Разбоя, в течение почти столетия служившая местонахождением последней династии Первой Империи. Это был мир теней и Империи теней, и его значимость носила чисто юридический характер. Во время правления первого из Неотранторской династии…

Галактическая Энциклопедия.

Неотрантор — это действительно было имя! Новый Трантор! И когда произносили это название, поражала несхожесть нового Трантора и великого оригинала. На расстоянии двух парсеков солнце Старого Трантора все еще светило, и Имперская Столица Галактики прошлого столетия все еще бороздила космические просторы, в молчаливом и вечном движении по своей орбите.

На Старом Транторе все еще жили люди. Немного, может быть, сотня миллионов — там, где еще пятьдесят лет назад роилось сорок миллиардов. Огромный металлический мир лежал в обломках. Возвышающиеся опоры многоэтажных башен, начиная от самого основания, были взорваны и опустошены, в них все еще угадывались амбразуры и орудийные гнезда, остатки Великого Разбоя сорокалетней давности.

Было странно, что мир, бывший центром Галактики, в течение двух тысячелетий управляющим безграничным Космосом, и домом законодателей и правителей, чьи капризы не знали границ, мог погибнуть в течение месяца. Было странно, что мир, не затронутый волной всеобщего завоевания и последующих отступлений в первом тысячелетии, не тронутый гражданскими войнами и дворцовыми переворотами во втором, мог в конце концов погибнуть. Было странно, что Слава Галактики превратилась теперь в разлагающийся труп.

Это было жалкое зрелище!

Теперь, в течение столетий, вся деятельность пятидесяти поколений людей будет бессмысленна. Именно разрушительная сила их самих привела к нынешнему печальному состоянию. Миллионы уходили в небытие за миллиардами, разрушая блестящую металлическую поверхность планеты и обнажая почву, которая не видела солнца вот уже целое тысячелетие.

Окруженные механическими совершенствами, произведенными человеческими усилиями, промышленными чудесами, которые создало свободное от тирании окружающей среды человечество, они возвращались к земле. На огромных пустых транспортных магистралях теперь росли пшеница и кукуруза. В тени башен паслись овцы.

Но Неотрантор существовал — планета-задворки, погруженная в тень могучего Трантора, — пока императорская семья, с замирающим от страха сердцем, не бросилась сюда, как в последнее убежище, обгоняя пожары и пламя Великого Разбоя, и оставалась здесь до тех пор, пока ревущая волна восстания не пошла на убыль. И здесь, в каком-то призрачном великолепии, они правили мертвыми останками Империи.

Галактическая Империя состояла из двадцати сельскохозяйственных миров!

Дагоберт IX, лидер двадцати миров непокорных помещиков и угрюмых крестьян, был Императором Галактики, Властителем Вселенной.

Дагоберту IX было всего двадцать пять лет в тот проклятый день, когда он вместе со своим отцом прибыл на Неотрантор. Его глаза и мысли еще были затуманены славой и мощью Империи того времени. Но его сын, который однажды должен будет стать Дагобертом X, родился уже на Неотранторе.

Он знал только эти двадцать миров.

Открытая машина Джорда Коммасона была самой красивой машиной такого типа на всем Неотранторе — неоспоримо. Это никак не было связано с тем фактом, что Коммасон был самым крупным землевладельцем на Неотранторе. Но последнее сыграло свою роль. В юности он был другом и злым духом молодого Наследного Принца, настойчиво сопротивлявшегося властному контролю Императора средних лет. А сейчас он был другом и злым духом средних лет Наследного Принца, который полностью властвовал над старым Императором и ненавидел его.

Итак, Джорд Коммасон в своей машине, инкрустированной перламутром и золотом, не нуждавшейся в другой идентификации ее владельца, объезжал земли, принадлежавшие ему. Тысячи золотых, колышущихся, протянувшихся на километры полей пшеницы, принадлежавших ему; огромные богатства зернохранилищ, принадлежавших ему; фермеров, арендаторов и механизаторов, принадлежавших ему. И мудро решал свои проблемы.

С ним был только его изнуренный, высохший шофер, осторожно ведущий машину, преодолевая порывы ветра и улыбаясь.

Джорд Коммасон говорил ветру, открытому пространству и небу:

— Ты помнишь, Инчни, что я тебе сказал?

Редкие седые волосы Инчни растрепались на ветру. Он широко улыбнулся беззубым ртом, и его тонкие губы стали еще тоньше, вертикальные морщинки на его щеках сделались еще глубже, как будто он скрывал сам от себя какой-то важный секрет. Он шепотом прошепелявил сквозь оставшиеся зубы:

— Я помню, сэр, и я думаю об этом.

— И что же ты надумал, Инчни? — В вопросе послышалось нетерпение.

Инчни вспомнил, что он когда-то был молодым и красивым, и лордом на Старом Транторе. Инчни вспомнил, что на Неотранторе он стал безработным стариком, жившим от милостей Сквайра Джорда Коммасона, и платил за это своей проницательностью. Он тихонько вздохнул.

И снова прошептал:

— Очень выгодно распоряжаться гостями из Фонда. Особенно, сэр, если они прилетели всего с одним кораблем и если среди них всего один человек, способный сражаться. Им рады?

— Рады? — повторил Коммасон мрачно. — Возможно, но эти люди — маги, и они могут быть всесильны.

— Фью, — присвистнул Инчни, — расстояния скрывают правду. Фонд всего лишь планета. Ее граждане всего лишь люди. Если вы выстрелите в них, они погибнут.

Инчни вел корабль по заданному курсу. Река блестящей лентой серебрилась внизу. Он снова пробормотал:

— А они ничего не говорят о человеке, который будоражит все миры на Периферии?

В Коммасоне внезапно пробудились подозрения:

— Что ты знаешь об этом?

С лица шофера исчезла улыбка.

— Ничего, сэр. Так, просто спросил.

Сквайр недолго раздумывал. Он сказал с грубой прямолинейностью:

— Ты никогда не задаешь вопросы просто так. И твой метод получения сведений скоро затянет петлю на твоей костлявой шее. Но так и быть! Этого человека зовут Мул, и один из его подданных был здесь несколько месяцев назад по делам. Сейчас я жду другого… с выводами.

— А эти пришельцы? Разве это не те, кого вы ждете?

— У них нет тех документов, что нужны.

— Передавали, что Фонд захвачен…

— Я тебе такого не говорил.

— Так передавали, — спокойно продолжал Инчни. — А если это так, то они могут бежать от уничтожения. И их можно задержать для человека Мула — из дружеских побуждений.

— Да? — Коммасон заколебался.

— И, сэр, так как хорошо известно, что друг завоевателя является того лишь его самой последней жертвой — это будет только средство честной самозащиты. Ведь есть же такие вещи, как психодетекторы, а здесь у нас — четыре мозга из Фонда. А о Фонде можно узнать много чего полезного, и почти столько же о Муле, и тогда дружба с Мулом будет немного не такой… всепоглощающей.

Коммасон в тишине верхних слоев атмосферы с дрожью вернулся к своей первой мысли:

— Но что если Фонд не пал? Что, если все репортажи — это ложь? Ведь говорят — заранее предсказано, что он не может пасть.

— Мы уже прожили век прорицателей, сэр.

— И все же, если он не пал, Инчни? Посуди сам! Если он не пал. Мул обещал мне… — Он понял, что хватил через край, и пошел на попятный: — То есть он хвастался. Но похвальбы — это ветер, дело — вот что важно.

Инчни беззвучно засмеялся:

— Дела кажутся важными, пока за них не возьмешься. Едва ли чем Фонд с конца Галактики больше, чем просто пугало.

— Но есть еще Принц, — пробормотал Коммасон почти про себя.

— В таком случае он заодно с Мулом, сэр?

Коммасон не смог скрыть своего негодования:

— Не совсем. Не так, как я. Но он становится все более диким, все больше выходит из-под контроля. В нем сидит демон. Если я захвачу этих людей, а он отберет их для своих целей? У него хватит на это проницательности. Я еще не совсем готов ссориться с ним. — Он нахмурился, и его тяжелые щеки раздраженно обвисли.

— Я видел вчера этих незнакомцев несколько минут, — вдруг не к месту сказал седой шофер. — Она странная женщина — эта темноволосая. Она держится так же свободно, как мужчина, и ее странная бледность совсем не соответствует темному блеску волос. — В его хриплом шепоте почувствовалось почти теплота, и Коммасон повернулся к нему с удивлением. Инчни продолжал: — Принц, наверное, не сможет противостоять разумному компромиссу при всей проницательности. Вы сможете не беспокоиться, если оставите ему девушку.

На Коммасона снизошло озарение:

— Идея! Действительно, это хорошая мысль! Инчни, поворачивай назад! Инчни, если все обернется хорошо, мы сможем обсудить вопрос о твоем освобождении.

Коммасон испытал какое-то суеверное символическое чувство, когда нашел персональную капсулу, ждавшую его в кабинете по возвращении. Она пришла по известной немногим волне. Коммасон широко растянул рот в жирной улыбке. Прибывал человек от Мула, и Фонд действительно пал.

Спутанные видения, в которых Бэйте представлялся иногда Императорский дворец, не имели ничего общего с реальностью. И в ней нарастало смутное чувство разочарования. Комната была маленькая, невыразительная, обычная. А Дагоберт IX…

У Бэйты сложилось определенное представление о том, каким должен быть Император. Он не должен был выглядеть как чей-то добродушный дедушка. Он не должен был быть худым, седым и блеклым, и подающим чашки с чаем собственноручно, с выражением озабоченности о комфорте своих гостей на лице.

Но все было именно так.

Дагоберт IX хихикнул, наливая чай в протянутую ею чашку:

— Это огромное удовольствие для меня, дорогая. Это небольшой перерыв между церемониями и присутствием придворных. У меня в последнее время не было возможности встречать посетителей из моих внешних провинций. Сейчас этим всем занимается мой сын, потому что я постарел. Вы не видели моего сына? Хороший мальчик. Своевольный, правда. Но он молод. Не хотите ли душистую капсулу? Нет?

Торан осмелился прервать его:

— Ваше Императорское Величество…

— Да?

— Ваше Императорское Величество. Мы не хотели беспокоить вас…

— Чепуха! Какое же это беспокойство? Сегодня вечером будет официальный прием, но до этого мы свободны. Погодите, откуда, вы сказали, вы приехали? У нас, кажется, давно не было официальных приемов. Вы сказали, вы из провинции Анакреона?

— Из Фонда, Ваше Императорское Величество!

— Да, из Фонда. Я припоминаю теперь. Да, вспомнил. Это в моей провинции Анакреона. Я там никогда не был. Мой доктор запрещает мне далекие путешествия. Что-то я не помню последних докладов от моего Вице-короля Анакреона. Какие там условия? — заключил он с беспокойством.

— Государь, — пробормотал Торан, — я не жалуюсь.

— Что ж. Это весьма лестно. Я похвалю Вице-короля.

Торан беспомощно взглянул на Эблинга Миса, который бесцеремонно и громко заговорил:

— Государь. Мы говорили вам, что нужно ваше разрешение для посещения нами Императорской Университетской Библиотеки на Транторе.

— Трантор? — мягко спросил Император. — Трантор?

Потом его тонкое лицо искривилось от боли и удивления:

— Трантор?..

Он прошептал:

— Теперь припоминаю. Я собираюсь вернуться туда с большим числом кораблей. Вы поедете со мной. Вместе мы уничтожим бунтаря, Гилмера. Вместе мы восстановим Империю!

Его сгорбленная спина распрямилась; его голос окреп. На мгновение изгляд его стал твердым и уверенным, — и затем он заморгал и проговорил:

— Но Гилмер мертв. Мне казалось, что я вспоминаю… Да! Да! Гилмер мертв! Трантор мертв… На одно мгновение мне почудилось… Откуда, вы сказали, вы прибыли?

Магнифико прошептал Бэйте:

— Он что, действительно Император? Почему-то мне казалось, что императоры более великие и мудрые, чем обычные люди.

Бэйта шикнула на него. Потом сказала:

— Если Ваше Императорское Величество соблаговолит подписать приказ, позволяющий нам направиться на Трантор, это окажет огромную поддержку общему делу.

— На Трантор? — Император ничего не понимал.

— Государь. Вице-король Анакреона, от имени которого мы говорим, посылает сведения, что Гилмер все еще жив…

— Жив! Жив! — загрохотал Дагоберт. — Где? Будет война!

— Ваше Императорское Величество. Это пока еще неизвестно. Его местонахождение не выяснено. Вице-король посылает нас сообщить вам это, и только на Транторе мы можем выяснить, где он скрывается. Если его найти…

— Да! Да!.. Он должен быть найден… — Старый Император поплелся к стене и прикоснулся дрожащим пальцем к фотоэлементу. После невыразительной паузы он пробормотал:

— Мои слуги не идут. Я не могу ждать.

На чистом листе бумаги он нацарапал что-то и подписал жирным «Д». Он сказал:

— Гилмер узнает власть Императора. Откуда вы прибыли? С Анакреона? Какие там условия? Имеет ли имя Императора власть?

Бэйта взяла листок из его дрожащих пальцев:

— Люди боготворят Ваше Императорское Величество. Ваша любовь к ним широко известна.

— Мне придется посетить моих добрых подданных на Анакреоне, но мой доктор говорит… Я не помню, что он говорит, но… — Его серые глаза глянули пронзительно: — Что вы говорили о Гилмере?

— Ничего, Ваше Императорское Величество.

— Он не пройдет дальше. Возвращайтесь и сообщите это своим людям. Трантор будет держаться! Мой отец сейчас командует Флотом, и восставший мерзавец Гилмер замерзнет в космосе со всем своим поганым сбродом.

Он снова сел в кресло, и глаза его вновь заволокло туманом:

— О чем я говорил?

Торан встал и низко поклонился:

— Ваше Императорское Величество были очень милостивы с нами, но, к сожалению, время, отпущенное для аудиенции, прошло.

Одно мгновение Дагоберт IX действительно выглядел как Император, когда встал и расправил плечи. Посетители один за другим выходили, пятясь к двери…

…где двадцать вооруженных людей подошли к ним и взяли в кольцо.

Сверкнули бластеры…

Сознание медленно, толчками, возвращалось к Бэйте, но не было чувства «где я?». Она четко помнила странного старика, который называл себя Императором, и других, ждавших снаружи. Покалывание в суставах пальцев означало сильный удар рукояткой бластера. Она не открывала глаз и с болезненным вниманием прислушивалась к голосам. Их было двое. Один, негромкий и осторожный, с хитростью, запрятанной под внешней подобострастностью. Другой хриплый и густой, как-будто пьяный, выплескивающий тягучие фразы. Бэйте не понравились ни тот, ни другой.

Густой голос доминировал.

Бэйта поймала последние слова:

— Он будет жить вечно, этот старый сумасшедший. Он утомляет меня. Он раздражает меня. Коммасон, я сделаю это. Я ведь тоже старею.

— Ваше Высочество. Давайте сначала посмотрим, какую выгоду можно извлечь из этих людей. Может быть, мы найдем другие источники силы, чем те, которыми обладает ваш отец.

Густой голос почти исчез в неразборчивом шепоте. Бэйта услышала только одну фразу: «Девушка». За льстивым неприятным голосом послышался отвратительный низкий смешок, сменившийся дружески-покровительственным:

— Дагоберт, ты не стареешь. Те, кто утверждает, что ты вышел из возраста двадцатилетнего юнца, ошибаются.

Они вместе рассмеялись, а у Бэйты кровь застыла в жилах. Дагоберт… Ваше Высочество… Старый Император говорил о своем своевольном сыне, и слова, произносимые шепотом, тупо отдавались у нее в голосе. Но такие вещи не происходят в реальной жизни…

Внезапно над ней послышался голос Торана, быстро выкрикивающий проклятья.

Бэйта открыла глаза и в лице склонившегося над ней Торана увидела облегчение. Он яростно сказал:

— Вы ответите за этот бандитизм перед Императором! Отпустите нас!

До Бэйты внезапно дошло, что ее запястья и лодыжки прикованы цепями к полу и к стене.

Густой Голос подошел к Торану. Он был с брюхом, толстый, его нижние веки были обведены темными кругами, а волосы тоненьким пучком свешивались с головы. В его шляпе торчало веселое перо, и края камзола были обшиты серебряным металлическим орнаментом.

Он ухмыльнулся со странным удовольствием:

— Император? Бедный сумасшедший Император?

— У меня есть его пропуск. Ни один из его подданых не имеет нрава задерживать нас!

— Я не подданый, ты, космический мусор. Я регент и Наследный Принц, и ко мне надо обращаться только так. Что касается моего несчастного глупого отца, он просто развлекается, принимая иногда посетителей. А мы смеемся над ним. Это льстит его мнимому императорскому самолюбию. Но, конечно, ничего другого это не значит.

Затем он подошел к Бэйте, и она посмотрела на него презрительно. Он наклонился над ней, от него пахло мятой.

Он сказал:

— Коммасон, ее глаза подходят. Она еще симпатичнее с открытыми глазами. Это будет экзотическое блюдо для пресыщенного вкуса.

Со стороны Торана поднялась бесполезная волна протеста, которую полностью проигнорировал Наследный Принц, а Бэйта вся похолодела. Эблинг Мис все еще не приходил в себя, его голова бессильно склонилась на грудь. С внезапным удивлением Бэйта обнаружила, что глаза Магнифико открыты, широко открыты, как будто он уже давно пришел в себя. Эти огромные карие глаза повернулись к ней и светились с крошечного лица.

Он захныкал и кивнул головой в сторону Наследного Принца:

— У него мой визисонор.

Наследный Принц резко обернулся на новый голос:

— Так это твой, урод? — Он снял инструмент со своего плеча, где тот висел на зеленой ленточке, не замеченной Бэйтой.

Принц неуклюже провел по нему пальцами, попытался наиграть аккорд, но у него ничего не вышло:

— Ты умеешь играть на нем, урод?

Магнифико кивнул.

Торан внезапно сказал:

— Вы напали на корабль Фонда. Если Император не отомстит, то это сделает Фонд.

Медленно ответил другой, Коммасон:

— Какой еще Фонд? Или Мул уже не Мул?

На это не последовало ответа. Ухмылка Принца обнажила крупные неровные зубы. Связывающая клоуна цепь была разомкнута, и его рывком подняли на ноги. Визисонор сунули ему в руки.

— Играй, чудовище, — сказал Принц. — Сыграй нам серенаду любви и красоты для нашей иностраночки. Расскажи ей, что государственная тюрьма моего отца — вовсе не дворец. А я могу ее забрать туда, где она будет купаться в розовой воде и узнает, что такое любовь Принца. Спой нам о любви Принца, чудовище.

Он положил одно толстое бедро на мраморный стол и медленно повернул ногу. И его похабный взгляд привел Бэйту в бешенство. Мускулы Торана напряглись в нечеловеческом усилии под цепями. Эблинг Мис пошевелился и застонал.

Магнифико задохнулся:

— Мои пальцы одеревенели…

— Играй, урод! — заорал Принц. Он махнул рукой в сторону Коммасона, огни померкли, и в их неверном свете он, скрестив руки, стал ждать.

Магнифико быстрыми ритмичными движениями пальцев пробежал из конца в конец по многоклавиатурному инструменту — острая, скользящая, светящаяся радуга перекинулась через комнату. Послышался низкий нежный звук, печальный, плачущий. Затем он поднялся до грустного смеха, внизу же слышались однообразные аккорды.

Казалось, темнота стала еще более непроглядной и густой. Музыка достигала Бэйты словно сквозь мягкие складки невидимых одеял. Она увидела блестящий свет, как будто из глубины колодца сияла одинокая свеча.

Машинально она напрягла глаза. Свет стал еще ярче, но оставался неясным. Он суматошно двигался, менял цвета, музыка внезапно стала металлической, дьявольской — поплыла в высоком крещендо. Свет быстро замелькал, в такт колдовскому ритму. В свете — что-то стало корчится. Что-то с отравленными металлическими чешуйками корчилось и зевало. И музыка корчилась и зевала вместе с ним.

Бэйта боролась со странным ощущением, а потом внезапно догадалась. Все было почти так же, как тогда, в Камере Времени, в те последние дни на Терминусе. Это была тяжелая, липкая паутина ужаса и отчаяния. Девушка была подавлена.

Музыка плясала над ней, устрашающе хохоча, и отчаянный ужас на другом конце телескопа, в маленьком кружке света, пропал, когда она резко отвернулась. Лоб у нее стал мокрым и холодным.

Музыка замерла. Наверное, она звучала минут пятнадцать. Теперь в тишине огромное наслаждение охватило Бэйту. Ослепленная светом, она увидела покрытое потом лицо Магнифико с безумными глазами рядом с собой, скорбное.

— Моя госпожа, — выдохнул он, — как вы?

— Неплохо, — прошептала она, — но почему ты играл так?

Внезапно она вспомнила о присутствии других в комнате. Торан и Мис неподвижно и беспомощно лежали у стен, но ее глаза не остановились на них. Принц замер в странной позе у ножки стола. Коммасон дико стонал, с открытым перекошенным ртом.

Коммасон вздрогнул и бессмысленно завопил, когда Магнифико сделал пару шагов к нему.

Магнифико обернулся, прыжком подскочил к Мису и Торану и освободил их.

Торан рывком поднялся, жаждущими, напряженными руками схватил за горло помещика:

— Ты пойдешь с нами! Ты нам нужен, чтобы мы точно добрались до корабля.

Два часа спустя в кухне корабля Бэйта приготовила потрясающий домашний пирог, и Магнифико отметил возвращение в космос, набросившись на него, пренебрегая всеми манерами поведения за столом.

— Вкусно, Магнифико?

— У-гу.

— Магнифико?

— Что, госпожа?

— Что это ты там играл?

Шута передернуло:

— Я… Я лучше не скажу. Я выучил это однажды, а визисонор сильно влияет на нервную систему. Конечно, это была дьявольская штука, и она не создана для таких невинных, как вы, моя госпожа.

— Ой, да ну, Магнифико. Я не такая уж невинная. Не льсти. Я видела то же, что они?

— Надеюсь, нет. Я играл это исключительно для них. Если вы видели что-то, то это было лишь край его, то было издали.

— И этого было достаточно. Ты знаешь, что Принц потерял сознание?

Магнифико мрачно проговорил, глядя поверх большого, облитого кремом куска торта:

— Я убил его, моя госпожа.

— Что? — Она судорожно сглотнула.

— Он уже был мертв, когда я остановился — или мне пришлось бы продолжать дальше. Мне было наплевать на Коммасона. Его самой большой угрозой была смерть или пытки. Но, моя госпожа, этот Принц дьявольски смотрел на вас, и… — Он остановился от смешанного чувства негодования и смущения.

Бэйта почувствовала, как ею овладевают странные мысли, усилием воли подавила их.

— Магнифико, у тебя такая тонкая душа.

— О, моя госпожа… — Он наклонил покрасневший нос к пирогу, но почему-то не ел.

Эблинг Мис глянул в иллюминатор. Трантор был уже близко — он невероятно ярко сверкал металлическим покрытием.

Торан стоял рядом с ученым. Он горько сказал:

— Мы прилетели зря, Эблинг. Люди Мула опередили нас.

Эблинг Мис потер лоб рукой, потерявшей свою прежнюю округлость. Он что-то нечленораздельно промычал в ответ.

Торан сказал раздосадовано:

— Послушай же, эти люди знают, что Фонд пал. Послушай…

— А? — Мис удивленно поднял взгляд. Затем он мягко взял Торана за руку и совершенно без всякой связи с предыдущим разговором сказал:

— Торан, я… Я смотрел на Трантор. Знаешь… У меня престранное чувство… с тех пор как мы очутились на Неотранторе.

Это какое-то нетерпение, которое толкает и толкает изнутри. Торан, я могу сделать это, я знаю, что могу. Все так отчетливо в моем мозгу — никогда не было такой ясности.

Торан посмотел на него и пожал плечами. Эти слова не придали ему никакой уверенности.

Он непонимающе произнес:

— Мис?

— Да?

— Ты не видел корабль, который прибыл на Неотрантор, когда мы покидали его?

Последовал быстрый ответ:

— Нет.

— Я видел. Может, это мое воображение, но мне показалось, что это тот самый филианский корабль.

— С Капитаном Притчером на борту?

— Космос знает, с кем на борту. То, что рассказал Магнифико… Он следовал за нами сюда, Мис.

Эблинг Мис промолчал.

Торан энергично спросил:

— Что с тобой случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

Глаза у Миса были задумчивые: блестящие и странные. Он не ответил.

23. Руины Трантора

Нет сложнее проблемы в Галактике — найти что-нибудь на огромной планете. Трантор. Нет ни континентов, ни океанов на протяжении тысяч миль. Нет ни рек, ни озер, ни островов, на которых мог бы остановиться глаз, пробившись сквозь гряды облаков.

Покрытая металлом планета была, вернее, когда-то была, одним колоссальным городом, и только старый Императорский Дворец можно было распознать из космоса. «Бэйта» облетела всю планету почти на высоте воздушной машины — и вновь продолжила мучительный поиск.

Из полярных регионов, где ледяные покрытия металлических конструкций свидетельствовали о разрушении или запустении устройств кондиционирования погодных условий, они направились на юг. Порой они могли узнавать, с поправками, иногда с очень значительными поправками, то, что видели в действительности и что показывала им неточная карта, взятая на Неотранторе.

Но наконец они безошибочно увидели это. Дыра в металлическом каркасе планеты была миль в пятьдесят. Необычная зелень простиралась на сотни квадратных миль, включая в себя великолепие древних резиденций Императора.

«Бэйта» зависла в воздухе и была сориентирована. Они ориентировались только по гигантским дамбам. Длинные прямые стрелы на карте — гладкие блестящие ленты под ними.

То, что карта обозначала как Университетский Городок, было найдено по наитию. Над плоской территорией, которая когда-то была шумным космодромом, корабль снизился.

И, только спустившись, они попали в хаос металла, который сверху походил на гладкое прекрасное видение, на поверку оказавшееся разбросанными, разбитыми, покинутыми обломками, оставшимися от Разбоя. Спиралевидные шпили были срезаны, гладкие стены скручены, искорежены, и на мгновение мелькнул будто выбритый участок земли, метров пятьдесят в квадрате, черный и вспаханный.

Ли Сентер подождал, пока корабль осторожно приземлится. Это был чужой корабль, явно не с Неотрантора, и он про себя вздохнул. Чужие корабли и запутанные дела с людьми из открытого космоса могли означать конец недолгих дней мира, возвращение к старым напыщенным временам войн и смерти. Сентер был руководителем Группы, он отвечал за старинные книги, и в них он читал о тех старых временах. Он не хотел, чтобы они возвращались.

Прошло, может быть, минут десять, пока странный корабль удобно устроился на равнине, но много воспоминаний успело пронестись в голове за это время. Сначала была огромная ферма его детства, которая всплыла в памяти лишь как огромное скопление людей. Затем последовало переселение молодых семей на новые земли. Ему было тогда десять, он был единственным ребенком, озадаченным и испуганным.

Затем были новые строения, огромные металлические пластины были выкорчеваны с корнем и отброшены в сторону, верхний слой земли был перепахан, удобрен и укреплен; соседние строения были снесены и сровнены с землей; другие были переделаны в жилые дома.

Урожаи должны были расти и созревать, мирные отношения должны были налаживаться с соседними фермами…

Были рост и развитие, и спокойное умелое самоуправление. Вырастало новое поколение упорных маленьких подростков, приросших к земле. Тот день, когда его выбрали руководителем Группы, был величайшим днем, и впервые со дня своего восемнадцатилетия он перестал бриться, и обнаружились первые признаки колючей Бороды Руководителя.

А теперь снова может вторгнуться Галактика и нарушить всю эту идиллию изоляции.

Корабль приземлился. Сентер молча смотрел, как открылся люк. Вышли четверо, настороженно осмотрелись. Три разных мужчины: молодой, старый и тонкий, с клювом. Идущая рядом женщина держала себя на равных с ними. Рука Сентера нащупала два шелковистых клинышка бороды, когда он шагнул вперед.

Он встретил их всем понятным миролюбивым жестом. Он протянул обе руки натруженными мозолистыми ладонями вверх.

Молодой человек сделал два шага вперед и повторил его движение:

— Я пришел с миром.

Диалект был странный, но слова приветствия понятны. Сентер ответил глубоким голосом:

— Да будет мир. Мы приветствуем вас от имени гостеприимной Группы. Вы голодны? Вас накормят. Вы хотите пить? Вас напоят.

Последовал медленный ответ:

— Благодарим вас за вашу доброту и обещаем рассказать о ней, когда вернемся на нашу планету.

Странный ответ, но хороший. Стоящие позади Сентера люди из Группы улыбались, и из останков окружающих зданий появились женщины.

Уже у себя дома он достал из потаенного места закрытую коробочку со стеклянными стенками и предложил каждому гостю длинные толстые сигары, которые хранились для торжественных случаев. Однако перед женщиной он заколебался. Она села среди мужчин. Незнакомцы, видимо, этого ожидали, даже позволяли такое нахальство. Скованно он предложил коробку и ей.

Она с улыбкой взяла сигару и затянулась ее ароматным дымом с удовольствием, которого он никак не ожидал. Ли Сентер с трудом подавил негодование.

Натянутый разговор в ожидании трапезы остановился на вопросе фермерства на Транторе.

Старик спросил:

— Как насчет гидропоники? Разумеется, для такой планеты, как Трантор, гидропоника решила бы все проблемы.

Сентер медленно покачал головой, он не был уверен. То, что он читал в книгах, не давало ответов на многие вопросы:

— Искусственное возделывание земли с применением химикатов? Нет, не на Транторе. Эта гидропоника требует целой индустрии, к примеру, огромной химической промышленности. А во время войны или бедствий, когда промышленность терпит крах, люди голодают. И потом, ведь нельзя все выращивать на химии. Многие продукты теряют свои качества. Земля чем дешевле, тем лучше — но без химии никуда не годится.

— А у вас большие запасы продовольствия?

— Большие, разве что только однообразные. Мы держим птицу, которая обеспечивает нас яйцами, а еще молочный скот для молоко-продуктов, но запасы мяса поступают к нам от торговли с иностранцами.

— Торговли? — Молодой человек внезапно оживился. — Значит, вы торгуете. А что вы экспортируете?

— Металл, — последовал краткий ответ. — Судите сами. У нас есть готовый запас, уже обработанный. Они прилетают с Неотрантора на кораблях, разрушают указанную территорию, увеличивая нам тем самым место для обработки земли, и оставляют нам мясо, консервированные фрукты, пищевые концентраты, сельскохозяйственное оборудование и так далее. Они увозят металл, и это обоюдовыгодно.

Они полакомились хлебом и сыром, а овощное рагу было просто восхитительно. Лишь во время десерта, состоящего из замороженных фруктов, единственного импортного продукта в меню, пришельцы перестали быть просто гостями. Молодой человек достал карту Трантора.

Ли Сентер медленно изучил ее. Он выслушал их и сказал:

— Университетский Городок — это заброшенная территория. Мы, фермеры, ничего не растим там. Мы даже стараемся не заходить туда. Это одна из наших старинных реликвий, мы ее не трогаем.

— Мы ищем знания. Мы ничего не потревожим. Мы оставим корабль в залог. — Это предложил старик, дрожа от нетерпения.

— В таком случае, я могу провести вас туда, — сказал Сентер.

В ту ночь, когда незнакомцы спали, Ли Сентер послал на Неотрантор донесение.

24. Обращение

Между просторными зданиями Университетского Городка совсем не чувствовалось жизни Трантора, которая еле пульсировала. Везде царила торжественная и одинокая тишина.

Пришельцы из Фонда ничего не знали о головокружительных днях и ночах кровавого Разбоя, который не затронул Университета. Они ничего не знали о времени, прошедшем после падения Имперской власти, когда студенты со взятым напрокат вооружением, бледные, неопытные, но решительные, создавали добровольную армию защитников центра науки Галактики. Они ничего не знали о Семидневной Битве, о перемирии, которое дало свободу Университету в то время, когда даже Императорский Дворец был затоптан сапогами ненадолго воцарившегося Гилмера и его солдат.

Те, из Фонда, впервые приближающиеся сюда, лишь осознали, что в мире перехода от выхолощенного старого к энергичному новому это место было спокойным и приятным музеем былого величия.

Они самовольно вторглись в это пространство. Молчаливая пустота не признавала их. Академическая атмосфера еще, казалось, была здесь жива и вся переполошилась от причиненного ей беспокойства.

Здание Библиотеки было обманчиво небольшим, но оно простиралось глубоко в подземелье, окаменевшее в задумчивой тишине. Эблинг Мис остановился перед искусно сделанными стенами приемной.

Он прошептал — здесь можно было только шептать:

— Я думаю, мы уже пропустили комнату, где хранится каталог. Я остановлюсь здесь.

Его лоб горел, а руки дрожали.

— Только не смейте мне мешать, Торан. Вы мне принесете еду сюда?

— Конечно, о чем речь. Мы сделаем все, чтобы помочь тебе. Может, нужно что-нибудь, так ты скажи…

— Нет, я должен остаться один.

— Ты уверен, что найдешь то, что нужно?

Эблинг Мис ответил с уверенностью:

— Я знаю, что найду.

Торан и Бэйта вплотную занялись «ведением домашнего хозяйства» по-нормальному, чего никогда еще не делали за год семейной жизни. Это было странное «домашнее хозяйство». Они жили среди великолепия, но с неподходящей для него простотой. Еда доставлялась с угодий Ли Сентера и оплачивалась всякой ерундой, которую можно было найти на любом корабле торговца.

Магнифико научился пользоваться проектором в читальном зале Библиотеки и засел за приключенческие романы, до такой степени погрузившись в них, что даже чаще, чем Эблинг Мис, забывал о пище и сне.

Сам же Эблинг с головой ушел в книги. Он настоял, чтобы ему натянули гамак в Зале Психологии. Его лицо вытягивалось и бледнело. Его красноречие было потеряно, и любимые проклятия и ругательства были заживо погребены. Были даже периоды, когда он с трудом мог узнать Бэйту и Торана.

Он был сам собой только с Магнифико, который приносил ему еду и часто часами сидел, глядя на него с какой-то странной восхищенной одержимостью, пока старейший психолог расшифровывал бесконечные цитаты, все время обращался к бесконечным книгам-фильмам и в каком-то диком умственном усилии двигался вперед к видимой лишь ему цели.

В полутемной комнате Торан подошел к ней и резко сказал:

— Бэйта!

Бэйта виновато посмотрела на него:

— Да? Я тебе нужна, Тори?

— Естественно, нужна. Какого черта ты тут сидишь? Ты все время странно себя ведешь, с тех пор как мы прибыли на Трантор. Что с тобой случилось?

— О, Тори. Прекрати, — сказала она устало.

— «О, Тори, прекрати», — нетерпеливо передразнил он ее. Потом внезапно мягко сказал: — Ты не скажешь мне, что случилось, Бэй? Тебя что-то тревожит.

— Нет! Ничего, Тори. Если ты будешь все время ворчать и ворчать, то я сойду с ума. Я просто… думаю.

— Думаешь о чем?

— Ни о чем. Ну… о Муле, о Гавене, о Фонде и обо всем. Об Эблинге Мисе и о том, найдет ли он что-нибудь о Втором Фонде, и поможет ли нам то, что он найдет, и о тысяче других вещей. Ты удовлетворен? — Она говорила возбужденно.

— Если об этом тяжело думать, то не лучше ли бросить? Это не очень-то приятно, и потом, не очень-то нам помогает.

Бэйта вскочила и слабо улыбнулась:

— Ну хорошо. Я — счастлива. Видишь, я улыбаюсь, и мне весело.

Снаружи послышался взволнованный крик Магнифико:

— Моя госпожа…

— Что случилось? Идем…

Бэйта внезапно резко вскрикнула, когда в открытой двери показалось большое тяжелое лицо…

— Притчер! — закричал Торан.

Бэйта судорожно выдохнула:

— Капитан! Как вы нашли нас?

Хан Притчер вошел внутрь. Его голос был ровен, отчетлив и совсем ничего не выражал:

— Теперь у меня звание Полковника… войск Мула.

— Войск… Мула? — протянул Торан.

Они втроем застыли.

Магнифико дико уставился на Притчера и спрятался за Торана. Никто не обратил на него внимания. Бэйта села, сцепив дрожащие руки:

— Вы арестуете нас? Вы действительно перешли на их сторону?

Полковник быстро ответил:

— Я прибыл не за тем, чтобы арестовывать вас. В моих инструкциях нет никакого упоминания о вас. Я совершенно свободен в своих действиях по отношению к вам, и я предпочитаю продолжать нашу старую дружбу, если вы позволите.

Лицо Торана перекосилось от еле сдерживаемой ярости:

— Как вы нашли нас? Вы что же, были на филианском корабле? Вы следовали за нами?

На деревянном, ничего не выражающем лице Притчера промелькнуло что-то вроде смущения:

— Я был на филианском корабле. Я встретил вас в первый раз… ммм… случайно.

— Эта случайность математически невозможна.

— Нет. Просто довольно невероятна, поэтому мое утверждение остается в силе. В любом случае, вы же признались филианам, — хотя, собственно, такого государства, как Филиа, нет, — что вы направлялись в сектор Трантора. И так как у Мула давно уже есть связи на Неотранторе, было легко выследить вас. К сожалению, вы улетели прежде, чем я прибыл, но ненамного раньше. У меня было время приказать фермерам на Транторе прислать подтверждение о вашем прибытии. Это было сделано, и вот я здесь. Я могу сесть? Я прибыл с дружескими намерениями, поверьте мне.

Он сел. Торан склонил голову и безнадежно задумался. Совершенно механически Бэйта стала готовить чай.

Торан резко поднял взгляд:

— Ну, чего же вы ждете, Полковник? Если это не арест, то что тогда? Покровительственное взятие под охрану? Зовите своих людей и отдавайте приказ.

Притчер терпеливо покачал головой:

— Нет, Торан. Я пришел по собственной воле поговорить с вами, убедить вас в бесполезности того, что вы делаете. Если мне это не удастся, я уйду. Вот и все.

— Вот и все? Ну, тогда давайте, валяйте вашу пропаганду, преподносите нам свою речь и уходите. Я не хочу никакого чая, Бэйта.

Притчер со сдержанной благодарностью взял чашку. Медленно попивая чай, он со спокойной уверенностью смотрел на Торана. Потом заговорил:

— Мул действительно мутант. И его нельзя победить из-за самой природы мутации…

— Почему? Что за мутация такая? — спросил Торан едко. — Может, вы нам скажете?

— Да, скажу. И то, что вы узнаете, не повредит ему. Видите ли… Он может регулировать эмоциональный баланс людей. Звучит как ловкий фокус, но там менее с этим трудно бороться.

Бэйта вмешалась:

— Эмоциональный баланс? — Она нахмурилась. — Может, вы объясните? Я не совсем понимаю.

— Я имею в виду то, что ему легко посеять в способном генерале чувство, скажем, безоговорочной преданности Мулу и полную веру в его победу. Его генералы находятся под эмоциональным контролем. Они не могут предать его, они не могут колебаться — этот контроль постоянный. Самые способные его враги становятся самыми преданными его поданными. Военный правитель Калгана без боя сдает свою планету и становится его Вице-королем в Фонде.

— А вы, — горько продолжила Бэйта, — предаете ваше дело и становитесь посланником Мула на Транторе. Все ясно.

— Я еще не закончил. В обратном направлении удар Мула работает еще более эффективно. Отчаяние — это тоже эмоция. В самый ответственный момент главные люди в Фонде, главные люди на Гавене — отчаялись. Их планеты пали почти без борьбы.

— То есть, вы хотите сказать, — спросила напряженно Бэйта, — что то чувство, которое я испытывала в Камере Времени, было влиянием Мула на мой эмоциональный контроль?

— И на мой тоже. На всех. Как там, на Гавене, было в последние минуты.

Бэйта отвернулась.

Полковник Притчер с жаром продолжал:

— Это действует на индивидуума точно так же, как и на целые миры. Вы можете найти силу, которая заставляла бы добровольно сдаваться, когда этой силе так того захочется, или стать преданным слугой, когда она так этого пожелает?

Торан медленно проговорил:

— Почему я должен верить, что это правда?

— Разве вы можете по-другому объяснить падение Фонда и Гавена? Разве вы можете по-другому объяснить мое обращение? Подумайте. Что вы, или я, или целая Галактика совершили против Мула за все это время? Хоть что-то мизерное?

Торан почувствовал в этом вызов.

— Космос свидетель, я могу! — внезапно с яростным удовлетворением заорал он. — Ваш прекрасный Мул имеет связи на Неотранторе, которые должны были задержать нас, да? Эти связи либо прерваны, либо никуда не годятся. Мы убили Наследного Принца и оставили еще одного охающим идиотом. Мул не остановил нас там. И много чего еще у него не вышло.

— Нет, почему, совсем нет. Это были вовсе не наши люди. Наследный Принц был проспиртованной серостью. Второй, Коммасон, был феноменально глуп. На своей планете он имел власть, но это не удержало его от пороков, зла и полной некомпетентности. Мы совершенно не имели к ним никакого отношения. Они были просто притворщики…

— Именно они задержали нас, или пытались.

— И снова нет. У Коммасона был личный раб, человек по имени Инчни. Задержание было его политикой. Он стар, но он послужит нашей теперешней цели, вы не могли его убить, видите.

Бэйта обернулась к Притчеру. Она не притрагивалась к своему чаю:

— Но по вашему собственному утверждению, вашими собственными эмоциями легко управлять. У вас есть вера в Мула, доверие к нему, но какая-то неестественная, болезненная вера в Мула. Разве ваши суждения имеют какую-то ценность? Ведь вы потеряли всю способность объективно мыслить.

— Вы ошибаетесь. — Полковник медленно покачал головой. — Просто мои эмоции зафиксированы. Мой разум остался прежним. На него можно воздействовать в разных направлениях с помощью моих зафиксированных эмоций. Но он не подвергается насилию. И многие вещи я вижу даже яснее сейчас, когда освободился от предыдущих направлений эмоций.

Я понимаю, что программа Мула умна и достойна. За то время, что я был… обращен, я проследил всю его карьеру с самого начала семь лет назад. Обладая своей умственной силой мутанта, он начал, победив наемника и его банду. Имея это, плюс его умственную силу, он завоевал планету. Имея это, плюс его силу, он распространял свою власть, пока не смог тягаться с военным правителем Калгана. Каждый шаг логически следовал за предыдущим. Имея в кармане Калган, он получил первоклассный флот, и имея его и свою силу, он смог напасть на Фонд.

Фонд — это ключ. Это величайшее пространство индустриальной концентрации в Галактике, а имея в своих руках ядерную технологию Фонда, он фактически является господином Галактики. Имея эти технологии и опять же свою силу, он может заставить остатки Империи признать его власть, и со временем, со смертью старого Императора, который выжил из ума и долго не протянет, короноваться как Император. Тогда у него будет и имя, и действительное положение. А с этим, и опять-таки со своей силой… разве есть в Галактике хоть один мир, который может противостоять ему?

За эти последние семь лет он основал новую Империю. Другими словами, за семь лет он осуществил то, что вся психоистория Селдона не могла бы сделать и за семь столетий. Галактика наконец получит мир и порядок.

И вы не можете остановить это. Точно так же, как вы не можете остановить движение планеты своими плечами.

За этой речью Притчера последовала долгая тишина. Остатки чая в его чашке остыли. Он допил их, снова наполнил чашку и снова осушил ее.

Торан яростно кусал ногти. Лицо Бэйта стало белым, холодным, отстраненным.

Потом она сказала тонким голосом:

— Вы нас не убедили. Если Мул хочет убедить нас, то пусть сам явится сюда и сделает лично. Я думаю, что вы до последнего момента вашего обращения боролись с ним.

— Да, — торжественно сказал Полковник Притчер.

— Тогда дайте нам сделать то же самое.

Полковник Притчер поднялся. Подводя итог, он резко сказал:

— Тогда я ухожу. Как я уже сказал, моя теперешняя миссия не имеет ничего общего с вами. Поэтому я не думаю, что необходимо докладывать о вас. Это не такая уж большая милость с моей стороны. Если Мул захочет остановить вас, то у него, несомненно, есть другие для этой работы, и вы будете остановлены. Я ничего не прошу от вас, кроме одного.

— Спасибо, — сказала Бэйта, почти теряя сознание.

— Это касается Магнифико. Где он? Магнифико, иди сюда. Я не сделаю тебе ничего плохого…

— Зачем он вам нужен? — внезапно оживилась Бэйта.

— Низачем. В моих инструкциях о нем ничего не говорится. Я слышал, что его искали, но Мул найдет подходящее время, чтобы разыскать его. Я ничего не скажу. Вы пожмете мне руку?

Бэйта покачала головой. Торан взглядом высказал свое презрение.

Железные плечи Полковника несколько поникли. Он направился к двери, потом обернулся и сказал:

— И последнее. Я думаю, мне известна причина вашего упрямства. Известно, что вы ищите Второй Фонд. В свое время Мул примет меры. Вам ничто не помешает… Но я знал вас раньше, и, может быть, поэтому что-то в моем сознании заставило сделать это; по крайней мере, я пытался помочь вам и отвратить от вас последнюю опасность, прежде чем будет поздно. Прощайте.

Он резко отдал честь и вышел.

Бэйта повернулась к молчаливому Торану и прошептала:

— Они знают даже о Втором Фонде.

В тишине Библиотеки Эблинг Мис, понятия не имеющий обо всем происходившем, склонился над первым проблеском света среди сплошного тумана и с торжеством прошептал что-то про себя.

25. Смерть психолога

С того дня Эблингу Мису осталось жить всего две недели.

В течении этих двух недель Бэйта трижды посещала его. Первый раз это было вечером того дня, когда они видели Полковника Притчера. Второй раз — неделю спустя. Третий раз снова неделю спустя, в последний день, в день смерти Миса.

Сначала наступила ночь того дня, когда прибыл Полковник Притчер. В течение первого часа после его появления пораженная пара сидела и размышляла, и мысли кружились невеселой каруселью.

Бэйта сказала:

— Тори, давай расскажем Эблингу.

Торан угрюмо сказал:

— Думаешь, он поможет?

— Нас только двое. Нам надо снять с себя часть этого бремени. Может быть, он сможет помочь.

Торан сказал:

— Он изменился, Бэйта. Похудел. Весь зарос. — Он сделал неопределенный жест. — Иногда я думаю, что он никогда нам не поможет. Иногда я думаю, что нам ничто не поможет.

— Нет! — Голос Бэйты зазвенел и чуть не сорвался. — Тори, не надо! Когда ты говоришь так, я думаю, что Мул уже поймал нас. Давай расскажем Эблингу, Тори, сейчас!

Эблинг Мис поднял голову от длинного стола и мутно взглянул на них. Его редеющие волосы были всклочены. Губы сонно причмокивали.

— А? — сказал он. — Кто зовет меня?

Бэйта стала перед ним на колени:

— Мы разбудили тебя? Нам уйти?

— Уйти? Кто это? Бэйта? Нет, нет, останьтесь. Разве тут нет стульев? Я видел их. — Его палец указал куда-то в пустоту.

Торан поставил перед собой два стула. Бэйта села и взяла одну вялую руку психолога в свою:

— Мы можем поговорить с вами, доктор? — Она редко обращалась к нему так.

— Что-то случилось? — Маленькая искра зажглась в его ничего не видящих глазах. На впалых щеках появился нежный румянец. — Что-то случилось?

Бэйта сказала:

— Здесь был Капитан Притчер. Дай я расскажу, Тори. Вы помните Капитана Притчера, доктор?

— Да… Да… — Он пальцем потер губы. — Высокий мужчина. Демократ.

— Да, это он. Он раскрыл мутацию Мула. Он был здесь, доктор, и он рассказал нам.

— Но в этом нет ничего нового. Мутация Мула уже открыта. — Затем, с искренним изумлением: — Разве я не говорил вам? Разве я забыл вам сказать?

— Забыл рассказать что? — быстро вставил Торан.

— О мутации Мула, конечно же. Он занимается эмоциями. Эмоциональный контроль! Неужели я не говорил вам? Почему же я забыл? — Он пососал нижнюю губу и задумался.

Затем, медленно, его голос снова набрал силу, его веки широко раскрылись, как будто усталый ум снова вошел в привычную колею. Он говорил словно во сне и смотрел скорее между слушателями, чем на них.

— Это действительно очень просто. Для этого не требуется специальных знаний. Конечно, в математике психоистории это работает быстро, в уравнении третьей степени, которое не требует… Неважно. Это можно облечь в обычные слова, приблизительно, и они будут иметь смысл, что редко случается с психоисторическими феноменами.

Спросите себя… Что может расстроить аккуратную схему истории, созданную Хэри Селдоном, а? — Он перевел взгляд с одного на другую, взгляд, полный тихого вопрошающего беспокойства. — Каковы были первоначальные предположения Селдона? Во-первых, что никаких фундаментальных изменений в человеческом обществе за тысячелетие не произойдет.

Например, предположите, что произошли бы такие огромные изменения в технологической мысли Галактики, как нахождение нового принципа использования энергии или усовершенствование разработок электронной нейробиологии. Социальные же изменения сделают первоначальные расчеты Селдона ненужными. Но этого не случилось, так ведь?

Или предположите, что могло бы быть создано новое оружие, теми, кто находится вне Фонда, и это оружие превосходило бы все имеющиеся в распоряжении Фонда вооружения. Это могло бы вызвать более гибельные последствия, хотя это и не так вероятно. Но даже этого не случилось. Подавитель Ядерных Полей Мула — неуклюжее оружие, и ему можно было противостоять. И это было единственное новшество, которое он ввел, каким бы примитивным оно не было.

Но было еще и второе предположение, гораздо более тонкое! Селдон предполагал, что реакция человека на различные стимуляторы останется неизменной. И вот первое предположение выстояло, но второе должно было пасть! Какой-то фактор искривлял и разрушал эмоциональные реакции людей, в противном случае Селдон не ошибся бы и Фонд не пал бы. А какой другой фактор, кроме Мула?

Я прав? Есть в моей логике недостатки?

Пухлая ручка Бэйты нежно похлопала его по руке:

— Ни одного, Эблинг.

Мис радовался как ребенок.

— Это и все последующее уже проще. Говорю вам, я иногда поражаюсь тому, что происходит во мне. Мне кажется, что я вспоминаю то время, когда для меня было столько загадок, — а теперь все становится ясно. Нет никаких проблем. Я прихожу к чему-то, что может быть сложно, но потом я каким-то образом понимаю все. И мои предположения, мои теории всегда подкреплены. Во мне какая-то сила… всегда направленная вовне… и я не могу остановиться… я не хочу ни есть, ни спать… но все время продолжать… продолжать… продолжать…

Его голос перешел в шепот, покрытая синими прожилками рука, задрожав, остановилась на лбу. В глазах пропало безумие.

Он сказал спокойнее:

— Так я вам никогда не рассказывал о феноменальных способностях мутанта у Мула? Но тогда… Вы сказали, что знаете об этом?

— Это был Капитан Притчер, Эблинг. Вы помните? — спросила Бэйта.

— Он рассказал вам? — В его голосе послышалось оскорбленное достоинство. — Но как он узнал?

— Ему сообщил Мул. Он теперь полковник, он человек Мула. Он приходил посоветовать нам сдаться Мулу и рассказал то, что рассказали вы.

— Значит, Мул знает, где мы? Я должен спешить… Где Магнифико? Разве он не с вами?

— Магнифико спит, — нетерпеливо ответил Торан. — Уже ведь за полночь.

— Да? Тогда… Я спал, когда вы пришли?

— Да, — решительно сказала Бэйта, — и вы не будете сейчас возвращаться к работе. Вы пойдете спать. Давай, Тори, помоги мне. И прекратите толкать меня, Эблинг. Это ваше счастье, что я не гоню вас сначала в душ. Стащи с него ботинки, Тори, а завтра вытащишь его на свежий воздух, пока он совсем не потерял разум. Посмотрите на себя, Эблинг, вы уже паутиной покрылись. Вы голодны?

Эблинг Мис покачал головой и поднял глаза с брюзгливым смятением:

— Я хочу, чтобы вы завтра прислали Магнифико.

Бэйта заботливо подоткнула ему простынку:

— Завтра я приду с чистым бельем. Вы примете хорошую ванну, а потом выйдете, сходите на ферму и почувствуете на себе хоть чуточку солнца.

— Я не буду делать этого, — слабо сказал Мис. — Вы слышите меня? Я слишком занят.

Его редкие волосы разметались по подушке, как серебряный нимб, вокруг головы. Он доверительно прошептал:

— Вам ведь нужен Второй Фонд?

Торан быстро обернулся и присел у кровати рядом с ним:

— Что насчет Второго Фонда?

Психолог вытащил одну руку из-под простыни и вцепился Торану в рукав.

— Фонды были основаны на Большой Конвенции Психологов под председательством Хэри Селдона. Торан, я нашел свидетельства об этой Конвенции. Двадцать пять толстых фильмов. Я уже просмотрел многие выводы.

— Ну?

— Знаешь ли ты, что с их помощью очень легко найти точное местоположение Первого Фонда, если знаешь хоть что-то о психоистории? На это часто делаются ссылки, если ты разбираешься в уравнениях. Но, Торан, никто не упоминает о Втором Фонде. О нем нигде нет никаких сведений.

Торан нахмурился:

— Его не существует?

— Конечно, он существует, — разозлился Мис, — кто сказал, что он не существует? Но о нем меньше говорят. Его значимость, и все о нем, просто лучше скрыть, тщательнее законспирировать. Неужели ты не понимаешь? Он главный из этих двух. Это главный, именно тот, без которого ничего не выйдет. И у меня есть записи Конвенции Селдона. Мул еще не выиграл…

Бэйта тихо выключила свет:

— Надо спать.

Торан и Бэйта молча направилась в свои комнаты.

На следующий день Эблинг Мис принял ванну, оделся, последний раз увидел солнце и ощутил ветер Трантора. В конце дня он снова погрузился в гигантские глубины Библиотеки и уже больше никогда оттуда не вышел.

На следующей неделе жизнь снова вошла в свою колею. Солнце Неотрантора было спокойной яркой звездой на ночном небе Трантора. Ферма была занята весенней посевной. Университетская площадка была молчалива и безлюдна. Галактика казалась пустой. Как будто Мула вообще не существовало.

Об этом думала Бэйта, глядя, как Торан осторожно прикурил сигару, глядя на клочки голубого неба, виднеющиеся сквозь поднимающиеся до самого горизонта металлические спирали.

— Хороший день, — сказал он.

— Да. Ты ничего не забыл в списке, Тори?

— Нет. Полфунта масла, дюжина яиц, фасоль… Все здесь, Бэйта. Все учтено.

— Хорошо. И проследи, чтобы овощи были их последнего урожая, а не реликты из музея. Кстати, ты не видел Магнифико?

— Не видел с самого завтрака. Представь, он с Эолингом просматривает книгу-фильм.

— Хорошо. Тогда не теряй времени, мне для обеда понадобятся яйца.

Торан ушел, на прощанье оглянувшись и помахав рукой.

Бэйта повернулась, как только Торан скрылся из виду между обломками металла. Она остановилась перед дверью на кухне, медленно повернулась и прошла в колоннаду, ведущую к лифту, который спускался в подземелье.

Там был Эблинг Мис, склонивший голову над глазком проектора, неподвижное, замершее тело, погруженное в поиски. Магнифико сидел рядом, взгромоздившись на стул, напряженно наблюдая за ним — связка разрозненных конечностей, над которыми возвышался нос.

Бэйта нежно позвала:

— Магнифико…

Магнифико вскочил на ноги. Он прошептал страстно:

— Моя госпожа…

— Магнифико, — сказала Бэйта, — Торан пошел на ферму, и его не будет какое-то время. Будь хорошим мальчиком и отнеси ему от меня записку.

— С радостью, моя госпожа… Я весь в вашем распоряжении, как бы мало я ни мог сделать.

Она осталась с Эблингом Мисом. Тот не шевелился. Она твердо положила руку ему на плечо:

— Эблинг…

Психолог завопил:

— Что такое? — Потом сморгнул. — Это ты, Бэйта? А где Магнифико?

— Я отослала его. Я хочу побыть с тобой немножко. — Она с нарочитой отчетливостью произнесла эти слова. — Я хочу поговорить с тобой, Эблинг.

Психолог хотел было вновь вернуться к проектору, но рука, лежавшая на его плече, была тверда. Бейта отчетливо различила кость под рукавом. Казалось, тело Миса постепенно таяло со дня их приезда на Трантор. Его лицо стало худым, желтоватым, заросло полунедельной щетиной. Плечи явно сутулились, даже в сидячем положении.

Бэйта спросила:

— Магнифико не мешает тебе, Эблинг? Он, кажется, проводит здесь дни и ночи.

— Нет, нет, нет. Вовсе нет. Я ничего не имею против него. Он молчит и никогда не отвлекает меня. Иногда он уносит и приносит фильмы для меня; кажется, он без слов понимает, что мне нужно. Пусть он останется.

— Хорошо, но… Эблинг, он тебя ничем не удивляет? Ты слышишь меня, Эблинг? Он тебя не удивляет?

Она рывком подвинулась к нему вместе со стулом и взглянула ему в глаза, как бы пытаясь извлечь оттуда ответ.

Эблинг Мис покачал головой:

— Нет. Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду то, что и ты и Полковник Притчер говорили, что Мул может управлять эмоциями людей. Но ты уверен в этом? Может, сам Магнифико — изъян в теории?

Последовала тишина.

Бэйта подавила неудержимое желание встряхнуть психолога.

— Что с тобой, Эблинг? Магнифико был шутом Мула. Почему он не настроен на любовь и веру? Почему он, единственный из тех, кто контактировал с Мулом, так ненавидит его?

— Но… но его запрограммировали. Конечно, Бэй! — Казалось, он обретал уверенность, когда говорил. — Или ты предполагаешь, что он обращался с ним так же, как со всеми генералами? Он нуждается в вере и преданности со стороны последних, но в своем шуте ему нужен только страх. Разве ты не замечала, что постоянное состояние страха у Магнифико — патологическое? Ты думаешь, это нормально для человека — все время находиться в таком состоянии? Такой страх просто смешон. Это должно быть смешно для Мула, а также и полезно, ведь это скрывало ту помощь, которую мы могли еще раньше извлечь из Магнифико.

Бэйта сказала:

— Ты имеешь в виду, что информация Магнифико о Муле была ложной?

— Она вводила в заблуждение. Она была окрашена патологическим страхом. Мул не тот физический гигант, о котором думает Магнифико. Он, скорее всего, обычный человек, за исключением его умственной силы. Но если ему доставляет удовольствие разыгрывать супермена перед Магнифико… — Психолог пожал плечами. — В любом случае информация Магнифико больше не имеет никакого значения.

— Что же тогда?

Но Мис освободился от державшей его руки и снова обернулся к проектору.

— Что тогда? — повторила она. — Второй Фонд?

Глаза психолога скользнули по ней.

— Разве я тебе что-нибудь говорил об этом? Я что-то не припоминаю. Я еще не готов. Что я говорил тебе?

— Ничего, — напряженно проговорила Бэйта. — О Галактика, ты мне ничего не говорил, но я бы хотела знать, потому что я смертельно устала. Когда это закончится?

Эблинг Мис уставился на нее немного печально:

— Ну, ну, моя моя дорогая, я не хотел обидеть тебя. Я иногда забываю, кто мои друзья. Иногда мне кажется, что я вообще не должен говорить об этом. Нужно скрывать это, от Мула, а не от тебя, моя дорогая. — Он слабо, по-дружески потрепал ее по плечу.

Она сказала:

— Так что о Втором Фонде?

Его голос машинально перешел на шепот, тонкий и свистящий:

— Ты знаешь, как тщательно Селдон замел следы? Все эти дела Конвенции Селдона абсолютно не имели никакой пользы для меня еще месяц назад, до этого странного озарения внутри меня. Даже сейчас это кажется значительным. Бумаги Конвенции очень часто явно не соответствуют друг другу, даже противоречат. Я часто думал, знали ли сами Члены Конвенции все, что было на уме у Селдона? Иногда я думаю, не использовал ли он Конвенцию просто как фасад, а сам самостоятельно, в одиночку возводил все здание…

— Фондов? — настаивала Бэйта.

— Второго Фонда. Наш Фонд прост. Но Второй Фонд — это всего лишь название. О нем были упоминания, но если там и был какой-то проект, он был тщательно скрыт в математических расчетах. Многого я до сих пор не понимаю, но в течение семи дней кусочки были объединены в неясную, но все же картину.

Фонд Номер Один был миром физических ученых. Он сконцентрировал всю умирающую науку Галактики в тех условиях, которые могли поддержать ее жизнеспособность. Там не было ни одного психолога. Это было странно, и, видимо, сделано намеренно. Обычное объяснение этому в том, что психоистория Селдона лучше всего работала тогда, когда отдельные рабочие коллективы, или люди, не знали, что ждет их в будущем, и могли, таким образом, вести себя естественно во всех ситуациях. Ты следишь за ходом моей мысли, дорогая?..

— Да, доктор.

— Тогда слушай внимательно. Фонд Номер Два был миром психологов. Он был зеркальным отображением нашего мира. Психология, не физика царствовала там. — И с триумфом: — Понятно?

— Нет.

— Но подумай, Бэйта, напряги свои извилины! Хэри Селдон знал, что его психоистория может предсказать только вероятности, но не наверняка. Всегда была возможность ошибки, и с течением времени эта возможность возрастала в геометрической прогрессии. Селдон, конечно же, сопротивлялся как мог ее возрастанию. Наш Фонд был очень силен своей наукой. Он мог побеждать армии и вооружение. Он мог ответить силой на силу. Но что он мог сделать с психической атакой такого мутанта, как Мул?

— Это должно стать делом для психологов Второго Фонда! — Бэйта почувствовала нарастающее в ней вдохновение.

— Да, да, да! Конечно!

— Но они пока ничего не сделали.

— Почему ты думаешь, что они ничего не сделали?

Бэйта подумала:

— Я не знаю. У тебя есть доказательства, что они что-то сделали?

— Нет. Есть много фактов, о которых я ничего не знаю. Второй Фонд мог быть основан еще не окрепшим, еще меньше нас. Мы развивались медленно, и медленно крепли, они наверняка так же. Звезды знают, какова их сила теперь. Достаточно ли они сильны сейчас, чтобы сразиться с Мулом? Знают ли они об угрозе, нависшей над нами? Есть ли у них способные лидеры?

— Но если они следуют Плану Селдона, Мул должен быть разбит Вторым Фондом.

— А, — задумчиво сморщился Эблинг Мис, — снова это? Второй Фонд был более трудным делом, чем Первый. Его сложность гораздо больше и, как следствие, возможность ошибки тоже. И если Второй Фонд не сможет победить Мула — это плохо, ужасно плохо. Это может стать концом человеческой расы в том виде, какой мы ее знаем.

— Нет!!

— Да. Если последователи Мула подавят их психическую силу. Понимаешь? Хомо сапиенс не смогут сражаться. Они станут новой расой, удерживающей власть, новой аристократией, а хомо сапиенс станут рабами как низшая раса. Разве не так?

— Да. Это так.

— И даже если по воле случая Мул не станет основателем династии, он сможет все же установить деформированную новую Империю, поддерживаемую только его личной властью. Она умрет вместе с ним. Галактика останется такой, какой была до его прихода, за исключением того, что уже не будет никаких Фондов, вокруг которых могла бы объединиться Вторая Империя. Это будет означать тысячелетия варварства. Это будет значить, что конца ему не будет.

— Что мы можем сделать? Мы можем предупредить Второй Фонд?

— Мы должны, или в противном случае они будут пребывать в неведении, которое слишком рискованно. Но нет никакой возможности предупредить их.

— Никакой возможности?

— Я не знаю, где они расположены. Они — «в другом конце Галактики», но это и все, и существуют миллионы миров, где их можно искать.

— Но, Эблинг, разве здесь не сказано? — Она нерешительно указала на фильмы, которыми был усыпан стол.

— Нет, не сказано. Я пока нигде этого не нашел. Эта секретность может что-то значить. На то должна быть причина. — Больное выражение снова появилось у него в глазах. — Но я хочу, чтобы ты ушла. Я уже и так потратил массу времени, а его очень мало. Очень мало.

Он отвернулся раздражительно, нахмурив брови.

Послышались приближающие шаги Магнифико.

— Ваш муж уже дома, моя госпожа.

Эблинг Мис не обратил на клоуна никакого внимания. Он снова повернулся к своему проектору.

В тот вечер Торан, выслушав все, сказал:

— Ты думаешь, он действительно прав, Бэйта? Ты думаешь, он не — Он заколебался.

— Он прав, Торан. Он болен, я знаю об этом. Все эти перемены в нем, потеря веса, его манера говорить, — он болен. Но если он начинает говорить о таких вещах, как Мул или Второй Фонд, или о чем-либо другом, над чем работает, ты только послушай. Он блестящий и ясный, как небо в открытом космосе. Он знает, что говорит. Я верю ему.

— Тогда еще есть надежда. — Это был наполовину вопрос.

— Я… я не думала об этом. Может быть! Может, нет! Я буду носить этот бластер с собой. — Говоря, она сжимала его в руке. — На всякий случай, Тори, лишь на всякий случай.

— На случай чего?

Бейта засмеялась, и в ее смехе послышались истерические нотки:

— Не обращай внимания. Я тоже стала немного сумасшедшей, как Эблинг Мис.

На то время Эблингу Мису оставалось семь дней жизни, и они спокойно, один за одним, пробегали.

Для Торана эти дни проходили в каком-то оцепенении. Теплые дни и полная тишина привели его в летаргическое состояние. Жизнь, казалось, замерла и погрузилась в какое-то бесконечное море праздности.

Мис стал затворником, зарывшись полностью в работу, которая не приносила никаких результатов и не поддавалась оценке. Ни Бэйта, ни Торан не могли с ним увидеться. Только отрывочные рассказы Магнифико свидетельствовали о его существовании. Магнифико стал тихим и задумчивым, становился на цыпочки, когда вносил подносы с едой, был единственным непосредственным свидетелем темноты бытия Миса.

Бэйта все больше и больше уходила в себя. Ее живость прошла, и отчет в своих действиях давал трещины. Она часто оставалась, поглощенная мыслями, наедине сама с собой, и однажды Торан застал ее играющей с бластером. Она быстро отложила его в сторону и напряглась в улыбке.

— Что ты с ним делаешь, Бэй?

— Держу в руках. Это преступление?

— Ты пробьешь свою дурную голову.

— Ну и пробью. Большая потеря!

Семейная жизнь научила Торана, что бесполезно спорить с женщиной в «темно-коричневом» настроении. Он пожал плечами и оставил ее в покое.

В последний день Магнифико вбежал к ним в комнату, еле переводя дыхание. Он схватился за них и прокричал:

— Ученый доктор зовет вас. Ему плохо!

Да, наконец ему стало плохо. Он лежал в постели, глаза его неестественно увеличились и блестели. Он был грязен и неузнаваем.

— Эблинг! — вскричала Бэйта.

— Дайте мне сказать, — простонал психолог, с трудом приподнимаясь на своих тонких локтях. — Дайте мне сказать. Я ухожу: работу я передаю вам. Я не делал никаких записей. Я уничтожил все пометки. Никто не должен знать. Все должно храниться в уме.

— Магнифико, — приказала Бэйта строго, — иди наверх.

Неохотно клоун поднялся и сделал шаг назад. Его печальные глаза смотрели на Миса.

Мис сделал легкий жест:

— Он не в счет. Пусть остается. Останься, Магнифико.

Клоун быстро сел. Бэйта уставилась в пол. Медленно, медленно она прикусила нижнюю губу.

Мис сказал хриплым шепотом:

— Я убежден, что Второй Фонд может победить, если Мул заранее не захватит его. Он хранит свой секрет, и этот секрет должен быть храним, это имеет свою цель. Вы должны направиться туда, у вас есть жизненно важная информация… может сделать все по-другому, вы меня слышите?

Торан прокричал почти в агонии:

— Да, да! Скажи нам, как туда добраться, Эблинг? Где он?

— Я могу сказать вам, — прозвучал слабый голос психолога.

Но он не сказал.

Бэйта с бледным, заледеневшим лицом подняла свой бластер и выстрелила. Грохот отозвался шумным эхом. От Миса осталась только нижняя половина, и в стене за ним зияла огромная дыра. Бластер, выскользнув из онемевших пальцев Бэйты, упал на пол.

26. Конец поисков

Ни слова не было сказано. Эхо выстрела прокатилось по всем комнатам и замерло внизу хриплым умирающим шепотом. Прежде чем замереть, оно заглушило резкий звук падающего бластера Бэйты, сгладило пронзительный крик Магнифико, не дало вырваться реву из груди Торана.

Воцарилась мертвая тишина.

Бэйта бессильно склонила голову. Слезинка, падая, сверкнула. Бэйта никогда раньше не плакала.

Мускулы Торана чуть было не хрустнули от напряжения, но он не расслабился — ему казалось, что он никогда больше не сможет разомкнуть зубы. Лицо Магнифико напоминало безжизненную выцветшую маску.

Наконец, сквозь все еще сомкнутые зубы Торан проговорил изменившимся голосом:

— Значит, ты — женщина Мула. Он добрался до тебя.

Бэйта взглянула на него, и губы ее искривились в болезненной усмешке:

— Я, женщина Мула? Это — нелепо.

Она с усилием улыбнулась и откинула со лба волосы. Наконец, постепенно она заговорила нормальным или почти нормальным голосом:

— Все кончено, Торан, я не могу сейчас говорить. Я не знаю, сколько еще выдержу. Но я могу начать говорить…

Напряжение Торана прорвалось и вылилось в безразлично отчаянном:

— О чем говорить, Бэй? О чем тут можно говорить?

— О том бедствии, которое шествует за нами по пятам. Мы говорили об этом раньше, помнишь, Тори? Как поражение буквально наступает нам на пятки, но все никак не может поглотить нас? Мы были в Фонде, когда он пал, а в это время Независимые Торговцы все еще сражались, но мы вовремя достигли Гавена. Мы были на Гавене, и он пал, а остальные продолжали держаться, и снова мы вовремя ускользнули. Мы были на Неотранторе, а сейчас он наверняка присоединился к Мулу.

Торан выслушал и покачал головой:

— Я не понимаю.

— Тори, такие вещи в реальной жизни не происходят. Мы с тобой — незначительные люди, нас не захватывают разные водовороты политики в один год, если только мы сами не несем с собой этого вихря. Лишь до тех пор, пока мы сами несем с собой источник заразы. Теперь ты понимаешь?

Торан сжал губы. Его взгляд не отрывался от кровавых останков того, что когда-то было человеком, и его глаза заволокло туманом.

— Давай выйдем отсюда, Бэй. Давай выйдем на воздух.

Небо было затянуто облаками. Порывами налетал ветер, растрепавший волосы Бэйты. Магнифико вылез следом за ними и теперь прислушивался к их разговору.

Торан кратко спросил:

— Ты убила Эблинга Миса, потому что ты считала, что он источник заразы? — Что-то в ее глазах поразило его. Он прошептал: — Это он был Мулом? Он не… — Он не мог поверить тому, что сам сказал.

Бэйта резко рассмеялась:

— Бедный Эблинг — Мул? Конечно, нет! Я бы не могла убить его, если бы он был Мулом. Он бы распознал эмоцию, предшествующую этому прорыву, и превратил бы ее в любовь, обожание, страх, во что бы захотел. Нет, я убила Эблинга, потому что он не был Мулом. Я убила его потому, что он знал, где Второй Фонд, и через мгновение выдал бы Мулу секрет.

— Выдал бы Мулу секрет, — тупо повторил Торан, — выдал бы Мулу…

Он испустил резкий крик и повернулся в ужасе посмотреть на шута, который, должно быть, потерял сознание от только что услышанного.

— Не Магнифико? — Торан задал вопрос шепотом.

— Послушай, — сказала Бэйта. — Ты помнишь, что произошло на Неотранторе? О, посуди сам, Тори…

Торан покачал головой и что-то пробормотал.

Тогда она устало продолжила:

— На Неотранторе погиб человек. Погиб человек, хотя к нему никто не прикасался. Разве не так? Магнифико играл на своем визисоноре, а когда он закончил, Принц был мертв. Ну, неужели это не странно? Не странно ли, что создание, которое панически боится всего, явно ужасно беспомощное, обладает способностью убивать по собственному желанию?..

— Музыка и световые эффекты, — возразил Торан, — оказывают огромное эмоциональное воздействие…

— Да, эмоциональное воздействие. И довольно значительное. Эмоциональные воздействия как раз по части Мула. Это, я думаю, может сойти за совпадение. А то создание, которое убивает внушением, так полно ужаса. Ну что ж, возможно. Мул подействовал на его ум, значит, это объяснимо. Но, Торан, я видела кое-что из того, что показывал визисонор, убивавший Принца. Только капельку, но и этого было достаточно, чтобы у меня появилось то же чувство отчаяния, которое овладело мною в Камере Времени и на Гавене. Торан, я не могу спутать — это особенное чувство.

Лицо Торана потемнело.

— Я… тоже это почувствовал. Я просто забыл. Я никогда не думал…

— Тогда мне первый раз пришло это в голову. Это было странное неясное чувство, интуиция, если хочешь. А потом, когда Притчер рассказал нам о Муле и его мутации, все сразу стало ясно. Мул посеял отчаяние в Камере Времени, Магнифико создал отчаяние на Неотранторе. Это было одно и то же чувство. Значит, Мул и Магнифико одно и то же лицо. Разве не складно выходит, Тори? Разве это не похоже на аксиому в геометрии — два предмета, равные третьему, равны друг другу?

Она была на грани истерики, но усилием воли снова привела себя в равновесие. Она продолжала:

— Это открытие до смерти напугало меня. Если Магнифико был Мулом, то он мог узнать мои чувства и изменить их для своих целей. Я старалась, чтобы этого не случилось. Я избегала его. К счастью, он тоже избегал меня, он был слишком заинтересован Эблингом Мисом. Я решила убить Миса прежде, чем он сможет заговорить. Я держала это намерение в секрете — как только могла — в таком секрете, что не решалась даже сказать самой себе. Если бы я могла убить самого Мула… Но я не смогла бы… Если бы он заметил, я бы потеряла все.

Казалось, она опустошена.

Торан хрипло и решительно сказал:

— Это невозможно. Посмотри на это несчастное создание. Он Мул? Да он даже не слушает, что мы говорим.

Но взглянув туда, куда указывал пальцем, он увидел Магнифико, который стоял прямо и держался настороженно, а его глаза горели темным резким огнем. В его голосе не было слышно никакого акцента:

— Я слышу, мой друг. Я просто сидел здесь и размышлял над тем, что при всем моем уме и предусмотрительности я все же смог совершить ошибку и потерять так много.

Торан попятился, как будто испугавшись, что клоун может прикоснуться к нему, или его дыхание отравит.

Магнифико кивнул и ответил на немой вопрос:

— Я — Мул.

Он больше не казался нелепым, его конечности, похожие на черенки, клюв его носа потеряли свой комический вид, осанка стала уверенной.

Он был хозяином положения с той простотой, которая появляется с опытом.

Он терпеливо сказал:

— Садитесь. Давайте, можете даже лечь, устраивайтесь поудобнее. Игра окончена, и я хочу рассказать вам одну историю. Это моя слабость: я хочу, чтобы люди понимали меня.

И снова, когда он посмотрел на Бэйту, его глаза были прежними — мягкими, грустными карими глазами. Магнифико, клоуна.

— В моем детстве нет ничего такого, — начал он, заговорив сразу же торопливо и нетерпеливо, — о чем я хотел бы помнить. Возможно, вы поймете меня. У меня не могло быть нормального детства. Моя мать умерла, даже не увидев меня. Я не знаю своего отца. Я вырос случайно — наудачу, ранимый, с измученной душой, полный жалости к самому себе и окруженный ненавистью других. Все считали меня странным ребенком. Меня все избегали, многие из-за нелюбви, некоторые из страха. Происходили странные случаи… Ну да ладно… Случилось достаточно всякого такого, что позволило Капитану Притчеру в его расследованиях моего детства понять, что я мутант. Сам же я не понимал этого, пока мне не исполнилось двадцать.

Торан и Бэйта отрешенно слушали. Звук его голоса повисал над ними, усадил их на землю, почти обезоружил. Клоун или Мул расхаживал перед ними маленькими шажками, говорил, глядя вниз, на свои сложенные руки.

— Полное осознание моей необычной силы, кажется, медленно снисходило на меня, неторопливыми шагами. Даже под конец я не мог поверить в это. Умы людей представляются мне в виде циферблатов, на которых указатели обозначают преобладающую эмоцию. Это, конечно, жалкая картина, но как по-другому я могу объяснить? Постепенно я осознал, что могу проникнуть в эти умы и направлять стрелку туда, куда захочу, закреплять ее там навечно. А потом еще больше времени потребовалось для того, чтобы понять, что другие не могут этого делать.

Но затем пришло понимание моей силы, и мне захотелось отомстить за то жалкое состояние, в котором находился я прежде. Может быть, вы поймете это. Может быть, вы постараетесь понять это. Трудно быть таким посмешищем — иметь и ум и понятливость, и быть всеобщим посмешищем. Смех и жестокость! Быть другим! Быть не таким, как остальные!

Вам никогда не приходилось испытывать такое!

Магнифико посмотрел на небо, подпрыгнул на цыпочках и снова продолжил свои воспоминания каменным голосом:

— Но в конце концов я научился и решил, что должен поменяться с Галактикой местами. Ее черед прошел, а я терпеливо ждал — двадцать два года. Теперь моя очередь. Я могу сделать это! Галактике хватит остатков. Я — один! Их — миллиарды!

Он остановился и быстро взглянул на Бэйту.

— Но у меня была слабость. Я сам по себе ничего не стоил. Успех приходил ко мне через посредников. Всегда! Как сказал Притчер. С помощью пиратов я получил первую астероидную базу для своих операций. Через промышленников я впервые заполучил планету. С помощью огромного числа прочих, а также самого военного правителя Калгана, я завоевал Калган и получил его флот. После этого настала очередь Фонда, и наконец, вы, двое, вошли в рассказ.

Фонд, — продолжал он спокойно, — был самой трудной целью, с которой я столкнулся. Чтобы победить его, мне надо было бы обыграть, сломать или сделать беспомощным большую часть его правящего класса. Я мог бы начать на пустом месте, можно было бы пойти напрямик, и я стал искать, как это сделать. В конце концов, если силач может поднять двести килограммов, это не значит, что он горит желанием постоянно делать это. Мой эмоциональный контроль не такая уж простая вещь. Я предпочитаю использовать его лишь тогда, когда это абсолютно необходимо. Таким образом, я принял помощь союзников во время первой атаки на Фонд.

В образе своего клоуна я искал агента, или агентов, которые бы неизбежно были посланы Фондом на Калган, чтобы исследовать, кто же я такой. Теперь я знаю, что мне нужен был Хан Притчер. Но по капризу судьбы вместо этого я нашел вас. Я телепат, но не абсолютный, а вы, моя госпожа, были из Фонда. Я сразу же понял это. То, что Притчер впоследствии присоединился к нам, не было роковой ошибкой, но это было началом той ошибки, которая потом стала роковой.

Торан впервые за все это время пошевелился, он резко заговорил:

— Постой-ка. Ты хочешь сказать, что когда я стоял лицом к лицу с тем лейтенантом на Калгане, имея только бластер, спас тебя, ты эмоционально настроил меня на это? — Он захлебнулся от возбуждения. — Ты хочешь сказать, что ты все время воздействовал?

На лице Магнифико заиграла тонкая улыбка.

— Почему бы и нет? Ты думаешь, что это невозможно? Спроси тогда себя… Ты бы когда-нибудь рисковал своей жизнью из-за какого-то странного и нелепого существа, которое впервые в жизни увидел, будь ты в нормальном состоянии? Я думаю, ты удивился, поразмыслив обо всем этом на досуге.

— Да, — сказала Бэйта отстранено, — он удивился. Это и понятно…

— В этой ситуации, — продолжал Мул, — Торан был в безопасности. Лейтенанту даны были строгие указания отпустить нас. И вот мы втроем и Притчер отправились в Фонд, и таким образом вырисовывался весь план кампании. Когда Притчер предстал перед военным судом, и мы присутствовали, я был занят. Военные, судьи этого трибунала, потом направили свои эскадры в бой. Они легко сдались, и мой Флот выиграл битву при Хорлеггоре и другие, менее значительные.

Через Притчера я познакомился с доктором Мисом, который принес мне визисонор, причем по собственной воле, что значительно облегчило мою задачу. Только это было не совсем по его воле.

Бэйта перебила его:

— Эти концерты! Ты все время пытался найти им объяснение. Теперь я понимаю!

— Да, — сказал Магнифико, — визисонор работает как фокусирующее устройство. Он сам по себе является примитивнейшим контрольным устройством для эмоций. С его помощью я могу управлять массами людей и отдельными людьми еще легче. Концерты, которые я дал на Терминусе и Гавене перед их падением, еще больше усилили общий дух поражения. Я мог бы сделать Наследного Принца Неотрантора очень больным, но я не смог бы убить его без визисонора. Понимаете?

Но самой главной моей находкой был Эблинг Мис. Он мог бы стать… — Магнифико произнес это с грустью, но потом снова заторопился: — Существует определенный аспект эмоционального контроля, о котором вы знаете. Интуиция, или внутреннее видение, или дар предвидения, называйте это как хотите, может рассматриваться как эмоция. По крайней мере, я трактую это так. Вы не понимаете, да?

Он ждал отрицательного ответа:

— Человеческий мозг работает с малой эффективностью. Обычно это двадцать процентов от всей его массы. Когда, одномоментно, появляется вспышка большей силы, то она называется даром предвидения, внутренним видением или интуицией. Я рано понял, что могу вызывать на длительное использование высокой активности мозга. Это смертельный процесс для воздействуемого человека, но плодотворный… Подавитель Атомных Полей, который я использовал в войне против Фонда, был результатом высокого давления на одного техника с Калгана. Я снова работаю через других.

Эблинг Мис был как раз то, что надо. Его потенциал был очень высок, и я нуждался в нем. Еще до того, как началась война с Фондом, я послал своих представителей в Империю для проведения переговоров. В это же время я начал поиски Второго Фонда. Естественно, я не нашел его. Естественно, я знал, что должен найти его, и Эблинг Мис стал средством. С эффективно управляемым мозгом он мог бы продублировать работу Хэри Селдона.

Частично, он это и сделал. Я довел его до предела. Это был жестокий процесс, но он должен был быть завершен. Мис умирал, завершая его, но еще мог бы жить… — Снова его охватила грусть. — Он мог бы жить долго. Втроем мы все вместе направились бы во Второй Фонд. Это была бы последняя битва, но из-за моей ошибки…

Торан постарался придать своему голосу твердость:

— Зачем ты так растягиваешь все это? Говори, в чем была твоя ошибка, и… прекращай.

— Ну как же, твоя жена была этой ошибкой. Твоя жена совершенно необычный человек. Я никогда прежде не встречал никого похожего на нее. Я… Я… — Внезапно, голос Магнифико дрогнул. Он с трудом снова пришел в себя. Его голос был мрачен, когда он наконец продолжил: — Она любила меня без моего воздействия на ее чувства. Я не был ей отвратителен, и не был смешон ей. Ей было жаль меня. Она любила меня!

Неужели ты не понимаешь? Разве ты не видишь, что это значило для меня? Никто, никогда… Ну, я… мне очень дорого это. Мои эмоции изменили мне, хотя я властвовал над эмоциями других. Видишь, я не воздействовал на ее мозг, я не экспериментировал с ним. Мне было очень дорого естественное чувство. Это была моя первая ошибка.

Ты, Торан, был под контролем. Ты никогда не подозревал меня, никогда не задавал мне вопросов, никогда не замечал за мной ничего особенного или странного. Например, когда нас остановил филианский корабль. Они знали наше местоположение, потому что они были связаны со мной, так же как я постоянно был связан со своими генералами. Когда они остановили нас, я был взят на борт, чтобы воздействовать на Хана Притчера, который был пленником на этом корабле. Когда я покинул их, он стал полковником, человеком Мула, полностью находящимся в подчинении. Вся процедура была слишком очевидной даже для тебя, Торан. И все же ты удовлетворился моим объяснением, которое было полной выдумкой. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Торана перекосило, и он вызывающе спросил шута:

— Как же ты поддерживал связь со своими генералами?

— В этом нет ничего сложного. Ультраволновые передатчики легки в эксплуатации и портативны. И к тому же меня нельзя было выследить в обычном смысле. Любой, кто выследил бы меня, покинул бы меня с маленьким провалом в памяти. Иногда это случалось.

На Неотранторе мои дурацкие чувства снова изменили мне. Бэйта не находилась под моим контролем, но даже в этом случае она никогда бы не заподозрила меня, если бы я не потерял голову из-за Наследного Принца. Его намерения по отношению к Бэйте — раздразнили меня. Я убил его. Это был глупый жест. Невидимая схватка дала бы такой же результат.

И все же ваши подозрения не переросли бы в уверенность, если бы я остановил Притчера с его болтовней или обращал больше внимания не на Миса, а на вас… — Он пожал плечами.

— Что же дальше? — спросила Бэйта.

— Ничего.

— Что же теперь?

— Я буду продолжать свою программу. То, что я найду такого же умного ученого, как Эблинг Мис, в это дегенеративное время, я сомневаюсь. Мне придется искать Второй Фонд другим путем. В каком-то смысле, вы победили меня.

Бейта победно вскочила.

— В каком-то смысле? Только в смысле? Мы победили тебя полностью! Все твои победы за пределами Фонда ничего не значат, потому что Галактика — это варварский вакуум. Сам Фонд — это лишь ничтожная победа, потому что в задачу Фонда не входило остановить кризис в твоем лице. Ты должен победить Второй Фонд, но это Второй Фонд победит тебя! Твой единственный шанс был — найти его местонахождение и нанести удар, пока они еще не готовы. Теперь ты этого не сделаешь. Теперь с каждой минутой они все больше готовы к встрече с тобой. Сейчас, именно сейчас все завертелось. Ты узнаешь, когда он нанесет тебе удар и время твоей короткой власти окончится, и ты станешь всего лишь еще одним чванливым завоевателем, который мелькнет и растает на кровавой поверхности истории!..

Она тяжело дышала, почти задыхалась от горячности:

— И мы победили тебя, Торан и я. И я могу умереть.

Но глаза Мула снова стали грустными карими глазами Магнифико:

— Я не убью ни тебя, ни твоего мужа. В конце концов вам незачем дальше оскорблять меня — ведь убив вас, не вернешь Эблинга Миса. Мои ошибки — это мои ошибки, и я буду отвечать за них. Твой муж и ты можете идти! Идите с миром во имя того, что я называю… дружбой.

И вдруг с неожиданной ноткой гордости он добавил:

— А я пока еще Мул — самый могущественный человек во всей Галактике. И все же я выиграю у Второго Фонда.

Бэйта с твердой и спокойной уверенностью метнула в него свою последнюю стрелу:

— Не выиграешь! У меня есть вера в мудрость Селдона. Ты будешь первым правителем своей династии — и последним.

Что-то промелькнуло в глазах Магнифико.

— Моей династии? Да, я часто об этом думал. О том, чтобы основать свою династию. Что у меня может быть подходящая супруга.

Бэйта внезапно поняла его по глазам, что он имел в виду, и похолодела.

Магнифико покачал головой.

— Я понимаю твое отвращение, но это глупо. Это был бы искусственный экстаз, но между ним и подлинным чувством не было бы никакой разницы. Но все нельзя изменить. Я называю себя Мулом, естественно, не из-за моей силы…

И он покинул их, не оглядываясь, — навсегда.

Второй Фонд

Посвящается Марше, Джону и Стэну

Психоисторики, предсказывая падение империи, делают прогнозы и на последующим темные века. Упадок продлится не двенадцать, а все тридцать тысяч лет! Затем возникнет вторая империя, но ее и нашу цивилизацию разделяет тысяча поколений людей, жизнь которых будет преисполнена страданий. Мы этому должны противостоять.

Хэри Селдон.

Часть I

Мул в поисках

1. Двое и Мул

Мул …Именно после падения Первого Фонда созидательные перспективы режима Мула обрели четкую форму. Это он первым, после распада первой Галактической Империи, подарил истории объединенное космическое пространство, действительно имперское по масштабу. Несмотря на неощутимую поддержку, которую оказывали ей прогнозы психоисториков, ранняя империя павшего Фонда была слабой по структуре и разнотипной по составу. Это не шло ни в какое сравнение с жестко контролируемым Союзом Миров под управлением Мула, включающим одну десятую объема Галактики и одну пятнадцатую ее населения. Особенно в эру так называемых Поисков…

Галактическая Энциклопедия.

В Энциклопедии содержится еще немало сведений о Муле и его Империи. Но почти все они слишком специальны и скучны для изложения главной сути того, о чем пойдет речь. В основном, статья рассматривает экономические условия, которые привели к власти «Первого Гражданина Союза» (официальный титул Мула), и экономические же последствия этого.

Если автор статьи и изумлен головокружительным восхождением Мула от безвестности к огромной власти за какие-то пять лет, он просто скрывает это. Но не высказывая своего удивления тем, что экспансию внезапно сменил пятилетний период консолидации территорий, он замалчивает факт.

Поэтому мы оставим Энциклопедию и пойдем своим путем, излагая историю Великого Междуцарствия — между Первой и Второй Галактическими Империями — в конце тех пяти лет консолидации.

Политически Союз был стабильным. Экономически — процветающим. Мало у кого возникло бы желание поменять спокойную жизнь под твердой властью Мула на хаос, ей предшествовавший. По мирам, за пять лет до того известным как Фонд, могло быть ностальгическое сожаление, но не более. Лидеры Фонда были мертвы там, где в них не было нужды, и обращены, где полезны.

И из обращенных самым полезным стал Хан Притчер, ныне генерал-лейтенант.

Во времена Фонда Хан Притчер был капитаном и членом подпольной демократической оппозиции. Когда Фонд без борьбы сдался Мулу, Притчер воевал с Мулом, пока не был обращен.

Это не было обычным обращением, вызванным властью высших интересов. Хан Притчер понимал это вполне. Он был изменен потому, что Мул был мутантом, обладающим психической властью, способной настраивать обычных людей так, как это было удобно ему. Что, впрочем, полностью удовлетворяло Притчера. Все так и должно было быть. Удовлетворение Обращением было его первым симптомом, но Хана Притчера это больше не интересовало.

Теперь, возвращаясь из своей пятой большой экспедиции за пределы Союза в безграничность Галактики, он испытывал нечто похожее на простодушную радость, и в таком настроении астронавт-ветеран и агент разведслужбы обдумывал приближающуюся аудиенцию с Первым Гражданином. Его суровое лицо, резко выделявшееся в темноте, ничего не выражало. Оно казалось гладкой деревянной маской, которая, улыбнись он, может треснуть. Но внешние признаки не были нужны. Мул видел мельчайшие внутренние эмоции почти так же, как обычный человек замечает подергивание брови.

Притчер оставил свой аэромобиль в старых вице-королевских ангарах и пешком, как было приказано, ступил на земли дворца. Он прошел милю по стреловидной дороге, тихой и пустынной. Притчер знал — на милях и милях дворцовых земель не было ни одного охранника, ни одного солдата, ни одного вооруженного человека.

Мулу не нужна была защита.

Мул был всемогущ и мог защитить себя сам.

Шаги Притчера мягко отдавались в ушах — дворец вознес перед ним свои мерцающие, невероятно легкие и невероятно крепкие металлические стены, в дерзких, непомерно раздутых, почти лихорадочных сводах, характерных для архитектуры Поздней Империи. Он прочно нависал над пустынными землями, над переполненным городом на горизонте.

Внутри дворца, наедине с собой, находился тот единственный человек, от чьих нечеловеческих психических свойств зависела новая аристократия и вся структура Союза.

Огромная гладкая дверь тяжело распахнулась при приближении Генерала, и он вошел. Он ступил на широкую несущую платформу, та двинулась под ним наверх. Он быстро поднялся в бесшумном лифте. Он стоял перед небольшой простой дверью комнаты Мула в самом высоком шпиле дворца.

Дверь открылась…

Бейл Ченнис был молод, и Бейл Ченнис был не обращенным. Попросту говоря, его эмоциональная структура не была отрегулирована Мулом. Она осталась точно такой же, какой была заложена изначальной формой его наследственности и последующими модификациями окружающей среды. И его это тоже вполне устраивало.

В неполных тридцать лет он был удивительно популярен в столице.

Хорош собой, сообразителен — поэтому имел успех в обществе. Умен и хладнокровен — поэтому имел успех у Мула. И был совершенно доволен своими успехами.

И вот, впервые, Мул вызвал его на аудиенцию.

Ноги несли его по длинной, сверкающей дороге, неуклонно ведущей к губчато-алюминиевым шпилям, бывшим когда-то резиденцией Вице-короля Калгана, что правил под контролем старых императоров. Позже здесь расположились независимые принцы Калгана, правившие от собственного имени. А теперь тут обосновался Первый Гражданин Союза и стал управлять империей единолично.

Ченнис ухмыльнулся про себя. Он не сомневался в скрытой подоплеке всего этого. Второй Фонд, естественно! То всеобъемлющее пугало, одна лишь мысль о котором отбросила Мула назад — от политики неограниченной экспансии к состоянию постоянной осторожности. Официально это называлось «консолидация».

Теперь возникли слухи — их не могли остановить: Мул должен начать наступление еще раз; Мул обнаружил приблизительное местонахождение Второго Фонда; Мул пришел к соглашению со Вторым Фондом и разделил Галактику; Мул решил, что Второго Фонда не существует, и будет править всей Галактикой.

Нет нужды перечислять все варианты, услышанные в гостиных. Такие слухи уже ходили, и не раз. Но теперь, похоже, за ними действительно что-то стояло. И все свободные, экспансивные души, процветавшие во времена военных авантюр и политического хаоса и увядшие в эпоху стабильности и инертного мира, радовались.

Бейл Ченнис был одним из них. Таинственный Второй Фонд не страшил его. Тут Мулу нечем было его напугать — и он гордился этим. Возможно, кое-кто, кому Ченнис не нравился — такой молодой и уже столького достигший, — злобно ждал, что веселый любимец дам поплатится. Ведь он открыто острил над внешностью Мула и его уединенной жизнью. Никто не осмеливался присоединиться к нему, и лишь немногие отваживались смеяться. Но когда с ним ничего не случилось, то, соответственно, укрепилась его репутация.

В унисон своим мыслям Ченнис сымпровизировал какую-то чепуху с повторяющимся рефреном: «Второй Фонд угрожает Отечеству, Союзу Миров и всему Человечеству».

Он был во дворце.

Огромная гладкая дверь тяжело распахнулась при его приближении, и он вошел. Он ступил на широкую несущую платформу, та двинулась под ним наверх. Он быстро поднялся на бесшумном лифте. Он стоял перед небольшой простой дверью комнаты Мула в самом высоком шпиле дворца.

Дверь открылась…

Человек, которого не называли иначе как Мул, а титуловали не иначе как «Первый Гражданин», смотрел через односторонне прозрачную стену на светящийся на горизонте величественный город.

В сгущающихся сумерках появлялись звезды, и не было среди них ни одной, не преданной ему.

С мимолетной горечью он улыбнулся этой мысли. Верность личности, которую редко кому доводилось видеть.

Он, Мул, был не из тех, на кого приятно смотреть, на него невозможно было смотреть без насмешки. Каких-то шестьдесят килограммов были растянуты на метр восемьдесят роста. Костлявые стебли конечностей своими уродливыми углами подчеркивали его худобу. Мясистый клюв носа, выступавший сантиметров на восемь, почти заслонял тощее лицо.

Только глаза не вписывались в общий фарс, каким было тело Мула. В мягком взгляде — странная мягкость для величайшего завоевателя Галактики — всегда оставалась хоть капля печали.

Одна лишь беззаботность царила в этой столице роскошной планеты. Мул мог бы перенести столицу в Фонд, самый сильный из уже завоеванных им вражеских миров, но это было слишком далеко, на самом краю Галактики. Калган, расположенный ближе к центру и по давней традиции служивший обиталищем аристократии, подходил ему больше с точки зрения стратегии.

Но в традиционном веселье столицы, усиленном неслыханным процветанием, он не нашел покоя.

Его боялись, ему повиновались, возможно, даже уважали — на расстоянии. Но кто удержался бы от гадливости, увидев его? Только те, кто был обращен. А что стоила эта их искусственная преданность? Это было совсем не то. Он мог присваивать титулы, навязывать ритуалы и выдумывать новшества, но даже это ничего бы не изменило. Лучше — или по крайней мере, не хуже, — быть просто Первым Гражданином — и не показываться.

Неожиданная волна ярости захлестнула его, сильная и жестокая. Ни одна частица Галактики не смеет отвергнуть его. Целых пять лет он был похоронен здесь, на Калгане, и хранил молчание из-за постоянной, смутной, исходящей из космоса угрозы невидимого, неслышимого, неведомого Второго Фонда. Ему тридцать два. Еще не старый, он чувствовал себя стариком. Несмотря на психическую власть мутанта, он был слаб телесно.

Каждая звезда! Каждая звезда, которую видит, и каждая, недосягаемая взору, — все они должны принадлежать ему.

Отомстить всем. Человечеству, частью которого он не стал. Галактике, которую он не смог объять.

В глубине мозга замерцал холодный предупредительный огонек. Мул следил за передвижениями человека, входившего во дворец. В одиноких сумерках чувствительность мутанта усиливалась и обострялась — и одновременно он почувствовал, как волокна его мозга омывает волна эмоционального удовлетворения.

Он без труда узнал его. Это был Притчер.

Капитан Притчер — во времена Фонда. Капитан Притчер, которого отвергли и оставили без внимания бюрократы того распадающегося правительства. Капитан Притчер, которого он освободил от мелочной и грязной работы мелким шпионом. Капитан Притчер, которого он сделал сначала полковником, а потом и генералом, чью сферу деятельности он расширил до размеров Галактики.

Теперешний Генерал Притчер совершенно предан ему, хотя когда-то был несгибаемым бунтовщиком. И даже несмотря на все, что получил, он был предан не из-за приобретенных благ, не из благодарности, не из учтивости, а только благодаря искусству Обращения.

Мул осознавал, что сильный неизменный поверхностный слой преданности и любви, который окрашивал каждый водоворот и завиток эмоциональности Хана Притчера, — это слой, который он сам имплантировал ему пять лет назад. Глубоко под ним находились следы настоящей неподатливой индивидуальности — нетерпимость к любой власти, идеализм. Но даже он сам, Мул, уже едва мог их обнаружить.

Дверь за спиной Мула открылась, и он повернулся. Прозрачность стены затемнилась, и пурпурный вечерний свет сменился беловатым, сверкающим свечением.

Хан Притчер сел на указанное место. Ни поклонов, ни коленопреклонения, ни других знаков почтения во время личных аудиенций Мул не допускал. Мул был просто Первым Гражданином. К нему обращались «сэр». В его присутствии можно было сидеть и, если уж так получалось, даже повернуться к нему спиной. Для Хана Притчера это было доказательством несомненной и твердой власти этого человека. И он был вполне счастлив.

Мул произнес:

— Я вчера получил твой последний отчет. Не скрою, что нашел его где-то даже угнетающим, Притчер.

Брови Генерала сомкнулись.

— Да, я это предполагал. Но не знаю, какие еще выводы можно сделать. Никакого Второго Фонда просто нет, сэр.

Мул подумал, затем покачал головой — об этом уже приходилось говорить.

— Есть свидетельство Эблинга Миса. От свидетельства Эблинга Миса никуда не денешься.

Это была старая песня. Притчер заявил без обиняков:

— Может, Мис и был величайшим психологом Фонда, но по сравнению с Хэри Селдоном он ребенок. Изучая работы Селдона, он находился под искусственным стимулированием вашего собственного умственного контроля. Вы могли подтолкнуть его слишком далеко. Он мог ошибиться. Сэр, он не мог не ошибиться.

Мул вздохнул, его мрачное лицо на тонком черенке шеи подалось вперед.

— Если бы он прожил еще хоть минуту. Он собирался сказать мне, где находится Второй Фонд. Я говорю тебе, он знал. Мне не нужно было отступать. Мне не нужно было ждать и ждать. Столько времени потеряно. Пять лет прошло даром!

Притчер не мог осуждать своего повелителя за проявление слабости, его контролируемая психическая структура не позволяла этого. Вместо этого он чувствовал какое-то беспокойство — смутное и тревожное.

Он сказал:

— Сэр, но какое здесь может быть другое объяснение? Я летал пять раз. Вы сами составляли маршруты, Я не оставил непроверенным ни одного астероида. Триста лет назад, именно тогда, во времена старой Империи, Хэри Селдон предположительно основал два Фонда, чтобы они стали ядром новой Империи вместо умирающей старой. Через сто лет после Селдона Первый Фонд, тот, который мы так хорошо знаем, стал известен по всей Периферии. Через сто пятьдесят лет после Селдона, во время последней битвы со старой Империей, о нем узнали во всей Галактике. И теперь, когда прошло триста лет, где может находиться этот загадочный Второй Фонд? Ни в одном завихрении Галактического потока о нем не слышали.

— Эблинг Мис сказал, что он строжайше засекречен, но только секретность может обернуть их слабость в силу.

— Такая глубокая засекреченность не исключает возможности, что его попросту нет.

Мул поднял взгляд, его большие глаза смотрели остро и настороженно.

— Нет. Он существует.

И резко взмахнул костлявым пальцем:

— Намечается небольшое изменение в тактике.

Притчер нахмурился:

— Вы планируете отправиться сами? Я бы не советовал.

— Нет, конечно, нет. Тебе придется полететь еще один раз, последний. Но командовать ты будешь не один.

Воцарилась тишина, и голос Притчера прозвучал напряженно:

— А с кем, сэр?

— Есть один молодой человек, здесь, на Калгане. Бейл Ченнис.

— Никогда не слышал о нем, сэр.

— Откуда тебе. Но у него живой ум, он честолюбив, и он не обращен.

Тяжелая челюсть Притчера дрогнула лишь на мгновение.

— Не вижу в этом никакого преимущества.

— Есть одно, Притчер. Ты находчивый и опытный человек. Ты хорошо мне служишь. Но ты обращенный. Тобой движет просто усиленная и безудержная преданность мне. Когда ты утратил свои природные побуждения, вместе с ними что-то еще исчезло, какой-то неуловимый порыв, который я не могу тебе вернуть.

— Я не чувствую этого, сэр, — сказал Притчер непреклонно. — Я помню себя довольно хорошо в те дни, когда был вашим врагом. Я не чувствую себя подчиненным.

— Естественно, нет. — Губы Мула растянулись в улыбке. — Твое мнение по этому вопросу вряд ли объективно. Так вот, Ченнис самолюбив. Он абсолютно верен, но только самому себе. Он знает, что именно при моей поддержке он выдвинулся, и сделает все что угодно, чтобы укрепить мою власть. Потому что восхождение может быть длинным и долгим, а конечная ступень может вывести к славе. Если он полетит с тобой, это станет еще одним продвижением в его поисках — продвижением для себя.

— Тогда, — все так же настойчиво продолжал Притчер, — почему вы не уберете мое обращение, если думаете, что это укрепит меня? Теперь я вряд ли могу вызывать недоверие.

Вот это — никогда, Притчер. Пока ты находишься на расстоянии вытянутой руки или выстрела бластера от меня, ты будешь крепко схвачен обращением. Если в это мгновение я бы освободил тебя, то в следующее был бы мертв.

Ноздри Генерала расширились:

— Обидно, что вы можете так думать обо мне.

— Я не хотел обижать тебя, но ты не можешь представить, какими были бы твои чувства, если бы они свободно формировались вдоль линий твоих естественных побуждений. Человеческий ум сопротивляется контролю. По этой причине обычный гипнотизер-человек не может загипнотизировать другого против его воли. Я же могу, потому что я не гипнотизер, и, поверь мне, Притчер, негодование, которое ты не можешь проявить, — и даже не знаешь, что обладаешь им, — это то, с чем мне бы не хотелось столкнуться.

Притчер склонил голову. Чувство пустоты охватило его, и в душе остались уныние и глубокая обида. С усилием он произнес:

— Но как вы можете доверять этому человеку? Я имею в виду, полностью, так, как вы можете доверять мне, с моим обращением?

— Ну, полностью, пожалуй, не могу. Вот поэтому ты должен лететь с ним. Видишь ли, Притчер, — и костлявый Мул погрузился в глубокое кресло, на фоне мягкой спинки которого он выглядел словно одушевленная зубочистка, — если он наткнется на Второй Фонд и если ему придет на ум, что вступить в соглашение с ними может быть выгоднее, чем со мной… Ты понимаешь?

Свет глубокой удовлетворенности озарил глаза Притчера.

— Это уже лучше, сэр.

— Вот именно. Он должен быть на свободном поводке — но не больше.

— Конечно.

— И… хм… Притчер. Молодой человек хорош собой, приятен и чрезвычайно обворожителен. Не дай ему надуть себя. У него опасный и бессовестный характер. Не попадайся ему, пока хорошо не подготовишься к встрече с ним. Это все.

Мул снова остался один. Он погасил свет, и стена перед ним вновь словно растворилась. Теперь небо было пурпурным. И город на горизонте окутала светящаяся дымка.

Для чего все это? И если он станет хозяином всего, что тогда? Неужели от этого такие люди, как Притчер, перестанут быть стройными и высокими, самоуверенными и сильными? Или Бейл изменит свои взгляды? И станет ли он, Мул, другим, не таким, каким был?

Он мучился сомнениями. Что ему нужно в конце концов?

В глубине мозга замерцал холодный предупредительный огонек. Мул следил за передвижениями человека, входившего во дворец. И почти против своей воли он ощутил, как волокна его мозга омывает волна эмоционального удовлетворения.

Он без труда узнал его. Это был Ченнис. Здесь Мул увидел не единообразие, а примитивную стихию сильного ума, нетронутого и не оформленного ничем, кроме разнородного беспорядка Вселенной. Ум корчился в потоках и волнах. На поверхности тонким, ровным слоем лежала настороженность с пеной циничного разврата в ее скрытых водоворотах. А под ним находился сильный поток эгоизма с водопадами — то здесь, то там — жестокого юмора. А под всем этим расположилась глубокая, спокойная заводь честолюбия.

Мул почувствовал, что мог бы спрямить и запрудить поток, выпустить воду из заводи и повернуть в другое русло, осушить один поток и дать начало другому. Но что из того? Если бы он мог склонить кудрявую голову Ченниса в полнейшем обожании, изменило бы это его собственную гротескность, заставлявшую избегать дня и любить ночь, сделавшую его затворником внутри Империи, которая безоговорочно принадлежала ему?

Дверь за ним отворилась, и Мул повернулся. Прозрачность стены затемнилась, и темнота сменилась беловатым сверкающим свечением.

Бейл Ченнис беспечно уселся и сказал:

— Такая честь для меня вовсе не неожиданность, сэр.

Мул всеми четырьмя пальцами потер свой хобот. И голос его прозвучал несколько раздраженно:

— Почему же, молодой человек?

— Я думаю, предчувствие. Если забыть о том, что я слушаю сплетни.

— Сплетни? О каких из нескольких десятков вариантов ты говоришь?

— О тех, в которых говорится, что планируется новое Галактическое наступление. У меня есть надежда, что это правда и что я мог бы сыграть соответствующую роль.

— Значит, ты думаешь, что Второй Фонд существует?

— А почему бы и нет? Это может сделать жизнь намного интереснее.

— А это тебя тоже интересует?

— Конечно, сама его таинственность! Что еще может быть предметом стольких догадок? Газетные приложения заполнены только этим в последнее время, и это что-то да значит. В «Космосе» было сочинение одного из авторов, бред о мире существ с чистым разумом — Втором Фонде, — которые развили психическую силу до энергий достаточно больших, чтобы конкурировать с любой из известных физической науке. Космические корабли могут разрушаться на расстоянии световых лет, планеты могут сходить с орбит…

— Интересно. Да. Но у тебя есть какие-нибудь соображения поэтому поводу? Ты согласен с этой идеей умственной энергии?

— Ради Галактики, нет! Вы думаете, такие существа, как эти, остались бы на своей планете? Нет, сэр. Я думаю, что Второй Фонд остается засекреченным потому, что он слабее, чем мы думаем.

— В таком случае, я смогу легко объясниться. Что ты скажешь насчет того, чтобы возглавить экспедицию по обнаружению местонахождения Второго Фонда?

На мгновение Ченнис оказался подхваченным неожиданным напором событий на несколько большей скорости, чем он был готов. Его язык явно забуксовал — молчание затянулось.

Мул сухо произнес:

— Ну?

Ченнис наморщил лоб:

— Конечно. Но куда я должен отправиться? У вас есть какая-нибудь информация?

— С тобой будет Генерал Притчер…

— Значит, не я возглавляю экспедицию?

— Суди сам, когда я закончу. Ты ведь не из Фонда, ты уроженец Калгана, так? Тогда у тебя смутные знания о Плане Селдона. Когда распадалась Первая Галактическая Империя, Хэри Селдон и группа психоисториков, анализируя будущий ход истории математическими средствами, основали два Фонда, по одному в каждом конце Галактики, и сделали это так, чтобы экономические и социальные силы, медленно эволюционировавшие, превратили Фонды в ядро Второй Империи. Хэри Селдон планировал завершить это за тысячу лет, а без Фонда на это ушло бы тридцать тысяч лет. Но он не учел меня. Я мутант, и меня не могла предсказать психоистория, которая может иметь дело только со средними реакциями масс. Ты понимаешь?

— Вполне, сэр. Но как это затрагивает меня?

— Ты скоро поймешь. Теперь я намерен объединить Галактику и достичь цели Селдона за триста лет. Один Фонд — мир точных наук — все еще процветает под моим правлением. В условиях процветания и порядка Союза атомное оружие, которое они разработали, способно одолеть все что угодно в Галактике, кроме, наверное, Второго Фонда. Поэтому я должен больше о нем знать. У Генерала Притчера определенное мнение, что его вообще не существует. Я знаю другое.

— Как вы можете знать, сэр? — деликатно спросил Ченнис.

И в словах Мула неожиданно прорвалось возмущение:

— Потому что в умы, находящиеся под моим контролем, кто-то проник! Тонко! Неуловимо! Но не настолько неуловимо, чтобы я не мог заметить. И это вмешательство усугубляется, и поражает ценных людей в такие ответственные времена. Теперь ты понял, почему определенная осторожность сдерживала меня все эти годы? Вот для чего ты нужен. Генерал Притчер — лучший человек, оставшийся у меня, поэтому он больше не надежен. Конечно, он этого не знает. Но ты не обращенный — а значит, не можешь быть обнаружен немедленно как человек Мула. Ты можешь обманывать Второй Фонд дольше, чем это мог бы делать любой из моих людей, может, хотя бы чуть дольше. Ты понимаешь?

— Мм …м. Да. Но извините за вопрос, сэр, — как именно повреждают этих ваших людей? Чтобы я мог обнаружить перемену в Генерале Притчере, в случае, если такое произойдет. Они опять становятся не обращенными? Они перестают повиноваться?

— Нет. Я же сказал тебе — это было неуловимо. И беспокоит больше всего, потому что труднее это обнаружить. Иногда мне приходится ждать, прежде чем что-то предпринимать. Я не уверен — то ли такой человек просто неустойчив, то ли на него оказали давление? Их преданность остается нетронутой, но инициатива и изобретательность уничтожаются. Мне оставляют совершенно нормальную личность, очевидно, но она совершенно бесполезна. За последний год таким образом было обработано шестеро. Шестеро самых лучших!

Уголок его рта приподнялся.

— Они сейчас командуют тренировочными центрами. И главная моя забота — проследить, чтобы им самим не пришлось принимать каких-то экстренных решений.

— Предположим, сэр… предположим, что это не Второй Фонд. Что, если это был другой, такой же как вы, мутант?

— Схема слишком осторожная, слишком растянутая; Один человек больше бы спешил. Нет, это целый мир, и ты должен стать моим орудием против него.

Глаза Ченниса загорелись, когда он сказал:

— Я рад этой возможности.

Но Мул уловил неожиданный эмоциональный подъем глубинных вод на поверхность. Он ответил:

— Да, очевидно, это выпадет именно тебе — сделать великое дело, достойное великой награды. Но ты знаешь, существует и великая кара. Мои эмоциональные упражнения не ограничиваются только созданием лояльности.

И легкая улыбка на его тонких губах стала зловещей, когда Ченнис в ужасе вскочил с места.

Только на мгновение, только на одно короткое мгновение Ченнис почувствовал, что его охватывает судорога непреодолимого горя. Она захлестнула его физической болью, которая невыносимо затемнила разум — и затем ушла. Теперь не осталось ничего, кроме сильной волны гнева.

Мул сказал:

— Гнев не поможет… да, ты прячешь его сейчас, не так ли? Но я вижу это. Поэтому просто помни, что такие вещи могут быть проделаны более интенсивно и закреплены. Я убивал людей эмоциональным контролем, и нет смерти более жестокой.

И, после паузы:

— Это все.

Мул опять был один. Он погасил свет, и стена перед ним вновь стала прозрачной. Небо было черным, и восходящий свет Линзы-Галактики протягивал свои блестящие лучи в бархатные глубины космоса.

Вся эта дымка туманности была массой звезд, такой многочисленной, что они растворялись одна в другой и не оставляли ничего, кроме облака света.

И все это должно принадлежать ему…

Теперь сделать одно, последнее, распоряжение — и можно спать.

Отступление первое

Исполнительный Совет Второго Фонда проводил заседание. Для нас они только голоса. В данный момент ни точное место действия собрания, ни личности присутствующих не существенны.

Строго говоря, мы даже не можем рассматривать точное воспроизведение какой-нибудь части собрания, если не захотим пожертвовать полностью хотя бы минимумом вразумительности, которой вправе ожидать.

Мы имеем дело с психологами, но не просто психологами. Скажем, скорее — с учеными психологической ориентации. То есть людьми, чья фундаментальная концепция философии науки совершенно отлична от всех известных нам теорий. «Психология» ученых, основанная на аксиомах, выведенных из наблюдательных методов физической науки, имеет очень мало общего с ПСИХОЛОГИЕЙ.

Рассказать о ней — примерно то же, что объяснять слепым, что такое цвет, когда сам ничего не видишь.

Следует отметить, что собравшиеся умы были хорошо осведомлены не только в разработках каждого по общей теории, но и в специфике ее долгосрочного применения к отдельным индивидуальностям. Речи, к которым мы привыкли, были не нужны. Даже фрагмент предложения почти приравнивался к пустопорожней болтовне. Жест, ворчание, изгиб лицевой линии, даже многозначительная временная пауза давали существенную информацию.

Поэтому возьмем на себя смелость свободного перевода небольших отрывков конференции на чрезвычайно специфические словесные комбинации, которые необходимы умам, ориентированным с детства на философию физической науки, — даже если рискуем при этом упустить наиболее тонкие нюансы.

Один «голос» доминировал. Он принадлежал человеку, известному просто как Первый Спикер.

Он сказал:

— Теперь мы почти полностью выяснили, что остановило Мула в его первом безумном натиске. Не могу сказать, что сущность этого способствует прояснению того… скажем, того, как формируется ситуация. Очевидно, он почти обнаружил нас, искусственно стимулируя мыслительную энергию того, кого называют «психологом» Первого Фонда. Этот психолог был убит как раз перед тем, как хотел сообщить о своем открытии Мулу. События, приведшие к убийству, совершенно не совпадали с расчетами Фазы Три. Думаю, вам это ясно.

Модуляция голоса указала, что в разговор вступил Пятый Спикер. Голос звучал несколько мрачно:;

— Ситуация была плохоуправляемой, это так. Конечно, мы очень уязвимы для массовой атаки, особенно атаки, возглавляемой таким психическим феноменом как Мул. Сразу после того, как с завоеванием Первого Фонда он достиг Галактического господства — чтобы быть точным, уже через полгода, — он был на Транторе. Еще через полгода он мог быть здесь. И неравенство сил не в нашу пользу было бы громадным, девяносто шесть и три десятых плюс-минус пять сотых процента. Мы потратили много времени, анализируя, что же остановило его. Конечно, мы знаем, что двигало им в первую очередь — внутреннее раздвоение от его физического уродства и психической уникальности. Это ясно всем. Однако, только благодаря входу в Фазу Три мы смогли определить, пост фактум, возможность его аномального поведения в присутствии другого существа, испытывающего к нему искреннюю любовь. И поскольку подобное аномальное поведение могло зависеть от присутствия этого другого человека в определенное время, то, в какой-то степени, все произошло случайно. Наши агенты уверены, что именно девушка убила психолога. Девушка, которой Мул доверял, и, следовательно, психически не контролировал — просто потому, что он ей нравился. Начиная с этого события (для тех, кто хочет знать детали — его математическая обработка была составлена для Центральной Библиотеки), мы понимаем, что задержали Мула неортодоксальными методами, но вместе с тем ежедневно рискуем полной схемой истории Селдона. Все.

Мгновение Первый Спикер молчал, чтобы собравшиеся восприняли все, что под этим подразумевалось. Затем сказал:

— Ситуация крайне нестабильна. И я должен подчеркнуть, что мы допустили серьезную ошибку, не сумев предвидеть всего. Изначальная схема Селдона дала трещину именно в этом пункте, и мы столкнулись с угрозой необратимого развала Плана. А время уходит. Я думаю, у нас осталось только одно решение, но даже оно рискованно. Мы должны позволить Мулу обнаружить нас — до известной степени.

Еще одна пауза, во время которой он собирал реакции на сказанное, а затем:

— Я повторяю, до известной степени.

2. Двое без Мула

Корабль был почти готов. Не хватало лишь пункта назначения. Мул предложил вернуться на Трантор — мир, который состоял из кучи невообразимых Галактических метрополий самой огромной Империи, когда-либо известной человечеству, мертвый мир, который был в прошлом столицей всех звезд.

Притчер не одобрил этого. Это был старый путь, исхоженный вдоль и поперек.

Он нашел Бейл а Ченниса в штурманской. Только что взъерошенные кудрявые волосы молодого человека завитками упали вокруг лба — как будто он специально готовился к встрече. И даже зубы, обнаженные в улыбке, казалось, свидетельствовали об этом.

Мужественный офицер почувствовал смутное ожесточение против Ченниса.

Тот явно волновался.

— Это не совпадение, Притчер.

Генерал холодно произнес:

— Не понимаю, о чем вы.

— О, ну тогда тащите сюда стул, старина, и давайте этим займемся. Я перечитывал ваши записи — они замечательны.

— Как… мило с вашей стороны.

— Но я думал — совпадут ли мои выводы с вашими? Пытались ли вы когда-нибудь анализировать проблему дедуктивно? Я имею в виду вот что. Все это очень хорошо — прочесывать звезды наугад и делать все то, что вы делали в пяти экспедициях, шарахаясь от звезды к звезде. Это очевидно. Но вы подсчитывали, сколько времени заняло бы пройти каждый известный мир с такой скоростью?

— Да. Несколько раз.

Притчер не чувствовал никакого желания идти навстречу молодому человеку. Главное было — проникнуть в мысли другого, неконтролируемого, а поэтому непредсказуемого разума.

— Ну, тогда предположим, что, применяя аналитический метод, мы пытаемся просто решить, что мы ищем.

— Второй Фонд, — мрачно сказал Притчер.

— Фонд психологов, — поправил Ченнис, — который так же слаб в физической науке, как Первый был слаб в психологии. Так, вы из Первого Фонда, я нет. Я думаю, теперь вам понятно?.. Мы должны найти мир, который управляется силой психических знаний, хотя и отстал в физических науках.

— Это обязательно так? — спросил Притчер спокойно. — Наш собственный Союз Миров не является научно отсталым, хотя его правитель обладает такой силой, благодаря психической власти.

— Потому что у него знания Первого Фонда, — последовал слегка раздраженный ответ, — и это единственный резервуар таких знаний в Галактике. Второй Фонд должен существовать среди уцелевших осколков разбитой Галактической Империи. А здесь от нее ничего не осталось.

— Значит, вы утверждаете их психическую мощь, достаточную для правления группой миров, и в то же время беспомощность техническую?

— Сравнительную техническую беспомощность. От пришедших в упадок соседних областей они в состоянии защитить себя. Против крепнущих сил Мула, опирающихся на развитую атомную экономику, они не смогут выстоять. И еще одно. Почему их местонахождение так тщательно скрывается — как, вначале, основателем Хэри Селдоном, так и теперь, ими самими?.. Ваш Первый Фонд не делал секрета из своего существования даже тогда, когда они были единственным незащищенным городом на одинокой планете три столетия назад.

Спокойное темное лицо Притчера дрогнуло в сардонической улыбке:

— А теперь, когда вы закончили свой глубокий анализ, не хотите ли просмотреть список всех королевств, республик, планетарных государств и диктаторских режимов того или иного политического толка, которые соответствуют вашему описанию и подходят еще по нескольким факторам?

— Это уже учитывалось когда-то? — Ченнис не потерял нахального вида.

— Естественно, вы не найдете его здесь, но у нас полностью отработанный путеводитель по политическим образованиям Противоположной Периферии. Неужели и в самом — деле вы предположили, что Мул работал бы наугад?

— Ну, тогда, — и голос молодого человека окреп в новом порыве энергии, — как насчет Олигархии Тазенда?

Притчер задумчиво потеребил мочку уха.

— Тазенда? А, кажется, знаю. Они находятся не в Периферии, да? Где-то на третьей части пути к центру Галактики?

— Да. Ну, так что?

— В записях, которые у нас имеются, место Второго Фонда определено в другом конце Галактики. Во имя Космоса, это единственное, чего мы должны упорно придерживаться. К чему все эти разговоры о Тазенде? Ее угловое отклонение от Первого Фонда составляет всего сто десять — сто двадцать градусов. И уж никак не сто восемьдесят.

— В записях есть еще один момент. Второй Фонд сформирован в Старзенде — Звездном Тупике.

— Такого региона в Галактике не обнаружено.

— Потому что это местное название, которое в дальнейшем не употребляли — для большей секретности. А может быть, оно было придумано Селдоном и его группой. И все-таки, какое-то отношение друг к другу Звездный Тупик и Тазенда имеют, как вы думаете?

— Сомнительное сходство в звучании? Старзенд и Тазенда? Недостаточно.

— Вы когда-нибудь были там?

— Нет.

— А в ваших записях она упоминается.

— Где? А, да, мы там были только для того, чтобы взять провизию и воду. Ничего особенного в этой планете нет — это точно.

— Вы приземлялись на главной планете? Там, где административный центр?

— Не могу сказать.

Ченнис размышлял об этом под холодным взглядом Притчера.

Затем сказал:

— Хотите, взглянем на секунду в Ленз?

— Конечно.

Наверное, новейшим атрибутом современных межзвездных путешествий был Ленз. Фактически, это была сложная вычислительная машина, которая могла выдавать на экран воспроизведение ночного неба из любой точки Галактики.

Ченнис отрегулировал координационные стрелки и погасил свет в штурманской. В тусклом красноватом свете пульта управления Лензом лицо Ченниса горело румянцем. Притчер сел на место пилота — длинные ноги скрещены, лица не видно в темноте.

Медленно, пока проходил период ввода, на экране загорались точки света. Они увеличились, стали более яркими — и оказались плотными группами звезд центра Галактики.

— Это, — объяснил Ченнис, — зимнее ночное небо, видимое с Трантора. Вот он — важный момент, который, как я понял, был вами упущен. Нужно начать с Трантора как с точки отсчета. Трантор был столицей Галактической Империи. И поэтому — девять из десяти, что значение любого описательного названия произошло из транторианского направления. Вспомните, например, — хотя Селдон был родом с Геликона, ближе к Периферии, сама группа работала на Транторе.

— Что именно вы хотите мне показать? — Холодный голос Притчера вмешался в набирающий силу энтузиазм Ченниса.

— Карта все объяснит. Видите темную туманность? — Тень от руки Ченниса легла на экран, который заполнился звездами Галактики. Палец указывал на крошечное черное пятно, похожее на дыру в пестрой ткани света.

— Стеллаграфические записи называют это Туманностью Пелота. Понаблюдайте ее. Я увеличу изображение.

Притчер и раньше наблюдал феномен увеличения изображения на Лензе, но у него до сих пор захватывало дух. Словно находишься у обзорного экрана космического корабля, проносящегося сквозь забитую звездами Галактику не входя в гиперпространство. Звезды расступались перед ним от общего центра, вспыхивали и, споткнувшись о край экрана, падали. Одиночные точки становились двойными, потом шарообразными. Туманные пятна разлагались на мириады точек. И эта постоянная иллюзия движения.

Тем временем Ченнис рассказывал:

— Видите, мы движемся по прямой линии от Трантора к Туманности Пелота, так что все время сверяем звездное направление по Трантору. Возможна небольшая ошибка из-за гравитационного отклонения света — я неспособен ее вычислить. Но уверен, она не может быть значительной.

По экрану расползлась темнота. Когда скорость увеличения снизилась, звезды исчезли из всех углов экрана — а смотреть бы и смотреть. По концам растущей туманности резко засверкал алмазный мир звезд, свет которого был только скрыт за клубящимися, не испускающими света атомными частицами натрия и кальция, заполнявшими кубические парсеки космоса.

И Ченнис опять указал:

— Это назвали «Ртом» обитатели того района космоса. И это важно, потому что только с транторианского направления это похоже на рот.

То, на что он указывал, было трещиной в теле Туманности, формой походившей на неровный усмехающийся рот в профиль. Он был очерчен ореолом от света звезд, который наполнял его.

— Следуйте по «Рту», — сказал Ченнис, — следуйте по «Рту» в направлении канала, где он сужается книзу в тонкую, расщепленную линию света.

Снова изображение немного увеличилось, пока Туманность, тянущаяся далеко от «Рта», не закрыла весь экран, оставив только узкую полоску. Палец молчавшего Ченниса двигался по ней вниз, остановился, потом продолжил движение вперед к пятну, где уныло сверкала одна-единственная звезда, за которой не было ничего, кроме монотонной черноты, — и здесь окончательно остановился.

— Звездный Тупик, — просто сказал молодой человек. — Ткань Туманности здесь тонкая, и свет этой одинокой звезды проникает через нее только в одном направлении — на Трантор.

— Вы хотите сказать, что… — Голос муловского генерала прервался — он понял.

— Я не пытаюсь. Это Тазенда — Звездный Тупик, Старзенд.

Зажегся свет. Экран Ленза погас. В три больших шага Притчер оказался рядом с Ченнисом:

— Что заставило вас так решить?

А Ченнис откинулся на спинку кресла со странным — недоуменным — выражением лица.

— Это случайность. Конечно, хотелось бы, чтобы я до этого додумался, но это только случайность. Но, как бы это ни вышло, все сходится. По нашим источникам, Тазенда — олигархия. Она управляет двадцатью семью обитаемыми планетами. Она неразвита научно. И более того — это уединенный мир, придерживается строгого нейтралитета в политике региона и не склонен к экспансии. Думаю, нам нужно ее посмотреть.

— Вы информировали об этом Мула?

— Нет. И не будем информировать. Мы теперь в космосе, почти готовы сделать первый прыжок.

Ужаснувшись, Притчер подскочил к обзорному экрану. Наладив его, он увидел только холодный космос. Он пристально уставился на открывшийся вид, затем повернулся. Автоматически его рука потянулась к твердому, привычному изгибу рукоятки брастера.

— По чьему приказу?

— По моему приказу, Генерал. — Впервые Ченнис обратился к нему по чину. — Пока я занимал вас здесь. Вы, возможно, не ощущали ускорения — оно началось как раз в тот момент, когда я увеличивал поле Ленза, и вы, конечно, подумали, что это иллюзия движения звезд.

— Почему? Что вы делаете? Что это за чепуха насчет Тазенды?

— Это не чепуха. Я говорил совершенно серьезно. Мы туда летим. Мы полетели сегодня, хотя по расписанию мы должны были лететь через три дня. Генерал, вы не верите, что Второй Фонд существует, я — верю. Вы, не веря, следуете указаниям Мула; я предвижу серьезную опасность. У Второго Фонда было пять лет, чтобы подготовиться. Как они подготовились, я не знаю, но что, если у них есть на Калгане агенты? Если я держу в голове информацию о приблизительном местонахождении Второго Фонда, они могут обнаружить это. Моя жизнь больше не была бы в безопасности, а я так люблю свою жизнь. Даже имея такую слабую возможность, как эта, нужно действовать наверняка. Итак, никто, кроме вас, не знает о Тазенде. Вы узнали только после того, как мы оказались в космосе. Но даже в этом случае под вопросом экипаж.

Ченнис опять иронически улыбался, очевидно, полностью контролируя ситуацию.

Рука Притчера упала с бластера, и на мгновение чувство смутного дискомфорта охватило его. Что удержало его от действия? Что ослабило его? Было время, когда он — мятежный капитан торговой империи Первого Фонда, именно он, а не Ченнис, действовал бы проворно и смело, как тот сейчас. Мул был прав? Неужели его контролируемый разум так скован послушанием, что утратил инициативу? Он почувствовал растущее уныние, переходящее в страшную усталость.

Он сказал:

— Хорошо! Однако впредь вы будете консультироваться со мной, прежде чем принимать такие решения.

Мерцающий сигнал привлек его внимание.

— Это в машинном отсеке, — спокойно сказал Ченнис. — Они прогрелись до пятиминутной готовности, а я просил их дать мне знать, все ли в порядке. Вы будете здесь?

Притчер безмолвно кивнул и, оставшись в одиночестве, размышлял о болезнях приближающейся старости. Обзорный экран был сориентирован произвольно, один его угол туманом застилала основная масса Галактики. Что, если бы он был свободен от влияния Мула?..

Но он с ужасом отверг эту мысль.

Главный Инженер Хакслэни неприязненно смотрел на молодого человека в гражданке. Но тот вел себя с уверенностью офицера Флота и, похоже, занимал высокую должность. Для Хакслэни, кадрового военного с младых ногтей, как правило, знаки воинского различия смешивались с символами власти.

Но Мул назначил этого человека, а слово Мула было законом. Непререкаемым. Даже подсознательно Инженер не мог в этом усомниться. Эмоциональный контроль проник глубоко.

Без слов он передал Ченнису небольшой овальный предмет.

Ченнис взял его и очаровательно улыбнулся:

— Вы человек Фонда, не так ли?

— Да, сэр. Я служил во Флоте Фонда восемнадцать лет, до того как пришел Первый Гражданин.

— Инженерную подготовку проходили в Фонде?

— Дипломированный специалист первого класса. Центральная школа на Анакреоне.

— Неплохо. И вы обнаружили это в системе связи, где я просил вас посмотреть?

— Да, сэр.

— Это входит в систему связи?

— Нет, сэр.

— Тогда что это?

— Гипертрейсер, сэр.

— Этого недостаточно, я не из Фонда. Что это?

— Это прибор, позволяющий отыскать корабль в гиперпространстве.

— Другими словами, нас могут всюду выследить.

— Да, сэр.

— Хорошо. Это совсем недавнее изобретение, не так ли? Оно было разработано одним из Исследовательских Институтов, организованных Первым Гражданином, да?

— Кажется, так, сэр.

— И эта разработка — государственная тайна. Правильно?

— Думаю, да.

— И тем не менее, вот оно. Занятно.

Ченнис несколько секунд методически перебрасывал гипертрейсер из одной руки в другую. Затем резко протянул его Хакслэни:

— Тогда возьмите его и положите назад — точно туда и точно так, как нашли. Понятно? И потом забудьте об этом случае. Совершенно. Офицер, с трудом подавив почти автоматическое движение — отдать честь, — резко повернулся и вышел.

Корабль проносился через Галактику, его путь был широкой межзвездной тропой, отмеченной точками. Точки, по которым ориентировались, были ограничены десятью-шестьюдесятью световыми секундами, проведенными в обычном космосе, а между ними тянулись столетние световые промежутки — «прыжки» через гиперпространство.

Бейл Ченнис сел за пульт управления Лензом и вновь ощутил непроизвольную волну почти преклонения, глядя на него. Он не был человеком Фонда. Взаимодействие сил при нажатии кнопки или размыкании контакта не было для него обыкновенным делом. Не то чтобы Ленз должен надоесть даже человеку Фонда. Хотя у машины невероятно компактный корпус, в нем достаточно электронных схем, чтобы связать сотни миллионов отдельных звезд в точном взаимоотношении друг к другу.

И само по себе это, пожалуй, не было чем-то сверхъестественным, это была возможность переводить любую заданную часть Галактического Поля вдоль любой из трех пространственных осей или вращать любую часть Поля вокруг центра.

Именно поэтому Ленз совершил почти революцию в межзвездных путешествиях. В самом начале таких путешествий вычисление каждого «прыжка» означало кусок работы от одного дня до недели. И большая часть этой работы приходилась на более или менее точный расчет позиции корабля по галактической шкале отсчета. По существу это означало тщательное наблюдение хотя бы трех звезд на широких пространствах, положение которых, со ссылкой на произвольную тройную ось координат Галактики, было известно.

Именно «известно» — в этом вся хитрость. Для любого, кто хорошо знает звездное поле с одной определенной точки отсчета, звезды так же отличаются друг от друга, как и человек от человека. Однако перепрыгните десять парсеков — и вы не узнаете даже ваше собственное солнце. А может, даже не увидите его.

Ответом, конечно, был спектральный анализ. В течение веков главным объектом межзвездной инженерии служил анализ «сигнатуры света» все большего и большего количества звезд со все большими и большими уточнениями. С учетом этого и все возрастающей точности «прыжков» были приняты стандартные маршруты путешествий через Галактику. Межзвездные путешествия становились все менее предметом искусства и все более предметом науки.

И все же, даже при власти Фонда с усовершенствованными вычислительными машинами и новым методом сканирования звездного поля для известной «сигнатуры света», иногда уходили дни, чтобы обнаружить три звезды и затем вычислить позиции в регионах, не знакомых раньше пилоту.

Именно Ленз изменил все это. Начнем с того, что ему нужна была только одна известная звезда. А потом, даже такой новичок в космосе, как Ченнис, мог им управлять.

В этот момент ближайшей видимой звездой была Винстори, судя по вычислениям «прыжка» и изображению на обзорном экране с яркой звездой в центре. Ченнис надеялся, что это Винстори.

Полевой экран Ленза помещался рядом с обзорным экраном, и Ченнис осторожно набрал координаты Винстори. Он опустил переключатель, и яркая картина звездного поля развернулась перед ним. В нем тоже в центре помещалась яркая звезда, но, казалось, не имела отношения к той, другой. Он настроил Ленз по оси Z и увеличил Поле, и фотометр показал обе центральные звезды одинаковой яркости.

Ченнис поискал вторую, довольно яркую звезду на обзорном экране, и нашел аналогичную на полевом. Он медленно повернул экран в соответствующее угловое отклонение. Скривил в гримасе рот и отверг результат. Снова повернул, и другая яркая звезда была поставлена в позицию, и третья. Потом усмехнулся. Получилось. Возможно, специалист с тренированным восприятием мог бы добиться успеха с первой попытки, но он смог определить за три.

Это была корректировка. На последнем этапе два поля перекрылись и слились в море света не совсем правильной формы. Большинство звезд двоились. Но хорошая корректировка не заняла много времени. Двойные звезды соединились, осталось одно поле, и можно было теперь считывать позицию корабля непосредственно с дисков. Вся процедура заняла менее получаса.

Ченнис нашел Хана Притчера в его личной каюте. Совершенно очевидно было, что Генерал готовится ко сну. Он поднял глаза.

— Новости?

— Ничего особенного. Мы будем на Тазенде через прыжок.

— Я знаю.

— Не хочу надоедать вам, если вы ложитесь спать, но просматривали ли вы пленку, взятую в Чиле?

Хан Притчер метнул пренебрежительный взгляд на предмет, о котором шла речь. Туда, где тот лежал в черном кейсе на низкой широкой книжной полке.

— Да.

— И что вы думаете?

— Я думаю, что если там когда-то и были какие-то знания по Истории, они были совершенно утеряны в этом регионе Галактики.

Ченнис широко ухмыльнулся:

— Я знаю, что вы имеете в виду. Довольно скучно, не так ли?

— Нет, если вас занимают хроники правителей. Но наверняка недостоверно, с какой стороны ни посмотреть. Там, где история касается в основном личностей, картинки становятся либо черными, либо белыми, в зависимости от интересов автора. Все это мне кажется абсолютно бесполезным.

— Но там есть кое-что о Тазенде. Вот что я имел в виду, когда давал вам пленку. Это единственная, какую я смог отыскать, где хотя бы упоминается о ней.

— Хорошо. У них были хорошие правители и плохие. Они завоевали несколько планет, выиграли несколько битв, несколько проиграли. Ничего особенного. Не очень-то я верю в вашу теорию, Ченнис.

— Но вы упустили несколько моментов. Вы заметили, что они никогда не создавали коалиций? Они всегда оставались вне политики в этой глухой звездной дыре. Как вы говорите, они завоевали несколько планет, но потом остановились — и это без всякой особой причины. Просто, как будто они расширились достаточно, чтобы защитить себя, но не настолько, чтобы привлекать внимание.

— Очень хорошо, — последовал равнодушный ответ. — У меня нет возражений против приземления. В худшем случае — небольшая потеря времени.

— О, нет. В худшем — полное поражение! Если это Второй Фонд. Помните, это может оказаться миром, Космос знает, скольких Мулов.

— Что вы собираетесь предпринять?

— Приземлиться на какой-нибудь второстепенной планете. Сначала разузнать как можно больше о Тазенде, затем действовать по обстановке.

— Хорошо. Возражений нет. А теперь, если вы не против, я хотел бы выключить свет.

Махнув рукой, Ченнис вышел.

И в темноте своей крошечной каюты на островке движущегося металла, затерянного в необъятности космоса, Генерал Притчер лежал без сна, следуя мыслям, которые завели его в фантастические дебри.

Если все, что он принял с таким скрипом, правда (и, похоже, это подтверждалось фактами), — тогда Тазенда была Вторым Фондом. Другого выхода не было. Но как же это? Почему?

Может ли это быть Тазенда? Обыкновенный мир? Ничем не выделяющийся? Трущоба, затерянная среди обломков Империи? Осколок среди осколков? Словно издалека, перед ним всплыло съеженное лицо Мула и его тонкий голос, которым он говорил о старом психологе Фонда Эблинге Мисе, единственном, кто, возможно, знал секрет Второго Фонда.

Притчер вспомнил напряжение, звучавшее в словах Мула:

— Это было так, словно изумление потрясло Миса. Словно то, что он узнал о Втором Фонде, превзошло все его ожидания и продвинулось в направлении, совершенно отличном от предполагаемого им. Если бы я только мог читать его мысли быстрее, чем эмоции! Хотя эмоции его были просты, но надо всем было это огромное удивление.

Удивление было основой. Что-то даже большее, чем изумление! А теперь появился этот мальчишка, этот ухмыляющийся юнец, со своей радостной многословной болтовней о Тазенде и ее неясной аномальности. И он, должно быть, прав. Он должен быть прав. Иначе все это бессмысленно.

Последняя сознательная мысль Притчера отдавала злорадством.

Гипертрейсер вместе с передатчиком все еще на месте. Час назад он проверил это — пока не было Ченниса.

Отступление второе

Это была обычная встреча в приемной Совещательной Палаты — всего за несколько минут перед тем, как пройти в нее для обсуждения текущих дел. Обмен несколькими быстрыми мыслями.

— Итак, Мул в пути?

— Я тоже это чувствую. Рискованно! Чрезвычайно рискованно!

— Не очень, если все пойдет как было задумано.

— Мул — не обычный человек, трудно манипулировать выбранными им орудиями так, чтобы он этого не обнаружил. Трудно проникать в контролируемые умы. Говорят, кое-где он это заметил.

— Да. Не знаю, как этого избежать.

— Неконтролируемые умы легче. Но не многие из них занимают у него высокие посты…

Они вошли в Палату. Остальные из Второго Фонда последовали за ними.

3. Двое и крестьянин

Россем был одним из тех пограничных миров, которые Галактическая история редко удостоивала своим вниманием, и вряд ли попадал в поле зрения людей с мириад более счастливых планет.

В последние дни Галактической Империи, когда в его пустынях расселили ссыльных, только обсерватория да небольшая база Флота помогали удержать планету от полного запустения. Позже, в роковые дни междоусобиц, еще задолго до Хэри Селдона, многие люди бежали и находили себе пристанище здесь, на задворках Галактики, — самые слабые, уставшие от перемежающихся десятилетий неустойчивости и опасности, от разграбленных планет и призрачного ряда недолговечных императоров, приходивших к власти на несколько бездарных и бесполезных лет.

По холодным пустыням Россема рассыпались деревни. Его небольшому красноватому скупому солнцу едва хватало скудного тепла для самого себя, в то время как снег валил девять месяцев в году. Упрямое местное зерно спало в земле все эти снежные месяцы, потом прорастало и созревало почти с панической скоростью, когда неохотно светившее солнце прогревало воздух до десяти градусов.

На пастбищах щипали траву маленькие козоподобные животные, разгребая толстый покров снега крошечными трехкопытными ножками.

Таким образом, у людей Россема были хлеб и молоко, а когда можно было обойтись без животного — и мясо. Мрачные, зловещие леса, охватившие половину экваториального региона планеты, снабжали прочной, хорошей древесиной для домов.

Лес вместе с кое-какими мехами и минералами были достойны экспорта, и корабли Империи прилетали изредка, привозя на обмен сельскохозяйственную технику, атомные обогреватели и даже телевизоры. Эти последние были действительно подходящим товаром — для длинной зимы, которая навязывала крестьянам одинокую спячку.

Имперская история проходила мимо крестьян Россема. Торговые корабли могла привезти новости, но лихорадочные, обрывочные. Изредка прибывали новые беженцы, а однажды даже относительно большая группа, целиком оставшаяся. И главные новости из Галактики приходили с ними.

И вот тогда россемиты узнавали о важных битвах и истребленных народах, об императорах-тиранах и мятежных вице-королях. И они вздыхали и качали головами, и плотнее укутывали меховыми воротниками свои бородатые лица, сидя на деревенской площади под слабым солнцем и философствуя о зле людском.

Потом, через некоторое время, торговые корабли не прибывали вовсе, и жизнь становилась тяжелее. Снабжение нездешней, нежной едой, табаком и машинами прекратилось. Неясные слова из обрывков, увиденных по телевизору, приносили все больше тревожные новости. И, наконец, распространились слухи, что Трантор разграблен. Огромный столичный мир всей Галактики, чудесный, легендарный, бесподобный и несравненный дом императоров разорен, разрушен, доведен до полного уничтожения.

Это было что-то непостижимое, и многим крестьянам Россема, копавшихся в своих полях, показалось, что конец Галактики не за горами.

А потом в один день, не отличающийся от других, снова прибыл корабль. Старики в каждой деревне мудро покивали и подняли свои старые веки, шепча, что так было во времена их отцов — но это было не совсем так.

Этот корабль не был Имперским. Сияющее Солнце Империи исчезло с его носа. Он был похож на обрубок — штуковина, сделанная из обломков старых кораблей. Люди с нее называли себя солдатами Тазенды.

Крестьяне были смущены. Они не слышали о Тазенде, но все же приветствовали солдат с традиционным гостеприимством. Пришельцев очень интересовала природа планеты, численность ее жителей, количество городов (слово, неправильно понятое крестьянами: они подумали, что оно означает «деревни», к смущению обеих заинтересованных сторон), ее хозяйство и так далее.

Прилетели другие корабли, и повсюду были распространены официальные извещения о том, что теперь Тазенда является правящим миром; что по кольцу экватора, обитаемого района, будут организованы налоговые пункты; что, согласно налоговым таблицам, часть зерна и меха должна ежегодно сдаваться.

Россемиты серьезно мигали, неуверенные в слове «налоги». Когда пришло время сбора, многие заплатили, или стояли в смущении, пока люди в униформе грузили собранный урожай зерна и шкуры в широкие кузова планетоходов.

То здесь, то там возмущенные крестьяне собирались вместе и вытаскивали древнее охотничье оружие, но из этого так ничего и не вышло. Когда подоспели люди с Тазенды, они, ворча, разошлись и с унынием решили, что их суровая борьба за существование становится еще суровее.

Но вскоре было достигнуто равновесие. Тазендийский губернатор жил за семью запорами в деревне Джентри, от которой все россемиты были ограждены решетками. Он и его чиновники были какими-то непонятными, потусторонними существами и редко попадали в круг простых россемитов. Сборщики налогов — россемиты, служащие Тазенде, — периодически приходили, но теперь они были заготовителями — и крестьянин научился прятать зерно и угонять в лес скот, и делать так, чтобы его лачуга имела не слишком цветущий вид. И с глупым, непонимающим лицом встречать все резкие вопросы относительно его имущества, указывая только на то, что оставалось.

Но и этого становилось все меньше, налоги уменьшались, и даже Тазенда как будто устала выбивать гроши из этой несчастной планеты.

Внезапно начался бурный рост торговли, и, возможно, Тазенда нашла это более выгодным. Люди Россема больше не получали в обмен изысканную продукцию Империи, но даже машины и еда с Тазенды были лучше местной продукции. И одежда для женщин — не то, что домотканая серятина, а разве это не важно?

Итак, еще раз, Галактическая история скользила мимо довольно мирно, а крестьяне долбили суровую почву, зарабатывая на жизнь.

Нарови подул себе в бороду, выйдя из домика. Первые снежинки припорошили твердую землю вокруг. Небо было пасмурном, хмуророзовым. Прищурившись, он внимательно посмотрел вверх и решил, что настоящей бури не предвидится. Без особых волнений он мог отправиться в Джентри и избавиться от излишков зерна в обмен на консервированную еду, которой хватит на зиму. Приоткрыв дверцу, чтоб было слышнее, он заорал:

— Машина заправлена, старшой?

Изнутри что-то прокричали в ответ, и затем старший сын Нарови, с короткой рыжей, по-мальчишески реденькой бородой, предстал перед отцом.

— Машина, — сказал он сердито, — заправлена и на ходу, хоть оси никуда. А что я сделаю? Говорил я тебе — надо, чтоб мастер чинил.

Старик отступил и изучающе посмотрел на сына из-под нахмуренных бровей, потом задрал заросший подбородок:

— А может, я виноват? Откуда я мастера тебе достану? Или урожай за последние пять лет богатый? Или мои стада обошлись без мора? А шкуры слезли сами…

— Нарови! — Хорошо знакомый голос изнутри дома остановил его на полуслове.

Он заворчал:

— Вот, вот… теперь твоя мать должна встрять в мужские дела. Выведи машину, да гляди, рефрижераторы прицепи как следует!

Он похлопал рука об руку и снова задрал голову. Собирались тусклые красноватые облака, и серое небо, которое виднелось в просветах, не обещало тепла. Солнце скрылось.

Нарови уже собирался отвести взгляд, когда его слезящиеся глаза остановились, и палец машинально поднялся вверх, а рот раскрылся в крике — он и думать забыл, что на дворе мороз:

— Жена! — завопил он. — Старуха! Скорей сюда!

Возмущенное лицо появилось в окне. Глаза женщины проследили за направлением пальца и широко раскрылись от изумления. С криком она ринулась вниз по деревянной лестнице, схватив на бегу старый платок и кусок полотна. Она появилась в небрежно повязанном вокруг головы и ушей полотне, в платке, болтающемся на плечах.

Она прогнусавила:

— Корабль из космоса.

И Нарови раздраженно ответил:

— А что ж еще? Гости у нас, старуха, гости!

Корабль медленно снижался, приземляясь на голое замерзшее поле в северной части фермы Нарови.

— Так что ж делать? — задыхаясь, спросила женщина. — Как людей в гости звать? Что мы им предложим — пол в лачуге грязный, от лепешки с прошлой недели — одни объедки!..

— Так что же тогда, может, им к соседям идти?

Нарови побагровел до малинового цвета — холодно было, — и руками в гладких меховых рукавицах похлопал жену по сильным плечам и обнял, замурлыкав:

— Женушка ты моя, возьмешь два стула из нижней комнаты; забьешь телка пожирнее да зажаришь с клубнями; испечешь свежую кукурузную лепешку. А я пойду теперь поприветствую этих высокопоставленных господ из космоса… и… и…

Он сделал паузу, сдвинул на бок свою огромную шапку и нерешительно почесал в затылке.

— Да, возьму-ка я мой кувшин с брагой тоже. Кому не приятно выпить по-дружески?

Пока он говорил, женщина нерешительно раскрыла рот. Но не издала ни звука. А когда тирада закончилась, раздался лишь короткий несогласный взвизг.

Нарови поднял палец:

— Старуха, что сказали в деревне Старейшины, с неделю назад? А? Покопайся-ка в памяти. Старейшины ходили с фермы на ферму, сами! Ты понимаешь, что это значит — просить нас, чтобы, если приземлится какой-нибудь корабль из космоса, уведомили их немедленно — по распоряжению Губернатора?!

И теперь-то упустить такое, да не добиться милости у начальства? Посмотри на этот корабль. Ты когда-нибудь такой видала? Эти люди из космоса богатые и знатные. Сам Губернатор посылает такие депеши о них, что Старейшины ходят по фермам в такой холод! Видать, такие депеши разосланы по всему Россему, и эти люди очень нужны Повелителям Тазенды. И они приземляются как раз на моей ферме!

Он прямо подпрыгивал от возбуждения.

— Примем сейчас как надо — они за меня Губернатору замолвят словечко. А там — что не наше?

Его жена неожиданно очнулась — холод пробирал ее сквозь тонкую затрапезу. Она ринулась к двери, крича через плечо:

— Так что же ты стоишь?

Но он уже мчался к краю поля — там, почти у горизонта, садился корабль.

Ни холод планеты, ни ее открытые пустые пространства не волновали Генерала Хана Притчера. Ни окружавшая их бедность, ни сам покрытый испариной крестьянин.

А вот правильную ли тактику они избрали — это его беспокоило. Он и Ченнис были здесь одни.

За корабль, оставленный в космосе, беспокоиться было нечего — дело обычное. Но все же он чувствовал себя ненадежно. Это Ченнис, конечно, несет ответственность за такой шаг. Он посмотрел в сторону молодого человека и увидел, как тот весело подмигивает в сторону щели в покрытой мехом перегородке, за которой показались на мгновение любопытные глаза и широко разинутый рот женщины.

Ченнис, по крайней мере, казался совершенно спокойным. Этот факт Притчер смаковал со злорадным удовлетворением. Его игра не должна была продолжаться точно так, как он этого хочет. Хотя только наручные ультраволновые передатчики связывают их с кораблем.

Тут хозяин-крестьянин, улыбаясь во весь рот, заискивающе поклонившись несколько раз, сказал голосом, масляным от подобострастия:

— Благородные Повелители, позвольте мне сказать, что мой старший сын, — хороший, дельный парень, да вот бедность моя мешает получить ему образование, а он того стоит, — оповестил меня, что Старейшины скоро прибудут. Надеюсь, что не обидитесь на мой прием — живем скудно. Я очень бедный, хоть и работаю тяжело, честный и скромный фермер, любой здесь вам скажет.

— Старейшины? — безразлично переспросил Ченнис. — Они здесь главные?

— Они самые, Благородные Повелители, и все они честные, достойные люди, всю нашу деревню знают по всему Россему, как справедливое и праведное место, хотя жизнь тяжелая, а прибыль с полей и лесов невелика. Может, вы расскажете Старейшинам, Благородные Повелители, про мое уважение и почтение к путешественникам. Может так случиться, что они закажут новый мотофургон для нашего хозяйства, а то старый еле ходит, а мы от него кормимся.

Он выглядел так смиренно и так хотел этого, что Хан Притчер кивнул — как и следует по дарованной им роли «Благородных Повелителей», со снисхождением.

— Старейшины услышат о твоем гостеприимстве.

Притчер использовал несколько минут наедине, чтобы поговорить с Ченнисом, — а тот явно засыпал.

— Я не особенно рад этой встрече со Старейшинами, — сказал он. — Что вы думаете на этот счет?

Ченнис, казалось, удивился:

— Ничего. А что вас беспокоит?

— По-моему, можно придумать что-нибудь получше, чем торчать здесь у всех на виду.

Ченнис заговорил торопливо, тихо, монотонно:

— Мне кажется, действуя дальше, мы должны рискнуть, оставаясь на виду. Людей, которые нам нужны, Притчер, не найдешь наощупь, засунув руки в темный ящик. Люди, управляющие силой мысли, не обязательно должны обладать очевидной властью. Во-первых, психологи Второго Фонда — скорее всего ничтожное меньшинство от общего населения, так же как в вашем Первом Фонде техники и ученые. Обычные жители, возможно, такие, как и везде. Психологи же могут надежно скрываться — и люди, правящие открыто, серьезно думают, что они и есть настоящие хозяева. Мы можем решить проблему здесь, на этом замороженном куске планеты.

— Я абсолютно не понимаю, как.

— Послушайте, это же совершенно очевидно. Тазенда, возможно, огромный мир миллионов и сотен миллионов. Как мы сможем обнаружить среди них психологов и достоверно информировать Мула, что мы нашли Второй Фонд? Но здесь, в этом крошечном крестьянском мире на подчиненной планете, все тазендийские правители, как сообщил нам хозяин, сконцентрированы в главной деревне Джентри. Там их может быть только несколько сотен, Притчер, и среди них должен быть один из людей Второго Фонда — а может, больше. Мы пойдем туда, в конце концов, но сначала давайте посмотрим Старейшин — это логический шаг на пути.

Они непринужденно разошлись в стороны, когда их чернобородый хозяин снова ввалился в комнату, явно взволнованный.

— Благородные Повелители, Старейшины прибыли. Позвольте попросить вас еще раз замолвить словечко насчет меня…

Он почти сложился пополам в пароксизме подобострастия.

— Мы, конечно, вспомним тебя, — сказал Ченнис. — Это и есть ваши Старейшины?

Это явно были они. Их было трое.

Один приблизился. Он поклонился с почтительным достоинством и сказал:

— Это честь для нас. Машина ждет. Уважаемые сэры, надеемся, вы доставите нам удовольствие посетить наш Зал Собраний.

Отступление третье

Первый Спикер задумчиво вглядывался в ночное небо. Тонкие облака неслись, заслоняя неяркий свет звезд. Космос был явно враждебным. Он выглядел холодно и страшно сам по себе, но теперь где-то в нем находилось еще и это странное создание — Мул; и, казалось, само его присутствие делает пространство еще темнее и сгущает его в зловещую угрозу.

Заседание закончилось. Оно не было долгим. Были сомнения и расспросы, вызванные сложной математической проблемой — как вести себя с психологическим мутантом, сущность которого изменчива. Все экстремальные отклонения должны были быть учтены.

Но уверены ли они — даже теперь? Где-то в этом регионе космоса — на досягаемом расстоянии пространств Галактики — находился Мул. Что он предпримет?

Управлять его людьми достаточно легко. Они реагировали — и реагируют — согласно плану.

Ну а сам Мул?

4. Двое и старейшины

Старейшины этой части Россема представляли из себя не совсем то, чего можно было ожидать. Они не были просто противоположностью крестьянства — старше, более властными, менее дружественными.

Вовсе нет.

Чувство собственного достоинства, проявленное ими во время первой встречи, усиливалось, пока не стало казаться, что оно — их главная черта.

Они расселись вокруг овального стола с важной неторопливостью людей, основная работа которых — думать. Большинство были в возрасте, далеком от расцвета физических сил, но даже бороды — у тех, кто их носил — были аккуратно подстрижены и расчесаны. Тем не менее казалось, что многим из них не больше сорока, и было совершенно очевидно, что «Старейшины» был скорее термин, подразумевавший авторитет, нежели слово, прямо указывающее на возраст.

Двое из космоса сидели во главе стола в торжественном молчании, которым сопровождалась довольно скудная трапеза, — казавшаяся скорее церемонией, чем утолением голода, — впитывая новую, так контрастирующую с прежней, обстановку.

После еды и одного-двух вежливых замечаний — слишком коротких и простых, чтобы назвать их речами, — сделанных Старейшинами из наиболее, по-видимому, уважаемых, собрание как-то само по себе отступило от установленных церемоний.

Как будто достоинство, с которым приветствовали иностранных особ, уступило, наконец, место славным деревенским чертам характера — любопытству и дружелюбию.

Они столпились вокруг чужестранцев, и полился поток вопросов.

Они спрашивали, трудно ли управлять космическим кораблем; сколько для этого требуется людей; можно ли усовершенствовать двигатели для их планетоходов; правда ли, что в других мирах редко идет снег — говорят, на Тазенде это так; сколько людей живет в их мире и больше ли он Тазенды; далеко ли он отсюда; из какого материала их одежда и почему отливает металлом; почему они не носят меха; каждый ли день они бреются; что это за камень в кольце у Притчера… И так далее.

И почти все вопросы были адресованы Притчеру, как будто, как старшего, они автоматически обрекли его большим авторитетом. Притчер понял, что вынужден отвечать все подробнее и подробнее. Это было все равно, что очутиться в толпе детей. Их вопросы были вопросами крайнего и обезоруживающего изумления. Их любопытство было совершенно неотразимо, и отказать им было невозможно.

Притчер объяснил, что кораблем управлять не трудно и что экипаж варьируется в зависимости от размеров корабля — от одного до большого количества людей; что устройство двигателей их машин в деталях ему не известно, но, без сомнения, они могут быть усовершенствованы; что климат миров разнообразен почти до бесконечности; что много сотен миллионов населяет его мир, но что он намного меньше и незначительнее, чем великая империя Тазенды; что их одежда сделана из силиконовой пластмассы, металлический блеск которой достигается с помощью искусственной направленности поверхностных молекул; что она может обогреваться искусственно, поэтому мех им носить необязательно; что они бреются каждый день; что камень в его кольце — аметист. И так далее. Сам того не желая, он почувствовал, что его настороженность по отношению к этим провинциалам тает.

И после каждого ответа среди Старейшин возникал быстрый гомон — кажется, они обсуждали полученную информацию. Трудно было уловить, о чем они говорят, так как они переходили на свой особый вариант всеобщего Галактического языка, из-за долгого отмежевания от потоков развития которого он стал архаичным. Можно сказать, что почти все краткие их комментарии зависали на краю понимания, но сами нити понимания ухитрялись ускользать.

Пока, наконец, Ченнис не прервал их, сказав:

— Любезные сэры, теперь мы хотели расспросить вас кое о чем — мы чужестранцы, и нам очень хотелось бы узнать о Тазенде как можно больше.

И вслед за этим вдруг воцарилось долгое молчание, и каждый из словоохотливых до этого Старейшин словно онемел. Их руки, сопровождавшие слова быстрой и ловкой жестикуляцией — как будто она придавала им больший размах и разнообразила оттенки значения, — неожиданно безвольно повисли. Они украдкой смотрели друг на друга, и было абсолютно ясно, что каждый предпочел бы, чтоб отвечал другой.

Притчер быстро вставил:

— Мой товарищ спрашивает это из дружелюбия, ибо слава о Тазенде разнеслась по всей Галактике; мы, конечно, проинформируем Губернатора о преданности и любви к ней Старейшин Россема.

Ни одного вздоха облегчения не было слышно, но лица прояснились. Один из Старейшин огладил бороду большим и указательным пальцами, выпрямляя ее незаметные завитки с легким нажимом, и сказал:

— Мы верные слуги Повелителей Тазенды.

Раздражение Притчера вопросом Ченниса утихло. Во всяком случае, похоже, что возраст, который потихоньку давал себя знать в последнее время, еще не лишил его способности сглаживать промахи других.

Он продолжал:

— Мы не знаем, в нашей далекой части вселенной, об истории Правителей Тазенды. Мы полагаем, что они милостиво правили здесь в течение долгого времени.

Отвечал тот же Старейшина. Как-то естественно и незаметно другие уступили ему это право. Он сказал:

— Дед самого старшего из нас не сможет вспомнить время, когда Правителей не было.

— Это было мирное время?

— Это было мирное время! — Он подумал. — Губернатор — сильный и могущественный Правитель, который не будет колебаться, чтобы наказать изменников. Никто из нас не изменник, конечно.

— Но раньше кого-то наказывали, я думаю, — если они того заслуживали.

Опять колебание.

— Никто никогда здесь не был изменником, ни наши отцы, ни отцы наших отцов. Но в других мирах такие были, и смерть не заставила себя ждать. Нехорошо так думать, — мы люди скромные, бедные фермеры, и политикой не интересуемся.

Тревога в его голосе и беспокойство в глазах у всех были очевидны.

Притчер спокойно сказал:

— Не могли бы вы нам подсказать, как попасть на аудиенцию к Губернатору?

И тут же возникла ситуация неожиданного замешательства.

Ибо после долгой паузы старший сказал:

— А вы разве ничего не знаете? Губернатор будет здесь завтра. Он ожидал вас. Вы оказали нам большую честь. Мы… мы искренне надеемся, что вы расскажете ему о нашей преданности все как есть.

Улыбка Притчера чуть дрогнула:

— Ожидал нас?

Старейшина удивленно посмотрел сначала на одного, потом на другого:

— Ну да… вот уже неделя, как мы ждем вас.

Несомненно их апартаменты были роскошными во всех отношениях. Притчер живал и в худших. Ченнис не выказывал ничего, кроме внешнего равнодушия.

Но в их отношениях возникло какое-то новое напряжение. Притчер чувствовал, что вот-вот наступит время принимать определенное решение, и все же был не прочь подождать еще. Встретиться с Губернатором, с одной стороны, значило расширить рискованное предприятие до опасных размеров, и в то же время победа в этой игре могла удвоить выигрыш. Глядя на Чернниса, он ощутил волну гнева. Молодой человек изящно прикусил нижнюю губу, между бровями легла складка неуверенности. Генерал ненавидел притворство — и жаждал положить всему этому конец.

Он сказал:

— Похоже, нас ждали.

— Да, — просто ответил Ченнис.

— И все? А на большее вы не способны? Мы прилетаем сюда и обнаруживаем, что Губернатор нас ждет. По-видимому, мы узнаем от Губернатора, что и на Тазенде нас ждут. Какой тогда смысл во всей нашей миссии?

Ченнис поднял взгляд, не скрывая нотки усталости в голосе:

— Ждать нас — одно дело; знать, кто мы и зачем пришли — другое.

— Вы надеетесь скрыть это от людей Второго Фонда?

— Возможно. Почему нет? Вы готовы выйти из игры? Предположим, наш корабль был обнаружен в космосе. Неужели так необычно, что государство охраняет свои границы с помощью наблюдательных постов? Будь мы даже обычными чужестранцами, к нам бы проявили интерес.

— Хорош интерес — сам Губернатор спешит встретиться с нами, а не наоборот.

Ченнис пожал плечами:

— Над этим подумаем позже. Давайте посмотрим, что за фрукт этот Губернатор.

Притчер оскалил зубы с видом хмурой безнадежности. Ситуация становилась нелепой.

Ченнис продолжал с неестественным оживлением:

— По крайней мере, мы знаем одно. Тазенда — Второй Фонд, в противном случае все собранные нами мелкие доказательства абсолютно ложны. Как вы объясните очевидный страх, в котором Тазенда держит этих местных жителей? Я не вижу признаков политической власти. Их группы Старейшин собираются совершенно свободно, без какого-либо вмешательства. Налог, о котором они говорят, совсем не кажется мне большим или эффективным. Аборигены много говорят о нищете, но выглядят здоровыми и откормленными. Их дома неуклюжи и деревни примитивны, но вполне добротны.

Планета мне в самом деле понравилась. Я никогда не видел, чтоб где-то так скудно жили. Однако убежден, что население не страдает, и в их несложной жизни они ухитряются находить счастье, которого нет у людей развитых центров.

— Вы что, поклонник крестьянских добродетелей?

— Да хранят меня звезды! — Ченниса, казалось, развеселила эта идея.

— Я только хотел обратить внимание на важность всего этого. Очевидно, Тазенда — эффективный администратор. Эффективный в смысле, отличном от эффективности Старой Империи или Первого Фонда, или даже нашего Союза. Они все перенесли всю власть на свои субъекты механически ценою более неуловимых качеств. Тазенда приносит счастье и достаток. Вы не видите, что все направление их власти другое? Оно не физическое, а психологическое!

— Неужели? — Притчер позволил себе иронию. — А ужас, с которым Старейшины говорили о наказании этими добросердечными психологическими администраторами за измену? Как это подходит к вашим тезисам?

— Они были объектами наказания? Они говорили только о наказании других. Как будто знание о наказании было так хорошо им внушено, что само наказание никогда не потребуется применять. Надлежащие психологические позиции так помещены в их умы, что, я уверен, на планете не существует ни одного солдата Тазенды. Вы понимаете все это?

— Возможно, я пойму, — холодно сказал Притчер, — когда увижу Губернатора. А что, кстати, если нашими умами управляют?

Ченнис жестко ответил:

— А разве вы к этому не привыкли?

Притчер заметно побелел, но, пересилив себя, отвернулся.

Больше в тот день они друг с другом не разговаривали.

Это было в тишине безветрия холодной ночи, когда он слушал, как Ченнис тихо ворочается во сне. Притчер молча, бесшумными прикосновениями настроил свой наручный передатчик на ультраволновой канал, на котором не работал передатчик Ченниса, и связался с кораблем.

Ответ пришел небольшими циклами бесшумной вибрации, едва превышавшей сенсорный порог.

Дважды Притчер запросил:

— Никаких сообщений вообще?

— Никаких. Мы все время ждем, — дважды ответили ему.

Генерал встал с постели. В комнате было холодно, и он завернулся в меховое одеяло, сел на стул и уставился на скопление звезд, таких отличных в яркости и сложности расположения от однообразного тумана Линзы-Галактики, который царствовал в ночном небе его родной Периферии.

Где-то там, между звезд, был ответ на сложные вопросы, переполнявшие его, и Генерал чувствовал тоску по этому решению — оно придет и положит всему конец.

На мгновение он вновь удивился. Неужели Мул был прав — неужели Обращение лишило его твердой, отчетливой грани его характера — уверенности в своих силах? Или просто это были возраст и колебания в течение последние лет?

Ему было действительно все равно.

Он устал.

Губернатор Россема прибыл без всякого шума. Его сопровождал лишь один человек в униформе за пультом управления планетоходом.

Машина была сложного дизайна, но Притчеру показалась несовершенной. Она неуклюже развернулась. Несколько раз буксовала, наверное, от слишком быстрого переключения скоростей. По конструкции было видно, что она работает на химическом, а не на атомном топливе.

Губернатор Тазенды мягко ступил на тонкий слой снега и прошел между двумя рядами почтительно замерших Старейшин. Не глядя на них, быстро вошел внутрь. Они последовали за ним.

Двое из Союза Мула наблюдали все это из отведенных им апартаментов. Он, Губернатор, был коренастый, плотный, довольно приземистый и невыразительный.

Но что из этого?

Притчер ругал себя за нервный срыв. Хотя его лицо, конечно, сохраняло ледяное спокойствие. Никакого унижения перед Ченнисом. Но он хорошо чувствовал, что сердце у него колотится и в горле пересохло.

Это не было физическим страхом. Он не был одним из тех тупоумных, лишенных воображения, не имеющих нервов людей, которые слишком глупы, чтобы бояться. И физический страх он мог объяснить и уменьшить.

Но это было другое. Это был другой страх.

Он быстро взглянул на Ченниса. Молодой человек лениво разглядывал ногти на руке и спокойно подчищал какую-то неровность.

Что-то внутри Притчера достигло крайнего возмущения. Что заставляет Ченниса не бояться психического управления?

Он пытался овладеть собой и мысленно вернуться в прошлое. Каким он был, прежде чем Мул обратил его из твердолобого демократа? Это было трудно вспомнить. Он не мог определить свою тогдашнюю психическую сущность. Он не мог разорвать жесткие связи, которыми эмоционально был соединен с Мулом. Размышляя, он вспомнил, что однажды пытался убить Мула, но, даже напрягаясь до предела, Генерал не мог вспомнить сразу свои тогдашние эмоции. Это могло быть и самозащитой его мозга, но при одной лишь смутной догадке о том, какими они могли быть, не осознавая деталей, а только охватывая их направление, — он чувствовал, как внутри у него все холодеет.

Что, если Губернатор контролирует его разум?

Что, если неосязаемые психические щупальца Второго Фонда проникли в эмоциональные трещины его мозга, раздвинули их и вновь соединили?..

Сначала не было никакого ощущения. Не было ни боли, ни психического потрясения — ни даже ощущения разрыва. Он всегда любил Мула. Если и было какое-то время, задолго до этого — пять коротких лет могут быть долгими, — когда он думал, что не любит его, что ненавидит его, то это была только ужасная иллюзия. Мысль об этой иллюзии смутила его.

Но не было никакой боли.

Неужели при встречи с Губернатором это повторится? И все, что было прежде — вся его служба Мулу, все его жизненные установки — присоединится к смутной мечте из другой жизни, которая содержится в слове «Демократия»? Мул ведь тоже только мечта, и Притчер будет предан только Тазенде…

Он резко отвернулся.

К горлу подступил резкий рвотный спазм.

И тут его слух разорвал голос Ченниса:

— Я думаю, мы у цели, Генерал.

Притчер снова повернулся. Старейшина молча открыл дверь и стоял на пороге с достойным и спокойным уважением.

Он сказал:

— Его Превосходительство Губернатор Россема от имени Правителей Тазенды рад передать свое разрешение на аудиенцию и просит вас войти к нему.

— Да, конечно. — И Ченнис рывком затянул ремень и поправил россемианский капюшон над головой. Притчер стиснул зубы.

Это было началом настоящей игры.

Наружность Губернатора Россема не была грозной. Во-первых, он был с непокрытой головой, и его редеющие, светло-каштановые с проседью волосы придавали ей мягкость. Костлявые надбровные дуги нависли над глазами, и те, сидящие в тонкой сети отступивших морщин, смотрели изучающе. Свежевыбритый подбородок был мягким и маленьким. И любой псевдоученный-физиономист, глядя на это лицо, назвал бы его «слабым».

Притчер старался избежать его взгляда и смотрел на подбородок. Он не знал, поможет ли это — если вообще что-то сможет помочь.

Высокий голос Губернатора звучал равнодушно:

— Добро пожаловать на Тазенду. Мир вам. Не голодны?

Его рука — длинные пальцы, узловатые вены — почти царским жестом указала на П-образный стол.

Они поклонились и сели. Губернатор сел с внешней стороны основания П, они с внутренней, вдоль обеих ответвлений сели в два ряда молчаливые Старейшины.

Губернатор говорил короткими, обрывистыми предложениями, хваля еду — импорт с Тазенды. И в самом деле, она была лучшего — хотя и не намного — качества, чем грубая еда Старейшин. Ругал россемианский климат, из-за которого космическое сообщение было сложным и нерегулярным.

Ченнис говорил мало, Притчер вообще молчал.

Затем трапеза была окончена. Небольшие тушенные плоды съедены, салфетки использованы и убраны — и Губернатор откинулся в кресле.

Его маленькие глазки сверкнули:

— Я навел справки относительно вашего корабля. Естественно, я бы хотел, чтобы о нем позаботились должным образом. Мне сказали, что его местонахождение неизвестно.

— Действительно, — спокойно ответил Ченнис. — Мы оставили его в космосе. Это большой корабль, приспособленный для длительных путешествий даже во враждебных районах, и мы решили, что, приземлившись здесь, можем вызвать сомнения относительно наших мирных намерений. Мы предпочли приземлиться одни, безоружными.

— Дружественный акт, — прокомментировал Губернатор, без уверенности. — Большой корабль, вы говорите?

— Это не военный корабль, Ваше Превосходительство.

— Э… хм. А откуда вы прилетели?

— Небольшой мир в секторе Сантанни, Ваше Превосходительство. Возможно, вы не знаете о его существовании из-за его незначительности. Мы заинтересованы в установлении торговых отношений.

— Торговых, вот как? И что у вас есть на продажу?

— Машины любых типов, Ваше Превосходительство. В обмен на съестное, лес, руды…

— Э… хм. — Казалось, Губернатор сомневался. — Я мало в этом разбираюсь. Наверное, можно договориться о взаимной выгоде. Наверное, после того как я детально проверю ваши мандаты — для большей информации, которая понадобиться моему правительству, прежде чем оно сможет перейти к делу, — и после того как я осмотрю ваш корабль. Желательно будет, чтобы вы отправились на Тазенду.

Ответа не последовало, и тон Губернатора стал прохладнее.

— В любом случае, мне необходимо осмотреть ваш корабль.

Ченнис сдержанно произнес:

— К сожалению, в данный момент корабль ремонтируется. Если Ваше Превосходительство не против дать нам сорок восемь часов, то он будет в вашем распоряжении.

— Я не привык ждать.

Впервые Притчер встретил пристальный взгляд Губернатора, глаза в глаза, и чуть не задохнулся. На мгновение у него было ощущение утопающего, но потом он оторвал взгляд.

Ченнис не дрогнул:

— Корабль не может приземлиться за сорок восемь часов, Ваше Превосходительство. Мы здесь, и мы безоружны. Можете ли вы сомневаться в наших честных намерениях?

Долгое молчание, и потом Губернатор сердито сказал:

— Расскажите мне о мире, из которого вы прилетели.

Это было все. С этим обошлось. Больше неприятностей не было. Губернатор, выполнив свои официальные обязанности, явно потерял интерес, и аудиенция на этом полностью закончилась.

И когда все закончилось, Притчер, вновь оказавшись в своих апартаментах, тщательно изучил себя.

Осторожно, сдерживая дыхание, он «почувствовал» свои эмоции. Определенно ему казалось, что никаких изменений с ним не произошло, но почувствовал бы он какие-нибудь изменения? Разве он чувствовал изменения после обращения Мулом? Разве все не выглядело естественно? Как должно было быть.

Он экспериментировал.

Четко осознав цель, он огласил криком тихие пещеры своего разума. И этот внутренний крик звучал так:

— Второй Фонд должен быть обнаружен и уничтожен!

И эмоцией, сопровождавшей этот крик, была подлинная ненависть. И под ней почти не было неуверенности.

И потом в его сознании слово «Мул» заменило фразу «Второй Фонд». И от простой этой эмоции у него сперло дыхание, а язык омертвел.

Пока все идет как надо.

Но может, им управляли по-другому — более тонко? И были сделаны крошечные изменения? Изменения, которые он не смог обнаружить, потому что само их существование деформировало его суждение.

Что можно было на это ответить?

Но он все еще чувствовал абсолютную преданность Мулу! Если это не было изменено, все остальное действительно не имело значения.

Он снова вернул свой разум в действие. Ченнис был занят в своем конце комнаты. Ногтем большого пальца Притчер неторопливо включил наручный передатчик.

И затем, получив ответ, он ощутил волну облегчения, которая накрыла его и оставила ему лишь слабость. Спокойное лицо не выдало его, но внутри он кричал от радости. И когда Ченнис повернулся к нему лицом, Генерал знал, что с этим фарсом почти покончено.

Отступление четвертое

Двое Спикеров шли навстречу друг другу, и один остановил другого:

— Я получил сообщение от Первого Спикера.

В глазах другого замелькала догадка:

— Точка пересечения?

— Да! Дожить бы до рассвета!

5. Один и Мул

Ничто в действиях Ченниса не показывало, что он увидел какую-то незначительную перемену в поведении Притчера и в их отношениях друг к другу. Он откинулся на твердую спинку деревянной скамьи, разбросав ноги.

— Что вы скажете о Губернаторе?

Притчер пожал-плечами:

— Вообще ничего. Он вовсе не показался мне гигантом мысли. Совсем не яркий образец человека Второго Фонда, если это то, чем он предположительно должен быть.

— Вы знаете, я не думаю, что он им был. Я не уверен в том, что все это значит. Предположим, вы из Второго Фонда, — Ченнис задумался. — Что бы вы сделали? Предположим, у вас есть представление о том, зачем мы здесь. Как бы вы управляли нами?

— Конечно, обращением.

— Как Мул? — Ченнис резко поднял взгляд. — А мы почувствовали бы, что нас обратили? Не уверен… А что, если они просто психологи, но очень умные?

— В этом случае, я бы довольно быстро вас убил.

— А наш корабль? Нет. — Ченнис погрозил пальцем. — Мы блефуем, старина Притчер. Это может быть только блеф. Даже если у них есть эмоциональный контроль готовности, мы — вы и я — только фасад. Это с Мулом они должны бороться, и они просто так же осторожны с нами, как и мы с ними. Я допускаю, что им известно, кто мы.

Притчер холодно посмотрел на него:

— Что же вы собираетесь делать?

— Ждать. — Отрубил тот. — Пусть они придут к нам. Может быть, их беспокоит корабль. Но скорее всего — Мул. Они блефовали с Губернатором. Это не сработало. Мы остались тверды. Следующей персоной, которую они пошлют, будет представитель Второго Фонда, и он предложит нам какую-то сделку.

— А затем?

— А затем мы заключим ее.

— Я так не думаю.

— Потому что вы считаете, что мы подставим Мула? Да нет же.

— Нет, Мул смог бы справиться с вашей хитростью, с любой, какую бы вы не придумали. Но все-таки я так не думаю.

— Тогда потому что вы думаете, что мы не смогли бы надуть людей Фонда?

— Может и так. Но дело не в этом.

Взгляд Ченниса упал на то, что сжимал в ладони Генерал. Помрачнев, он произнес:

— Вот в чем, оказывается, дело.

Притчер покачал бластером.

— Вот именно. Вы арестованы.

— За что?

— За измену Первому Гражданину Союза.

Ченнис поджал губы:

— Что происходит?

— Измена! Как я сказал. А я исправляю положение.

— Ваши доказательства? Или основания, предложения, фантазии? Вы сошли с ума?

— Нет. А вы? Вы думаете, Мул отправляет сопливых юнцов с нелепыми безрассудными заданиями просто так? В то время это меня удивило. Но, сомневаясь, я только терял время. Почему он должен был послать вас? Потому что вы умеете улыбаться и хорошо одеваться? Потому что вам двадцать восемь?

— Возможно, потому что мне можно доверять. Или вы не готовы к логическим аргументам?

— А может, потому, что вам нельзя доверять. Что довольно логично, как оказалось.

— Мы подбираем парадоксы, или вся эта словесная игра показывает, кто может сказать последнее слово?

Притчер с бластером подался вперед. Он остановился прямо перед молодым человеком:

— Встать!

Не особенно спеша, Ченнис встал и почувствовал, как ствол бластера слегка уперся ему в живот.

Притчер сказал:

— Целью Мула было найти Второй Фонд. Он и я потерпели неудачу. Это тайна, которую никто из нас не разгадал, хорошо спрятана. Поэтому оставалась лишь одна неиспробованная возможность — найти того, кто уже знал, где.

— Это я?

— Видимо, да. Я не знал тогда этого наверняка, но хотя мой ум и заторможен, направление он пока указывает правильное. Как легко мы нашли Звездный Тупик! Как удивительно точно вы исследовали нужное поле на Лензе среди бесконечного количества возможностей! А сделав это — как замечательно мы находим нужную для изучения точку! Вы непроходимый глупец! Вы так недооценили меня, что вам не пришла в голову комбинация невозможных случайностей. Вы думали, это мне не по зубам?

— Вы хотите сказать, что мне слишком везло?

— Да, слишком — для любого надежного человека.

— А может, вы занизили границы моей везучести?

Бластер дернулся, хотя только холодный блеск глаз стоящего перед Ченнисом человека выдавал его растущий гнев.

— Потому что вы на службе Второго Фонда.

— На службе? — Бесконечное презрение. — Докажите.

— Или под психическим воздействием.

— Без ведома Мула? Смешно.

— С ведома Мула. Прямо в точку, мой юный олух. С ведома Мула. И вы что думаете — вам корабль дали побаловаться? Вы привели нас ко Второму Фонду, как и предполагалось.

— Не улавливаю ни крупицы смысла во всех ваших наговорах. Почему это я, интересно, должен был все это делать? Зачем мне приводить вас во Второй Фонд, если я предатель? Почему бы мне не мотаться беззаботно по Галактике — с теми же результатами, что были у вас?

— Ради корабля. Потому что абсолютно ясно — людям Второго Фонда необходимо для обороны атомное оружие.

— Придумайте что-нибудь получше. Что для них один корабль? И если бы они рассчитывали, что, захватив его, получат необходимые данные и уже на следующий год смогут построить атомные станции — значит, весь Второй Фонд состоит из одних простаков. Вроде вас самого, скажу я вам.

— У вас будет возможность объяснить это Мулу.

— Мы возвращаемся на Калган?

— Напротив. Мы остаемся здесь. И Мул присоединится к нам через пятнадцать минут, может, чуть раньше или позже. Вы думаете, он не последовал за нами, мой остроумный, сообразительный себялюбец? У вас хорошо получилась роль приманки наоборот. Наши жертвы не клюнули на вас, зато мы теперь точно знаем, на кого нам охотиться.

— Могу я сесть, — спросил Ченнис, — и объяснить вам кое-что на пальцах? Пожалуйста.

— Ничего, постоите.

— В таком случае, я могу сказать это и стоя. Вы думаете, что Мул следил за нами с помощью гипертрейсера в системе связи?

Бластер, скорее всего, снова дрогнул. Хотя Ченнис точно не видел. Он продолжал:

— Похоже, вас это не удивило. Хотя к чему терять время, выясняя, притворяетесь вы или нет. Да, я знал об этом. И теперь, показав вам, что я знал кое-что, о чем вы не догадывались, я скажу вам еще одну вещь, о которой вы не знаете, и уж это наверняка.

— Что вы все ходите вокруг да около, Ченнис? Я-то думал, с изобретательностью у вас все гладко.

— При чем здесь изобретательность? Были предатели, конечно, или вражеские агенты, если вы предпочитаете этот термин. Но Мул узнал об этом довольно любопытным образом. Видите ли, похоже на то, что на некоторых из его обращенных людей тайно оказывали давление.

На этот раз бластер дрогнул. Несомненно.

— Я подчеркиваю это, Притчер. Именно поэтому он нуждался во мне. Я не был обращенным. Разве он не говорил тебе особо, что ему нужен обращенный человек? Раскрыл ли он тебе настоящую причину или нет?

— Попробуй что-нибудь другое, Ченнис. Если бы я был против Мула, я бы чувствовал это.

Спокойно, быстро Притчер анализировал, что он думает. Он чувствовал, что все по-прежнему. Все по-прежнему. Ясно, что этот человек лжет.

— Ты думаешь, что чувствуешь преданность Мулу. Возможно. Лояльность не трогали. Это слишком легко обнаружить, сказал Мул. Но как ты чувствуешь себя психически? Вяло? С тех пор как началось наше путешествие, ты всегда чувствуешь себя нормально? Или ты чувствовал себя странно иногда, как будто это не совсем ты? Ты что, хочешь просверлить меня, не спуская курка?

Притчер на полдюйма отвел бластер.

— Что ты хочешь сказать?

— Я говорю, что на тебя оказали давление. Тобой управляли. Ты не видел, как Мул положил этот гипертрейсер. Ты не видел никого, кто это сделал. Ты просто нашел его там и предположил, что это сделал Мул, и тогда-то ты допустил, что он следит за нами. Уверен, что наручный приемник, который ты носишь, связывается с кораблем на длине волны, на которой мой не работает. Ты думаешь, я не знал этого?

Он говорил теперь быстро, сердито. Его маска равнодушия растворилась в жестокости.

— Но это не Мул приближается к нам оттуда. Это не Мул.

— Кто тогда, если не он?

— Ну, кто, ты думаешь? Я обнаружил этот гипертрейсер на следующий день после отлета. Но я не думал, что это Мул. В тот момент у него не было причины для сбора дополнительных сведений. Ты что, не понимаешь, что это абсурд? Если бы я был предателем, и он это знал, меня бы могли обратить так же легко, как и тебя. И он бы узнал тайну местонахождения Второго Фонда из моего разума, не посылая меня в другую половину Галактики. Ты можешь сохранить тайну от Мула? И если я не знал, тогда я не мог привести Мула к нему. Так зачем посылать меня в таком случае?

Ясно, что гипертрейсер должен был быть помещен туда агентом Второго Фонда. Вот кто идет к нам сейчас. А смогли бы тебя одурачить, если бы твой драгоценный разум не был под воздействием? Какая же это нормальность, раз ты представил безмерную глупость мудростью. Я доставляю корабль Второму Фонду? Что бы они делали с кораблем?

Это ты им нужен, Притчер. Ты знаешь о Союзе столько, сколько никто другой, кроме Мула, и ты не опасен им, пока он существует. Вот почему они вложили направление поисков в мой разум. Конечно, я просто так не мог найти Тазенду по поисковой схеме Ленза. Я знал это. Но я знал, что за нами следит Второй Фонд, и я знал, что они устроили это. Почему не поиграть в их игру? Это была битва двух блефующих сторон. Им были нужны мы, а мне — место их расположения. А Космос побеждает того, кто не смог переблефовать другого.

Но именно мы проигрываем, пока ты направляешь на меня свой бластер. И, конечно, это не твоя идея. А их. Отдай мне бластер, Притчер. Я знаю, тебе это кажется неправильным, но это говорит в тебе не твой разум, а Второй Фонд. Дай мне бластер, Притчер, и мы вместе встретим лицом к лицу того, кто сейчас приближается.

Притчер в ужасе столкнулся с растущим смятением. Правдоподобие! Мог ли он так ошибаться? Почему это внутреннее сомнение в себе? Почему слова Ченниса так правдоподобны?

Умение внушать доверие!

Или это его измученный разум, сопротивляющийся вторжению чужестранцев?

Он раздвоился?

Затуманенно он видел Ченниса, стоящего перед ним с протянутой рукой. И неожиданно он понял, что собирается отдать свой бластер.

И когда мышцы его руки начали сокращаться, чтобы сделать это, дверь за его спиной неторопливо открыли — и Генерал обернулся.

Возможно, в Галактике есть люди, которых можно спутать с кем-то другим, даже в спокойной обстановке. Соответственно, бывают состояния ума, когда спутать можно даже абсолютно непохожих. Но Мул выше любой комбинации двух факторов.

Никакая борьба в уме Притчера не смогла воспрепятствовать мгновенному психическому потоку спокойной энергии, который поглотил его.

Физически Мул не мог подавить никакую ситуацию. Не подавил он и эту.

Он был довольно нелепой фигурой под слоями одежды, которые утолщали его сверх разумного, но не позволяя ему достичь нормальных размеров даже таким образом. Его лицо было укутано, и как обычно выступающий клюв закрыл все, что, покраснев от холода, выглядывало наружу.

Наверное, большего несоответствия сцене спасения невозможно представить.

Мул сказал:

— Убери свой бластер, Притчер.

Потом повернулся к Ченнису, который пожал плечами и сел.

— Эмоциональный контекст, похоже, здесь довольно беспорядочный и большей частью конфликтный. Что это там за другой, помимо меня, кто следит за вами?

Резко вмешался Притчер:

— Гипертрейсер помещен на корабль по вашему приказу, сэр?

Мул перевел на него спокойный взгляд:

— Конечно. А разве может какая-нибудь организация в Галактике, кроме Союза Миров, иметь к этому доступ?

— Он сказал…

— Ну, он здесь, Генерал. Зачем его цитировать. Ты что-то говорил, Ченнис?

— Да. Но ошибки очевидны, сэр. Это было мое мнение — что трейсер был помещен туда кем-то, нанятым Вторым Фондом, и что нас привели сюда для других целей, которые я был готов перечислить. Я находился под все большим впечатлением, что Генерал более или менее оказался в их руках.

— Судя по твоим словам, ты так больше не думаешь?

— Боюсь, что да. Или тогда у двери — не вы.

— Хорошо, тогда давайте это обсудим.

Мул снял верхнюю, на мягкой подбивке одежду с электроподогревом.

— Не возражаете, если я тоже сяду? Теперь мы здесь в безопасности, и никто не в силах нам помешать. Ни у одного жителя этой глыбы льда не появится желания приблизиться к этому месту. Это я вам обещаю. — И была зловещая серьезность в этом настойчивом утверждении своей власти.

Ченнис выразил свое негодование:

— Для чего такое уединение? Кто-то собирается подать чай или вызвать танцовщиц?

— Вряд ли. Так что там у тебя за теория, молодой человек? Люди Второго Фонда следили за вами с помощью прибора, которого нет ни у кого, кроме меня. И, как ты сказал, ты обнаружил это место?

— По-видимому, сэр. Кажется очевидным, чтобы объяснить известные события, что в мою голову были вложены определенные знания…

— Теми же людьми Фонда?

— Я думаю, никем другим.

— Тогда тебе не пришло на ум, что если человек из Второго Фонда смог заставить, или переменить, или завлечь тебя на дорогу ко Второму Фонду в своих собственных целях — и я предполагаю, ты не знал, что он использовал методы, похожие на мои, хотя, заметь, я могу имплантировать только эмоции, но не идеи, — и тебе не пришло в голову, что, если он смог это сделать, не было большой нужды посылать с тобой гипертрейсер?

И Ченнис, резко подняв взгляд, с неожиданным испугом встретил большие глаза повелителя. Притчер что-то пробормотал — по его плечам было видно, что он расслабился.

— Нет, — произнес Ченнис, — это не пришло мне в голову.

— Или что, если они были вынуждены следовать за вами, они не способны управлять тобою, и что у тебя, неуправляемого, было очень мало шансов найти путь сюда. А ты нашел его. Это приходило тебе в голову?

— Тоже нет.

— Почему нет? Твой интеллект поднялся на уровень гораздо больше вероятного?

— Единственный ответ — это вопрос, сэр. Вы присоединяетесь к Генералу Притчеру, обвиняя меня в измене?

— Тебе есть чем оправдаться?

— Только одно оправдание, и я его представил Генералу. Если бы я был предателем и знал местонахождение Второго Фонда, вы могли обратить меня и узнать все напрямую. Если у вас была необходимость следить за мною, тогда у меня не было сведений заранее, и я не предатель. Итак, я ответил парадоксом на ваш парадокс.

— Тогда твое заключение.

— Я не предатель.

— С чем я должен согласиться, так как твои аргументы неопровержимы.

— Тогда могу я спросить, почему вы тайно следовали за нами?

— Потому что всем этим событиям есть третье объяснение. Оба, ты и Притчер, объясняли некоторые события по-своему, но не все. Я объясню вам все — если вы выделите мне время, — и довольно коротко. Чтоб вам не наскучить. Сядь, Притчер, и дай мне свой бластер. Опасности нападения на нас больше нет. Никто не выйдет отсюда и никто не зайдет сюда. Действительно никто, даже из Второго Фонда. Благодаря тебе, Ченнис.

Комната освещалась в обычной россемианской манере электрически нагретой проволокой. С потолка свисала единственная лампочка, и в ее тусклом желтоватом свете эти трое отбрасывали характерные тени.

Мул заговорил:

— С тех пор как я почувствовал необходимость следить за Ченнисом, ясно было, что я посредством этого надеюсь что-то получить. Так как он шел ко Второму Фонду с поразительной скоростью и прямотой, мы можем абсолютно обоснованно допустить — это было то, чего я ожидал. Поскольку я не получил сведения непосредственно от него, что-то должно было помешать мне. Таковы факты. Ченнис, конечно, знает ответ. Знаю его и я. Ты понимаешь это, Притчер?

Притчер упрямо ответил:

— Нет, сэр.

— Тогда я объясню. Только один человек мог одновременно знать местонахождение Второго Фонда и помешать мне узнать это. Ченнис, боюсь, что ты сам и есть человек Второго Фонда.

Локти Ченниса оперлись о колени, когда он подался вперед и сердито процедил, поджав губы:

— У вас есть прямые доказательства? Дедукция сегодня уже дважды приводила к неправильным выводам.

— Прямые доказательства тоже есть, Ченнис. Это было довольно легко. Я сказал тебе, что в разум моих людей кем-то были внесены изменения. Этот кто-то должен быть, скорее всего: а) не обращенным и б) довольно близко стоящим к центру событий. Поле было большим, но не всецело безграничным. Ты был слишком удачлив, Ченнис. Тебя слишком любили люди. Ты слишком преуспевал. Я так решил…

И потом, когда я вызвал тебя, чтобы ты возглавил эту экспедицию, это тебя не обескуражило. Я наблюдал за твоими эмоциями. Это не волновало тебя. Ты здесь немного переиграл в самоуверенность, Ченнис. Даже по-настоящему компетентный человек не смог бы удержаться от порыва неуверенности, получив такое задание. Раз твой разум удержался от этого, значит, ты был либо глуп, либо находился под контролем.

Это было легко проверить. Я завладел твоим умом в момент расслабления и наполнил его печалью на мгновение, а потом убрал ее. После этого ты рассердился с таким совершенным искусством, что я мог поклясться: это естественная реакция. Но все же не она была первой. Ибо когда я только на одно мгновение скрутил твои эмоции, на одно крошечное мгновение перед тем, как ты смог овладеть собой, — твой ум воспротивился. Это все, что мне нужно было знать. Никто не может сопротивляться мне, даже на мгновение, не обладая контролем, похожим на мой.

Голос Ченниса прозвучал низко и резко:

— Ну хорошо. Что теперь?

— А теперь ты умрешь, как человек Второго Фонда. Это абсолютно необходимо — я думаю, ты понимаешь.

И еще раз Ченнис уставился в ствол бластера. Ствол, на этот раз направленный разумом, не похожий на разум Притчера, способный изгибаться, как это было удобно ему, Ченнису. Разумом, таким же зрелым и сопротивляющимся силе, как его собственный.

А оставленный для корректировки событий отрезок времени был коротким.

Трудно описать, что за этим последовало, человеку с нормальной психикой и нормальной неспособностью к эмоциональному контролю.

По существу, вот что понял Ченнис в короткий промежуток времени до того, как палец Мула начал нажимать на курок.

Текущим эмоциональным составом Мула была твердая и гладкая решительность, совсем не затуманенная колебанием. Если бы Ченнис заинтересовался впоследствии расчетом времени с момента решения выстрелить до начала воздействия разрушающей энергии, он возможно, понял бы, что в его распоряжении оставалось около одной пятнадцатой секунды.

Во временном измерении.

В тот же самый крошечный промежуток Мул осознал, что не ощутил своим разумом никакого действия. И вдруг эмоциональный потенциал мозга Ченниса неожиданно резко возрос. И одновременно поток чистой, вибрирующей ненависти каскадом обрушился на Мула с той стороны, откуда он никак его не ожидал.

Именно этот новый эмоциональный элемент сорвал его палец с курка. Ничто другое не могло бы сделать этого. И почти вместе с изменением в его действиях пришло полное понимание новой ситуации.

Это была сцена, длившаяся намного меньше, чем ей было бы положено по степени содержащейся в ней значительности. Мул (палец убран с курка), пристально уставившийся на Ченниса. Ченнис, натянутый как струна, еще не решившийся перевести дух. И Притчер, в конвульсиях сидящий на стуле, каждый мускул в судорожном изломе, каждое сухожилие корчилось в усилии броситься вперед. Привычная деревянная жесткость его лица вдруг растворилась, и оно превратилось в неузнаваемую мертвую маску ужасной ненависти. И его взгляд был поглощен всецело и единственно Мулом.

Только словом-двумя обменялись Ченнис и Мул — только парой слов. Все остальное было совершенно открытым потоком эмоционального сознания, который лишь и является настоящим воздействием понимания между такими, как они. Учитывая нашу ограниченность в этом, необходимо перевести в слова все, что происходило с того момента.

Ченнис напряженно сказал:

— Ты между двух огней, Первый Гражданин. Ты не можешь контролировать два разума одновременно — во всяком случае, не тогда, когда один из них — мой. Итак, у тебя есть выбор. Притчер сейчас свободен от твоего Обращения. Я разорвал оковы. Он старый Притчер. Пытавшийся однажды убить тебя. Думающий, что ты враг всего свободного, правого и святого. И кроме того, знающий, что ты пять лет топтал его достоинство, заставляя унижаться. Я сдерживаю его сейчас, подавляя волю. Но если ты убьешь меня, это прекратится. И значительно раньше, чем ты сможешь привести в действие свой бластер или даже волю, он убьет тебя.

Мул понял это вполне. Он не двигался.

Ченнис продолжал:

— Если ты повернешься, чтобы восстановить контроль над ним, убить его, еще что-нибудь сделать, ты не успеешь опять повернуться ко мне, чтобы остановить меня.

Мул все еще не двигался. Только короткий вздох осознания.

— Так вот, — сказал Ченнис, — бросай свой бластер и давай опять будем на равных. Тогда ты сможешь получить Притчера назад.

— Я сделал ошибку, — ответил наконец Мул. — При нашей схватке не должен был присутствовать еще кто-то. Это внесло лишнюю переменную. Пожалуй, за такую ошибку придется платить.

Он небрежно бросил бластер и ногой пнул его в другой конец комнаты. Одновременно Притчер провалился в глубокий сон.

— Он будет нормальным, когда проснется, — сказал Мул равнодушно.

Все изменение ситуации, с того момента, когда палец Мула начал нажимать на курок, и до того, когда он бросил бластер, заняло несколько секунд.

Но каким-то краешком сознания, лишь на мгновение, Ченнис поймал едва различимый, мимолетный эмоциональный отблеск в разуме Мула. Отблеск несомненного и уверенного триумфа.

6. Один, Мул — и еще один

Оба они, хоть и были столь противоположны физически, внешне расслабились и успокоились. Но каждый нерв — детектор эмоционального состояния противника — вибрировал от напряжения.

Мул, впервые за долгие годы, был недостаточно уверен в себе. Ченнис знал, что, хоть он и смог защитить себя на мгновение, ему пришлось напрягать все силы. Чего нельзя было сказать о его оппоненте. В испытании на прочность, Ченнис это понимал, он проиграет Мулу.

Было ужасно думать об этом. Выдать мутанту эмоциональную слабость — вручить ему оружие. Уже что-то мелькнуло, что-то победное, в уме Мула.

Выиграть время…

Почему медлили другие? Было ли это источником Муловой уверенности? Что, неизвестное ему, знал его оппонент? Наблюдаемый им разум не говорил ничего. Если только он мог читать идеи. И все же…

Ченнис резко затормозил свое психическое смятение. Осталось только это — выиграть время…

Ченнис сказал:

— С тех пор как после небольшой дуэли за Притчера решено (я этого не отрицаю), что я человек Второго Фонда, думаю, ты скажешь мне, почему я прибыл на Тазенду.

— Э, нет. — И Мул засмеялся. — Я не Притчер. У меня нет нужды давать тебе объяснения. У тебя были причины. И какими бы они ни были, мне твои действия подходили. Зачем выяснять дальше?

— Все же должны быть пробелы в твоем понимании истории. Является ли Тазенда Вторым Фондом, который ты ожидал найти? Притчер много говорил о другой твоей попытке найти его и о твоем психологическом орудии, Эблинге Мисе. Генерал немного болтал иногда, а я оказывал ему… э-э… незначительную поддержку. Вспомни Эблинга Миса, Первый Гражданин.

— Зачем это?

Уверенность!

Ченнис почувствовал, что уверенность осторожно выбирается наружу, как будто с течением времени любые опасения, которые должны были быть у Мула, все больше испарялись.

Ченнис, крепко сдерживая напор отчаяния, сказал:

— Значит, ты не любопытен? Притчер говорил мне о безмерном удивлении Миса чему-то. Это было ужаснувшее его решительное побуждение поторопиться, успеть предупредить Второй Фонд? Почему? Зачем? Эблинг Мис умер. Второй Фонд не был предупрежден. И все-таки Второй Фонд существует.

Мул улыбнулся с настоящим наслаждением — и с неожиданным, удивительным порывом жестокости, который, как почувствовал Ченнис, выдвигается и тут же отступает вглубь.

— Да нет, ясно, что Второй Фонд был предупрежден. Для чего тогда некоему Бейлу Ченнису появляться на Калгане, управлять моими людьми и принимать на себя неблагодарную задачу перехитрить меня? Предупреждение пришло слишком поздно, вот и все.

— Тогда, — Ченнис позволил сожалению просочиться из него наружу, — ты даже не знаешь, что такое Второй Фонд, или не проникаешь в глубинный смысл того, что происходит.

Выиграть время!

Мул почувствовал сожаление противника, и его глаза сузились с мгновенной враждебностью. Знакомым жестом он потер нос четырьмя пальцами и отрывисто сказал:

— Развлекись, так и быть. Ну, так что Второй Фонд?

Ченнис умышленно говорил больше в словах, чем в эмоциональных символах:

— Из того, что я слышал, именно тайна, которая окружала Второй Фонд, больше всего запутала Миса. Селдон основал два подразделения совсем по-разному. Первый Фонд был выставкой напоказ, поразившей за два столетия пол-Галактики. А Второй — бездной сплошного мрака.

Ты не поймешь, почему так было, если не сможешь еще раз ощутить интеллектуальную атмосферу дней умирающей Империи. Это было время абсолютов, великой конечной всеобщности, по крайней мере в мыслях. Это был вздох распадающейся культуры, конечно. Преграды были построены Империей, чтобы сдержать дальнейшее развитие идей. Именно восстание против этих преград сделало Селдона знаменитым. Это была та последняя вспышка в нем молодого созидания, которая осветила Империю в закатном зареве и туманно возвестила поднимающееся солнце Второй Империи.

— Очень драматично. Ну и что?

— Так вот, он создал свои Фонды по законам психоистории — но кто лучше него знал, что даже эти законы относительны? Он никогда не создавал законченного продукта. Законченные продукты — для разлагающихся умов. Его же детище было эволюционирующим механизмом, и Второй Фонд был инструментом этой эволюции. Мы, Первый Гражданин Временного Союза Миров, мы стражи Плана Селдона. Только мы!

— Ты пытаешься убедить себя в мужестве, — спросил Мул презрительно, — или стараешься поразить меня? Второй Фонд, План Селдона, Вторая Империя — все это ни капельки не привлекает меня. Не затрагивает никакую струну жалости, сочувствия, ответственности, никакой другой источник эмоциональной помощи, который ты, наверное, пытаешься нащупать во мне. И в любом случае, бедный глупец, говори о Втором Фонде в прошедшем времени — потому что он уничтожен.

Ченнис ощутил эмоциональный потенциал, который давил на его разум с увеличивающейся интенсивностью, когда Мул поднялся со стула и приблизился. Он яростно сопротивлялся, но что-то неумолимо вползло в него, подминая и сковывая его сознание все больше и больше…

Он почувствовал за собой стену, а Мул стоял лицом к лицу с ним — кожа да кости, подбоченясь, губы в ужасной улыбке под этой горой носа.

Мул заговорил:

— Твоя игра закончена, Ченнис. Ваша игра, всех людей того, что называли Вторым Фондом. Называли! Называли!

Чего ты сидел здесь и ждал все это время, болтая с Притчером — когда ты должен был одолеть его и забрать бластер без малейшего физического усилия? Ты ждал меня, признайся, ждал, чтобы встретить меня в ситуации, которая не пробудила бы у меня подозрений!

И то, что я был готов ко всему, для тебя очень плохо. Я раскусил тебя. Я хорошо изучил тебя, Ченнис из Второго Фонда.

Чего же ты ждешь сейчас? Ты все еще в отчаянии бросаешь в меня слова, как будто простой звук твоего голоса сможет приморозить меня к сиденью. И все это время, пока ты говоришь, что-то в твоем уме ждет и ждет, и все еще ждет. Но никто не приходит. Никто из тех, кого ты ждешь — никто из твоих союзников. Ты здесь один, Ченнис, и ты останешься один. Знаешь, почему?

Потому что твой Второй Фонд ошибся во мне до конца. Я знал их план раньше. Они думали, я последую сюда за тобой — и стану хорошей начинкой для их пирога. Ты действительно должен был быть приманкой — приманкой для бедного, глупого, хилого мутанта, так спешащего по горячим следам Империи, что он слепо упал бы в очевидную западню. Но разве взят в плен я?

Интересно, приходило ли им в голову, что я вряд ли окажусь здесь без моего Флота, против артиллерии любого подразделения которого они совершенно и ничтожно беспомощны? Думали ли они, что я не буду задерживаться для дискуссий или ждать событий?

Мои корабли выступили на Тазенду двенадцать часов назад, и они почти, почти совсем выполнили свою задачу. Тазенда в руинах, ее населенные центры уничтожены. Сопротивления не было. Второго Фонда больше не существует, Ченнис. И я, странный человек, хилый урод, я правитель Галактики!

Ченнис смог лишь слабо покачать головой:

— Нет… нет…

— Да… да… — передразнил Мул. — И если ты последний, кто остался в живых — скорее всего, так, — то это тоже ненадолго.

И потом последовала короткая, содержательная пауза, и Ченнис почти закричал от неожиданной боли этого неистового проникновения в глубочайшие ткани его разума.

Мул отступил и проворчал:

— Недостаточно. В конце концов ты не прошел испытания. Твое отчаяние — притворство. Твой страх не переполняет всего тебя, как при разрушении идеалов. Это слабый, сочащийся страх персонального разрушения.

И хилая рука Мула слабо ухватила Ченниса за горло, но Ченнис почему-то был неспособен ослабить эту хватку.

— Ты моя страховка, Ченнис. Ты мой поводырь и гарантия от любой недооценки, которую я могу сделать.

Глаза Мула сверлили его. Настойчивые, требовательные…

— Я правильно вычислил, Ченнис? Перехитрил я ваших людей Второго Фонда? Тазенда разрушена, Ченнис, страшно разрушена. Так почему твое отчаяние притворно? Где истина? Я должен знать истину, правду! Говори, Ченнис, говори. Или я проник не слишком глубоко? Может, опасность все еще существует? Говори, Ченнис. Где я ошибся?

Ченнис чувствовал, как слова вырываются из его рта. Их вытягивали насильно. Он преграждал им путь зубами. Он обуздывал свой язык. Он напряг каждую мышцу горла.

Но они вышли, с трудом, вырванные силой, продираясь через горло, и язык, и зубы на своем пути.

— Правда, — проскрипел он. — Правда…

— Да, правда. Что осталось сделать?

— Селдон основал Второй Фонд здесь. Здесь, именно так. Я не солгал. Прибыли психологи и взяли под контроль местное население.

— Тазенды? — Мул глубоко проникал в затопленные страданием глубинные эмоциональные русла Ченниса, грубо протискиваясь в них. — Это Тазенда, которую я уничтожил. Ты знаешь, чего я хочу. Ну, давай же!

— Не Тазенды. Я сказал, люди Второго Фонда не обязательно должны править открыто. Тазенда — номинальное…

Слова были непохожими на слова — Ченнис сопротивлялся им каждым атомом своей воли.

— Россем… Россем? Россем — это мир…

Мул ослабил хватку, и Ченнис впал в сумбур боли и страданий.

— И ты думал обмануть меня? — сказал Мул тихо.

— Тебя и так обманули, — это был последний, умирающий отблеск сопротивления в Ченнисе.

— Но ненадолго для тебя и твоих людей. Я на связи с моим Флотом. И после Тазенды может наступить черед Россема. Но сначала…

Ченнис почувствовал, как мучительная тьма поднимается на него, и машинально поднятая к страдающим глазам рука не смогла отвратить ее. Удушающая тьма. И ощущая, как его разорванный, израненный разум катится назад, назад — в вечную черноту, он увидел финальную сцену торжества Мула — смеющейся спички: длинный, мясистый нос, дрожащий от хохота.

Звуки постепенно замерли. Тьма нежно заключила его в объятия.

Это закончилось ощущением перелома, похожим на неровный свет вспышки молнии. И Ченнис медленно спускался на землю, пока зрение болезненно возвращалось к нему расплывчатыми пятнами — глаза слезились.

У него невыносимо болела голова, и только мучительным усилием он смог поднести к ней руку.

Конечно — он был жив. Мягко, словно перышки, поднятые и опускающиеся в вихре воздуха, его мысли приходили в равновесие и течением относились на покой. Он чувствовал ободрение, впитывая его снаружи. Медленно, измученно он повернул шею — и облегчение стало острой болью.

Потому что дверь была открыта, и сразу за порогом стоял Первый Спикер. Ченнис пытался заговорить, закричать, предупредить, но его язык был заморожен. И он знал, что часть могущественного ума Мула все еще владеет им и не выпускает речь наружу.

Он повернул шеей еще раз. Мул был в комнате. Он стоял сердитый, с разъяренными глазами. Он больше не смеялся, но его зубы оголились в жестокой улыбке.

Ченнис ощутил психическую волну Первого Спикера, осторожно двигающуюся по его разуму исцеляющими прикосновениями. А потом было ощущение онемения, когда она вошла в контакт с блокировкой Мула. Короткая схватка. И отступление.

Мул скрипуче сказал с бешенством, гротескным при его тощей фигуре:

— Ну вот, еще один решил приветствовать меня.

Его проворный ум протянул свои щупальца за предела комнаты, дальше… дальше…

— Ты один… — начал он.

Но Первый Спикер прервал, согласившись:

— Я совершенно один. И я должен быть один — ведь это я сделал ошибку в расчетах о твоем будущем пять лет назад. Я получу определенное удовлетворение, исправив дело без помощи. К сожалению, я не рассчитывал на силу твоего Поля Эмоционального Отталкивания, которым ты окружил это место. Прохождение через него заняло у меня много времени. Мастерство, с которым оно было установлено, заслуживает похвалы.

— Спасибо и на том, — последовал враждебный ответ. — Не стоит тратиться на комплименты. Ты пришел добавить осколок твоего мозга к вот этому треснувшему столпу вашего величия?

Первый Спикер улыбнулся.

— Что ж, человек, которого ты называешь Бейлом Ченнисом, хорошо выполнил свою миссию. Тем более, что он намного уступал тебе в психическом уровне. Да, я вижу, ты дурно с ним обращался, однако, я думаю, мы сможем полностью восстановить его даже несмотря на это. Он храбрый человек, сэр. Он сам вызвался выполнить эту задачу, хотя мы сумели математически предсказать огромную вероятность повреждения его ума — более страшный выбор, чем простая физическая деформация.

Разум Ченниса тщетно испускал импульсы того, что он хотел сказать — и не мог. Предупреждение, которое он пытался выкрикнуть — и был не в силах. Он мог только испускать этот продолжающийся поток страха… страха…

Мул был спокоен.

— Ты, конечно, знаешь о разрушении Тазенды.

— Знаю. Мы предвидели нападение твоего Флота.

Беспощадный ответ:

— Да, вероятно. Но не предотвратили, а?

— Да, не предотвратили.

Символы эмоций Первого Спикера были просты. Он почти ужасался собой — и уж, конечно, презирал себя:

— И вина больше моя, чем твоя. Кто мог вообразить твою власть пять лет назад? Мы с самого начала подозревали, с момента, когда ты захватил Калган, что ты обладаешь властью эмоционального контроля. Эго не было абсолютной неожиданностью, Первый Гражданин.

Такой эмоциональный контакт, каким обладаем ты и я, не самое новое открытие. Фактически он заложен в человеческий мозг. Большинство людей могут читать эмоции примитивным образом, практически связывая это с выражением лица, тоном голоса и так далее. Довольно много животных обладают более развитыми способностями — они в значительной степени используют обоняние. Но, конечно, возникающие при этом эмоции менее сложны.

Фактически, люди могут гораздо больше, но способность прямого эмоционального контакта атрофировалась с развитием речи миллионы лет назад. Большим успехом нашего Второго Фонда было восстановление этого забытого чувства, по крайней мере, некоторых из его возможностей.

Но мы не рождаемся с полным умением его использовать. Миллионы лет распада — труднопреодолимое препятствие, и мы должны развивать это чувство, тренировать его, как мы тренируем свои мускулы. И тут у тебя главное отличие. Ты рожден с ним.

Многое мы могли просчитать. Мы могли рассчитать и влияние такого чувства на личность в мире людей, которые не обладают им. Зрячий человек в королевстве слепых… Мы вычислили степень, начиная с которой твоя мания величия возьмет над тобой контроль. И думали, что готовы. Но не подготовились к двум факторам.

Первый — великая сила твоего чувства. Мы можем вызывать эмоциональный контакт только в поле зрения, вот почему мы более беспомощны против физического оружия, чем ты мог думать. Зрение играет огромную роль. Не так у тебя. Тебе было определенно известно, как контролировать людей, даже больше, как иметь внутренний эмоциональный контакт с ними, когда они находятся вне поля зрения и слуха. Это было открыто слишком поздно.

Второе, мы не знали о твоих физических недостатках, особенно об одном, который казался тебе таким важным, что ты сам назвал себя Мулом. Мы не предвидели, что ты был не просто мутантом, но бесплодным мутантом. И не увидели, что эта физиологическая аномальность привела к комплексу неполноценности. Мы учитывали только манию величия, но не психопатическую паранойю.

Именно я несу ответственность за то, что все это упускал — я был лидером Второго Фонда, когда ты захватил Калган. Когда ты уничтожил Первый Фонд, мы поняли все — но слишком поздно, — и из-за этой ошибки на Тазенде погибли миллионы.

— И теперь ты все исправишь? — Тонкие губы Мула скривились, разум пульсировал ненавистью. — Что ты сделаешь? Откормишь меня? Восстановишь во мне мужскую энергию? Удалишь из прошлого долгое детство, когда вокруг одна враждебность? Ты сожалеешь о моих страданиях? Ты сожалеешь о моем несчастье? Я не грущу по поводу того, что сделал по необходимости. Пусть Галактика защищается сама как может, ведь она и пальцем не шевельнула для моей защиты, когда я нуждался в ней!

— Конечно, — сказал Первый Спикер, — своими эмоциями ты обязан своей жизни, и их нельзя осуждать — а просто должным образом изменить. Уничтожение Тазенды было неизбежно. Альтернативой были бы ужасающие разрушения по всей Галактике в течение веков. Мы сделали все, что позволили наши ограниченные возможности. Мы убирали с Тазенды столько людей, сколько смогли. Мы рассеяли остальных. К несчастью, удалось сделать слишком мало. Много миллионов все же погибли — тебе их не жаль?

— Нисколько — как и те сотни тысяч, которые должны умереть на Россеме через каких-нибудь шесть часов.

— На Россеме? — быстро переспросил Первый Спикер.

Он повернулся к Ченнису, который силился принять полусидячее положение, и мозг его напряг свои силы. Ченнис почувствовал в себе напряжение поединков умов, потом короткий разрыв уз, и из него выдавились слова:

— Сэр, я полностью провалился. Он силой вытянул из меня за десять минут до вашего прихода. Я не мог сопротивляться ему — мне нет оправдания. Он знает, что Тазенда — не Второй Фонд. Он знает, что Фонд на Россеме.

И оковы вновь опутали его.

Первый Спикер нахмурился:

— Понимаю. Что же ты хочешь делать?

— В самом деле, тебе интересно? Все это время, что ты поучал меня насчет природы эмоционального контакта, все время, что ты бросался в меня такими словами, как мания величия, паранойя, — я действовал. Я связался с моим Флотом, и он получил приказы. Через шесть часов, если я по каким-то причинам не отменю свои распоряжения, они должны бомбардировать весь Россем — кроме этой единственной деревушки и территории на сто квадратных миль вокруг. Они сделают все как надо — а потом приземлятся здесь.

У тебя есть шесть часов, а за шесть часов ты не сможешь ни сломить мой разум, ни спасти всех остальных на Россеме.

Мул распростер руки и снова засмеялся, пока Первый Спикер, казалось, с усилием осознает новое положение дел.

Спикер сказал:

— Альтернатива?

— Зачем мне какие-то альтернативы? Что мне выгадывать с помощью альтернатив? Я что, должен скупиться на жизнь этих, на Россеме? Возможно, если ты позволишь моим кораблям приземлиться и подвергнуть вас всех, всех людей Второго Фонда, психическому контролю, достаточному, чтобы быть полезными мне, я отменю приказ о бомбардировке. Может быть, есть смысл поместить столько людей высокого ума под мой контроль. Но опять-таки, на это затратятся значительные усилия, возможно, и не стоящие этого. Поэтому я не особенно жажду твоего согласия. Что ты говоришь, человек Второго Фонда? Какое оружие у тебя есть против моего ума, который так же силен, как, по крайней мере, твой; и против моих кораблей, которые сильнее чего угодно, чем ты когда-либо мечтал обладать?

— Что у меня есть? — медленно повторил Первый Спикер. — Есть кое-что… маленькое зернышко… такое маленькое зернышко знания, что даже ты еще не обладаешь им.

— Говори быстрее, — засмеялся Мул, — постарайся! Как ни крути, из всего этого тебе не выкрутиться.

— Бедный мутант, — сказал Первый Спикер. — Мне нечего увиливать. Спроси себя — почему Бейл Ченнис был послан на Калган как приманка? Бейл Ченнис, который, хотя молод и храбр, почти так же подчинен тебе психически, как и твой спящий офицер Хан Притчер. Почему на это не пошел я или другие из наших лидеров, которые были бы более достойными противниками тебе?

— Наверное, — последовал в высшей степени самоуверенный ответ, — вы были недостаточно глупы, поскольку, возможно, никто из вас мне не пара.

— Настоящая причина более логична. Ты знал, что Ченнис должен быть из Второго Фонда. У него не было способности скрывать это от тебя. И ты знал, что ты сильнее его. Поэтому ты не боялся играть в его игру и последовать за ним, как он хотел, чтобы обмануть его позже. Появись на Калгане я, ты бы убил меня, потому что я представлял бы реальную угрозу. Или избежав смерти, скрывая свое подлинное я, я бы и так провалился, убеждая тебя последовать за мной в космос. Именно известная подчиненность соблазнила тебя. И останься ты на Калгане, никакая сила Второго Фонда не смогла бы навредить тебе, окруженному своими людьми, машинами и психической властью.

— Моя психическая власть пока еще при мне, не изворачивайся, любезный, — сказал Мул, — и мои люди и мои машины недалеко отсюда.

— Действительно так, но ты не на Калгане. Ты здесь, в Королевстве Тазенда, и тебя логически — и безукоризненно — убедили, что Второй Фонд здесь. И должны были убедить, потому что ты мудрый человек, Первый Гражданин, и поверил бы только логике.

— Верно, но вы победили ненадолго. А у меня еще было время вытянуть правду из вашего человека Ченниса. И мудрость, чтобы понять, что такая правда должна существовать.

— И мы, несмотря на недостаточную искусность, понимали, что ты можешь шагнуть дальше. И поэтому Бейл Ченнис был подготовлен для тебя.

— Как же это он был подготовлен — я выпотрошил начисто его мозги, словно какого-нибудь ощипанного цыпленка. Его разум, обнаженный и раскрытый, дрожал передо мной. И когда он сказал, что Россем — Второй Фонд, это и была главная истина. Поверхность его ума была такой ровной и однородной, ни капли не могло скрыться ни в какой микроскопической щели!

— Достаточно верно. Значит, мы это правильно предусмотрели. Ибо я говорил уже тебе, что Бейл Ченнис был добровольцем. Знаешь, какого рода добровольцем? Прежде чем покинуть наш Фонд, он подвергся эмоциональной хирургии радикального характера. Ты что думаешь, достаточно было обмануть тебя? Ты думаешь, что Бейл Ченнис, нетронутый психически, мог обмануть тебя? Нет, Бейл Ченнис был обманут сам, по необходимости и добровольно. До глубочайшей сердцевины его ума Бейл Ченнис честно верит, что Россем — Второй Фонд.

И теперь уже три года, как мы — Второй Фонд — создавали видимость здесь, в Королевстве Тазенда, готовясь и ожидая тебя. И мы достигли цели, разве нет? Ты добрался до Тазенды, потом до Россема… Но дальше ты не сможешь пойти.

Мул поднялся.

— Ты осмеливаешься сказать мне, что и Россем — не Второй Фонд?

Ченнис с пола почувствовал, как его узы рвутся под потоком психической силы Первого Спикера и вертикально натягиваются. Его слова слились в один долгий, недоверчивый крик:

— Вы хотите сказать, что Россем — не Второй Фонд?

Все воспоминания о жизни, все его знания — все в смятении, в тумане пронеслось перед ним.

Первый Спикер улыбнулся.

— Видишь, Первый Гражданин, Ченнис тоже огорчен, как и ты. Конечно, Россем — не Второй Фонд. Мы что, сумасшедшие — привести тебя, нашего величайшего, самого могущественного, самого опасного врага в наш мир?! Ну, нет!

Пусть твой Флот бомбардирует Россем, Первый Гражданин, если тебе так хочется. Пусть они разрушат все, что могут. Самое большее — они могут убить Ченниса и меня. Но тебе это не поможет.

Потому что Экспедиция Второго Фонда на Россеме, находившаяся здесь три года и временно работавшая под видом Старейшин в этой деревне, погрузилась вчера на корабль и возвращается на Калган. Они, конечно, ускользнут от твоего Флота и прибудут на Калган по крайней мере на день раньше, чем ты. Вот почему я говорю тебе все это. Если я не отменю мои приказы, когда ты вернешься, ты найдешь восставшую Империю, разрушенное государство, и только люди, находящиеся с тобой в твоем Флоте здесь, будут лояльны к тебе. Их будет отчаянно мало. И кроме того, люди Второго Фонда будут находиться с твоим оставшимся дома Флотом и следить, чтобы ни один не был вновь обращен тобой. С твоей Империей покончено, мутант.

Медленно, пока гнев и отчаяние полностью не загнали в угол его разум, Мул склонил голову.

— Да. Слишком поздно… слишком поздно. Теперь я понимаю.

— Теперь ты понимаешь, — согласился Первый Спикер, — но далеко не все.

В ту секунду, когда отчаявшийся разум Мула лежал открытым, Первый Спикер, готовый для такого момента и заранее уверенный в его природе, быстро проник в него. Потребовалось только ничтожная доля секунды, чтобы довести до конца полную замену.

Мул поднял взгляд и сказал:

— Значит, назад, на Калган?

— Конечно. Как ты себя чувствуешь?

— Превосходно. — Между бровями появилась складка. — Кто вы?

— Это имеет значение?

— Конечно, нет. — Он ничего больше не спросил и коснулся плеча Притчера. — Вставай, Притчер, мы возвращаемся домой.

Только через два часа Бейл Ченнис почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы идти самому. Он спросил:

— Он никогда не вспомнит?

— Никогда. Он сохранит свою психическую власть и свою Империю, но его мотивации теперь совершенно другие. Понятие «Второй Фонд» для него пустота. Он теперь человек мирный. К тому же теперь он будет счастливее те несколько лет жизни, что оставлены ему изношенной физической оболочкой. И потом, после его смерти, План Селдона будет продолжаться, что бы ни случилось.

— А это правда, — настаивал Ченнис, — это правда, что Россем не Второй Фонд? Я мог поклясться, говорю вам, что знал это наверняка. Я не сумасшедший.

— Ты не сумасшедший, Ченнис, а просто, как я говорил, измененный. Россем не Второй Фонд. Пойдем! Мы тоже возвращаемся домой.

Отступление последнее

Бейл Ченнис сидел в маленькой, выложенной белым кафелем комнате. Он позволил своему разуму расслабиться. Он был согласен жить в настоящем. Тут были стены, и окно, и трава снаружи. У них не было названий. Это были просто вещи. Кровать и стул, и страницы, лениво проходящие по экрану в изножье кровати. И сиделка, которая приносила ему еду.

Сначала он пытался собрать вместе обрывки услышанных разговоров. Например, между какими-то двумя людьми.

Один из них говорил:

— Теперь полная афазия. Это вычищено, и, думаю, без всякого ущерба. Необходимо только вернуть запись природной мыслительной волны его ума.

Он вспомнил звуки — шум прибоя, — и по каким-то причинам они казались особенными, как будто что-то значили. Но почему так беспокоили?

Лучше наблюдать за приятной сменой цветов на экране в изножье этого, на чем он лежал.

А потом кто-то вошел, что-то сделал с ним, и он надолго заснул.

И когда это прошло, кровать неожиданно стала кроватью, и он знал, что находится в больнице, и слова, которые он помнил, приобрели смысл.

Он сел.

— Что происходит?

Первый Спикер сел рядом.

— Ты во Втором Фонде, и тебе вернули твой разум, твой природный разум.

— Да! Да! — К Ченнису пришло осознание того, что это он сам, и в этом было невероятное торжество и радость.

— А сейчас ответь мне, — сказал Первый Скипер, — ты знаешь, где теперь Второй Фонд?

И, огромной волной обрушиваясь вниз, прорвалась правда, и Ченнис не ответил. Как когда-то до него Эблинг Мис, он отдавал себе отчет в безбрежном, ошеломляющем удивлении.

Пока наконец, кивнув, не сказал:

— Клянусь Звездами Галактики — теперь я знаю.

Часть II

Фонд в поисках

7. Аркадия

Дарелл, Аркади, писательница (11.5.362 Э.Ф. — 1.7.443 Э.Ф.). Главным образом писательница-романистка, Аркади Дарелл наиболее известна биографией своей бабки Бэйты Дарелл. Основанная на данных, полученных из первых рук, эта книга на протяжении веков служила главным источником информации, касающейся Мула и его эпохи… Подобно «Раздвоенным воспоминаниям», ее роман «Время и Время и Дальше» — живописное отражение блестящего общества Калгана времен раннего Междуцарствия; в книге активно использованы впечатления от посещения ею в молодости Калгана…

Галактическая Энциклопедия.

Аркадия Дарелл решительно продекламировала в микрофон своего стенографа:

— Будущее Плана Селдона, А. Дарелл.

И потом мрачно подумала, что однажды, когда она станет великой писательницей, она будет подписывать все свои шедевры псевдонимом Аркади. Просто Аркади. Никакой фамилии.

Подпись «А. Дарелл», которую она должна будет ставить на всех томах для уроков Композиции и Риторики, так безвкусна. И все другие дети тоже должны так подписываться, кроме Пелла Линтуса, потому что класс так смеялся, когда он впервые поставил свою подпись. И «Аркадия» — имя для маленькой девочки, навязанное ей, потому что так звали ее бабку. Родители были совсем лишены воображения!

Теперь, когда уже два дня, как ей исполнилось четырнадцать, домашние, пожалуй, могли бы признать простой факт совершеннолетия и называть ее Аркади. Она поджала губы, вспомнив, как отец оторвался от своей книги, лишь только чтобы сказать:

— Но если ты собираешься делать вид, что тебе девятнадцать, Аркадия, что ты будешь делать, когда тебе исполнится двадцать пять, а ребята будут думать, что все тридцать?

Оттуда, где она сидела, развалясь в своем глубоком кресле, было видно зеркало на ее туалетном столике. Ей немного мешала нога (домашняя туфля качалась на большом пальце), поэтому она втянула ее и села, неестественно выпрямив шею, что, она была уверена, как-то прибавило ей царственной стройности — на целых пять сантиметров.

Мгновение она задумчиво рассматривала свое лицо — слишком толстое. Приоткрыв рот, втянула щеки — в результате получилась неестественная, угловатая изможденность. Быстрым прикосновением языка она облизнула и надула влажные мягкие губы. Потом томно, искушенным манером опустила веки… О Галактика, если бы только ее щеки не были такими глупо розовыми!

Она попыталась, опустив пальцы на внешние уголки глаз и оттянув веки, добиться таинственной экзотической томности женщин из внутренних звездных систем. Но мешали сами руки, и она не могла хорошо рассмотреть лицо.

Затем она подняла подбородок, поймала себя в полупрофиль, с глазами, немного напряженными от того, что смотрят под углом. Шея побаливала, но она сказала голосом, на октаву ниже естественного:

— В самом деле, папа, если ты думаешь, что для меня имеет хоть какое-то значение, что думают некоторые глупые старые мужики, ты просто…

И тут она вспомнила, что все еще держит в руке включенный микрофон. И, мрачно воскликнув «О Галактика», выключила его.

На бледно-фиолетовой бумаге с персиковой полосой слева появилось следующее:

«БУДУЩЕЕ ПЛАНА СЕЛДОНА.

В самом деле, папа, если ты думаешь, что для меня имеет хоть какое-то значение, что думают некоторые глупые старые мужики, ты просто…

О Галактика».

Аркадия с раздражением вытащила лист из машины и аккуратно защелкнула туда другой.

Раздражение разгладилось на ее лице, и широкий небольшой рот растянулся в самодовольной улыбке. Она изящно понюхала бумагу. Как раз то, что нужно. Именно такой оттенок элегантности и очарования. И каллиграфия просто по последнему слову.

Машину доставили два дня назад в ее первый взрослый день рождения. Девочка говорила:

— Но, папа, у каждого, ну просто у каждого в классе, кто хочет стать хоть кем-то, есть такая. Никто, кроме старых слюнтяев, не будет пользоваться ручными машинками…

Продавец говорил:

— Нет другой модели, с одной стороны, такой компактной, и, с другой стороны, так легко приспосабливаемой. Она будет правильно писать и ставить пунктуацию в соответствии со смыслом предложения. Естественно, это большая помощь в образовании — машина поможет пользователю в употреблении точного произношения и придыхания, правильного написания, не говоря о требовании четкой и организованой речи для правильной пунктуации.

Но даже после этого отец пытался взять машинку, снабженную принтером, как будто она была какой-то засушенной учительницей-старой девой.

Но когда машину доставили, оказалось, что это та модель, которую Аркадия хотела. Хотя принята она была с несколько более бурными выражениями восторга и сопением, чем это соответствовало четырнадцатилетней девушке. И копия выходила очаровательным, абсолютно женским почерком с самыми прекрасными, изящными заглавными буквами, которые кто-либо когда-нибудь видел.

Даже фраза «О Галактика» почему-то задышала очарованием, когда Стенограф выдал ее.

Но теперь все это нужно сделать как следует. Поэтому она выпрямилась на стуле, деловито раскрыла перед собой первый черновик и начала опять, ясно и четко — живот подтянув, грудная клетка расправлена, дыхание тщательно контролируется. С драматическим пылом она нараспев произнесла:

— БУДУЩЕЕ ПЛАНА СЕЛДОНА.

История Фонда, я уверена, хорошо известна всем нам, кому посчастливилось получить образование в нашей совершенной школьной планетарной системе с высококвалифицированными педагогами.

(Ну вот! Начало, похоже, в духе мисс Эрлкинг, этой старой ведьмы).

Эта история — в основном история великого Плана Хэри Селдона. Они сливаются воедино. Большинство людей сегодня задается вопросом, будет ли продолжаться этот План во всей его великой мудрости, или он будет предательски разрушен, или, возможно, уже разрушен?

Чтобы понять это, наверное, лучше всего пройти по некоторым основным моментам Плана, каким он представлялся человечеству до сих пор.

(Эта часть была легкой — в прошлом семестре она изучала Современную Историю).

В те дни, около четырех столетий назад, когда Первую Галактическую Империю разрушил паралич, предшествовавший окончательной смерти, единственный человек — великий Хэри Селдон — предсказал приближающийся конец. Благодаря науке психоистории, математическая путаница с тех пор была забыта…

(Она остановилась, несколько засомневавшись. Она была уверена, что произнесла слово «путаница» с одним «н», но написание выглядело неправильным. Ну, ладно, не могла же машина ошибиться…)

…он и люди, работавшие с ним, способны были предсказывать направление великих социальных и экономических течений, несущих Галактику в это время. У них была возможность осознать, что, предоставленная самой себе, Империя распадется, и что с этого времени пройдет по крайней мере тридцать тысяч лет анархического хаоса, прежде чем образуется новая Империя.

Было слишком поздно предотвратить великое Падение, но все еще возможно, по крайней мере, сократить промежуточный период хаоса. Поэтому План был намечен только на одно тысячелетие, которое отделило бы Вторую Империю от Первой. Мы завершаем четвертое столетие этого тысячелетия. И многие поколения людей жили и умирали, пока План продолжал свою неостановимую работу.

Хэри Селдон основал два Фонда в противоположных концах Галактики, таким образом и при таких обстоятельствах, чтобы это дало наилучшее математическое решение его психоисторической проблемы. В одном из них, нашем Фонде, основаном здесь, на Терминусе, была сконцентрирована физическая наука Империи, и, благодаря обладанию этой наукой, Фонд был способен противостоять агрессии варварских королевств на границе Империи, которые отделились и стали независимыми.

Конечно же, Фонд сумел, в свою очередь, покорить эти недолговечные королевства под руководством таких мудрых и выдающихся людей, как Сэлвор Хардин и Хобер Мэллоу. Они добились разумного применения Плана и вели нашу родину вперед, несмотря на…

(Здесь она тоже написала слово «путаница», но решила не рисковать во второй раз).

… все сложности. Все наши планеты чтут их память, хотя прошли столетия.

Со временем Фонд организовал торговую систему, которая контролировала большую часть Сайвеннского и Анакреонского секторов Галактики, и даже разгромил остатки сил Империи под руководством великого Генерала Бела Риоза. Казалось, ничто не может остановить работу Плана Селдона. Каждый кризис, запланированный Селдоном, наступал в соответствующее время и бывал преодолен. И с каждым решением Фонд делал еще один гигантский шаг ко Второй Империи и миру.

И вот…

(В этот момент ей не хватило дыхания, и она прошипела слова сквозь зубы, но Стенограф все равно записал их, спокойно и изящно).

… несмотря на то, что последние остатки погибшей Первой Империи исчезли и остались только незначительные полководцы, правившие осколками и остатками павшего колосса…

(Она взяла эту фразу из триллера по видео, который шел на прошлой неделе, но старая мисс Эрлкинг никогда ничего не слушает, кроме симфоний и лекций, поэтому она никогда не узнает).

…появился Мул.

Этот странный человек не учитывался в Плане. Он был мутантом, чье рождение не могло быть предсказано. Он обладал странной и таинственной властью, контролируя человеческие эмоции и манипулируя ими. И таким образом мог подчинить всех людей своей воле. С захватывающей дух скоростью он стал завоевателем и строителем Империи, пока, в конце концов, не разрушил даже сам Фонд.

Все же он не сумел достичь всемирного господства, так как в его первом непреодолимом натиске был остановлен мудростью и отвагой великой женщины…

(Ну вот, снова старая проблема! Папа будет настаивать, чтобы она никогда не делала достоянием общественности этот факт, что она — внучка Бэйты Дарелл. Каждый знал это, и Бэйта была едва ли не самой великой женщиной из когда-либо су шествовавших. И она без посторонней помощи остановила Мула).

…правдивая история которой, в некото ом смысле, во всей полноте известна немногим.

(Ну вот! Если бы ей пришлось читать это в классе, последнюю фразу можно произнести мрачным тоном, и кто-нибудь обязательно бы спросил, что это за правдивая история. И потом, ну, и потом, она им не удержалась сказать правду, если бы они спросили, так ведь? Мысленно она уже неслась через обидное и многословное объяснение в ответ на суровый отцовский вопрос).

После пяти лет жестокого правления произошла другая перемена, причины которой неизвестны, и Мул отказался от всех планов дальнейших завоеваний. Последние пять лет его правления были годами просвещенной деспотии.

Некоторые утверждают, что перемена в Муле была вызвана вмешательством Второго Фонда. Однако ни один человек не обнаружил точного местонахождения этого другого Фонда, никто не знает его точных функций, поэтому это предположение остается недоказанным.

Жизнь целого поколения прошла с того времени, как умер Мул. Каким должно быть будущее теперь, после его прихода и ухода? Он остановил План Селдона и, казалось, должен был разбить его в дребезги. Тем не менее, сразу после его смерти, Фонд возник вновь, как сверхновая из мертвого пепла умирающей звезды.

(Это она придумала сама).

И вновь планета Терминус стала центром торговой федерации, почти такой же великой и богатой, как и до завоевания, и даже более миролюбивой и демократичной.

Было ли это запланировано? Неужели великая мечта Селдона все еще жива, и через шесть столетий все-таки будет сформирована Вторая Галактическая Империя? Я сама верю в это, потому что…

(Это была важная часть. Мисс Эрлкинг всегда оставляла огромные, уродливые, написанные красным карандашом каракули: «Но это только описание. Каково твое личное восприятие? Подумай! Вырази себя! Проникни в свою душу!» Проникни в свою душу. Много она знала о душе, со своим лимонным лицом, на котором в жизни не появлялась улыбка).

…никогда еще политическая ситуация не была такой благоприятной. Старая Империя испустила дух, а период правления Мула положил конец предшествовавшей ему эре полководцев. Большая часть окружающей галактики цивилизованна и миролюбива.

Более того, внутренний климат Фонда теперь лучше, чем когда-либо прежде. Деспотические времена наследственных мэров до Завоевания сменились демократическими выборами по образцу ранних лет. Нет больше инакомыслящих миров независимых Торговцев, несправедливостей и нарушений, которыми сопровождалось накопление огромных богатств в руках нескольких человек.

Поэтому нет причины бояться неудачи, если не правда, что Второй Фонд угрожает самим своим существованием. У тех, кто так думает, нет доказательств в поддержку их утверждениям, кроме лишь неопределенных страхов и суеверий. Я думаю, наша вера в себя, в нашу нацию и великий План Селдона прогонят из наших сердец и умов неуверенность и…

(Хм-м. Это было ужасно банально, но что-то этого типа ожидалось в конце).

…поэтому я говорю…

Вот насколько продвинулось сочинение «Будущее Плана Селдона» к тому моменту — потому что послышался легкий короткий стук в окно. И когда Аркадия подскочила, балансируя на одной ручке кресла, она увидела за стеклом напротив улыбающееся лицо, полная симметрия черт которого интересно подчеркивалось короткой вертикальной линией пальца у губ.

После небольшой паузы, необходимой, чтобы определить свое отношение к загадке, Аркадия слезла с кресла, подошла к кушетке, которая стояла напротив широкого окна, вмещавшего привидение, опустилась на колени и задумчиво уставилась в окно.

Улыбка с мужского лица быстро исчезла. Пока побелевшие пальцы одной руки сжимали подоконник, другая рука быстро жестикулировала. Аркадия хладнокровно повиновалась и открыла задвижку, которая плавно опустила нижнюю треть окна в углубление стены, позволяя ворваться теплому весеннему воздуху.

— Вы не сможете войти, — сказала она со спокойной уверенностью. — Окна защищены и настроены только на людей, живущих здесь. Если вы войдете, затрезвонят всякие сигналы тревоги.

После паузы она добавила:

— Вы выглядите довольно глупо, балансируя на этом выступе под окном. Если вы будете неосторожны, упадете и сломаете себе шею — и много ценных цветов.

— В таком случае, — сказал человек в окне, который думал как раз о том же, с чуть другой расстановкой определений, — не уберете ли защиту и не впустите меня?

— В этом нет никакого смысла. Вы, наверное, думаете о другом доме, потому что я не из тех девушек, которые позволяют входить странным мужчинам в их… ее спальню в ночное время.

Взгляд Аркадии, когда она сказала это, исполнился томной страсти (или, скорее, чрезмерно выразительной копии последней).

Все следы всякого юмора исчезли с лица молодого незнакомца. Он пробормотал:

— Это дом доктора Дарелла, так ведь?

— Почему я должна говорить вам?

— О, Галактика… До свидания…

— Если вы спрыгнете, молодой человек, я сама подниму тревогу. (Под этим подразумевался изысканный и усложненный выпад иронии. Наметанный глаз Аркадии определил, что незванному гостю все тридцать, по крайней мере, — вполне почтенный возраст).

Довольно долгая пауза. Затем он произнес напряженно:

— Хорошо, послушай, девочка: ты не хочешь, чтобы я остался, и не хочешь, чтобы я ушел. Так что же мне, по-твоему, делать?

— Вы можете войти, пожалуй. Доктор Дарелл живет здесь. Сейчас я уберу защиту.

Осторожно, бросив испытующий взгляд, молодой человек просунул руку в окно, затем сам перегнулся и перелез через подоконник. Сердитыми шлепками он отряхнул колени и поднял к ней покрасневшее лицо.

Ты совершенно уверена, что твое доброе имя и репутация не пострадают, если меня здесь обнаружат, а?

Не больше, чем ваша, потому что как только я услышу шаги снаружи, я буду кричать и вопить и говорить, что вы силой ворвались сюда.

— Да? — возразил он с мрачной учтивостью. — А как ты намереваешься объяснить отключенную защиту?

— Фу! Это запросто. Начнем с того, что никакой защиты и не было.

Глаза молодого человека расширились от досады:

— Так это был блеф? Сколько тебе лет, детка?

— Я считаю, что это очень неуместный вопрос, молодой человек. И я не привыкла, чтобы ко мне обращались «детка».

— Неудивительно. Ты, наверно, переодетая бабушка Мула. Не возражаешь, если я уйду сейчас, до того как ты устроишь вечеринку линчевания со мной в главной роли?

— Вам лучше не уходить, потому что мой отец ждет вас.

Взгляд человека вновь стал осторожным. Подняв брови, он спросил с наигранным безразличием:

— О? У твоего отца кто-то сидит?

— Нет.

— Кто-нибудь ему звонил недавно?

— Только торговцы… и вы.

— Ничего совсем необычного не произошло?

— Кроме вас.

— Забудь меня, хорошо? Нет, не надо. Скажи мне, как ты узнала, что твой отец ждет меня?

— Ну, это было легко. На прошлой неделе он получил персональную капсулу, врученную ему лично, с самоокисляющейся запиской, понимаете? Он выбросил коробочку от капсулы в мусоропоглотитель, и вчера он дал Поли — это наша служанка — месячный отпуск, чтобы она могла навестить свою сестру в Терминус-Сити, а сегодня днем он застелил кровать в свободной комнате. Так я узнала, что он ждет кого-то, о ком я ничего не знаю. Обычно он мне все говорит.

— В самом деле! Удивительно, что он это делает. Я было подумал, что ты знаешь все до того, как он тебе скажет.

— Обычно так и есть.

Потом она засмеялась, натянутость как рукой сняло. Посетитель был, конечно, пожилой, но очень характерной внешности — кудрявый шатен с голубыми глазами. Может быть, когда-нибудь, став постарше, она вновь встретит кого-нибудь, похожего на него.

— Но только как, — спросил он, — ты узнала, что я тот, кого он ждал?

А кто же еще это мог быть? Он ожидал кого-то в такой тайне — вы понимаете, что я имею в виду, — и потом являетесь вы, прыгая вокруг, пытаясь проникнуть в окно, вместо того, чтобы войти в дверь. Путем, которым бы вы пошли, если бы хоть чуть-чуть соображали.

Она вспомнила любимую строку и сразу же использовала ее:

— Мужчины так глупы!

— Ты несколько преувеличила, правда, детка? Простите, сударыня. Знаешь, ты могла ошибиться. Что, если бы я сказал, что все это для меня загадка, и что, насколько я знаю, твой отец ждал кого-то еще, а не меня?

— О, вряд ли. Я не просила вас войти, пока не увидела, что вы бросили свой чемоданчик.

— Мой что?

— Ваш чемоданчик, молодой человек. Я не слепая. И вы уронили его не случайно, потому что сначала вы посмотрели вниз — чтобы убедиться, что он приземлится как надо. Потом вы, должно быть, поняли, что он приземлится прямо под изгородью и не будет виден. Потому вы бросили его, и потом уже вниз не смотрели. Раз вы вошли в окно вместо двери, это должно означать, что вы немного боялись проникнуть в дом, не проверив все вокруг. И, после небольшой проблемы со мной, вы позаботились о своем чемодане прежде, чем о себе, значит, вы считаете — что бы ни было в вашем чемодане, — что он важнее вашей безопасности. А это значит, что пока вы здесь, а ваш чемодан там, и мы знаем, что он там, вы, наверное, довольно беспомощны…

Она остановилась, чтобы набрать воздуха, и человек твердо произнес:

— Ну, сил у меня хватит, чтобы придавить тебя, чтоб не пикнула, а потом уйти — и с чемоданом.

— Если не считать, молодой человек, что под кроватью случайно оказалась бейсбольная бита, которую я могу достать в считанные секунды отсюда, где сижу, а для девочки я очень сильная.

Тупик. Наконец, «молодой человек» с натянутой вежливостью сказал:

— Позвольте представиться, раз уж мы так близко познакомились. Я Пеллеас Антор. А тебя как зовут?

— Арка… Аркади Дарелл. Рада познакомиться с вами.

— А теперь, Аркади, не будешь ли ты хорошей девочкой и не позовешь ли отца?

— Я не маленькая девочка. Думаю, не стоит так грубить — особенно, когда просите об одолжении.

Пеллеас Антор вздохнул.

— Очень хорошо. Не будешь ли ты хорошей, доброй, дорогой, маленькой старой госпожой, просто битком набитой лавандой, и не позовешь ли своего отца?

— Это тоже не то, что я имела в виду, но я позову. Только не буду спускать с вас глаз, молодой человек.

И она топнула ногой в пол.

Из холла донеслись звуки поспешных шагов, и дверь распахнулась.

— Аркадия… — На секунду у доктора Дарелла перехватило дыхание — он шумно выдохнул и спросил:

— Кто вы, сэр?

Пеллеас вскочил на ноги, и ему явно стало легче.

— Доктор Торан Дарелл? Я Пеллеас Антор. Думаю, вы получили известие обо мне. По крайней мере, ваша дочь так говорит.

— Моя дочь говорит, что я получил известие о вас? — Он направил на нее хмурый взгляд, который, не нанеся вреда, отскочил от широко раскрытых глаз и непроницаемой сети невинности, с которой та встретила обвинение.

В конце концов, доктор Дарелл сказал:

— Я ждал вас. Не будете ли — так любезны спуститься со мной вниз?

И остановился, краем глаза уловив резкое движение, которое сделала одновременно Аркадия.

Она бросилась к Стенографу, но это был совершенно бесполезно — отец стоял прямо рядом с ним. Он сказал ласково:

— Он все это время у тебя работал, Аркадия?

— Отец, — с неподдельной мукой пролепетала она, — вовсе не по-джентельменски читать частную корреспонденцию другого человека, особенно если это говорящая корреспонденция.

— Ах! — сказал ее отец. — Но «говорящая корреспонденция» со странным молодым человеком в твоей спальне! Как отец, Аркадия, я должен оградить тебя от зла.

— Честное слово, это было совсем не то.

Пеллеас неожиданно засмеялся.

— Да, да, так оно и было, доктор Дарелл. Молодая госпожа собиралась обвинить меня во всевозможных грехах, и я должен настоять, чтобы вы прочли это, если только сотрете мое имя.

— О… — Аркадия с трудом сдерживала слезы. Даже ее собственный отец не доверял ей. И этот проклятый Стенограф… А все этот дурак, влезший по-хамски в окно, заставив забыть ее выключить машину. И теперь отец будет произносить длинные, ласковые речи о том, чего не должна себе позволять молодые девушки. Похоже, что они вообще ничего не обязаны делать, разве что удавиться и умереть.

— Аркадия, — ласково сказал отец, — меня поражает, что молодая девушка…

Она это знала. Она это знала.

— …может быть такой дерзкой с мужчинами старше, чем она.

— Хорошо, для чего же ему вдруг вздумалось появиться возле моего окна? Юная девушка имеет право на уединение… А теперь мне нужно будет переделывать это проклятое сочинение!

— Не тебе решать о пристойности его появления в твоем окне. Ты просто не должна была его впускать. Ты должна была немедленно позвать меня, особенно если думала, что я жду его.

Да это же просто глупо, ты бы видел его! И он бы выдал себя, продолжая лазать по окнам, вместо того чтобы войти в дверь, — раздраженно возразила Аркадия.

— Аркадия, никто не хочет знать твоего мнения по вопросу, в котором ты ничего не смыслишь.

Нет, я знаю! Это Второй Фонд, вот что это.

Наступило молчание. Даже Аркадия почувствовала нервное подергивание в животе.

Доктор Дарелл мягко произнес:

— Где ты это услышала?

— Нигде, но в чем еще может быть столько секретного? И ты не должен волноваться, что я проболтаюсь.

— Господин Антор, — сказал доктор Дарелл, — я должен извиниться за все это.

— О, все в порядке, — последовал довольно неискренний ответ Антора. — Не ваша вина, если она продала себя силам тьмы. Но вы не возражаете, если перед тем, как уйти, я задам ей вопрос?.. Госпожа Аркадия…

— Что вы хотите?

— Почему ты думаешь, что глупо входить в окно, если есть двери?

— Потому что вы афишируете то, что пытаетесь скрыть, глупый. Если бы у меня был секрет, я бы не надевала на рот повязку, давая каждому понять, что у меня есть секрет. Я бы разговаривала столько же, сколько обычно, только о чем-нибудь другом. Вы что, никогда не читали изречений Сэлвора Хардина? Он был нашим первым Мэром, вы знаете?

— Да, знаю.

— Хорошо, он любил повторять, что только ложь, которая не стыдится себя, может, вероятно, достичь цели. Он говорил еще, что не все должно быть правдой, но все должно звучать как правда. Ну, а когда вы входите через окно, это ложь, которая стыдится себя и не звучит как правда.

— Тогда что бы ты сделала?

— Если бы я хотела видеть отца по страшно секретному делу, я бы познакомилась с ним открыто и встречалась бы по всевозможным абсолютно законным делам. И если бы каждый все о вас знал и связывал вас с моим отцом, как само собой разумеется, вы были бы засекречены дальше некуда, и ни у кого даже вопросов не возникло бы.

Антор странно посмотрел на девочку, потом на доктора Дарелла и сказал:

— Пойдемте. У меня чемодан, я хочу забрать его из сада. Подождите! Только один последний вопрос. Аркадия, на самом деле у тебя под кроватью нет бейсбольной биты, правда?

— Нет! У меня ее нет.

— Ха! Я так и думал.

Доктор Дарелл остановился у двери.

— Аркадия, — сказал он, — когда будешь переписывать свое сочинение о Плане Селдона, не нужно излишней таинственности о бабушке. Нет необходимости вообще упоминать эту часть.

Доктор Дарелл и Пеллеас молча спустились вниз. Потом гость натянуто спросил:

— Извините за вопрос, сэр. Сколько ей?

— Четырнадцать, позавчера исполнилось.

— Четырнадцать? О Великая Галактика… скажите мне, она говорила когда-нибудь, что собирается однажды выйти замуж?

— Нет, не говорила. Во всяком случае, мне.

— Ну, если она когда-нибудь выйдет за кого-то — убейте его. Того, за кого она выйдет замуж, я имею в виду. — Он серьезно смотрел доктору в глаза. — Я не шучу. В жизни не может быть ничего более ужасного, чем жить с такой, какой она станет в двадцать. Я не хочу обидеть вас, конечно.

— Вы не обижаете меня. Я, кажется, понимаю, что вы имеете в виду.

Наверху перед Стенографом с чувством отвратительной скуки сидел объект их заботливого анализа и монотонно говорил:

— Будущеепланаселдона.

Стенограф с безграничным апломбом перевел это в изящные, сложнонаписанные буквы:

«Будущее Плана Селдона»

8. План Селдона

Математика, синтез исчисления n-переменных и n-пространственной геометрии является основанием того, что Селдон однажды назвал «моя маленькая алгебра человечества»…

Галактическая Энциклопедия.

Вот она, комната!

Местонахождение комнаты в данный момент не имеет значения. Достаточно лишь сказать, что в этой комнате, больше, чем где бы то ни было, существовал Второй Фонд.

Это была комната, в течение веков остававшаяся местопребыванием чистой науки, хота у нее не было ни одного из тех приспособлений, с помощью которых, через тысячелетнюю связь с ними, она и стала считаться таковой. Напротив, это была наука, имевшая дело только с математическими концепциями, похожая в некотором смысле на размышления древних, древних народов в далекие доисторические дни, до того, как появилась технология; до того, как человек ступил за грань единого, но еще неведомого мира.

Во-первых, в этой комнате находился, защищенный психической наукой, пока еще неприступный для объединенной физической мощи остальной Галактики Главный Излучатель, жизненно важные части которого содержали в себе План Селдона — полностью.

Во-вторых, в этой комнате был еще и человек — Первый Спикер.

Он был двенадцатым по линии главных стражей Плана, и его титул имел не более глубокое значение, чем факт, что на собрании лидеров Второго Фонда он всегда говорил первым.

Его предшественник победил Мула, но руины, оставшиеся после той гигантской битвы, все еще загромождали дорогу Плану… В течение двадцати пяти лет он и его администрация пытались вернуть Галактику упрямых и глупых человеческих существ на эту дорогу. Это была непосильная задача.

Первый Спикер поднял взгляд на открывающуюся дверь. Даже несмотря на то, что в одиночестве комнаты он обдумывал свои четвертьвековые усилия, которые теперь медленно и так неизбежно приближались к своей кульминации; даже несмотря на то, что он был так поглощен этим, — его разум оценивал входящего со спокойной надеждой. Юноша, Ученик, один из тех, кто со временем заменит его, Спикера.

Молодой человек неуверенно стал в дверях, так что Первому Спикеру пришлось подойти к нему и проводить его внутрь, дружески положив на плечо руку.

Ученик застенчиво улыбался, и Первый Спикер отозвался словами:

— Сначала я должен сказать тебе, зачем ты здесь.

Теперь они через стол смотрели в лицо друг другу. Ни один не говорил. Во всяком случае, это не могло быть понятным человеку, который не был членом Второго Фонда.

Первоначальная речь была механизмом, посредством которого Человек научился несовершенно передавать мысли и эмоции своего разума. Развивая произвольные звуки и сочетания звуков, чтобы выражать определенные психические нюансы, он совершенствовал способ общения. Но такой, который своей неуклюжестью и многочисленными несоответствиями сводил утонченность ума к грубым, гортанным сигналам.

Дальше… дальше… цели вполне достижимы, и все страдание, которое когда-либо знало человечество, можно свести к одному факту — что ни один Человек в истории Галактики, кроме Хэри Селдона и еще нескольких после него, не мог действительно понимать другого. Каждый жил за непроницаемой стеной удушливого тумана, внутри которого никто другой, кроме него, не существовал. Время от времени из глубины пещеры, в которой располагался другой человек, доносились смутные сигналы — чтобы каждый мог найти другого. Так было потому, что они не знали друг друга и не могли понимать друг друга, и не отваживались доверять друг другу, и с раннего детства ощущали ужас и неизбежность этой предельной изоляции, и испытывали по отношению друг к другу затравленный страх и первобытную жадность.

Десятки тысяч лет ноги путались и волочились в грязи и держали в подчинении умы, которые, когда наступит время, достигнут высоты и яркости звезд.

Упорный Человек инстинктивно пытался обойти тюремные решетки обычной речи. Семантика, символическая логика, психоанализ — все это были механизмы, посредством которых речь могла или совершенствоваться, или идти обходным путем.

Психоистория была развитием психической науки, точнее, конечной ее математизацией, которая в конце концов привела к успеху. Благодаря развитию математики, необходимой для понимания явлений физиологии и электрохимии нервной системы, которые сами должны были, должны были привести к открытию ядерных сил, впервые стала возможна истинная эволюция психологии. А благодаря обобщению психологических знаний — от индивидуума к группе — социология также математизировалась.

Большие группы — миллиарды, населяющие планеты; биллионы, населяющие Сектора; квадриллионы, населяющие целую Галактику, стали не просто людьми, но гигантскими силами, поддающимися статистической обработке, — и будущее стало для Хэри Селдона ясным и неизбежным, и План стал реальностью.

Те же самые усовершенствования психической науки, что привели к развитию Плана Селдона, сделали возможными то, что Первый Спикер не пользовался словами, обращаясь к Ученику.

Каждая реакция на какой-то стимул, какой бы незначительной она не была, служила абсолютным признаком всех самых мелких изменений, всех трепещущих потоков, которые проходили в разуме другого. Первый Спикер не мог ощущать эмоциональное содержимое Ученика инстинктивно, как способен был делать это Мул. Ведь Мул был мутантом с властью, которая вряд ли когда-нибудь станет полностью понятной любому простому человеку, даже если он из Второго Фонда. Скорее, Спикер проследил ее происхождение в результате интенсивной тренировки. Однако, так как по существу невозможно в обществе, основанном на речи, правдиво отобразить способ коммуникации, используемый между собой членами Второго Фонда, в будущем все это будет отвергнуто. Первый Спикер будет представлен говорящим как обычно, и если перевод будет не совсем обоснованным, то это, по крайней мере, лучшее, что можно сделать при данных обстоятельствах.

Поэтому будем считать, что Первый Спикер на самом деле сказал:

— Во-первых, я должен сказать тебе, почему ты здесь, — на самом деле, он просто так улыбнулся и точно так поднял палец.

Первый Спикер продолжал:

— Ты глубоко и с усердием изучал психическую науку почти всю свою жизнь. Ты впитал в себя все, что могли дать тебе учителя. Настало время для тебя и нескольких других, таких же как ты, начать обучение ораторству.

Волнение по ту сторону стола.

— Нет — сейчас ты должен без эмоций принять это. Ты надеялся, что будешь готов. И боялся, что не будешь. На самом деле и надежда и страх — способности. Ты знал, что будешь готов, но ты колебался, принять ли этот факт, потому что такое знание могло заклеймить тебя как самоуверенного и, следовательно, было неподходящим. Чепуха! Наиболее безнадежный глупец тот, кто не отдает себе отчета в том, что он мудр. Это часть твоей квалификации — ты знал, что будешь готов.

Облегчение по ту сторону стола.

— Верно. Теперь ты чувствуешь лучше, осторожность снята. Теперь ты готов для концентрации и понимания. Помни, чтобы быть по-настоящему эффективным, необязательно держать ум в жестких, контролируемых границах, которые по умственному коэффициенту так же информативны, как и голый интеллект. Скорее нужно культивировать наивность, осознание себя и неэгоистичное самосознание, в котором не остается ничего скрытого. Мой разум открыт для тебя. Пусть будет так у нас обоих.

Он продолжал:

— Это нелегко — быть Спикером. Во-первых, нелегко быть Психоисториком, и даже самый лучший психоисторик не обязательно готов быть Спикером. Здесь есть отличие. Спикер не только должен знать все математические сложности Плана Селдона, он должен сострадать ему и его целям. Он должен любить План, для него это должно быть жизнью, дыханием. Более того, он должен быть даже как одушевленный друг. Ты знаешь, что это такое?

Рука Первого Спикера осторожно нависла над черным, сверкающим кубом посередине стола. В нем не было ничего особенного.

— Нет, Спикер, я не знаю.

— Ты слышал о Главном Излучателе?

— Это? — Изумление.

— Ты ожидал чего-то более величественного и внушающего благоговение? Ну, это естественно. Он был создан во времена Империи, людьми из эпохи Селдона. Четыреста лет он прекрасно служил нашим целям, не требуя ни ремонта, ни настройки. И это к счастью, ведь никто из Второго Фонда не способен управлять им — технически. — Он мягко улыбнулся. — Те, из Первого Фонда, смогли бы, наверное, сделать дубликат, но они, естественно, никогда не должны узнать.

Он нажал рычаг на своей стороне стола, и комната погрузилась в темноту. Но только на мгновение, так как постепенно оживающим потоком засветились две длинные стены комнаты. Сначала жемчужно-белым, монотонным, потом то здесь, то там, следами тускнеющей темноты, и, наконец, прекрасно, аккуратно напечатанными уравнениями на черном, с редкими красными линиями, которые извивались сквозь темный лес, словно прерывистый ручеек.

— Подойди, мой мальчик, встань здесь, перед стеной. Ты не будешь отбрасывать тень. Этот свет не исходит от Излучателя обычным путем. Сказать по правде, я даже приблизительно не знаю, каким способом производится этот эффект, но ты не будешь отбрасывать тень. Это точно.

Они вместе стояли в этом свете. Каждая стена была десять метров в длину и три в высоту. Письмена были очень маленькими и покрывали каждый сантиметр.

— Это не весь План, — сказал Первый Спикер, — чтобы разместить весь План на обеих стенах, уравнения должны быть уменьшены до микроскопических размеров, но в этом нет необходимости. То, что ты сейчас видишь, представляет собой главные части Плана до сегодняшнего дня. Тебя учили этому, не так ли?

— Да, Спикер, так.

— Ты узнаешь какую-нибудь часть?

Неторопливое молчание. Ученик указал пальцем, и как только он сделал это, линия уравнений замаршировала вниз по стене, пока единственные серии функций, о которых он думал — вряд ли можно считать жест пальца достаточно определенным, — не оказались на уровне глаз.

Первый Спикер мягко засмеялся:

— Ты убедишься, что Главный Излучатель созвучен твоему разуму. Этот маленький прибор преподнесет тебе еще немало сюрпризов. Что ты там собирался сказать об уравнении, которое выбрал?

— Это, — запинаясь, начал Ученик, — интеграл Риджеллиана; используя планетарное распространение наклона, указывает на присутствие двух главных экономических классов на планете, или может быть, Секторе, плюс неустойчивая эмоциональная модель.

— И что это значит?

— Это изображает границу напряжения, с тех пор как мы здесь, — он показал, и вновь уравнения изменили направление, — сходящийся ряд.

— Хорошо, — сказал Первый Спикер. — А скажи мне, что ты обо всем этом думаешь? Законченное произведение искусства, не правда ли?

— Конечно!

— Неправильно! Не законченное. — Это с резкостью. — Это первый урок, который ты должен забыть. План Селдона и не завершен, и не точен. Просто это лучшее, что можно было сделать в то время. Более десяти поколений сосредоточенно изучали эти уравнения, работали над ними, разбирали их на части до последней десятичной дроби, вновь складывали их вместе. Они делали еще больше. Они наблюдали ход почти четырехсот лет и на фоне предсказаний и уравнений проверяли действительность, и они научились. И научились большему, чем когда-нибудь знал Селдон, и если с накопленными вековыми знаниями мы могли бы повторить работу Селдона, мы бы сделали ее еще лучше. Это тебе абсолютно ясно?

Ученик казался несколько шокированным.

— Прежде чем ты приобретешь навыки Ораторства, — продолжал Первый Спикер, — ты сам должен будешь внести оригинальный вклад в План. Это не такое уж большое богохульство. Каждая красная пометка, которую ты видишь на стене, — вклад одного из нас, живших после Селдона. Ну… ну… — Он посмотрел выше. — Вот!

Казалось, вся стена несется вниз к нему.

— Это, — сказал он, — мое.

Красивая красная линия окружила две расходящиеся стрелки и включила два квадратных метра выводов вдоль каждого из них. Между обеими была серия уравнений в красном.

— Кажется, не очень много, — сказал Спикер. — Это момент в Плане, которого мы еще не достигнем за промежуток времени той длины, что мы уже прошли. Это период соединения, то есть когда Вторая Империя будет находиться во власти соперничающих личностей, которые будут угрожать Империи развалом, если борьба будет слишком равной, или твердо скрепит ее, если борьба будет слишком неравной. Здесь учтены обе возможности, последствия, а также способ, как избежать этого.

И все-таки все это — вопрос вероятности, и может существовать третье направление. Оно обладает относительно низкой вероятностью — двенадцать целых шестьдесят четыре сотых процента, чтобы быть точным, — но даже более незначительные случаи уже имели место, и План завершен только на сорок процентов. Эта третья вероятность состоит из возможного компромисса между рассматриваемыми двумя или более конфликтующими личностями. Это, я показал, сначала затормозило бы Империю в невыгодной форме, и затем, со временем, нанесло бы большой вред в виде гражданской войны, чем если бы первоначально имевший место компромисс никогда не был бы сделан. К счастью, это тоже может быть предотвращено. И это мой вклад.

— Могу я прервать вас, Спикер… Как вносятся изменения?

— Через агентство Излучателя. Ты увидишь на своем собственном примере, что твоя математика будет строго проверяться пятью разными советами, и что тебе придется защищаться от согласованной и беспощадной атаки. Затем пройдет два года, и твое усовершенствование будет рассматриваться вновь. Не однажды случалось, что кажущийся совершенным кусок работы обнаруживал свои ошибки только спустя месяцы и годы индуктивного периода. Иногда сам изобретатель обнаруживает недостатки.

Если спустя два года другой экзамен, не менее детальный, чем первый, по-прежнему пропустит это усовершенствование, а еще лучше, если в этом промежутке времени молодой ученый выявит дополнительные детали, вспомогательные доказательства, труд будет внесен в План. Это была кульминация моей карьеры; это будет кульминацией твоей.

Главный излучатель может быть настроен на твой разум, и все исправления и дополнения могут быть внесены посредством психической связи. Незачем указывать, что исправление или дополнение сделано тобой. За всю историю Плана там никто не персонифицировался. Скорее, это наше общее создание. Ты понимаешь?

— Да, Спикер!

— Ну, довольно об этом.

Шаг к Главному Излучателю — и стены опять стали пустыми, кроме кромки обычного комнатного освещения вдоль нижних границ.

— Садись сюда, за мой стол, и давай поговорим. Для психоисторика достаточно знать биостатистику и нейрохимическую электроматематику. Некоторые больше ничего не знают и годятся только как статистические специалисты по технике. Но Спикер должен уметь обсуждать План без математики. Если не сам План, то, по крайней мере, его философию и цели.

Прежде всего, какова цель Плана? Пожалуйста, расскажи мне своими словами — и не жди сантиментов. Обсуждение не терпит обходительности и мягкости, уверяю тебя.

Ученику впервые предоставлялась возможность ответить не односложно, и он колебался, прежде чем броситься в ожидающее пространство, расчищенное для него.

Он застенчиво начал:

— Результаты моего обучения приводят к мысли, что идея Плана — создать человеческую цивилизацию, основанную на ориентации, полностью отличной от любой из когда-либо существовавших. На ориентации, которая, согласно изысканиям психохимии, никогда не может спонтанно перейти в…

— Стоп! — потребовал Первый Спикер. — Ты не должен говорить «никогда». Так делают те, кому лень оперировать всеми фактами. На самом деле Психоистория предсказывает только вероятность. Частное событие может быть бесконечно маловероятным, но вероятность всегда больше, чем ноль.

— Да, Спикер. Можно поправить себя и сказать так: основной характеристикой искомой ориентации является незначительная вероятность того, что реальные события происходят спонтанно.

— Лучше. Что такое ориентация?

— Это то в цивилизации, что основано на психической науке. Во всей известной истории Человечества сначала добивались успеха в физической технологии, управляя неодушевленным миром вокруг Человека. Самоконтроль и контроль над обществом были оставлены на волю случая или на неопределенные поиски интуитивной нравственной системы, основанной на вдохновении и эмоциях. В результате, устойчивости культуры больше чем на пятьдесят процентов не существовало, и то лишь ценой огромного человеческого страдания.

— А почему мы говорим об этой ориентации как о неспонтанной?

— Потому что большинство людей психически вооружены так, чтобы принимать участие в продвижении физической науки и получать грубую и видимую выгоду от этого. Только незначительное меньшинство рождено, чтобы вести Человека через величайшие запутанности психической науки, и выгоды, полученные от нее, хотя и более долговечны, менее уловимы и очевидны. К тому же такая ориентация привела бы к доброжелательной диктатуре психически лучшего, фактически высшего подразделения Человечества. Это бы возмущало и могло порождать нестабильность даже без применения силы, которая низвела бы остальное Человечество до животного уровня. Такое развитие нам отвратительно, и мы должны избежать его.

— Тогда какое решение?

— Решение — это План Селдона. Были подготовлены и сохранились такие условия, что за тысячелетие — от начала прошло теперь шестьсот лет — будет сформирована Вторая Галактическая Империя, в которой Человечество будет готово для руководства Психической Наукой. В тот же самый промежуток Второй Фонд в своем развитии произвел бы группу Психологов, готовых принять на себя руководство. Или, как я часто думал сам, Первый Фонд обеспечивает физическую структуру единого политического целого, а Второй Фонд готовит психическую структуру правящего класса.

— Понимаю. Довольно компетентно. Ты думаешь, что какая-нибудь Вторая Империя, даже если она сформируется в сроки, установленные Селдоном, будет завершением его Плана?

— Нет, Спикер, я так не думаю. Несколько возможных Вторых Империй могут быть сформированы за период времени, простирающийся от девяти столетий до семнадцати после начала Плана, но только одна из них станет Второй Империей.

— И принимая все это во внимание, для чего необходимо, чтобы существование Второго Фонда скрывалось, главным образом, от Первого Фонда?

Ученик искал скрытое значение вопроса, но так и не смог найти его.

В его ответе звучало беспокойство:

— По той же причине, что детали Плана, как и весь он целиком, должны вообще скрываться от человечества. Законы Психоистории статистические по природе и становятся недействительными, если деятельность отдельных личностей не случайна. Если порядочного размера группа людей узнает ключевые детали Плана, их действиями будут руководить эти знания, и они перестанут быть случайными в значении аксиом Психоистории. Другими словами, они больше не будут совершенно предсказуемыми. Простите, Спикер, но я чувствую, что ответ неудовлетворителен.

— Это хорошо, что ты чувствуешь это. Твой ответ довольно не полный. Именно сам Второй Фонд должен быть скрыт, не просто План. Вторая Империя еще не сформирована. Мы все еще живем в обществе, которое будет отвергать правящий класс психологов и бояться его развития и бороться с ним. Ты понимаешь это?

— Да, Спикер, понимаю. Этот пункт никогда не подчеркивался…

— Не преувеличивай. Он никогда не обсуждался… на занятиях, хотя ты должен был суметь вывести это сам. Этот и многие другие пункты мы будем обсуждать сейчас и в ближайшем будущем во время твоего ученичества. Ты увидишь меня снова через неделю. К этому времени я бы хотел иметь твои рассуждения по определенной проблеме, которую сейчас поставлю перед тобой. Я не хочу полной и точной математической обработки. Это заняло бы год у эксперта, а что уж твоя неделя… Но я хочу указания тенденций и направления…

Здесь, в Плане Селдона, есть ответвление на период времени примерно в пол столетия назад. Необходимые детали сюда включены. Ты заметишь — дорога, последовавшая за предполагаемой действительностью, отклоняется от всех составленных предсказаний, вероятность ее существования ниже одного процента. Ты подсчитаешь, как долго может продолжаться отклонение, прежде чем оно станет неустранимым. Вычислишь также вероятный конец при неустранимости и разумный способ устранения.

Ученик наудачу включил монитор и, не отрываясь, просматривал фрагменты, выведенные на крошечном встроенном экране.

Он спросил:

— Почему именно эта проблема, Спикер? Ведь ясно, что никакой другой значимости, кроме чисто академической, в ней нет.

— Спасибо, мой мальчик. Ты скор, как я и предполагал. Проблема не выдумана. Почти полстолетия назад в Галактическую историю ворвался Мул, и десять лет он был самым большим, единственным событием в мироздании. К этому не были готовы; он не был предусмотрен. Он изменил План серьезно, но не фатально.

Чтобы остановить его прежде, чем он стал смертельной угрозой, мы были вынуждены сыграть активную роль в борьбе с ним. Мы выдали свое существование и, что гораздо хуже, часть нашей власти. Первый Фонд узнал про нас, а теперь их действия основываются на этом знании. Проследи в представленной проблеме. Здесь. И здесь.

Естественно, ты ни с кем не будешь говорить об этом.

Затем последовала устрашающая пауза, пока понимание просочилось в сознание Ученика. Он произнес:

— Тогда план Селдона провалился!

— Еще нет. Он только может провалиться. Вероятность успеха все еще двадцать один и четыре десятых процента, по последней оценке.

9. Заговорщики

Для доктора Дарелла и Пеллеаса Антора вечера проходили в дружеском общении, дни в приятных пустяках. Визит, ничем не отличающийся от других. Доктор Дарелл представлял молодого человека как кузена из соседней системы, и интерес пропадал сам собой.

Однако, в разговоре как-нибудь могло быть упомянуто имя. В таком случае возникало легкое замешательство. Доктор Дарелл мог назвать его, а мог и не называть. Звонок по открытой разговорной волне получался тогда обычным приглашением:

— Хочу познакомить вас с моим кузеном.

А приготовления Аркадии проходили по-своему. Фактически, ее действия менее всего можно было считать честными.

Например, она заставила Пелла Линтуса в школе подарить ей самодельный автономный приемник звука методами, указывавшими, что ее будущее грозит всем мужчинам, с которыми она вступит в контакт. Избегая деталей — она просто проявила такой интерес к саморекламируемому хобби Пелла (у него была домашняя мастерская) в сочетании с хорошо моделируемым переносом этого интереса на самого Линтуса, коротенького и толстого, что несчастный юноша обнаружил себя: 1) оживленно и детально рассуждающим о принципах гиперволнового двигателя; 2) чувствующим головокружение от прекрасных, затягивающих глаз, которые так легко глядели на него; и 3) втискивающим в ее ждущие руки свое самое значительное изобретение, вышеупомянутый приемник.

С этого времени Аркадия обрабатывала Пелла с убывающей степенью только для того, чтобы отвести все подозрения, что причиной дружбы был приемник. Несколько месяцев после этого Пелл снова и снова вспоминал этот короткий период своей жизни, пока, в конце концов, из-за отсутствия продолжения, не выкинул это дело из головы.

Когда подошел семнадцатый вечер, и пятеро мужчин сидели в гостиной доктора Дарелла за накрытым столом и без табака, наверху, на столе Аркадии, лежало это незаметное произведение изобретательности Линтуса.

Итак, пятеро мужчин. Доктор Дарелл, конечно, с седеющими волосами, безукоризненно одетый, кажущийся старше своих сорока двух. Пеллеас Антор, серьезный и оживленный в данную минуту, выглядевший молодым и неуверенным в себе. И трое новых: Джоул Тербор, видеовещатель, грузный и толстогубый; доктор Элветт Семик, заслуженный профессор физики в Университете, сухопарый и морщинистый, в болтающейся как на вешалке одежде; Хомир Манн, библиотекарь, высокий, худой и ужасно смущающийся.

Доктор Дарелл говорил легко, обычным сухим тоном:

— Этот сбор был подготовлен, господа, чуть больше, чем просто светскими причинами. Вы могли догадаться об этом. Так как вас обдуманно выбрали из-за вашей квалификации, вы также можете догадаться о таящейся в этом опасности. Я не преувеличиваю, но я обращу ваше внимание на то, что, во всяком случае, мы все приговорены.

Вы заметите, что никого из вас не пытались пригласить сюда тайно. Никого из вас не просили прийти сюда незамеченным. Окна не отрегулированы на непроницаемость. Никакой защиты вокруг комнаты. Нам стоит лишь привлечь внимание врагов, чтобы погубить себя. А лучший способ привлечь внимание — это напустить фальшивой и театральной секретности.

(Ха, подумала Аркадия, согнувшись над маленькой коробочкой, откуда, чуть скрипя, раздавались голоса).

— Вы понимаете это?

Элветт Семик дернул нижней губой и обнажил зубы, поджав губы и сморщив при этом лицо, что предшествовало каждому его высказыванию.

— Ну, давай дальше. Расскажи нам о юноше.

Доктор Дарелл сказал:

— Его имя Пеллеас Антор. Он был учеником моего старого коллеги Клейза, который умер в прошлом году. Клейз послал мне его мозговой образец на пятом подуровне, прежде чем умер. Образец, который был сейчас сверен с образцом этого человека перед вами. Вы знаете, конечно, что мозговой образец не может быть идеально скопирован, даже людьми Науки Психологии. Если вам это неизвестно, придется поверить мне на слово.

Тербор сказал, поджав губы:

— Нужно же с чего-то начинать. Мы поверим тебе на слово, тем более что после смерти Клейза ты стал величайшим электроневрологом. В конце концов, именно так я охарактеризовал тебя в моем видеокомментарии, и даже сам верю в тебя. Сколько вам лет, Антор?

— Двадцать девять, господин Тербор.

— Хм-м-м. И вы тоже электроневролог? Знаменитый, наверное.

— Пока я еще изучаю эту науку. Но много работаю, и обучение у Клейза многое мне дало.

Вмешался Манн. Он слегка заикался, когда волновался:

— Я… Я хочу, чтобы вы н… начали. Я думаю, все слишком много г… говорят.

Доктор Дарелл приподнял бровь в сторону Манна:

— Вы правы, Хомир. Начинайте, Антор.

— Нет пока, — медленно произнес Пеллеас Антор, — потому что прежде чем мы сможем приступить, хотя я ценю мнение господина Манна, я должен запросить данные мозговых волн.

Дарелл нахмурился:

— Что такое, Антор? О каких данных ты говоришь?

— Образцы всех вас. У вас есть мой, доктор Дарелл. Я должен взять ваш и всех остальных. И я должен снять замеры сам.

Тербор сказал:

— У него нет причин доверять нам, Дарелл. У молодого человека есть право на это.

— Спасибо, — сказал Антор. — Может, пойдем в вашу лабораторию, доктор Дарелл, и там продолжим? Я позволил себе вольность сегодня утром, проверив ваш прибор.

Наука электроэнцефалография была одновременно новой и старой. Она была старой в том смысле, что знание микропотоков, производимых нервными клетками живых существ, принадлежит к безмерной категории человеческого знания, происхождение которого полностью забыто. Это было знание, своими корнями уходившее в ранние следы человеческой истории…

И все-таки она была новой. Факт существования микропотоков дремал на протяжении десятков тысяч лет Галактической Империи как одна из ярких и причудливых, но совершенно бесполезных отраслей человеческого знания. Некоторые пытались классифицировать волны на бодрствующие и спящие, спокойные и возбужденные, здоровые и больные, но даже в самых ярких концепциях имелась кучка недействительных исключений.

Другие пытались доказать существование групп мозговых волн, по аналогии с хорошо известными группами крови, и показать, что внешнее окружение было определяющим фактором. Это были расисты, которые требовали, чтобы человек был разделен на подвиды. Но такая философия не могла иметь успеха на фоне непреодолимого вселенского движения, включающего в себя движение Галактической Империи — единственной политической единицы, покрывающей двадцать миллионов звездных систем, охватывающего всех Людей, от центрального мира Трантора (теперь великолепная и невыносимая память о великом прошлом) до самого одинокого астероида на Периферии.

И потом, опять-таки, в обществе (а таким была Первая Империя), отдавшим предпочтение физическим наукам и бездушной технологии, было смутное, но мощное социологическое отталкивание исследованиям о разуме. Они были менее респектабельны, потому что не приносили немедленной пользы. И они слабо финансировались, с тех пор как стали менее прибыльными.

После разрушения Первой Империи наступило раздробление организованной науки — назад, назад, даже мимо основ атомной энергии, к химической энергии угля и нефти. Единственным исключением из этого, конечно, был Первый Фонд; искра науки, оживленная и растущая все интенсивнее, была сохранена и подкармливала пламя. И все-таки там тоже правила физика, и мозги, кроме как в хирургии, были запущенным участком.

Хэри Селдон первым выразил то, что в последствии стали принимать как истину.

«Микропотоки нервной системы несут в себе искру каждого изменяющегося импульса и отклика, сознательного и несознательного. Мыслительные волны, записанные на аккуратно разграфленную бумагу, в дрожащих пиках и впадинах являются отображением объединенных мыслепульсаций миллиардов клеток. Теоретически анализ должен показывать мысли и эмоции субъекта до самого конца и в самых мельчайших нюансах. Будут обнаружены различия, которые обусловлены не только массой физических дефектов, унаследованных или приобретенных, но также меняющимися состояниями эмоций, обусловленными образованием и опытом, даже чем-то столь неуловимым, как изменение философии жизни субъекта.»

Но даже Селдон не смог пойти дальше предположений.

И вот уже пятьдесят лет люди из Первого Фонда прорываются в эту невероятно огромную и сложную сокровищницу нового знания.

Приближение, естественно, происходило с помощью новой техники. Как, например, использование электродов на мозговом шве только что разработанными методами, которые давали возможность производить контакт непосредственно с клетками серого вещества, даже не выстригая волосы на черепе. А записывающее устройство автоматически считывало данные мыслительных волн как в общем и целом, так и по отдельным функциям шести независимых переменных.

Но что было, пожалуй, наиболее важным — это растущее уважение к энцефалографии и энцефалографам. Клейз, самый великий из них, в собрании ученых занимал равное место с физиками. Доктор Дарелл, хотя уже и не занимался активно наукой, был известен своими блестящими успехами в энцефалографическом анализе почти так же, как и тем фактом, что он был сыном Бэйты Дарелл, великой героини прошлого поколения.

И вот теперь он сидел в собственном кресле. Нежные прикосновения к черепу легких как перышко электродов едва чувствовались, в то время как вакуумные иглы колебались туда-сюда. Он сидел спиной к записывающему аппарату. Иначе, как хорошо известно, вид движущихся кривых вызывал невольное желание контролировать их, и с заметными результатами. Но доктор знал, что центральная шкала показывает строго ритмичную и малоизменяющуюся кривую сигма, которую нужно было ожидать от его могучего и дисциплинированного ума. Она будет усилена и очищена в дополнительной шкале, относящейся к волне мозжечка. Из лобной доли пойдут резкие, почти прерывистые скачки, и мягкие колебания из находящихся в подкорке областей с их узким диапазоном частот…

Он знал образец своей мыслительной волны настолько, насколько художник может точно знать цвет своих глаз.

Пеллеас не делал никаких комментариев, когда Дарелл поднялся с откидного стула. Молодой человек суммировал семь записей быстрым всеобъемлющим взглядом того, кто точно знает, какой мимолетный аспект должен привлекать внимание.

— Если не возражаете, доктор Семик.

Желтое старое лицо Семика было серьезным. Наука электроэнцефалография была одного с ним возраста, он знал о ней очень мало; выскочка, которую он едва выносил. Он знал, что стар и что волна-образец покажет его. Морщины на лице показывали это, сутулость при ходьбе, дрожание рук, но они говорили только о его теле. Образцы мыслительных волн могли показать, что его разум стар тоже. Стеснительное, незаконное вторжение в последнюю защищенную крепость человека — его собственный разум.

Электроды были закреплены. Процесс, конечно, не причинил боли с самого начала и до конца. Только легкое покалывание, за порогом ощущения.

Потом шел Тербор, который спокойно и бесстрастно сидел все пятнадцать минут процедуры. И Манн, который дернулся от первого прикосновения электродов, а затем все время вращал глазами, будто хотел повернуть их в обратном направлении и смотреть через дырку в затылке.

— А теперь… — начал Дарелл, когда все было закончено.

— А теперь, — извиняющимся тоном сказал Антор, — есть еще одна персона в доме.

Нахмурившись, Дарелл спросил:

— Моя дочь?

— Да. Я предлагал, чтобы она осталась дома сегодня вечером, если вы помните.

— Для энцефалографического анализа? Ради Галактики, зачем?

— Я не могу продолжать без этого.

Дарелл пожал плечами и поднялся по лестнице. Аркадия, слышавшая все в подробностях, убрала приемник до того, как он вошел, потом с кротким послушанием последовала за ним вниз. Впервые в жизни, исключая тот раз, когда брали основной образец ее разума в детстве, для опознавательных и регистрационных целей, она оказалась под электродами.

— Можно, я посмотрю? — спросила она, протягивая руку, когда все кончилось.

Доктор Дарелл сказал:

— Ты не поймешь, Аркадия. Не пора ли тебе в постель?

— Да, папа, — ответила она скромно. — Спокойной ночи всем.

Она взбежала по лестнице и бухнулась в кровать, сведя до минимума основные приготовления. Пристроив рядом с подушкой приемник Линтуса, она чувствовала себя героем из фильма. И поминутно прижимала его к груди — как здорово шпионить!

Первое, что она услышала, были слова Антора.

— Господа, анализы всех удовлетворительны, ребенка тоже.

Ребенок, подумала она с отвращением, и в темноте рассердилась на Антора.

Теперь Антор открыл свой портфель и взял из него несколько десятков записей мыслительных волн. Это не были оригиналы. И портфель не был снабжен обычным замком. Если ключ держала бы рука другого, а не его собственная, то содержимое портфеля бесшумно и медленно окислилось бы до неразборчивого пепла. То же самое происходило и с записями — через полчаса после того как их вынимали из портфеля.

Но за время их короткого существования Антор успел быстро рассказать:

— Здесь записи нескольких второстепенных государственных служащих Анакреона. Это — психолог Локрисского Университета; это — промышленник на Сайвенне. Остальные — вы видите сами.

Они сдвинулись ближе. Для всех, кроме Дарелла, они были дрожью на пергаменте. Для Дарелла они кричали на миллионах языков.

Антор слегка подчеркнул свои слова:

— Я обращаю ваше внимание, доктор Дарелл, на плоскую область среди побочных волн Тауйана в лобной доле — что является общим для всех этих записей. Воспользуетесь моей аналитической, сэр, чтобы проверить это утверждение?

Аналитическая линейка имела такое же отдаленное, как небоскреб к лачуге, отношение к этой детсадовской игрушке, логарифмической линейке. Умелой рукой доктор провел нужную операцию. Потом от руки сделал несколько набросков результатов и, как и утверждал Антор, увидел невыразительные плоскости в областях лобной доли, где нужно было ожидать сильных колебаний.

— Как вы это объясните, доктор Дарелл? — спросил Антор.

— Я не уверен. Экспромтом я не смогу объяснить, как это возможно. Даже в случаях амнезии бывают подавления, но не удаление. Коренная мозговая хирургия, наверное?

— О, что-то было удалено, — воскликнул Антор, нетерпеливо, — да! Не в физическом смысле, однако. Вы знаете, Мул мог делать именно это. Он мог подавить полностью все способности к определенным эмоциям или позиции разума, и не оставить ничего, кроме только такой вот плоскости. Разве что…

— Разве что Второй Фонд мог сделать то же самое. Не так ли? — спросил Тербор с вялой улыбкой.

Не было никакой нужды отвечать на этот совершенно риторический вопрос.

— Что навело вас на подозрения, господин Антор? — спросил Манн.

— Это не я. Это доктор Клейз. Он собрал больше образцов мыслительных волн, чем Планетарная Полиция, но по другим линиям. Он специализировался на интеллигенции, государственных служащих и лидерах бизнеса. Видите, совершенно очевидно, что если Второй Фонд направляет исторический курс Галактики, нас, то они должны делать это незаметно и в возможно минимальной степени. Если они действуют через умы, как должны, то это умы людей с влиянием: культурным, промышленным или политическим. Доктор Клейз сам был обеспокоен этим.

— Да, — возразил Манн, — но есть ли подтверждения? Как действуют эти люди, я имею в виду тех, с плоскостями? Может, все это совершенно нормальный феномен?

Он как-то отчаянно смотрел на остальных по-детски голубыми глазами, но ответной поддержки не встретил.

— Я оставляю это доктору Дареллу, — сказал Антор. — Спросите у него, сколько раз он видел этот феномен в своих исследованиях или в своих отчетных случаях, описанных в литературе за последнее поколение. И еще спросите его, действительно ли эти факты были обнаружены почти в одном из каждой тысячи случаев среди категорий людей, исследованных доктором Клейзом.

— Думаю, здесь нет сомнения, — задумчиво произнес Дарелл, — все это искусственные интеллекты. Они были изменены. Отчасти, я подозревал это…

— Я знаю, доктор Дарелл, — сказал Антор. — Я знаю и то, что вы однажды работали с доктором Клейзом. Я бы хотел знать, почему вы перестали.

Фактически, враждебности в этом вопросе не было. Скорее, просто осторожность, но, во всяком случае, последовала длинная пауза.

Дарелл по очереди посмотрел на своих гостей, потом резко сказал:

— Потому что битва Клейза была бессмысленной. Он боролся с соперником, слишком сильным для него. Он обнаруживал — и мы, он и я, знали, что он должен обнаружить, — что мы сами себе не хозяева. А я не хотел этого знать! У меня было собственное самоуважение. Мне нравилось думать, что наш Фонд — капитан некоего коллективного духа, что наши предки боролись и умирали не зря. Я думал, будет намного проще не придавать этому значения, раз я не совсем уверен. Ни положение, ни должность не интересовали меня, с тех пор как семья моей матери была навечно награждена правительственной пенсией — на нее я смог бы удовлетворять свои скромные нужды. Моей домашней лаборатории хватало, чтобы не скучать, да и живем ведь не вечно… К тому же Клейз умер…

Семик, показав зубы, сказал:

— Этот парень Клейз, я ничего о нем не знаю. Как он умер?

Антор отрезал:

— Он умер. Он предполагал, что умрет. За полгода до этого он сказал мне, что подходит слишком близко…

— Теперь мы слишком б… близко тоже, да? — предположил Манн, судорожно дернув кадыком — во рту у него пересохло.

— Да, — ровно ответил Антор, — но так или иначе, к этому были близки мы все. Вот почему вы все были выбраны. Я студент Клейза. Доктор Дарелл — его коллега. Джоул Тербор в выступлениях по радио осуждал нашу слепую веру в спасительную руку Второго Фонда, пока правительство не изолировало его — не без содействия, заметьте, могущественного финансиста, чей мозг показывает то, что Клейз называл Измененной Плоскостью. У Хомира Манна самое большое из существующих домашнее собрание Мулинианы, если можно использовать это слово для обозначения собранных данных, касающихся Мула. Он опубликовал несколько статей, содержащих предположение о природе и функциях Второго Фонда. Доктор Семик, как никто другой, внес огромный вклад в математизацию энцефалографического анализа. Хотя не думаю, что он предполагал, что его математика могла быть так использована.

Семик широко открыл глаза и изумлено хмыкнул:

— Нет, дружище. Я занимался анализом внутриядерного движения, проблемой n-тел, вы знаете. Я теряюсь в энцефалографии.

— Итак, мы знаем, каково положение дел. Правительство, конечно, в этом вопросе совершенно бессильно. Отдает ли Мэр или кто-нибудь из его администрации себе полный отчет о серьезности положения, я не знаю. Зато знаю, что нам пятерым нечего терять, и при желании можно многого добиться. Накапливая знания, мы сможем продвигаться в верном направлении. Мы только в начале пути, это понятно.

— Насколько распространено, — вставил Тербор, — это проникновение Второго Фонда?

— Не знаю. Твердо сказать нельзя. Все проникновения были обнаружены на окраинах государства. Столичный мир, наверное, пока чист, хотя даже это не совсем точно — иначе бы я не проверял вас. Вы были особенно подозрительны, доктор Дарелл, с тех пор как бросили исследования с Клейзом. Вы знаете, Клейз так и не простил вас. Я думал — может, Второй Фонд подкупил вас, но Клейз всегда настаивал, что вы были трусом. Простите меня, доктор Дарелл, за эту откровенность, но я это говорю, чтобы была ясна моя позиция. Лично я думаю, что понимаю ваше отношение, и, если это была трусость, то считаю это простительным.

Дарелл, прежде чем ответить, набрал в грудь воздуха.

— Я убежал! Называйте это как хотите. Несмотря на это, я пытался поддерживать нашу дружбу, хотя он никогда не писал и не звонил мне до того дня, когда послал мне ваши данные мыслительных волн, и это было почти за неделю до его смерти…

— Простите, — прервал его вдруг возбужденно Хомир Манн, — я н… не понимаю, думаете ли вы, что делаете? Ч… что же мы за заговорщики, если только и собираемся, что говорить и говорить и г… говорить. И я никак не пойму, что нужно делать. Как н… настоящие дети. М… мыслительные волны, какое-то шаманство, ей-Богу. Есть хоть какой-то план действий?

Глаза Пеллеаса Антора засверкали:

— Да, есть. Нам нужно больше информации о Втором Фонде. Это основная необходимость. Мул потратил первые пять лет своего правления в поисках информации и потерпел неудачу — во всяком случае, так нам внушали. Но потом он прекратил поиски. Почему? Потому что потерпел неудачу? Или потому что достиг цели?

— Оп… опять разговоры, — резко сказал Манн. — Как нам это узнать?

— Послушайте, пожалуйста… Столица Мула была на Калгане. Калган не был частью сферы торгового влияния Фонда как до Мула, так и сейчас. Сейчас Калганом управляет человек по имени Стеттин, если завтра не произойдет очередной дворцовый переворот. Стеттин называет себя Первым Гражданином и считает себя приемником Мула. Если на планете и остались традиции, то это вера в сверхчеловеческую природу и могущество Мула, ставшая почти суеверием. Поэтому старый дворец Мула охраняется как святыня. Никто без разрешения не может войти туда, ничего внутри никогда не трогалось.

— Ну?

— Ну, почему это так? В наше время ничто не делается беспричинно. Что, если не только суеверием объясняется, что дворец Мула нетронут? Что, если это дело рук Второго Фонда? Короче говоря, если результаты пятилетних поисков Мула находятся внутри…

— О, в… вздор.

— А почему нет? — настаивал Антор. — На всем протяжении своей истории Второй Фонд скрывался и вмешивался в Галактические дела лишь изредка. Я знаю, что кажется более логичным разрушить дворец или, по крайней мере, уничтожить данные. Но мы должны учитывать психологию этих искусных психологов. Они селдоны, мулы, и они работают косвенно, через умы. Они никогда не будут разрушать или уничтожать, ведь они могут достичь своих целей созданием соответствующего состояния ума. А?

Никто не ответил, и Антор продолжал:

— И вы, Манн, именно тот, кто добудет нам информацию.

— Я? — был изумленный вопрос. Манн быстро посмотрел на всех по очереди. — Я н… не могу это сделать. Я не человек д… действия, не герой какого-н… нибудь телешоу. Я библиотекарь. Если я м… могу помочь вам таким образом, оч… ч… чень хорошо, я готов сразиться со Вторым Фондом. Но в… вовсе не собираюсь лететь в космос ради подобных д… донкихотских затей.

— Да подождите, — терпеливо сказал Антор. — Доктор Дарелл и я сошлись на том, что вы именно тот человек. Это единственный способ сделать все естественно. Вы говорите, что вы библиотекарь. Чудесно! Какое основное поле вашей деятельности? Мулиниана! У вас уже есть самое большое в Галактике собрание материалов по Мулу. Для вас это естественно — хотеть большего, естественнее, чем для любого другого. Вы сможете попросить, чтоб вас пустили в Калганийский дворец, не вызывая подозрений в скрытых мотивах. Вам могут отказать, но вас не заподозрят. К тому же, у вас есть одноместный корабль. Известно, что вы посещаете иностранные планеты во время ежегодного отпуска. Вы даже были раньше на Калгане. Разве вы не понимаете, что ничего особенного делать не нужно?

— Но не могу же я просто сказать: «Н… не будете ли столь любезны позволить мне войти в вашу самую главную святыню, г… господин Первый Гражданин?»

— Почему нет?

— Потому что, о Галактика, он н… не разрешит мне.

— Ну и хорошо. Значит, не разрешит. Тогда вы вернетесь домой, и мы будем думать, как быть дальше.

Манн с беспомощным возмущением посмотрел вокруг. Он чувствовал, что его убедили делать то, чего он терпеть не мог. И никто не предложил ему помочь выпутаться.

В конце, в доме доктора Дарелла было принято два решения. Первое — вынужденное согласие со стороны Манна отправиться в космос, как только наступит его летний отпуск.

Второе — очень неправомочное решение со стороны совершенно неофициального члена собрания. Она приняла его, как только выключила приемник, перед тем как, наконец, заснуть. Об этом втором решении мы пока ничего не знаем.

10. Приближающийся кризис

Во Втором Фонде прошла неделя. Первый Спикер снова улыбался сидевшему напротив Ученику.

— Должно быть, ты принес мне интересные результаты, или ты бы не был так сердит.

Ученик положил руку на стопку расчетов, которые принес с собой, и сказал:

— Вы уверены, что проблема является реальной?

— Посылки верные. Я не исказил ничего.

— Тогда я должен согласиться с результатами, хотя не хочу.

— Естественно. При чем тут твои желания? Ну, рассказывай мне, что тебя так тревожит. Нет, нет, положи свои заметки в сторону. Я подвергну их анализу позже. А пока давай поговорим. Дай мне оценить, как ты все понимаешь.

— Ну что ж, Спикер… Стало вполне очевидно, что имели место явные всеобщие изменения в базовой психологии Первого Фонда. Пока знали о существовании Плана Селдона, без каких-либо деталей, они верили в него, но колебались. Они знали, что добьются успеха, но не знали, когда и как. Поэтому там продолжал царить дух напряженности и натянутости — то, чего хотел Селдон. Другими словами, Первый Фонд может быть рассчитан на работу с максимальным напряжением.

— Сомнительная метафора, — сказал Первый Спикер, — но я понимаю тебя.

— Но теперь, Спикер, они знают о существовании Второго Фонда с гораздо большим количеством деталей — это уже не просто констатация их предками того, что Селдон когда-то существовал. У них появились намеки на то, что функция Второго Фонда — охранять План. Они знают, что существует организация, которая наблюдает за каждым их шагом и не позволит им потерпеть крах. Поэтому они останавливают свою целеустремленную поступь и разрешают нести себя на носилках. Боюсь, еще одна метафора.

— Тем не менее, продолжай.

— И вот этот самый отказ от усилий, эта растущая инерция, это падение в терпимость и в декадентскую, гедонистическую культуру означает разрушение Плана. А они должны двигаться сами.

— Это все?

— Нет, еще кое-что. Реакции большинства описаны выше. Но существует огромная вероятность для реакции меньшинства. Знания о нашей защите и нашем контроле вызовет среди некоторых не благодушие, а враждебность. Это следует из Теоремы Кориллова…

— Да, да. Я знаю теорему.

— Прошу прощения, Спикер. Без расчетов трудно. В любом случае, следствием является то, что не только выхолощены усилия Фонда, но часть их повернулась против нас, активно против нас.

— И это все?

— Остается еще один фактор, вероятность которого умеренно низка…

— Очень хорошо. Что это?

— Пока силы Первого Фонда были направлены только на Империю, пока их единственными врагами были огромные и устаревшие корабли, оставшиеся от бойни прошлого, они явно имели дело только с физическими науками. Формируя в огромных масштабах новую для них среду, мы можем навязать им перемену в мировоззрении. Они могут попытаться стать психологами…

— Эта перемена, — невозмутимо сказал Первый Спикер, — уже произошла.

Губы Ученика сжались в бледную линию.

— Тогда все кончено. Это основная несовместимость с Планом. Спикер, знал бы я об этом, если бы жил… не здесь?

Первый Спикер заговорил серьезно:

— Ты чувствуешь себя униженным, молодой человек, потому что, думая, что прекрасно разобрался во всем, ты неожиданно обнаруживаешь, что множество очень очевидных вещей тебе неизвестны. Думая, что был одним из Правителей Галактики, ты неожиданно обнаруживаешь, что стоишь на краю гибели. Естественно, ты будешь возмущаться башней из слоновой кости, где жил; уединением, в котором получал образование; теориями, на которых был воспитан.

Однажды у меня было такое чувство. Это нормально. До сих пор было необходимо, чтобы в созидательные годы ты не имел непосредственного контакта с Галактикой, чтобы ты оставался здесь, где все знания проникали в тебя, осторожно оттачивая твой ум. Мы могли показать тебе эту… эту провалившуюся часть Плана раньше и обошлись бы сейчас без шока. Но тогда ты бы не понял всю значимость этого. Так ты не находишь совсем никакого решения проблемы?

Ученик покачал головой и с отчаянием сказал:

— Никакого!

— Что ж, это не удивительно. Послушай меня, молодой человек. Существует порядок действий, и ему следуют более десятилетия. Это не обычный порядок, а такой, который нам навязали против нашей воли. Он включает в себя низкую вероятность и опасные предположения… временами нам приходилось иметь дело с индивидуальными реакциями, когда ничего другого не оставалось, а ты знаешь, что психостатистика, по самой своей природе, не имеет смысла, когда оперирует менее чем планетарными числами.

— И действуем успешно? — задыхаясь, спросил Ученик.

— Пока еще нет смысла говорить об этом. До сих пор мы удерживали ситуацию стабильной, но, впервые за всю историю Плана, один индивидуум может неожиданными действиями разрушить его. Мы установили минимальное количество чужаков в нужное нам состояние ума. У нас есть агенты, но их линии поведения запланированы. Они не смеют импровизировать. Это должно быть ясно тебе. Но я не буду скрывать худшего. Если нас обнаружат, здесь, в нашем мире, то будет уничтожен не только План, но и мы сами, наши физические личности. Итак, ты видишь, наше решение не из лучших.

— Но то немногое, что вы описали, вообще звучит не как решение, а как отчаянное предположение.

— Нет. Давай скажем, разумное предположение.

— Когда кризис, Спикер? Когда мы будем знать, добились мы успеха или нет?

— В течение года — без сомнения.

Ученик обдумал это, затем кивнул головой. Пожал руку Спикеру:

— Что ж, это хорошо — знать.

Он резко повернулся и вышел.

Первый Спикер молча смотрел, как окно становилось прозрачным. Взгляд его устремился мимо гигантских зданий к спокойным, густо покрывавшим небо звездам.

Год пролетит быстро. Останется ли кто-нибудь из них, наследников Селдона, в живых к концу этого года?

11. Безбилетный пассажир

Прошло чуть больше месяца, прежде чем можно было сказать, что лето началось. Началась настолько, что Хомир Манн написал свой последний финансовый отчет за год, заботясь о том, чтобы исполняющий его обязанности был назначен Правительством из людей, как следует разбиравшихся в деталях работы (прошлогодний человек никуда не годился). И привел в порядок свой маленький корабль «Юнимара» (названный так после деликатного и таинственного эпизода двадцатилетней давности), стряхнув с него зимнюю паутину.

Он покинул Терминус в мрачном расположении духа. Никто не пришел в порт проводить его. Впрочем, это было естественно, ведь и раньше никто никогда не провожал его. Он хорошо знал, что очень важно, чтобы это путешествие никоим образом не отличалось от предыдущих, и все-таки чувствовал в себе смутное негодование. Он, Хомир Манн, рискует своей головой с просто возмутительным безрассудством — и все-таки он уехал один.

По крайней мере, он так думал.

И ошибался. На следующий день произошли странные события. Как на «Юнимаре», так и в пригородном доме доктора Дарелла.

Сначала удар был нанесен по дому доктора Дарелла, во временном отношении через посредство Поли, служанки, чей месячный отпуск уже закончился. Заикаясь от волнения, она слетела вниз по лестнице.

Добрый доктор встретил ее, и она тщетно пыталась уложить свои эмоции в слова. И, наконец, оставила попытки, ткнув ему листок бумаги и предмет кубической формы.

Он неохотно взял их.

— Что случилось, Поли?

— Она ушла, доктор!

— Кто ушел?

— Аркадия.

— Что значит, ушла? Ушла куда? О чем вы?

Тут она топнула ногой.

— Я не знаю. Она ушла, и чемодан с некоторыми вещами вместе с ней, а тут это письмо. Может, вы его прочтете, вместо того, чтобы стоять как истукан? О, вы, мужчины!

Доктор Дарелл пожал плечами и открыл конверт. Письмо было не длинным, и все, кроме угловатой подписи «Аркади», было написано витиеватым и гладким почерком ее Стенографа:

«Дорогой отец!

Было бы просто душераздирающим попрощаться с тобой лично. Я могла расплакаться как маленький ребенок, и тебе было бы стыдно за меня. Поэтому я пишу письмо, вместо того чтобы сказать тебе, как сильно буду по тебе скучать. Даже не смотря на то, что провожу эти совершенно замечательные летние каникулы с дядей Хомиром. Я буду хорошо о себе заботиться и совсем скоро вернусь домой. На это время оставляю тебе кое-что из того, что есть только у меня. Теперь ты можешь взять это.

Любящая тебя дочь Аркади.»

Он прочел письмо несколько раз с выражением лица, которое становилось все более озадаченным. Он принужденно спросил:

— Вы это читали, Поли?

Поли тотчас же начала обороняться:

— В этом уж, конечно, меня обвинить нельзя, доктор. На конверте было написано «Поли», и у меня не было другого способа сказать вам, что письмо внутри — для вас. Я не сую нос в чужие дела, доктор, и за годы, что я находилась с…

Доктор умиротворяющим жестом руки остановил ее:

— Очень хорошо, Поли. Это не важно. Я просто хотел удостовериться, что вы поняли, что произошло.

Он лихорадочно размышлял. Было бессмысленно говорить ей, чтобы она об этом забыла. В отношении врага «забыть» было бессмысленным словом. И совет, постольку поскольку это придаст делу большую значимость, произведет совсем обратный эффект.

Поэтому вместо этого он сказал:

— Вы знаете, что она странная девочка. Очень романтическая натура. С тех пор как мы договорились, что она отправиться в космическое путешествие этим летом, она была очень возбуждена.

— Так почему же никто не сказал мне об этом космическом путешествии?

— Это было решено, пока вас не было, и мы забыли об этом. Вот и все.

Первоначальные эмоции Поли теперь сконцентрировались в одном, переполняющем чувстве возмущения.

— Ах, вот так? Бедный цыпленок поехал с одним чемоданом, совершенно голый и один. Сколько она там будет?

— Послушайте, не стоит волноваться об этом, Поли. На корабле для нее полно одежды. Все было договорено. Будьте добры, скажите господину Антору, что я хочу видеть его, но сначала… это тот предмет, который мне оставила Аркадия? — Он повертел его в руке.

Поли вскинула голову.

— Не уверена, не знаю. Письмо лежало на нем, и это все, что я могу вам сказать. Забыть сказать мне, на самом деле. Если бы ее мать была жива…

Дарелл сделал ей знак удалиться.

— Пожалуйста, позвоните господину Антору.

Точка зрения Антора по этому вопросу радикально отличалась от точки зрения отца Аркадии. Свои начальные реплики он перемежал тем, что стискивал кулаки и хватался за голову, а после перешел к резкости.

— Великий Космос, чего мы ждем? Чего мы оба ждем? Вызвать по видео космопорт и заставить их связаться с «Юнимарой»!

— Помягче, Пеллеас, она моя дочь.

— Галактика же не ваша!

— Подождите. Она умная девочка, Пеллеас, и она все до конца продумала. Нам лучше стоит проследить ход ее мыслей, пока это еще свежо. Вы знаете, что это за предмет?

— Нет. При чем здесь он?

— При том, что это приемник.

— Вот это?

— Он сделан кустарным способом, но работает. Я проверял. Разве вы не понимаете? Она дает нам понять, что участвовала в нашем разговоре. Она знает, куда направляется Хомир Манн и зачем. Она решила, что будет захватывающим отправиться тоже.

— О, Великий Космос, — застонал молодой человек. — Еще один ум для Второго Фонда.

— Исключая то, что нет причины, по которой Второй Фонд должен, априори, подозревать, что четырнадцатилетняя девочка представляет опасность. Если, конечно, мы не сделаем чего-нибудь, что привлечет к ней внимание, — например, вызвать корабль из космоса только для того, чтобы вернуть ее обратно. Вы забыли, с кем мы имеем дело? Насколько узка грань, которая отделяет нас от обнаружения? Насколько беспомощны мы с этого времени?

— Но мы не можем допустить, чтобы все зависело от сумасшедшего ребенка.

— Она не сумасшедшая, и у нас нет выбора. Ей не нужно было писать письмо, но она написала, чтобы мы не пошли в полицию в поисках потерявшегося ребенка. Ее письмо предлагает превратить нам все это происшествие в дружеское предложение со стороны Манна взять с собой на летние каникулы дочь старого друга. А почему бы и нет? Он мой друг почти двадцать лет. Он знает ее с трехлетнего возраста, когда я привез ее с Трантора. Это совершенно естественная вещь, и, на самом деле, должно уменьшить подозрения. Шпион не возьмет с собой четырнадцатилетнюю племянницу.

— Так. А что будет делать Манн, когда обнаружит ее?

Доктор поднял и опустил брови.

— Не могу сказать… но предполагаю, что она приберет его к рукам.

Но ночью дом был как-то слишком пустынен, и Доктор Дарелл обнаружил, что судьба Галактики в высшей степени не имеет никакого значения, пока жизнь его маленькой сумасшедшей дочки находится в опасности.

Волнение на «Юнимаре», если и затрагивало меньше людей, было значительно более напряженным.

В багажное отделение Аркадия попала, во-первых, с помощью жизненного опыта, во-вторых, из-за неудачи.

Она встретила первоначальное ускорение с невозмутимостью; и резкую тошноту, сопровождавшую первый прыжок сквозь гиперпространство, со стоицизмом. И то и другое она испытывала в космических путешествиях раньше и была к этому готова. К тому же она знала, что багажные отделения включены в вентиляционную систему корабля и, при желании, света в них достаточно. Это последнее, однако, она исключила, как чрезмерно неромантичное. Она оставалась в темноте, как и положено заговорщику, очень тихо дыша и прислушиваясь к негромким звукам, исходившим от Хомира Манна.

Они были слаборазличимыми, как это бывает, когда человек один. Шарканье туфель, шуршание ткани по металлу, скрип обитого сиденья стула, прогибающегося под весом тела, резкое щелканье пульта управления, или тихий хлопок ладони по фотоэлектрической камере.

Все же, в конце концов, отсутствие опыта выдало Аркадию. В книгах-фильмах и по видео безбилетник, казалось, имел миллион способов оставаться незамеченным. Конечно, всегда оставалась опасность задеть предмет, который с грохотом падает, или чихнуть (в видео почти всегда чихали) — это было обычное дело. Она все это знала и была осторожна. Понимала, что может столкнуться с жаждой и голодом. Для этого она приготовила взятые из кладовой консервированные продукты. Но еще оставались вещи, которые в фильмах никогда не упоминались, и Аркадия с ужасом осознала, что несмотря на самые лучшие намерения в мире, она могла скрываться в шкафу только ограниченное время.

В одноместном спортивном корабле, каким был «Юнимара», жилое пространство состояло, по существу, из единственной каюты, так что не оставалось даже рискованной возможности прокрасться из отделения, пока Манн был занят в другом месте. Она нетерпеливо ждала, когда же по звукам сможет определить, что он заснул. Если бы она знала, храпит ли он. Хорошо, что она знала, где койка, и сумела различить скрипучее ворчание пружин под тяжестью. Потом длинный зевок и вздох. Она ждала в сгущающемся безмолвии, прерывающимся легким скрипом, когда человек ворочался.

Дверь багажного отделения легко открылось от прикосновения ее пальца, и, вытянув шею…

Послышался определенно человеческий звук, который резко оборвался.

Аркадия замерла. Тишина! По-прежнему тишина!

Она попыталась заглянуть за дверь, не двигая головой, но потерпела неудачу. Голова последовала за глазами.

Хомир Манн, конечно, не спал, читая в кровати, под мягким светом ночника. И теперь уставился в темноту широко раскрытыми глазами, украдкой шаря рукой под подушкой.

Голова Аркадии резко дернулось назад. Потом свет погас, и прозвучал голос Манна, хотя и не очень уверенно:

— У м… меня бластер, я буду стрелять, к… клянусь Галактикой…

И Аркадия завопила:

— Да это же я! Не стреляйте!

Удивительно, какой хрупкий цветок эта романтика. Нервничающий субъект с оружием в руках может испортить все дело.

Загорелся свет по всему кораблю. Манн сидел на кровати. Отчасти седеющие волосы на его худой груди и редкая, однодневная поросль на подбородке придавала ему совершенно ложный вид человека сомнительной репутации.

Аркадия шагнула наружу, дрожа в своей металленовой куртке (предполагалось, что она абсолютно не мнется).

Последовало дикое мгновение, когда Манн чуть не выпрыгнул из кровати, но, опомнившись, набросил на плечи простыню и издал булькающий звук:

— Ч… чт… Что-о…

Для него это было совершенно непостижимо.

Аркадия кротко сказала:

— Извините, я на минутку. Руки помыть.

Она знала, где что находиться на корабле, и вышла. Когда же вернулась, вновь набравшись храбрости, Хомир Манн встретил ее облаченным в халат и вне себя от бешенства.

— Что, черные дыры Космоса, ты д… делаешь на борту корабля? К… как ты попала сюда? И что мне п… прикажешь делать с тобой? Что все это значит?

Он мог задавать вопросы бесконечно, но Аркадия мило прервала его:

— Просто я хотела сопровождать вас, дядя Хомир.

— Зачем? Я н… никуда не еду.

— Вы едете на Калган за информацией о Втором Фонде.

Манн испустил дикий вопль и совершенно ослабел. В одно ужасное мгновение Аркадия подумала, что сейчас у него будет истерика и он станет биться головой о стену. Он все еще держал бластер — и в животе у нее похолодело, когда она это увидела.

— Осторожно… Не торопитесь… — Больше в голову ей ничего не приходило.

Манн кое-как пришел в себя и швырнул бластер на койку с такой силой, как будто хотел выбросить его за борт, пробив дыру в корпусе.

— Как ты п… попала сюда? — спросил он медленно, будто процеживая каждое слово сквозь зубы, чтобы скрыть дрожь в голосе.

— Очень просто — вошла в ангар со своим чемоданом и сказала: «Багаж, господина Манна!», и какой-то человек просто ткнул пальцем, куда пойти, даже не взглянув на меня.

— Придется отвезти тебя назад, — сказал Хомир, и в мыслях его мелькнуло дикое ликование. О Космос, его никто ни в чем не обвинит!

— Вы не можете, — спокойно сказала Аркадия, — это привлечет внимание.

— Что?

— Сами знаете что, весь смысл вашей поездки на Калган как раз в том, что это так естественно для вас — поехать и попросить разрешение посмотреть записи Мула. И вам надо вести себя очень естественно, чтобы не привлекать к себе внимания. Если вы вернетесь с девочкой-безбилетницей, это может даже попасть в сводки теленовостей.

— Откуда ты вз… взяла эту идею насчет Калгана? Это… ребячество…

Конечно, он был не настолько легкомыслен, чтобы поверить даже тому, кто знал меньше Аркадии.

— Я слышала, — она не смогла скрыть гордости, — у меня был приемник. Я знаю об этом все, поэтому вам придется позволить мне вас сопровождать.

— А как же твой отец? — Он прибегнул к последнему козырю. — Он может подумать, что тебя похитили… ты умерла.

— Я оставила записку, — перекрыв старшим козырем, сказала она, — и он, вероятно, знает, что не должен поднимать шума вокруг этого или делать еще что-нибудь. Вы, наверное, получите космограмму от него.

Для Манна колдовство было единственным объяснением, потому что через две секунды после того, как она закончила говорить, зазвучали принимающие сигналы.

— Могу поспорить, это мой папа, — сказала она.

И это действительно был он.

Послание было недлинным и адресовано Аркадии. В нем говорилось: «Спасибо за твой чудесный подарок, который, я уверен, ты правильно использовала. Желаю хорошо провести время».

— Видите, — сказала она, — это инструкция.

Хомир начал привыкать к ней. Через некоторое время он был даже рад, что Аркадия оказалась здесь. В конце концов, он удивился — что бы он делал без нее? Она болтала! Она была взволнована! И, самое главное, совершенно беззаботна. Она знала, что Второй Фонд — враг, и, тем не менее, ее это не беспокоило. Она знала, что на Калгане ему придется иметь дело с враждебным чиновничеством, но не могла дождаться, когда же это наступит.

Наверное, так бывает в четырнадцать лет.

Во всяком случае, теперь недельное путешествие было заполнено разговорами, а не копанием в себе. Разумеется, это были не очень глубокомысленные беседы, так как они касались, в основном, девочкиных представлений о том, как лучше обработать Правителя Калгана. Забавные и нелепые — и тем не менее, произносимые важно и обдуманно.

Хомир обнаружил, что способен улыбаться, когда слушал и гадал, из какой же жемчужины исторической литературы она добывала свои искаженные представления о Великой Вселенной.

Наступил вечер перед последним прыжком. Калган был яркой звездой в едва мерцающей пустоте у дальнего края Галактики. Телескоп корабля показывал ее искрящимся маленьким шариком едва различимого диаметра.

Аркадия, нога на ногу, сидела на стуле. На ней были свободные брюки и не очень свободная рубашка, принадлежавшие Хомиру. Ее собственный, более женственный гардероб был постиран и выглажен к приземлению.

Она сказала:

— Вы знаете, я собираюсь писать исторические романы.

Она была совершенно счастлива, путешествуя. Дядя Хомир был не из худших слушателей. И это делало разговор еще более приятным — можно было говорить с действительно умным человеком, который серьезно относился к тому, что говоришь ты.

Девочка продолжала:

— Я прочитала уйму книг о всех великих людях истории. Ну, о таких как Селдон, Хардин, Мэллоу, Деверс и всех остальных. Я даже прочла большинство из того, что вы написали про Мула, хотя, конечно, не очень весело читать те части, где Фонд терпит поражение. Разве не здорово было бы убрать из истории эти постыдные, трагические события?

— Да, — серьезно согласился Манн. — Но это не была бы честная история, так ведь, Аркади? Никогда не завоюешь ученого авторитета, перекраивая историю на свой лад.

— Фу! Кому нужен ваш ученый авторитет? — Она находила его очаровательным. За эти дни он ни разу не назвал ее иначе, как Аркади. — Мои романы должны быть интересными, должны продаваться. И быть знаменитыми. Что за смысл писать книги, если они не продаются и не становятся хорошо известными? Я не хочу, чтобы только несколько старых профессоров знали меня. Пусть их читает каждый.

При этой мысли ее глаза потемнели от удовольствия, и она уселась поудобнее.

— Знаете, как только отец мне разрешит, я собираюсь побывать на Транторе — там можно добыть основные материалы по Первой Империи. Я родилась на Транторе, вы знаете?

Он знал, но сказал: «В самом деле?», и вложил должное количество удивления в голос. И был награжден чем-то средним между сияющей и жеманной улыбкой.

— Угу. Моя бабушка… ну, Бэйта Дарелл, вы слышали о ней… однажды была с дедушкой на Транторе. На самом деле именно там они остановили Мула, когда вся Галактика была у его ног. И мой папа с мамой тоже поехали туда, когда поженились. Я родилась там. Я даже жила там, пока не умерла мама, только мне было всего три года, и я почти ничего не помню. Вы когда-нибудь были на Транторе, дядя Хомир?

— Нет, не могу сказать, что был. — Он оперся о холодную переборку и рассеянно слушал. Калган был уже близко, и он чувствовал, как им снова овладевает тревога.

— Не правда ли, это самый романтический мир? Мой папа говорил, что при правлении Стэннела V там было больше людей, чем в любых десяти сегодняшних мирах. Он говорит, что это был просто один большой мир металла, один большой город, который был столицей всей Галактики. Он показывал мне фотографии, которые сделал на Транторе. Сейчас он весь в руинах, но все еще удивительный. Я бы так хотела увидеть его опять. Вообще-то… Хомир!

— Да?

— Почему бы нам не отправиться туда, когда мы закончим с Калганом?

Что-то вроде испуга промелькнуло на его лице.

— Что? Не начинай сейчас на эту тему. Это дело, а не развлечение. Не забывай.

— Но это и есть дело, — пропищала Аркадия. — Там, на Транторе, может быть невероятное количество информации. Вы так не думаете?

— Нет, не думаю. — Он с трудом поднимался на ноги. — А теперь оторвись от компьютера. Нам нужно сделать последний прыжок, а ты ложись спать.

Во всяком случае, одно хорошо в этом приземлении — ему надоели попытки заснуть на пальто, брошенном на металлический пол.

Вычисления были несложными. «Космический путеводитель» достаточно подробно описывал маршрут Фонд-Калган. Корабль вздрогнул, вошел во вневременной прыжок через гиперпространство — и последний световой год остался позади.

Солнце Калгана теперь было настоящим солнцем — большим, ярким и желтовато-белым, хотя его и не было видно за иллюминаторами, которые автоматически закрывались на освещенной стороне.

До Калгана оставалась только одна ночь сна.

12. Правитель

Из всех миров Галактики Калган, бесспорно, имел самую уникальную историю. История планеты Терминус, например, была историей почти непрерывного расцвета. А на Транторе, когда-то столице Галактики, — почти непрерывного упадка. Но Калган…

Сначала Калган достиг славы как мир удовольствий Галактики, за два столетия до рождения Хэри Селдона. Мир удовольствий в том смысле, что там возникла целая индустрия увеселений — и чрезвычайно прибыльная в то время.

И это была стабильная индустрия. Самая стабильная в Галактике. Когда Галактика постепенно погибала как цивилизация, последствия катастрофы для Калгана были едва ли тяжелее веса птичьего пера. Неважно, как изменились экономика и жизнь людей в соседних секторах Галактики. Там всегда была элита, а характерной чертой элиты является то, что она владеет досугом как величайшей наградой за свою элитарность.

Поэтому последовательно и успешно Калган предлагал свои услуги слабым и надушеным денди Императорского двора и их сверкающим и похотливым дамам; грубым и хриплым военачальникам, которые железной рукой правили мирами, добытыми кровью, и их распущенным и сладострастным девкам; толстым и роскошным бизнесменам Фонда и их пышным и гнусным любовницам.

И одни ничем не отличались от других — ведь все они имели деньги. Калган служил всем, не отказывая никому; его товар пользовался неизменным спросом; его правителям хватало мудрости не вмешиваться в мировую политику и никому не подчиняться — он процветал, пока сохранялось такое положение дел, и оставался богатым, когда все становились нищими.

Так было до появления Мула. Калган тоже пал перед завоевателем, который был глух к развлечениям или к чему угодно, кроме завоевания. Для него все планеты были похожи друг на друга, даже Калган.

И десятилетие Калган находился в странном для себя положении Галактической метрополии, хозяйки самой великой Империи с тех пор, как исчезла первая Галактическая Империя.

И потом, со смертью Мула, такое же неожиданное, как этот взлет, пришло падение. Фонд отделился. А с ним и после него — много других владений Мула. Через пятьдесят лет остались только недоуменные воспоминания о том коротком, как опиумный сон, периоде всевластия. Калган никогда полностью не восстановился. Он никогда не смог стать тем беззаботным миром удовольствий, каким был, ибо чары власти никогда полностью не ослабляли своей хватки. Вместо всего этого он жил теперь под управлением вереницы людей, которых в Фонде называли Правителями Калгана, но сами себя они титуловали Первыми Гражданами Галактики, в подражание единственному титулу Мула. И титул этот поддерживал иллюзию, что они тоже были завоевателями.

Теперешний правитель Калгана занимал этот пост пять месяцев. Он достиг этого благодаря своему положению главы Калганианского Военного Флота и досадному отсутствию предусмотрительности у предыдущего правителя. Тем не менее никто на Калгане не был настолько глуп, чтобы обсуждать вопрос о законности слишком долго и слишком подробно. Такие вещи случались и были общеприняты.

Кроме того, такой способ выживания наиболее приспособленных, вдобавок к поощрению кровожадности и зла, изредка давал возможность выдвинуться практически любому. Правитель Стеттин был достаточно компетентным, и манипулировать им было нелегко.

Нелегко для Его Сиятельства, Первого Министра, который с завидным беспристрастием служил как предыдущему правителю, так и теперешнему, и который служил бы — если бы прожил достаточно долго — и следующему так же честно.

Нелегко для Леди Каллии, которая была Стеттину больше, чем друг, но меньше, чем жена.

В тот вечер в личных аппартаментах Правителя Стеттина все трое были вместе. Первый Гражданин, грузный, сверкающий своим любимым адмиральским мундиром, сердито хмурился, сидя на необитом стуле в неуклюжей позе, жесткой, как сама пластмасса сидения. Первый Министр Лев Мейрус смотрел на него с отстраненным безразличием, рассеянно и ритмично поглаживая нервными длинными пальцами глубокую линию, изгибавшуюся от крючковатого носа вдоль изможденной и впалой щеки почти до подбородка, заросшего седым волосом. Леди Каллия изящно расположилась на глубокой, покрытой мехом, пенопластовой кушетке, ее полные губы немного дрожали в не принятой во внимание недовольной гримасе.

— Сэр, — обратился Мейрус, это было единственное оставшееся обращение к правителю, которого величали только Первым Гражданином, — у вас нет определенного понимания непрерывности истории. Ваша собственная жизнь, с ее потрясающими поворотами, заставляет вас думать о курсе цивилизации как о чем-то в равной степени поддающемся неожиданным изменениям. Но это не так.

— Мул показал, что все по-другому.

— Но кто может следовать его примеру? Помните, он был больше, чем человек. И он тоже был не совсем удачлив.

— Песик, — неожиданно захныкала Леди Каллия, но потом поджалась от яростного жеста Первого Гражданина.

Правитель Стеттин резко сказал:

— Не перебивай, Каллия. Мейрус, я устал от бездействия. Мой предшественник потратил всю жизнь, делая Флот совершенно отлаженным механизмом, равного которому нет во всей Галактике. И он умер, оставив великолепную машину, так и не действовавшую. Мне что, продолжать традицию? Мне, Адмиралу Флота?

Сколько времени нужно, чтобы машина проржавела? Сейчас Флот истощает казну и ничего не дает взамен. Его офицеры страстно желают доминионов, его солдаты — добычи. Весь Калган желает возвращения империи и славы. Вы способны это понять?

— Это только слова, и я понимаю, что вы хотите сказать. Доминионы, добыча, слава — все это приятно, когда они есть, но сам процесс добывания часто очень рискован и неприятен. Первый удачный натиск может и не иметь продолжения. История показывает, что те, кто пытался нападать на Фонд, не были мудрыми. Даже Мулу было бы благоразумнее воздержаться…

В пустых глубоких глазах Леди Каллии появились слезы. В последнее время Песик едва замечает ее, и теперь, когда он обещал вечер ей, этот ужасный, худой седой человек, который всегда смотрит скорее сквозь нее, чем на нее, пробился сюда. И Песик позволил ему. Она ничего не осмелилась сказать, боялась даже рыданий, которые просились наружу.

Но теперь Стеттин разговаривал тоном, который она ненавидела, сурово и нетерпеливо. Он говорил:

— Ты раб далекого прошлого. Фонд больше по объему и населению, но они разобщены и развалятся от одного удара. То, что их держит вместе сейчас — это инерция, инерция, которую у меня хватит сил разбить вдребезги. Ты загипнотизирован временами, когда только Фонд обладал атомной энергией. Они смогли уклониться от последних ударов топора умирающей Империи, а затем оказались лицом к лицу только с безмозглой анархией военачальников, которые могли противопоставить атомным кораблям только громыхающие старые посудины.

Но Мул, мой дорогой Мейрус, изменил это. Он распространил знания, которые Фонд копил для себя, на половину Галактики. И монополия на науку ушла навсегда. Мы можем состязаться с ними.

— А Второй Фонд? — сухо спросил Мейрус.

— А что Второй Фонд? — переспросил Стеттин так же сухо. — Ты знаешь их намерения? Десять лет у них ушло, чтобы остановить Мула, если, конечно, это был решающий фактор, что весьма сомнительно. Ты не знаешь, что довольно многие психологи и социологи Фонда придерживаются мнения, что со времен Мула План Селдона был полностью разрушен? Если Плана нет, существует вакуум, который я могу заполнить так же, как и любой другой.

— Наших знаний по этим проблемам недостаточно, чтобы ручаться за рискованное предприятие.

— Наших знаний — возможно, но на нашей планете гость из Фонда. Ты это знаешь? Хомир Манн, который, как я понимаю, писал статьи о Муле, и как раз он выражал мнение, что Плана Селдона больше не существует.

Первый Министр кивнул.

— Я слышал о нем, или, по крайней мере, о его работах. Чего он хочет?

— Он просит доступа во дворец Мула.

— В самом деле? Разумнее всего отказать. Всегда нежелательно беспокоить святыни, на которых держится планета.

— Я обдумаю это, и мы еще поговорим.

Мейрус с поклоном вышел.

Леди Каллия со слезами в голосе сказала:

— Ты сердишься на меня, Песик?

Стеттин свирепо повернулся к ней:

— Разве я не говорил тебе раньше, чтобы ты никогда не называла меня этим дурацким именем в присутствии других?

— Но тебе же нравилось.

— Ну, больше не нравится, и чтобы больше этого не было!

Он мрачно уставился на нее. Для него было загадкой, как он выносил ее последнее время. Она была мягкой, пустоголовой, приятной на ощупь, с гибкой привязанностью, которая была удобна в суровой жизни. Хотя эта привязанность становилась утомительной. Она мечтала о замужестве, чтобы быть Первой Леди.

Смешно!

Она была очень хороша, когда он был только Адмиралом, но теперь как Первый Гражданин и будущий завоеватель он нуждался в большем. Ему нужен был престолонаследник, который смог бы объединить его будущие доминионы. То, чего никогда не могло быть у Мула. Вот почему его Империя не пережила этого странного нечеловека. Ему, Стеттину, нужен был кто-то из великих исторических фамилий Фонда, с кем он мог бы объединить династии.

Он с раздражением удивился, почему все еще не избавился от Каллии. Не было бы никаких забот. Она бы похныкала немного… Он прогнал от себя эту мысль. Время от времени в ней были свои преимущества.

Каллия приободрилась. Влияние Седобородого прошло, и гранитное лицо ее Песика теперь смягчилось. Она поднялась, и сделав лишь одно неуловимое движение, оказалась возле него.

— Ты ведь не собираешься бранить меня?

— Нет. — Он рассеянно погладил ее. — А теперь просто посиди спокойно немного, хорошо? Я хочу подумать.

— О человеке из Фонда?

— Да.

— Песик. — Пауза.

— Что?

— Песик, этот человек привез с собой девочку, ты говорил, помнишь? Смогу я увидеть ее, когда она придет? Я никогда…

— Слушай, ты что думаешь, я хочу, чтобы он пришел сюда со своим отродьем? Моя комната для аудиенций должна стать средней школой? Хватит твоих глупостей, Каллия.

— Но я сама займусь ею, Песик. Она тебя даже не побеспокоит. Просто я почти никогда не вижу детей, а ты знаешь, как я их люблю.

Он посмотрел на нее с иронией. Она никогда не уставала говорить об этом. Она любила детей, то есть его детей, то есть его законных детей, то есть замужество. Он засмеялся.

— Эта штучка, — сказал он, — большая девочка лет четырнадцати или пятнадцати. Она, наверное, ростом с тебя.

Каллия выглядела подавленной.

— Ну, так я могу?.. Она могла бы мне рассказать о, Фонде. Я всегда хотела поехать туда, ты знаешь. Мой дедушка оттуда. — Ты возьмешь меня туда когда-нибудь, Песик?

Стеттин улыбнулся этой мысли. Возможно — как покоритель. Добродушие, которым снабдила его эта мысль, передалось его словам.

— Возьму. Возьму. И можешь увидеться с девчонкой и говорить с ней о Фонде сколько хочешь. Но не возле меня, понимаешь?

— Я не буду беспокоить тебя, честно. Я возьму ее в свои комнаты.

Она опять была счастлива. Не так часто за последние дни ей позволяли настоять на своем. Она обвила руками его шею, и почувствовала, как после незначительного колебания мышцы его шеи расслабились, и большая голова мягко склонилась на ее плечо.

13. Леди

Аркадия торжествовала. Как изменилась жизнь с тех пор, как Пеллеас Антор сунул свое глупое лицо в ее окно — и все потому, что у нее есть воображение и смелость делать то, что необходимо.

И вот она на Калгане. Она была в знаменитом Центральном Театре, самом большом в Галактике, и видела лично некоторых певческих звезд, которые были знамениты даже в далеком Фонде. Она сама делала покупки на Цветочной Дороге, модном центре самого блестящего мира в Космосе. И она сама делала выбор, потому что Хомир просто совсем ничего в этом не смыслил. Продавщицы совсем не возражали против длинного, блестящего платья с этими вертикальными складками, которые делали ее выше. И деньги Фонда все не кончались и не кончались. Хомир дал ей счет на десять кредитов, и когда она поменяла его на «калганиды», то получилась ужасно толстая пачка.

Она даже сделал себе новую прическу, что-то такое наполовину короткое сзади с двумя блестящими завитками над каждым виском. И все было так обработано, что волосы казались золотистее, чем всегда, и просто сияли.

Но это, это было лучше всего. Разумеется, Дворец Правителя Стеттина не был таким грандиозным и роскошным, как театры, в нем не было таинственности и старины, как в старом дворце Мула, одинокие башни которого они мельком видели в их воздушном полете над планетой; но представить себе, настоящий Правитель! Она была захвачена его великолепием.

И не только этим. Сейчас она была наедине с его Любовницей. Аркадия в уме представила это слово с большой буквы, потому что знала, какую роль играли такие женщины в истории, знала их волшебство и силу. Честно говоря, она часто думала о том, чтобы самой стать всемогущим и блистающим созданием, но почему-то любовницы были не в моде в Фонде в то время. И кроме того, отец, вероятно, не позволил бы ей, если бы дело до этого дошло.

Конечно, Леди Каллия не подходила, по представлениям Аркадии, на эту роль. Прежде всего, она была довольно толстой и совсем не выглядела безнравственной и опасной. Как будто увядшая и близорукая. И голос у нее был тоже высокий, а не хриплый, и…

Каллия сказала:

— Еще немного чаю, дитя?

— Спасибо, еще чашечку, Ваша Светлость, — или нужно Ваше Высочество?

Аркадия продолжала со снисходительностью знатока:

— Чудесные жемчужины на вас, моя леди. — Вообще-то, «моя леди» звучит лучше.

— О? Ты так думаешь? — Каллия казалась немного польщенной. Она сняла их, и они молочными каплями покачивались туда-сюда. — Тебе они нравятся? Можешь взять их, если хочешь.

— О, моя… Вы действительно думаете… — Она обнаружила их у себя в руках, затем, печально отталкивая, сказала: — Моему отцу не понравилось бы это.

— Ему бы не понравились жемчужины? Но они просто прекрасны.

— Я имела в виду, что ему бы не понравилось, что я взяла их. Ты не должна брать дорогих подарков от других людей, он говорит.

— Ты не должна? Но… я хочу сказать, это подарок мне от П… от Первого Гражданина. Это было бы неправильно, ты думаешь?

Аркадия покраснела.

— Я не то хотела…

Но Каллия устала от этого разговора. Она уронила жемчужины на пол и сказала:

— Ты собиралась рассказать мне о Фонде. Пожалуйста, сделай это прямо сейчас.

И Аркадия неожиданно попала в затруднительное положение. Что сказать о мире, скучном до слез? Для нее Фондом был провинциальный город, удобный дом, досадная необходимость получить образование, неинтересные вечные истины тихой жизни. Неуверенно она произнесла:

— Я думаю, это точно то, что вы видите в книгах-фильмах.

— О, ты смотришь книжные фильмы? У меня от них такие головные боли. Но ты знаешь, я всегда любила видеоистории о ваших Торговцах — такие большие, дикие мужчины. Это всегда так волнующе. Твой друг, господин Манн, один из них? Он не выглядит и близко дикарем. У большинства Торговцев бороды и басистые голоса, и они так деспотичны с женщинами, ведь правда?

Аркадия натянуто улыбнулась.

— Это же только часть истории, моя леди. Я знаю, что, когда Фонд был молодым, Торговцы были пионерами, раздвигающими границы и несущими цивилизацию всей остальной Галактике. Мы обо всем этом учили в школе. Но то время прошло. У нас больше нет Торговцев, только корпорации и все такое.

— В самом деле? Вот досада. Чем же тогда занимается господин Манн? Я имею в виду, если он не Торговец.

— Дядя Хомир — библиотекарь.

Прикрыв рот ладонью, Каллия захихикала.

— Ты хочешь сказать, он присматривает за книжными фильмами. Подумать только! Мне кажется, глупо взрослому человеку заниматься этим.

— Он очень хороший библиотекарь, моя леди. Эта профессия пользуется большим уважением в Фонде. — Она поставила маленькую, переливающуюся чайную чашку на молочно-металлическую поверхность стола.

Хозяйка огорчилась:

— Но, мое дорогое дитя, уверяю тебя, я никого не хотела обидеть. Он, должно быть, очень умный человек. Я увидела это в его глазах, как только посмотрела на него. Они были такими… такими умными. Он, наверное, еще и очень храбрый, раз хочет увидеть дворец Мула.

— Храбрый? — Аркадия внутренне вздрогнула. Это было то, чего она ждала. Интрига! Интрига! С деланным равнодушием она спросила, уставясь на кончик пальца: — Если человек хочет увидеть дворец Мула — значит, он смелый?

— Ты не знаешь? — У Каллии округлились глаза и задрожал голос… — Перед смертью Мул наказал, чтобы никто никогда не входил туда, пока не будет создана Галактическая Империя. Никто на Калгане не осмелился бы войти даже на его земли.

Аркадия ловила каждое слово.

— Но это предрассудки…

— Не говори так, — Каллия обеспокоилась. — Песик всегда так говорит. Он говорит, что так полезно говорить, даже если это не так, чтобы удержать власть над людьми. Но я замечаю, что он сам никогда не ходил туда. Так же как и Таллос, который был Первым Гражданином до Песика. — Какая-то мысль пришла ей в голову, и она опять была само любопытство. — Но зачем господин Манн хочет посмотреть дворец?

И вот здесь осторожный план Аркадии мог осуществиться. Она хорошо знала из прочитанных книг, что любовница правителя была настоящей властью за троном, что она была источником влияния. Поэтому, если дядя Хомир потерпит неудачу у Правителя Стеттина, а она была уверена, что так и будет, она должна исправить эту неудачу у Леди Каллии. Конечно, Леди Каллия немного приводила в замешательство. Она совсем не казалась смышленой. Но ведь вся история доказывает…

Она сказала:

— Есть причина, моя леди… но будете ли вы хранить тайну?

— Пусть сердце разорвется, — ответила Каллия, делая соответствующий жест у мягкой, вздымающейся белизны груди.

Мысли Аркадии составляли предложения раньше слов.

— Дядя Хомир, вы знаете, большой авторитет по Мулу. Он написал множество книг об этом, и он думает, что вся Галактическая история изменилась с тех пор, как Мул завоевал Фонд.

— Вот это да!

— Он думает, что План Селдона…

Каллия захлопала в ладоши.

— Я знаю о Плане Селдона. В видео о Торговцах всегда все было про План Селдона. В его обязанности входило устраивать так, чтобы Фонд всегда побеждал. Наука имела к этому какое-то отношение, хотя я никогда не могла понять, какое. Я всегда становлюсь такой беспокойной, когда мне приходится слушать объяснения. Но ты можешь продолжать, моя дорогая. Это совсем другое дело, когда ты объясняешь. Ты делаешь все таким понятным.

Аркадия продолжала:

— Хорошо, разве вы не видите теперь, что, когда Мул нанес поражение Фонду, План Селдона не сработал и с тех пор не работает? Поэтому кто будет формировать Вторую Империю?

— Вторую Империю?

— Да, ту, которая должна быть создана когда-нибудь, но как? Вы понимаете, вот в чем проблема. И существует Второй Фонд.

— Второй Фонд? — Каллия была совершенно ошарашена.

— Да, они планируют историю, следуют по стопам Селдона. Они остановили Мула, потому что он появился слишком рано, но теперь они могут поддержать Калган.

— Почему?

— Потому что у Калгана сейчас самые лучшие возможности стать ядром новой Империи.

Смутно, но Леди Каллия, казалось, поняла это.

— Ты хочешь сказать, что Песик собирается создать новую Империю?

— Мы не можем сказать наверняка. Дядя Хомир так думает, но ему нужно посмотреть записи Мула, чтобы выяснить это.

— Все это очень сложно, — с сомнением сказала Леди Каллия.

Аркадия уступила. Она сделал все, что могла.

Правитель Стеттин пребывал в более или менее свирепом настроении. Время, проведенное с этой тряпкой из Фонда, было совершенно бесполезным. Хуже — беседа привела в замешательство. Быть абсолютным правителем двадцати семи миров, хозяином самой большой в Галактике военной машины, обладателем самого безудержного честолюбия во Вселенной — и бессмысленно спорить с этим антикваром.

Проклятие!

Получается, он должен был нарушить традиции Калгана? Разрешить обыскать дворец Мула для того, чтобы этот дурак мог написать еще одну книгу? Дело науки! Святость знаний! О, Великая Галактика! Неужели эти фразы швырялись ему в лицо на полном серьезе? Кроме того, и он почувствовал легкий укол внутри, была причина для проклятий. Он не верил в это, ни один умный человек не смог бы. Но если он собирался бросить вызов, то на это есть другие причины, вовсе не те, что выдвигал этот дурак.

— Что ты хочешь? — огрызнулся он, и Леди Каллия заметно съежилась в дверях.

— Ты занят?

— Да. Я занят.

— Но здесь никого нет, Песик. Могу я хотя бы поговорить с тобой минутку?

— О, Галактика! Чего ты хочешь? Давай, побыстрее.

Она заговорила, запинаясь:

— Девочка сказала мне, что они собираются во дворец Мула. Я подумала, мы могли бы пойти с ней. Там внутри, должно быть, великолепно.

— Она тебе это сказала, в самом деле? Так вот, она никуда не идет, и мы тоже. Теперь иди, займись своими делами. Ты начинаешь надоедать.

— Но, Песик, почему нет? Ты не собираешься разрешить им? Девочка сказала, что ты собираешься создать Империю!

— Меня не заботит, что она сказала… Что такое? — Он шагнул к Каллии и крепко схватил ее выше локтя, так, что его пальцы глубоко вонзились в ее мягкое тело. — Что она сказала тебе?

— Ты делаешь мне больно. Я не смогу вспомнить, что она сказала, если ты так будешь смотреть на меня.

Он отпустил ее, и мгновение она стояла, напрасно потирая красные отметины. Потом захныкала:

— Девочка взяла с меня обещание не говорить.

— Это очень плохо. Скажи мне. Сейчас же!

— Ну, она сказала, что План Селдона изменен, что где-то есть другой Фонд, который собирается сделать так, что ты создашь Империю. Она еще сказала, что господин Манн очень важный ученый и что во дворце Мула могут быть доказательства всего этого. Это все, что она сказала. Ты сердишься?

Но Стеттин не ответил. Он торопливо покинул комнату, а коровьи глаза Каллии печально смотрели вслед ему. По истечении часа были отосланы два приказа с официальной печатью Первого Гражданина. Результатом одного приказа была отправка пятисот линейных кораблей в космос, что официально было названо «маневрами». Другой — поверг в смятение одного человека.

Хомир Манн заканчивал приготовления к отъезду, когда этот второй приказ достиг его. Конечно — это было официальное разрешение войти во дворец Мула. Он читал и перечитывал его, не испытывая ничего, кроме радости.

А Аркадия наслаждалась. Она знала, что произошло. Или, во всяком случае, думала, что знала.

14. Тревога

Поли накрывала стол для завтрака, наблюдая за визором, который тихо извергал из себя сводки дня. Можно было довольно легко, не прерывая работы, проделывать это одним глазом. Так как вся еда была стерильно упакована в контейнеры, служившие заодно и разовой кухонной утварью, ее обязанности по отношению к завтраку состояли всего лишь в выборе меню, размещению блюд на столе и уборке остатков после завтрака.

Она трещала языком о том, что видела, сопровождая все брюзгливыми комментариями.

— О, люди такие злые, — сказала она, и доктор Дарелл только хмыкнул в ответ.

В ее голосе послышалось дребезжание, появлявшееся машинально, когда она скорбела о зле мира.

— Почему теперь эти ужасные калганийцы, — она сделала ударение на втором слоге, — так делают? Сидели бы себе тихо-спокойно. Но нет, только неприятности, неприятности, все время.

Только посмотрите на этот заголовок — «Толпы мятежников перед Консульством Фонда». Заняла бы им ума, да не могу. Вот в чем беда этих людей — они просто беспамятные. Они просто не помнят, доктор Дарелл, совсем памяти нет. Посмотрите на последнюю войну, после того, как умер Мул, конечно, я тогда была только маленькой девочкой, и, ох, какое беспокойство и волнение! Мой дядя был убит, ему было только двадцать, он два года как женился и имел маленькую дочку. Я еще даже помню его — у него были белокурые волосы и ямочка на подбородке. У меня где-то есть его объемное фото.

А теперь у маленькой дочки собственный сын, который служит во Флоте, и если что случится…

И у нас были бомбардировочные патрули, и все старики дежурили в стратосферной защите… Я могу себе представить, чтобы они были способны сделать, если бы калганийцы зашли так далеко. Моя мама говорила нам, детям, о нормировании продуктов и ценах и налогах. Тело могло едва сводить концы с концами…

Была бы у людей голова на плечах — ни за что не полезли бы снова воевать. И ведь не народ делает это, я думаю, что даже калганийцы лучше бы сидели дома со своими семьями, чем шли бессмысленно на свои корабли, чтобы их убили. Это все этот ужасный человек, Стеттин. Как таких только белый свет выдерживает! Он убил старика, как там его имя, и теперь хочет стать хозяином всего.

И почему он хочет сражаться с нами, я не знаю. Ему обеспечено поражение, как всегда. Может быть, все это есть в Плане, но иногда я уверена, что это, должно быть, плохой план, в котором столько сражений и убийств. Хотя, конечно, я ничего не могу сказать о Хэри Селдоне, который, я уверена, знает об этом гораздо больше, чем я. И, наверное, я дура, что упрекаю его. И другой Фонд тоже хорош. Они могли остановить Калган сейчас, и сделать все как надо. Так или иначе, в конце концов они так и сделают, и надо думать, они сделают это до того, как будет нанесен какой-нибудь вред.

Доктор Дарелл поднял глаза.

— Вы что-то сказали, Поли?

Глаза Поли широко раскрылись, потом сердито сузились:

— Ничего, доктор, вообще ничего. Я и слова не сказала. Я скорее сдохну, чем скажу слово в этом доме. Прыгай здесь, прыгай там, но только попробуй сказать слово… — И она вышла, еле сдерживаясь.

Ее уход произвел на Дарелла столь же мало впечатления, что и ее разговоры.

Калган! Ерунда! Просто физический противник! Тот, которого всегда побеждали!

И все-таки он не смог отделаться от дурацкого этого текущего кризиса. Семь дней назад Мэр попросил его стать Администратором по Исследованию и Развитию. Он обещал дать ответ сегодня.

Что ж…

Он беспокойно пошевелился. Почему он? Еще можно было отказаться. Это показалось бы странным, а он не осмеливался казаться странным. В конце концов, что ему за дело до Калгана. У него был только один враг. Всегда был.

Пока была жива его жена, он был только рад увильнуть от задания, скрыться. Те длинные, спокойные дни на Транторе, с руинами прошлого вокруг! Молчание уничтоженного мира и забвение всего!

Но она умерла. Меньше пяти лет прошло, если точно, и после этого он понял, что может жить, только сражаясь с этим неопределенным и страшным врагом, лишившим его чувства человеческого достоинства, контролирующим его судьбу, что делало жизнь жалкой борьбой против зловонного конца, а весь мир — отвратительной и ужасной шахматной игрой.

Назовите это сублимацией, он сам называл именно так, но борьба придала смысл его жизни.

Сначала, в университете Сантанни, где он присоединился к доктору Клейзу. Эти пять лет потрачены были не зря.

И все-таки Клейз был только собирателем данных. Он не мог добиться успеха в реальной задаче, и когда Дарелл почувствовал это наверняка, он понял, что пришло время уйти.

Клейз должен был работать втайне, хотя ему нужен был человек, работающий на него и с ним. У него были субъекты, чьи мозги он исследовал. У него был Университет, который субсидировал его. Все это были слабости.

Клейз не мог понять этого, и он, Дарелл, не мог ему объяснить.

Они расстались врагами. Это было хорошо, они должны были расстаться врагами. Он должен был капитулировать, на случай, если кто-нибудь за ним наблюдал.

Там, где Клейз работал с таблицами, Дарелл работал с математическими концепциями в глубинах своего ума. Клейз работал со многими, Дарелл ни с кем. Клейз — в университете, Дарелл — в тишине пригородного дома.

И он был почти у цели.

Представитель Второго Фонда не человек в том, что касается его головного мозга. Самые умные психологи, самый искусный нейрохимик не смог бы обнаружить что-нибудь, хотя должно быть различие. И так как различие в разуме, там оно и должно быть обнаружено.

Данная такому человеку, как Мул, власть чувствовать и контролировать человеческие эмоции (а сомнений в том, что люди Второго Фонда обладали способностью Мула, врожденной или приобретенной), могла быть обнаружена с помощью электронной схемы, обнаружена на энцефалограмме, от которой не могла укрыться.

И теперь Клейз опять возвратился в его жизнь — в лице его пылкого молодого ученика, Антора.

Безрассудство! Глупость! С его графиками и таблицами людей, в которых были внесены изменения. Он научился обнаруживать это много лет назад. Но какая в этом была польза. Он хотел оружия, а не инструмента. Все же он согласился присоединиться к Антору, это был более спокойный путь.

Точно так же теперь он станет Администратором по Исследованию и Развитию. Это был самый спокойный путь! И таким образом он оставался заговорщиком внутри заговорщиков.

Мысль об Аркадии на мгновение завладела им, и он содрогнулся. Взялся бы сам, и этого бы никогда не случилось. Взялся бы сам, и никто никогда не подвергался опасности, кроме него самого. Взялся бы сам…

Он почувствовал, как растет гнев… против умершего Клейза, живущего Антора, всех действующих из самых лучших побуждений дураков…

Ну, она может сама позаботиться о себе. Она очень зрелая девочка.

Она может сама позаботиться о себе!

Так он шептал про себя…

Однако, смогла ли она?

В тот момент, когда доктор Дарелл говорил себе печально, что она сможет, Аркадия сидела в холодной строгой приемной Исполнительных Офисов Первого Гражданина Галактики. Полчаса она сидела здесь, медленно скользя глазами по стенам. Когда она с Хомиром Манном вошла, у двери стояло двое вооруженных охранников. Раньше их здесь не было.

Она была теперь одна, и все же ощущала недружелюбность самой обстановки комнаты. И впервые.

Почему так теперь должно быть?

Хомир находился у правителя Стеттина. Может, что-то не так?

Это привело ее в ярость. В подобных ситуациях в книгах-фильмах и в видео герой предвидел исход, был готов к нему, когда он наступал, а она — она просто сидела здесь. Могло случиться что угодно. Что угодно! А она просто сидела здесь.

Так, назад. Продумать все сначала. Может, что-нибудь придет в голову.

Две недели Хомир почти жил во дворце Мула. Он взял ее однажды туда с разрешения Стеттина. Он был огромный и мрачно массивный, совершенно чуждый жизни, погруженный в сон звонких воспоминаний, которые отвечали на звук шагов гулом пустоты или диким грохотом. Ей он не понравился.

Лучше прекрасные, веселые дороги столичного города, театры и зрелища мира, по существу беднее Фонда, но все же тратящего большинство своих богатств напоказ.

Вернется ли Хомир вечером? Трепеща от восторга?

— Это для меня мир-мечта, — прошептал бы он. — Если бы я только мог разобрать по камешку, снять слой за слоем алюминиевой губки. Если бы я мог перевезти это домой, на Терминус… Какой был бы музей!

Казалось, он утратил первоначальное нежелание. Наоборот, он был полон желания, он сиял. Аркадия поняла это по одному достоверному признаку — он практически ни разу за все это время не заикался.

Однажды он сказал:

— Там есть конспекты записей Генерала Притчера…

— Я его знаю. Он был предателем Фонда, который прочесал всю Галактику в поисках Второго Фонда, да?

— Не совсем предателем, Аркади. Мул обратил его.

— О, это тоже самое.

— Галактика! Это прочесывание, о котором ты говоришь, было безнадежной задачей. Оригинальные записи Конвенции Селдона, которая основала оба Фонда пятьсот лет назад, делают только одну ссылку на Второй Фонд. В ней говориться, что он расположен «в другом конце Галактики, Старзенде, Звездном Тупике». Это все, с чем Мул и Притчер должны были идти вперед. У них не было метода, как определить, что это Второй Фонд, даже если бы они нашли его. Что за безумие!

У них есть записи… — он говорил себе, но Аркадия нетерпеливо слушала, — которые должны охватить почти тысячу миров, хотя количество миров, доступных для изучения, должно быть ближе к миллиону. Но и мы не в лучшем положении…

— Тсс-с, — шипением тревожно прервала Аркадия.

Хомир оцепенел, потом медленно пришел бы в себя.

— Давай не разговаривать, — пробормотал бы он.

И теперь Хомир находился у Правителя Стеттина, а Аркадия ждала одна снаружи и чувствовала, что кровь стынет в жилах без всякой причины. Это пугало больше всего. Значит, тут что-то не то.

По другую сторону двери, Хомир тоже чувствовал, что его будто заморозили. Он с неистовой силой боролся, чтобы удержаться от заикания, и, конечно, в результате едва мог сказать ясно хоть два слова подряд.

Правитель был при полном параде, метра два росту, с массивной челюстью, жестким ртом. Его сжатые мощные кулаки звучно отбивали такт каждой фразе.

— Да, у вас было две недели, и вы пришли с этими россказнями. Давайте, сэр, скажите мне наихудшее. Мой Флот должен быть разбит? Мне придется сражаться с призраками Второго Фонда так же, как с людьми Первого?

— Я… я повторяю, мой Правитель, я не п… пред… предсказатель. Я… в полном… н… недоумении.

— Или ты хочешь вернуться назад, чтобы предупредить своих соотечественников? В глубокий Космос тебя с твоим недоумением! Я хочу правды, или я получу ее вместе с половиной твоих внутренностей.

— Я г… говорю только правду, и я должен вам на… напомнить, мой Правитель, что я гражданин Фонда. В… вы не можете дотронуться до меня, не поплатившись б… б… больше, чем вы рассчитываете.

Правитель Калгана громко засмеялся:

— Угроза для дрожащих детишек. Ужас, чтобы запугать идиота. Хорошо же, господин Манн! Я был терпелив с вами. Я слушал вас двадцать минут, пока вы мне подробно рассказывали утомительную чепуху, сочинение которой стоило вам бессонных ночей. Напрасные усилия! Я знаю, что ты здесь не только чтобы рыться в мертвом пепле Мула и греться над золой, которую нашел. Ты явился сюда совсем не для того, о чем говоришь. Разве не так?

Хомир Манн больше не мог подавлять вспыхнувший ужас, загоревшийся в его глазах быстрее, чем он мог вздохнуть. Правитель Стеттин увидел это и хлопнул человека из Фонда по плечу так, что и он, и стул, на котором он сидел, зашатались от удара.

— Хорошо. Теперь давай будем откровенны. Ты исследуешь План Селдона. Ты знаешь, что он больше не имеет силы. Ты знаешь, наверное, что я теперь неизбежный победитель, я и мои наследники. Ведь неважно, приятель, кто создал Вторую Империю, если она создана. У истории нет любимчиков, не правда ли? Ты боишься сказать мне? Ты видишь, я знаю о твоей миссии.

Заплетающимся языком Манн спросил:

— Чего в… вы х… хотите?

— Чтобы ты был рядом. Я бы не хотел, чтобы План испортился из-за самонадеянности. Ты понимаешь в этих вещах больше меня, ты можешь обнаружить самые мелкие упущения, которые я могу сделать. Продолжай, и в конце ты будешь вознагражден, ты получишь значительную часть добычи. Чего ты ждешь от Фонда? Изменить ход событий, ведущих к неминуемому поражению? Продлить войну? Или это просто патриотическое желание умереть за свою страну?

— Я… я… — В конце концов его бессвязная речь оборвалась. Не вышло ни одного слова.

— Ты останешься, — уверенно сказал Правитель Калгана. — У тебя нет выбора. Подожди. — Почти забытая мысль только что пришла ему в голову. — У меня есть информация, что твоя племянница из семьи Бэйты Дарелл.

Хомир, пораженный, произнес:

— Да.

В этот момент он не мог положиться на себя и не мог говорить ничего, кроме суровой правды.

— Это знаменитая семья в Фонде?

Хомир кивнул:

— Они бы точно не п… потерпели, если бы ей был нанесен вред.

— Вред! Не будь глупцом, приятель, я замышляю противоположное. Сколько ей лет?

— Четырнадцать.

— Так! Хорошо. Даже Второй Фонд или сам Хэри Селдон не могут прервать течение времени и превращение девочек в женщин.

С этими словами он круто повернулся, шагнул к задрапированной двери и яростным рывком открыл ее.

Он загремел:

— Во имя Космоса, чего ты притащила сюда свою дрожащую тушу?

Леди Каллия замигала и сказала слабым голосом:

— Я не знала, что у тебя кто-то есть.

— Ну, есть. Я поговорю с тобой об этом позже, а сейчас я хочу, чтобы ты пошла вон, и быстро.

Ее шаги стремительно затихли в коридоре.

Стеттин обернулся:

— Она остаток интермедии, которая длилась слишком долго. Скоро это закончится. Четырнадцать, ты говоришь?

И совершенно иной ужас вновь охватил уставившегося на него Хомира!

Аркадия вздрогнула, боковым зрением ухватив промельк резкого движения — дверь бесшумно отворилась. Палец, неистово подзывающий ее, несколько долгих мгновений оставался без ответа, а потом, как будто в ответ на предостережение, усиленное самим видом этой белой, дрожащей фигуры, Аркадия на цыпочках пересекла комнату.

Их осторожные шаги по коридору были не громче шепота. Это, конечно, была Леди Каллия, которая так крепко держала ее за руку, что было больно. И была причина, по которой Аркадия безропотно следовала за ней. По крайней мере, Леди Каллии она не боялась.

Что все это значит?

Они оказались в будуаре — сплошная розовая мягкость и кружева.

Леди Каллия встала спиной к двери, сказав:

— Это был тайный ход ко мне… в мою комнату из его офиса… Ты знаешь, о ком я. — И она указала пальцем, как будто даже мысль о нем до смерти пугала ее.

— Это так удачно… это так удачно… — Ее зрачки расширились так, что глаза из голубых стали черными.

— Скажите, пожалуйста… — робко начала Аркадия.

Но Каллия безумно засуетилась:

— Нет, дитя, нет. Нет времени. Снимай свою одежду. Ну, давай!! Пожалуйста. Я тебе дам другую, и они не узнают тебя.

Она была в гардеробной, сбрасывая бесполезные остатки ярких тряпок на пол, в беспорядочные кучи, лихорадочно ища что-нибудь, что могла надеть девочка, не став при этом живым приглашением к флирту.

— Вот это подойдет. У тебя есть деньги? Вот, возьми все… и это… — Она сдирала это с ушей и пальцев. — Только поезжай домой, поезжай домой в свой Фонд.

— А как же дядя Хомир? — Аркадия тщетно запротестовала сквозь заглушающие складки сладкопахнущих и роскошных металленовых кружев, которые на нее натягивали через голову.

— Он не поедет. Песик оставит его здесь навсегда, но ты не должна оставаться. О Космос, ты что, не понимаешь?

— Нет. — Аркадия заставила ее остановиться. — Я не понимаю.

Леди Каллия крепко сжала ее за обе руки.

— Ты должна вернуться, чтобы предупредить своих, что будет война. Это не понятно? — Парадоксально — казалось, абсолютный ужас придал ее мыслям и словам ясность, что было не в ее характере. — Теперь пойдем!

Обратно — другим путем. Мимо служащих, которые смотрели им вслед, но не видели причины, чтобы остановить ту, которую только Правитель Калгана мог безнаказанно остановить. Охранники щелкнули каблуками и взяли на караул, когда они прошли ворота.

Аркадия едва успела перевести дыхание во время пути, который, казалось, длился годы. Хотя от первой минуты, когда она увидела подзывающий белый палец, до момента, когда она оказалась за воротами — в отдалении двигались люди, шумели машины, — прошло всего двадцать пять минут.

Она огляделась, почувствовав внезапный испуг и сожаление:

— Я… я не знаю, почему вы делаете это, моя леди, но спасибо. Что будет с дядей Хомиром?

— Я не знаю, — запричитала та. — Что ты стоишь? Езжай прямо в космопорт. Не жди. Он может начать искать тебя сию минуту.

Но Аркадия все еще медлила. Она бросает Хомира, и запоздало — теперь, когда она почувствовала воздух свободы, — у нее закралось подозрение.

— Но что вам за дело, если он найдет?

Леди Каллия закусила нижнюю губу и пробормотала:

— Я не могу объяснить такой маленькой девочке, как ты. Это будет неприлично. Ну, ты будешь расти, и я… я встретила Песика, когда мне было шестнадцать. Видишь ли, мне нельзя оставлять тебя здесь. — В ее глазах была полустыдливая враждебность.

Скрытый смысл дошел до Аркадии.

— Что с вами сделают, когда узнают?

И Леди Каллия, прохныкав в ответ: «Я не знаю», схватилась за голову, возвращаясь почти бегом назад, по широкой дороге, к дому Правителя Калгана.

Но еще одну бесконечную секунду Аркадия не двигалась — в тот последний момент перед уходом Леди Каллии, Аркадия увидела нечто. Эти испуганные, безумные глаза на мгновение осветились холодной радостью.

Безбрежной, нечеловеческой радостью.

Такое невозможно было увидеть в быстрой вспышке пары глаз, но у Аркадии не было сомнения в том, что она видела это.

Теперь она бежала, бежала изо всех сил, в поисках незанятой общественной кабины, где можно было, нажав кнопку, вызвать такси.

Она бежала не от Правителя Стеттина, не от него или от всех его людей-ищеек, которых он мог послать в погоню, не от всех его двадцати семи миров, сходящихся в одном гиганте, идущем по ее следу.

Она бежала от одной хрупкой женщины, которая помогла ей ускользнуть. От создания, которое осыпало ее деньгами и драгоценностями, которое рисковало собственной жизнью, чтобы спасти ее. От существа, она знала определенно и окончательно, которое было женщиной из Второго Фонда.

Аэротакси с мягким шелестом село на платформу. Поднятый им ветерок слегка задел лицо Аркадии и пошевелил волосы под отделанным мехом капюшоном, который ей дала Каллия.

— Куда, госпожа?

Она отчаянно пыталась говорить голосом низким, не похожим на детский:

— Сколько космопортов в городе?

— Два. В какой желаете?

— Который ближе?

Он уставился на нее:

— Калган Центральный, госпожа.

— В другой, пожалуйста. У меня есть деньги.

В руке у нее было двадцать калганидов. Достоинство банкноты не имело для нее разницы, но шофер понимающе ухмыльнулся.

— Куда скажете, госпожа. Воздушные такси доставят вас куда угодно.

Слегка затхлая обивка холодила разгоряченную щеку. Огни города проплывали под ней.

Что она должна делать? Что она должна делать?

Это было в то мгновение, когда она поняла, что она глупая, глупая маленькая девочка, что она далеко от своего папы, что ей страшно. Ее глаза были полны слез, а глубоко в горле застыл беззвучный крик, от которого все болело внутри.

Она не боялась, что Правитель Стеттин схватит ее. Леди Каллия присмотрит за этим. Леди Каллия! Старая, толстая, глупая — но почему-то она удержала своего правителя. О, теперь все достаточно ясно. Все стало ясно.

Это чаепитие с Каллией, во время которого она была так находчива. Умная маленькая Аркадия! Что-то внутри Аркадии задохнулось, и она возненавидела себя. Чаепитие было подстроено, и встреча со Стеттином, наверное, тоже — так, что в конце концов, Хомир получил разрешение обследовать дворец Мула. Она, глупая Каллия, так хотела, и устроила, чтобы у ловкой маленькой Аркадии было несложное оправдание, не вызывающее никаких подозрений в умах жертв, и все при минимуме вмешательства с ее стороны.

Тогда почему она свободна? Хомира, конечно, арестовали…

Если не…

Если она не возвращается в фонд как приманка, приманка, которая приведет остальных в руки… в их руки.

Значит, она не могла вернуться в Фонд…

— Космопорт, госпожа.

Аэротакси подъехало к остановке. Странно! Она даже не заметила.

Какой чудесный это был мир!

— Спасибо, — она не глядя ткнула таксисту банкноту и споткнулась, выходя. Потом пересекла бегом эластичный тротуар.

Огни. Беззаботные мужчины и женщины. Огромное светящееся табло с меняющимися цифрами, которые сопровождали каждый прибывший корабль.

Куда она поедет? Это не важно. Она знала только, что не едет в Фонд! Сгодится вообще что угодно.

О, хвала Селдону за то рассеянное мгновение, за ту последнюю долю секунду, когда Каллия устала от своей игры, потому что она имела дело только с ребенком, и позволила проявиться своей радости!

И что-то еще произошло с Аркадией, что-то, что смешалось и начало движение в глубинах ее мозга с тех пор, как начался полет на такси, — что-то, что навсегда убило в ней подростка.

И она поняла, что должна бежать.

Это прежде всего. Даже если бы обнаружили каждого заговорщика в Фонде, даже если бы схватили ее отца, она не могла, не смела рисковать предупреждением. Она не могла рисковать своей собственной жизнью, ни в малейшей степени, даже для целого государства Терминус. Она была самой важной персоной в Галактике.

Она знала это точно, стоя перед билетным автоматом и думая, куда же отправиться.

Потому что во всей Галактике, она, и только она одна, кроме них самих, знала, где находится Второй Фонд.

15. Сквозь прутья решетки

Трантор …В середине Междуцарствия Трантор стал тенью. Там, среди колоссальных руин, жила небольшая колония фермеров…

Галактическая Экспедиция.

Нет и никогда не было ничего похожего на оживленный космопорт на окраине столичного города густонаселенной планеты. Там есть огромные машины, спокойно отдыхающие на своих платформах. Если правильно выбрать время, можно увидеть впечатляющее зрелище снижения гиганта, приземляющегося на отдых, или вообще повергающее в трепет стремительное отправление стального пузыря. Все это происходит почти бесшумно. Движущей силой является беззвучная волна нуклонов, перемещающихся в более компактные расположения…

С точки же зрения площади девяносто пять процентов относились к самому порту. Квадратные мили территории предназначены для аппаратов и людей, которые их обслуживают, а также для вычислительных машин, обслуживающих и тех и других.

Только пять процентов порта отданы потокам людей, для которых он — промежуточная станция по пути ко всем звездам Галактики. Несомненно, что большинство безликой человеческой массы перестало принимать во внимание технологическую ячейку, которая объединяет космические дороги. Возможно, некоторые из них, время от времени, испытывают зуд при мысли о тоннах снижающейся стали, которые выглядят такими маленькими на расстоянии. Один из этих циклопических цилиндров мог, предположительно, пропустить направляющий радиосигнал и обрушиться в полумиле от ожидаемой точки приземления, через застекленную крышу огромного зала ожидания, и только густой органический туман и порошкообразный фосфат остались бы от тысяч людей.

Однако этого никогда не могло случиться благодаря приборам безопасности, и только ужасный неврастеник мог предположить такую возможность более, чем на мгновение.

О чем же тогда думать всем этим людям? Это не просто толпа, видите ли. Это целенаправленная толпа. Эта цель нависает над пространством и сгущает атмосферу. Выстраиваются очереди, родители пасут своих чад, багаж перемещается в аккуратные массы — люди уезжают.

А теперь представьте себе полную физическую изоляцию одного из этой ужасно занятой толпы, который не знает, куда же отправиться, хотя в то же самое время чувствует более сильно, чем, возможно, другие, необходимость уехать куда-то, куда угодно! Или почти куда угодно!

Даже при отсутствии телепатии или каких-либо неразработанных методов ментального контакта вокруг отчаявшегося возникает какая-то особая, неуловимая атмосфера, и этого вполне хватает.

Нет, это переполняет, и вытекает наружу, и затопляет!

Аркадия Дарелл, одетая в чужое платье, стоящая на чужой планете в совершенно чуждой ей ситуации, которая, казалось, даже из чужой жизни, горячо желала собственной безопасности. Она не знала, что именно этого она хотела. Она знала лишь, что сама открытость доступного мира была большой опасностью. Она хотела укрыться где-нибудь в неисследованном закоулке Вселенной, куда бы никто никогда не заглянул.

И так она стояла, девочка, немного старше четырнадцати. Уставшая хуже восьмидесятилетней старухи, испуганная, как пятилетний ребенок.

Какой незнакомец из сотен, которые прошмыгивали мимо нее — на самом деле прошмыгивали мимо, так что она могла чувствовать их прикосновение, — был человеком Второго Фонда? Какой незнакомец тотчас же уничтожит ее за то, что она одна, одна-единственная, знает, где расположен Второй Фонд?

И голос, пронзивший ее слух, был ударом грома; готовый вырваться крик, обжигая, спекся в горле.

— Послушайте, госпожа, — раздраженно сказал голос, — вам нужен билетный автомат, или вы просто так стоите?

Тут она поняла, что стоит напротив билетного автомата. Нужно было вложить солидную банкноту в клиппер, который тут же исчезал. Потом нажать кнопку под местом назначения, и билет появлялся вместе с точной сдачей, которая определялась электронным сканирующим устройством, никогда не ошибавшимся. Это была обычная вещь, и чего ради человеку стоять перед ней пять минут?

Аркадия вложила кредитку в двести калганидов в клиппер и неожиданно увидела кнопку под надписью «Трантор». Трантор, мертвая столица мертвой Империи, планета, на которой она родилась. Как во сне, она нажала ее. Ничего не случилось, кроме того что вспыхнули и погасли красные цифры: 172. 18… 172. 18… 172. 18…

Это была сумма, которой не хватало. Еще двести калганидов. Автомат выплюнул ее билет. Он свободно оторвался, когда она коснулась его, после этого выпала сдача. Она схватила ее и побежала. Она чувствовала, что мужчина за ней придвинулся ближе, торопясь скорее подойти к автомату, проскочила перед ним и не посмотрела назад.

Хотя бежать было некуда. Они все были ее врагами.

Почти безотчетно она наблюдала за гигантскими сверкающими надписями, растущими в воздухе: Стеффани, Анакреон, Фермус. Появились даже такие, на которых был Терминус, и она было устремилась к ним, но не рискнула…

За небольшую сумму она могла купить уведомитель, настроенный для любого нужного направления, и если засунуть его в кошелек, только она услышит сигнал за пятнадцать минут до отправления. Но о таких устройствах могут вспомнить лишь люди, не обремененные опасностями, — у них есть время подумать об этом.

А потом, пытаясь одновременно смотреть в обе стороны, Аркадия наткнулась на мягкий живот. Она почувствовала испуганный выдох и мычание и руку, опускающуюся на ее руку. Она вся поджалась, но у нее хватило храбрости только на то, чтоб мяукнуть что-то нечленораздельное.

Схвативший ее держал крепко и ждал. Наконец, она сумела немного успокоиться и разглядеть его. Он был довольно толст и приземист. У него были густые, светлые волосы, зачесанные назад, что придавала прическе эффект стиля «помпадур». Это выглядело странно нелепо для круглого и румяного лица, которое просто кричало о своем крестьянском происхождении.

— Что случилось? — сказал он, с искренним и жадным любопытством. — Ты выглядишь такой испуганной.

— Извините, — пробормотала Аркадия, плохо соображая. — Мне нужно идти. Простите меня.

Но он совершенно не обратил на это внимания:

— Осторожней, девочка. Билет потеряешь. — И он взял его из ее ослабших пальцев и посмотрел на него с очевидным удовлетворением.

— Я так и думал, — сказал он, а потом заорал как бык: — Мамма-а!

Рядом с ним немедленно появилась женщина, еще приземистей, еще круглее и румянее. Она обмотала сбившийся седой локон вокруг пальца, чтобы заправить под старомодную шляпу.

— Папа, — сказала она укоризненно, — зачем ты кричишь — люди кругом! Смотрят, как на сумасшедшего. Ты что, у себя на ферме?

Она ласково улыбнулась никак не реагирующей Аркадии и добавила:

— У него манеры, как у медведя. — Затем резко. — Папа, отпусти девочку. Что ты делаешь?

Но Папа просто помахал пред ней билетом:

— Смотри, — она едет на Трантор.

Мама неожиданно просияла.

— Ты с Трантора? Отпусти ее руку, я говорю, Папа.

Она повернула набитый чемодан, который несла, и усадила на него Аркадию мягко, но решительно.

— Садитесь, — сказала она, — и дай отдых своим маленьким ножкам. Еще час не будет корабля, а скамейки переполнены спящими бездельниками. Ты с Трантора?

Аркадия сделала глубокий вдох и сдалась. Она сказала хрипло:

— Я там родилась.

И Мама радостно всплеснула руками.

— Мы здесь были месяц и до сих пор не встретили земляков. Вот славно! Твои родители… — она рассеянно оглянулась вокруг.

— Я не с родителями, — осторожно сказала Аркадия.

— Совсем одна? Такая маленькая? — В голосе Мамы сразу зазвучала смесь негодования и сочувствия. — Как это так?

— Мама, — Папа дернул ее за рукав, — дай мне сказать. Здесь что-то не так. Она, кажется, напугана. — И хотя он явно намеревался говорить шепотом, его голос совершенно четко был слышен Аркадии. — Она бежала — я наблюдал за ней, — сама не зная куда, не видя, куда. Пока я не преградил ей путь, и она не натолкнулась на меня. И ты знаешь что? По-моему, она попала в беду.

— Да закрой свой рот, Папа. На тебя кто угодно мог натолкнуться!

Но она подсела к Аркадии на чемодан, который утомленно скрипнул под добавочным весом, и положила руку на дрожащее плечо девочки.

— Ты от кого-то убегала, дорогая? Не бойся, скажи. Я помогу тебе.

Аркадия посмотрела в добрые серые глаза женщины и почувствовала, как задрожали губы. Одна часть мозга подсказывала ей, что это люди с Трантора, с которыми она может уехать, которые могли помочь ей остаться там, пока она не решит, что делать дальше, куда дальше ехать. А другая часть все громче и громче говорила беспорядочно, без всякой связи, что она не помнит свою маму, что она до смерти устала бороться со всей Вселенной, что она хочет только свернуться клубком в сильных, нежных руках, что если бы ее мама была жива, она бы… она бы…

Впервые за этот вечер она плакала, плакала, как маленький ребенок, и была этому рада, крепко прижимаясь к старомодному платью и основательно смачивая его, в то время как мягкие руки обнимали ее и нежно гладили ее кудри.

Папа стоял, беспомощно глядя на эту пару, тщетно нащупывая носовой платок, а когда нашел, его выхватили у него из рук. Мама свирепо смотрела на него, предостерегая от вмешательства. Толпы волнами омывали маленькую группу с истинным безразличием — как и везде среди разобщенной толпы. Они были действительно одни.

Наконец, слезы перестали капать, и Аркадия слабо улыбнулась, приложив к покрасневшим глазам чужой носовой платок.

— Честное слово, — прошептала она, — я…

— Шшш. Шшш. Не разговаривай, — суетливо сказала Мама, — просто посиди и немного отдохни. Переведи дух. Потом расскажешь нам, что случилось, и ты увидишь, мы все уладим, и все будет хорошо.

Аркадия собрала обрывки мыслей. Она не могла сказать им правду. Она никому не могла сказать правду… И все же она была слишком измучена, чтобы сочинять подходящую ложь.

Она сказала шепотом:

— Мне уже лучше.

— Хорошо, — сказала Мама, — теперь скажи нам, что с тобой случилось. Ты не сделала ничего плохого? Конечно, что бы ты ни сделала, мы тебе поможем, но скажи мне правду.

— Для друга с Трантора — все что угодно, — добавил Папа экспансивно, — да, Мама?

— Закрой рот, Папа, — был беззлобный ответ.

Аркадия рылась в сумке. Хоть в ней у нее оставалось что-то свое, несмотря на вынужденное спешное переодевание в апартаментах Леди Каллии. Она нашло то, что искала, и протянула это Маме.

— Вот мои бумаги, — сказала она робко.

Это был лоснящийся синтетический пергамент, выданный ей послом Фонда в день прибытия и подписанный соответствующими калганийскими властями. Мама беспомощно посмотрела на него и передала его Папе, который поглощал его содержание, поджав губы.

Он спросил:

— Ты из Фонда?

— Да. Но я родилась на Транторе. Посмотрите, там сказано, что…

— Ага. Как по мне, так все правильно. Тебя зовут Аркадия, да? Хорошее транторианское имя. А где твой дядя? Тут сказано, что ты приехала вместе с Хомиром Манном, дядей.

— Он арестован, — мрачно ответила Аркадия.

— Арестован? — воскликнули сразу оба.

— За что? — спросила Мама. — Он что-нибудь сделал?

Аркадия покачала головой.

— Я не знаю. Мы просто гостили. У дяди Хомира было дело к Правителю Стеттину, но… — Ей не нужно было прилагать усилий, чтобы задрожать. Она и так дрожала.

На Папу это произвело впечатление.

— К Правителю Стеттину? Ммм-м-м, твой дядя, должно быть, большой человек.

— Я не знаю, в чем там дело, но Правитель Стеттин захотел, чтобы я осталась… — Она вспомнила последние слова Леди Каллии, которые сыграли в ее пользу. Если Каллия (как она теперь понимала) знала, что делала, история могла подействовать и во второй раз.

Она замолчала, и Мама заинтересовано спросила:

— А почему ты?

— Точно не знаю. Он… он хотел пообедать со мной наедине, но я сказала нет, потому что хотела, чтобы дядя Хомир был со мной. Он странно посмотрел на меня и все держал за плечо…

Папа приоткрыл рот, но Мама неожиданно стала красной и сердитой.

— Сколько тебе лет, Аркадия?

— Почти четырнадцать с половиной.

Мама резко вздохнула и сказала:

— Как такие люди на свете живут? Собаки на улицах лучше. Так ты от него убегаешь, дорогая?

Аркадия кивнула.

Мама приказала:

— Паца, иди прямо в справочное и узнай, когда точно корабль на Трантор прибывает на стоянку. Бегом!

Но Папа сделал один шаг — и остановился. Громкие слова металлом загремели над головами, и пять тысяч пар глаз испуганно посмотрели вверх.

— Мужчины и женщины,

— прозвучало резко и повелительно,

— аэропорт окружен, разыскивается сбежавший преступник. Оставайтесь на своих местах, входы и выходы перекрыты.

Поиски будут вестись быстро, ни один корабль не уйдет и не прибудет на стоянку за это время, поэтому вы не пропустите свой рейс. Повторяю, никто не пропустит свой корабль. Будет опущена решетка. Никто из вас не должен выходить за пределы своего квадрата, пока решетка не будет убрана. Иначе мы вынуждены будем применить нейронные кнуты.

Минуту или меньше, пока под огромным куполом зала ожидания космопорта господствовал этот голос, Аркадия не могла пошевелиться, будто все зло Галактики собралось в комок и бросилось на нее.

Речь могла идти только о ней. Эту идею даже не было необходимости формулировать в особую мысль. Но почему…

Каллия устроила ее побег. И Каллия была из Второго Фона. Тогда почему ее теперь ищут? Каллия потерпела неудачу? Могла ли Каллия потерпеть неудачу? Или это была часть плана, запутанность которого спасла ее?

В одно головокружительное мгновение она хотела вскочить и закричать, что сдается, что она пойдет с ними, что… что…

Но рука Мамы схватила ее за запястье:

— Быстро! Быстро! Пойдем в женский туалет, пока они не начали.

Аркадия не поняла. Она просто слепо последовала за ней. Они пробирались сквозь толпу, застывшую на месте, как лава, пока голос все еще орал последние слова.

Решетка теперь опускалась, и Папа, с открытым ртом, наблюдал, как она дошла до низу. Он слышал о ней и читал, но никогда не был объектом для нее. Она мерцала в воздухе, просто ряд перекрещенных и плотных светящихся лучей, раскаляющих воздух в безвредной сети сверкающего света.

Решетка всегда опускалась сверху медленно, видимо, специально, чтобы символизировать падающую сеть со всеми ужасными психологическими эффектами отлова.

Теперь она была на уровне талии, три метра между светящимися линиями в каждом направлении. Папа обнаружил, что в своем квадрате он оказался один, хотя прилегающие были переполнены. Он почувствовал, что бросается в глаза своей изоляцией, но знал, что придвинуться к большей группе будет означать пересечение одной из светящихся линий, сигнал тревоги и взмах нейронного кнута.

Он ждал.

Поверх голов жутко замершей и ждущей толпы он разобрал далекое движение, которое оказалось рядом полицейских, прочесывающих обширную территорию, один освещенный квадрат за другим.

Прошло много времени, прежде чем представитель власти вступил в его квадрат и тщательно записал его координаты в официальный протокол.

— Документы!

Папа протянул их ему, и они были ловко и умело развернуты.

— Вы Прим Палвер, уроженец Трантора, на Калгане месяц, возвращаетесь на Трантор. Отвечайте, да или нет.

— Да, да.

— Какое у вас дело на Калгане?

— Я торговый представитель нашего фермерского кооператива. Я обсуждал условия договора с Департаментом Сельского Хозяйства Калгана.

— А-га. Ваша жена с вами? Где она? Она указана в ваших документах.

— Пожалуйста. Моя жена в… — Он показал.

— Хэнто! — заорал полицейский. Другой присоединился к нему.

Первый холодно сказал:

— Еще одна дама в уборной, о Галактика. Как уборная от них не лопнет? Запиши ее имя. — Он указал на соответствующую запись в документах.

— Кто-нибудь еще с вами?

— Моя племянница.

— Она не указана в ваших бумагах.

— Она приехала отдельно.

— Где она? Не нужно, я знаю. Запиши имя племянницы тоже, Хэнто. Как ее имя? Запиши, Аркадия Палвер. Оставайтесь здесь, Палвер. Мы должны разобраться с женщинами, прежде чем уйдем.

Папа ждал бесконечно. А потом, спустя долгое, долгое время, появилась Мама, направляющаяся к нему, крепко держа за руку Аркадию, а за ними плелись двое полицейских.

Они вошли в Папин квадрат и сказали:

— Эта шумная старуха ваша жена?

— Да, сэр, — задабривающе ответил Папа.

— Тогда лучше скажите ей, что у нее будут неприятности, если она будет так разговаривать с полицией Первого Гражданина. — Полицейский сердито распрямил плечи. — Это ваша племянница?

— Да, сэр.

— Ее документы.

Глядя прямо на мужа, Мама слегка, но тем не менее решительно покачала головой.

Короткая пауза, и Папа произнес со слабой улыбкой:

— Вы знаете, наверное, не получится.

— Что значит «не получится»? — Полицейский резко протянул тяжелую ладонь. — Давайте.

— Дипломатическая неприкосновенность, — сказал Папа мягко.

— Что это значит?

— Я сказал, что я торговый представитель моего фермерского кооператива. Я аккредитован Калганийским правительством как официальный иностранный представитель. И мои бумаги подтверждают это. Я их вам показал, а теперь хочу, чтобы меня больше не беспокоили.

На мгновение полицейский был ошеломлен.

— Я обязан проверить ваши документы. Это приказ.

— Убирайтесь, — неожиданно вмешалась Мама. — Когда мы захотим, мы пошлем за вами, вы… ты, задница.

Полицейский поджал губы.

— Посмотри за ними, Хэнко. Я приведу Лейтенанта.

— Чтоб ты ногу сломал! — крикнула вслед Мама. Кто-то засмеялся, потом резко оборвал смех.

Розыски приближались к концу. Толпа начинала глухо волноваться. Сорок пять минут пролетело с тех пор, как начала опускаться решетка, а это слишком долго даже для самых благих целей. Поэтому Лейтенант Дириж торопливо пробирался в плотный центр толпы.

— Эта девочка? — спросил он устало. Он посмотрел на нее, и она явно подходила под описание. Все из-за какого-то ребенка.

Он сказал:

— Ее документы, пожалуйста.

Папа начал:

— Я уже объяснял…

— Я знаю, что вы объясняли, и прошу прощения, — прервал Лейтенант, — но у меня есть приказ, и я не могу не выполнить его. Если у вас есть желание заявить протест, пожалуйста. Между прочим, в случае необходимости я должен применять силу.

Возникла пауза, и Лейтенант терпеливо ждал.

Затем Папа хрипло сказал:

— Дай мне свои документы, Аркадия.

Аркадия в панике замотала головой, но Папа кивнул ей:

— Не бойся. Дай мне их.

Беспомощно она протянула бумаги ему. Папа повертел их, внимательно просмотрел и передал дальше. Лейтенант, в свою очередь, внимательно их просмотрел. Через долгое мгновение он поднял взгляд и задержал его на Аркадии, а затем закрыл книжечку резким щелчком.

— Все в порядке, — сказал он. — Все в порядке, ребята.

Он ушел, и через две минуты, может, чуть больше, решетку убрали, и голос сверху возвестил о том, что все вернулось к норме. Наконец-то свободная, толпа зашумела.

Аркадия сказала:

— Как… как…

Папа ответил:

— Шш-ш. Не говорите слова. Давайте лучше пойдем на корабль. Он скоро должен быть у стоянки.

Они были на корабле. У них была отдельная каюта и столик в столовой. Уже два световых года отделяли их от Калгана, и Аркадия, наконец, снова решилась завести разговор на эту тему.

Она сказала:

— Но они пришли за мной, господин Палвер, и у них должно было быть мое описание во всех деталях. Почему он позволил мне уйти?

И Папа широко улыбнулся, разрезая ростбиф.

— Ну, Аркадия, дитя мое, это было легко. Когда бы ты имела дело с агентами и покупателями и с конкурирующими кооперативами, ты бы научилась некоторым хитростям. Мне пришлось двадцать лет или больше обучаться им. Понимаешь, детка, когда лейтенант открыл твои документы, он обнаружил там сложенную кредитку в пятьсот калганидов. Просто, правда?

— Я вам отдам… Честно, у меня много денег.

— Ну! — Папино широкое лицо расплылось в смущенной улыбке, и он отмахнулся. — Для землячки…

Аркадия не стала настаивать.

— А если бы он взял деньги и все равно сдал бы меня властям? И обвинил во взяточничестве?

— И упустил бы пять сотен? Я знаю этих людей лучше, девочка.

Но Аркадия знала, что он не знал людей лучше. Не этих людей. Вечером, в постели, она тщательно все обдумала, и поняла, что никакая взятка не остановила бы полицейского лейтенанта в ее задержании, если бы это не было запланировано. Они не хотели поймать ее, хотя, тем не менее, каждое движение было сделано для этого.

Почему? Чтобы убедиться в ее отъезде? И на Трантор? Или бестолковая и отзывчивая пара, с которой она сейчас оказалась, только инструмент в руках Второго Фонда, такой же беспомощный, как и она сама?

Наверняка.

Или нет?

Все это было абсолютно бесполезно. Как она может бороться с ними! Что бы она ни делала, будет выходить только так, как хотят эти ужасные всемогущие люди.

И все-таки она должна перехитрить их. Должна! Должна! Должна!

16. Начало войны

По причине или причинам, неизвестным людям Галактики в описываемую нами эпоху, Интергалактическое Стандартное Время определяет своей основной единицей измерения секунду как время, за которое свет перемещается на 299, 776 километров. 86, 400 секунд произвольно установлены как равные одному Интергалактическому Стандартному Дню, а 365 этих дней составляют один Интергалактический Стандартный Год.

Почему 299, 776?.. Или 86, 400?.. Или 365?…

Традиция, скажет историк, считая этот вопрос решенным. Потому что существует определенные и разнообразные таинственные числовые взаимоотношения, говорят мистики, оккультисты, нумерологи, метафизики. Потому что планета-прародина человечества имела определенные естественные периоды вращения и обращения, которые дали начало этим взаимоотношениям, говорят немногие.

Вряд ли кто-то знал точно.

Тем не менее, дата, когда корабль Фонда «Хобер Мэллоу» встретил калганийскую эскадру, ведомую «Бесстрашным», и после отказа разрешить поисковой группе подняться на борт, был разнесен в тлеющие обломки, была 185, 11692 Г. Э. То есть, это был 185-й день 11 692 года Галактической Эры со дня вступления на престол первого Императора традиционной Кэмблской династии. Это также был 185, 419 Р. С. — от рождения Селдона, или 185, 348 Г. Ф. — со дня создания Фонда. На Калгане это был 185, 56 П. Г. — со дня установления Мулом Первого Гражданства. Конечно, в каждом случае, для удобства, год был так приспособлен, чтобы передавать тот же самый день, невзирая на фактическую дату начала эры.

И вдобавок, для всех миллионов миров Галактики существовали миллионы местных систем летоисчисления, основанных на движениях их собственных священных планетарных светил.

Но какую дату ни выбери: 185, 11692-419-348-56 или еще какую-нибудь — это был тот день, который историки позже указывали, говоря о начале Стеттинской войны.

Однако для доктора Дарелла никакая из дат не имела значения. А просто — и совершенно точно — тридцать второй день с тех пор, как Аркадия покинула Терминус.

Чего стоило Дареллу сохранять бесстрастность все эти дни, не было известно никому.

Но Элветт Семик думал, что догадывается. Он был стар и любил говорить, что его нервные оболочки обызвестились там, где мыслительные процессы стали негибкими и неуклюжими. Он сам вызывал и почти приветствовал всеобщую недооценку его умирающих способностей, первым смеясь над этим. Но его глаза не стали видеть хуже оттого, что выцвели, а его ум не стал менее опытным и мудрым, утратив живость.

Он только скривил свои сжатые губы и спросил:

— Почему ты что-нибудь не предпримешь?

Звук был для Дарелла словно физический удар, от которого он содрогнулся. Он хрипло сказал:

— Где мы остановились?

Серьезными глазами Семик смотрел на него.

— Ты лучше сделай что-нибудь для девочки. — Во рту, вопросительно приоткрытом, виднелись редкие, желтые зубы.

Но Дарелл холодно ответил:

— Вопрос вот в чем: ты можешь добыть резонатор Саймс-Молффа в необходимом диапазоне?

— Хорошо, я сказал, могу, но ты не слышал…

— Прости, Элветт. Дело вот в чем. То, что мы сейчас делаем, может быть, намного важнее для каждого в Галактике, чем вопрос, в безопасности ли Аркадия. По крайней мере, для каждого, кроме Аркадии и меня, и я желаю идти с большинством. Насколько большим будет резонатор?

Семик, похоже, сомневался:

— Не знаю. Ты можешь найти это где-нибудь в каталогах.

— Какой он примерно по величине? Тонна? Фунт? С квартал в длину?

— А, я думал, ты имеешь в виду точно. Это небольшая штуковина. — Он показал верхнюю фалангу большого пальца. — Примерно такая.

— Хорошо, ты можешь сделать что-нибудь похожее? — Он быстро набросал что-то в блокноте, который держал на коленях, потом передал старому физику, который с сомнением всмотрелся в него, затем засмеялся:

— Ты знаешь, мозги превращаются в известь, когда становишься старым, как я. Что ты пытаешься сделать?

Дарелл колебался. В этот момент он отчаянно хотел физических знаний, заключенных в голове собеседника, для того чтобы не нужно было оформлять свои мысли в слова. Но желание было бесполезным, и он объяснил.

Семик качал головой:

— Тебе нужен гиперретранслятор. Единственная вещь, которая будет работать достаточно быстро. Громадное их количество.

— Но это может быть построено?

— Ну, безусловно.

— Ты можешь достать все части? Я имею в виду, не вызывая объяснений? По ходу твоей основной работы.

Семик приподнял верхнюю губу.

— Не смогу ли достать пятьдесят гиперретрансляторов? Я бы не использовал такое количество за всю свою жизнь.

— Мы сейчас работаем на оборонный проект. Ты бы не мог придумать что-нибудь безобидное, где бы их можно было использовать? У нас есть деньги.

— Хм-м-м. Может, я смогу что-нибудь придумать.

— Насколько маленьким ты можешь сделать все приспособление?

— В гиперретрансляторах могут быть микросхемы… лампы… О, Космос, да у тебя тут несколько сотен схем.

— Я знаю. Какой величины?

Семик показал руками.

— Слишком большой, — сказал Дарелл. — Я должен повесить его на свой ремень.

Медленно он скручивал свой чертеж в плотный шарик. Когда он превратился в твердую, желтую виноградину, он бросил ее в пепельницу, и она испарилась с крошечной вспышкой молекулярного распада.

Он спросил:

— Кто там у дверей?

Семик наклонился над столом и посмотрел на маленький молочный экран замкового устройства, и сказал:

— Этот молодчик, Антор. И кто-то с ним.

Дарелл отодвинул стул.

— Ни слова об этом, Семик, даже остальным нашим. Если они узнают, это может стоить им жизни. Для риска хватит и наших двух.

Пеллеас Антор ворвался, как пульсирующий вихрь, в офис Семика, где возраст хозяина чувствовался во всем. В неторопливой атмосфере спокойной комнаты свободные легкие рукава туники Антора, казалось, все еще трепещут от ветра.

Он произнес:

— Доктор Дарелл, доктор Семик — Орам Дириж.

Тот был высок ростом. Длинный прямой нос придавал его худому лицу некоторую мрачность. Доктор Дарелл протянул руку.

Антор слегка улыбнулся.

— Дириж — лейтенант полиции, — добавил он. И затем, многозначительно: — Калгана.

Дарелл повернулся и пристально посмотрел на молодого человека.

— Лейтенант полиции Калгана, — повторил он отчетливо. — И ты привел его сюда. Зачем?

— Потому что он был последним человеком на Калгане, который видел вашу дочь. Не волнуйтесь.

Торжествующий вид Антора неожиданно стал озабоченным, и он оказался между обоими, яростно борясь с Дареллом. Медленно и далеко не мягко, он силой усадил старшего назад в кресло.

— Чего это вы? — Антор откинул со лба прядь каштановых волос, небрежно присел на стол и задумчиво качал ногой. — Я думал, что принес вам хорошие новости.

Дарелл обратился непосредственно к полицейскому:

— Что он имел в виду, называя вас последним человеком, который видел мою дочь? Моя дочь мертва? Пожалуйста, говорите сразу. — Его лицо стало белым от мрачного предчувствия.

Лейтенант Дириж невыразительно сказал:

— Последний человек на Калгане — именно. Она теперь не на Калгане. У меня нет сведений после этого.

— Послушайте, — вмешался Антор, — дайте мне все объяснить. Простите, если я немного переиграл, док. Вы так бесчувственны обычно к этому, я забыл, что у вас есть чувства. Во-первых, Лейтенант Дириж один из нас. Он родился на Калгане, но его отец был человеком Фонда, заброшенный на планету на службу Мулу. Я отвечаю за лояльность Лейтенанта Фонду.

Так вот, я связался с ним на следующий день после того, как мы перестали получать ежедневные отчеты от Манна…

— Зачем? — свирепо вмешался Дарелл. — Я думал, было ясно решено, что мы не должны предпринимать что-либо по этому делу. Ты рисковал их жизнями и нашими.

— Потому что, — последовал такой же свирепый ответ, — я был включен в эту игру задолго до вас. Потому что я знаю об определенных связях на Калгане, о которых вы не знаете ничего. Потому что мне лучше знать, что делать, вы понимаете?

— Похоже, вы окончательно спятили.

— Вы будете слушать?

Пауза, и Дарелл опустил глаза.

Губы Антора растянулись в насмешливую полуулыбку.

— Хорошо, док. Дайте мне пять минут. Скажи ему, Дириж.

Дириж спокойно заговорил.

— Насколько мне известно, доктор Дарелл, ваша дочь на Транторе. По крайней мере, у нее был билет до Трантора из Восточного космопорта. Она была с торговым представителем этой планеты, который утверждал, что она его племянница. Кажется, у вашей дочери странная коллекция родственников, доктор. Это был ее второй дядя за последние две недели, а? Транторианец даже пытался дать мне взятку, вероятно, думает, поэтому они выбрались. — Он мрачно улыбнулся этой мысли.

— Какой она была?

— Невредима, насколько я мог заметить. Напугана. Это неудивительно. Весь департамент искал ее. Я до сих пор не знаю, почему.

Казалось, что впервые за несколько минут Дарелл сделал вдох. Он чувствовал, что руки дрожат, и с усилием попытался овладеть собой.

— Значит, с ней все в порядке. Этот торговый представитель, кто он? Расскажите о нем. Какую роль он играет в этом?

— Не знаю. Вы знаете что-нибудь о Транторе?

— Я однажды жил там.

— Теперь это сельскохозяйственный мир. В основном, экспорт фуража для скота и зерно. Высокого качества! Они продают это всей Галактике. На планете десяток или два фермерских кооперативов, и каждый имеет своего представителя за границей. Я видел его дело. Он бывал на Калгане раньше, обычно со своей женой. Совершенно честен. Совершенно безвреден.

— Хм-м-м, — сказал Антор. — Аркадия родилась на Транторе, так ведь, док?

Дарелл кивнул.

— Вы видите, все совпадает. Она хотела убежать, быстро и далеко, и Трантор сам пришел ей в голову. Вы так не думаете?

Дарелл спросил:

— Почему не вернуться сюда?

— Возможно, за ней гнались, и она чувствовала, что должна запутать след, а?

У доктора Дарелла не было больше сил спрашивать. Ну хорошо, пусть она будет в безопасности на Транторе, или настолько в безопасности, насколько это может быть где-то в этой темной и ужасной Галактике. Он ощупью пошел к двери, почувствовал легкое прикосновение к своему рукаву руки Антора и остановился, но не повернулся.

— Не возражаете, если я пойду с вами домой, док?

— Пожалуйста, — последовал машинальный ответ.

К вечеру внешняя доступность доктора Дарелла, помогавшая ему устанавливать немедленный контакт с другими людьми, стала прежней. Он отказался от ужина, а вместо этого с лихорадочной настойчивостью вернулся к сложным, медленно продвигающимся вычислениям энцефалографического анализа.

Почти около полуночи он вновь вошел в гостиную.

Пеллеас Антор был еще там и возился с пультом управления видео. На шаги за спиной он оглянулся через плечо.

— Привет. Вы еще не в постели? Я потратил несколько часов у видео, пытаясь найти что-нибудь кроме сводок. Кажется, «Хобер Мэллоу» несомненно задержан, и от него ничего не слышно.

— В самом деле? Что они подозревают?

— Что вы думаете? Калганийское надувательство. Есть сообщения, что калганийские корабли были замечены в главном космическом секторе, из которого «Хобер Мэллоу» выходил на связь в последний раз.

Дарелл пожал плечами, и Антор в сомнении потер лоб.

— Слушайте, док, — сказал он, — почему бы вам не поехать на Трантор?

— Зачем это?

— Потому что от вас здесь мало пользы. Вы сам не свой. Да это и понятно. Кроме того, на Трантор можно поехать с еще одной задачей. Там находится старая Имперская Библиотека с полными записями Трудов Комиссии Селдона…

— Нет! Библиотека была полностью разворована и никому еще не пригодилась.

— Однажды она помогла Эблингу Мису.

— Откуда ты знаешь? Да, он сказал, что обнаружил Второй Фонд, и моя мать убила его пятью секундами позже. Это был единственный способ, чтобы он невольно не выдал его расположение Мулу. Но сделав это, она лишила всех возможности узнать, действительно ли Мис знал это место. В конце концов, никому другому никогда не удавалось узнать правды из этих записей.

— Эблинг Мис, если вы вспомните, работал под сильным воздействием ума Мула.

— Я это тоже знаю, но ум Миса находился, к тому же, в ненормальном состоянии. Ты или я знаем что-нибудь о свойствах ума, находящегося под эмоциональным контролем другого, о его способностях? В любом случае, я не поеду на Трантор.

Антор нахмурился.

— Ну ладно, зачем горячиться? Я только предложил это как… о Космос, я не понимаю вас. Вы выглядите на десять лет старше. У вас не жизнь, а просто ад. Вы не делаете ничего ценного здесь. На вашем месте я бы поехал и забрал девочку.

— Вот именно! Именно это я тоже хочу сделать. Вот поэтому я не сделаю этого. Послушай, Антор, и постарайся понять. Ты играешь… мы оба играем с чем-то, с чем бороться выше нашей власти. Если у человека есть здравый смысл, он понимает это, как ни донкихотствуй.

Пятьдесят лет мы знаем, что Второй Фонд — настоящий потомок и ученик математики Селдона. Это значит, и ты это тоже знаешь, что в Галактике не происходит ничего, что не играет роли в их вычислениях. Для нас вся жизнь — это серия случаев, встреча с которыми — импровизация. Для них вся жизнь — вероятность, которая должна быть вычислена заранее.

Но у них есть слабое место. Они работают со статистикой, а только массовое действие человечества точно неизбежно. Поэтому, какую роль играю я, как индивидуум, в предвиденном ходе истории, я не знаю. Возможно, у меня нет определенной роли, так как План оставляет индивидуумам неопределенность и свободную волю. Но я важен, и они — они, ты понимаешь — могут, по крайней мере, вычислить мою возможную реакцию. Поэтому я не доверяю своим порывам, своим желаниям, своим вероятным реакциям.

Я, пожалуй, преподнесу им не вероятную реакцию. Я останусь здесь, несмотря на то, что я отчаянно жажду уехать. Нет! Потому что я отчаянно жажду уехать.

Молодой человек мрачно улыбнулся:

— Вы не знаете свой разум настолько хорошо, насколько они могут его знать. Представьте, что, изучив вас, они могли рассчитывать на то, что, вы думаете, только думаете, является невероятной реакцией — просто заранее зная, какой будет линия ваших рассуждений.

— В таком случае, выхода нет. Ибо, если я последую рассуждениям, которые ты только что упомянул, и поеду на Трантор, они это тоже могут предвидеть. Это бесконечный цикл двойного-двойного-двойного надувательства. Неважно, как далеко я последую этому циклу. Я могу либо остаться, либо ехать. Сложный трюк с заманиванием моей дочери в другую половину Галактики не может означать, что мне нужно оставаться там, где я есть. Ведь я бы ойределенно остался, если бы они ничего не делали. Это могло быть сделано, только чтобы заставить меня уехать, и поэтому я остаюсь.

И кроме того, Антор, не все несет дыхание Второго Фонда, не все события являются марионеточными. Возможно, они не имели отношения к отъезду Аркадии, и возможно, она будет на Транторе в безопасности, в то время как остальные из нас мертвы.

— Нет, — резко сказал Антор, — теперь вы на ложном пути.

— У тебя есть другое объяснение?

— Есть, если вы послушаете.

— О, продолжай. У меня хватит терпения.

— Хорошо, тогда… насколько хорошо вы знаете свою дочь?

— Насколько хорошо может один индивидуум знать другого? Очевидно, мои знания неадекватны.

— Исходя из этого, и мои тоже, возможно, даже более того, но, по крайней мере, я видел ее свежим взглядом. Пункт первый: она дикий маленький романтик, единственный ребенок ученого-затворника, выросший в нереальном мире видео и приключений из книжных фильмов. Она живет в странной, созданной ею самой фантазии шпионства и интриги. Пункт второй: она умна, во всяком случае, достаточно умна, чтобы перехитрить нас. Она тщательно спланировала все, чтобы подслушать нашу первую встречу, и добилась успеха. Она тщательно спланировала поездку на Калган с Манном и добилась этого. Пункт третий: у нее есть сверхъестественное почитание ее бабушки, вашей матери, которая нанесла поражение Мулу.

Думаю, до сих пор я был прав? Тогда хорошо. Теперь, в отличие от вас, я получил полный отчет от Лейтенанта Дирижа и, вдобавок, мои источники информации на Калгане достаточно совершенны, и все они проверены. Мы знаем, например, что Хомиру Манну на совещании с Правителем Калгана был запрещен вход во дворец Мула, и что этот отказ был неожиданно отменен после того, как Аркадия поговорила с Леди Каллией, очень хорошим другом Первого Гражданина.

Дарелл прервал:

— Но откуда вы знаете все это?

— Во-первых, Дириж допрашивал Манна, что составило часть полицейской компании по обнаружению Аркадии. Естественно, у нас есть полный протокол вопросов и ответов.

А возьмите саму Леди Каллию. Говорят, что Стеттин потерял к ней интерес, но слухи не подтверждаются фактами. Она не только остается незаменимой, не только способна переделать отказ правителя Манну в разрешение, но даже может открыто устроить побег Аркадии. Ну да, десяток солдат вокруг закрытого дворца Стеттина дали показания, что видели их вместе в последний вечер. При всем этом она осталась безнаказанной. Это несмотря на тот факт, что Аркадий искали с видимым усердием.

— Ну и каков же твой вывод из всего этого бессвязного потока информации?

— Что побег Аркадии был устроен.

— Как я и сказал.

— С этим дополнением. Что Аркадия должна была знать, что он устроен, что Аркадия, смышленая девочка, которая повсюду видела интригу, увидела и эту и последовала своему типу объяснения. Они хотели, чтобы она вернулась в Фонд, и поэтому она поехала на Трантор вместо этого. Но почему на Трантор?

— Да, почему?

— Потому что именно там Бэйта, ее обожаемая бабушка, оказалась, когда она обратилась в бегство. Сознательно или бессознательно Аркадия скопировала это. И очень интересно, не спасалась ли Аркадия от того же врага?

— От Мула? — спросил Дарелл с вежливым сарказмом.

— Конечно, нет. Я думаю, от врага, с интеллектом которого она не могла бороться. Она бежала от Второго Фонда или его влияния, что могла обнаружить на Калгане.

— О каком это влиянии ты говоришь?

— Вы думаете, Калган свободен от этой вездесущей опасности? Почему-то мы оба пришли к выводу, что побег Аркадии был устроен. Правильно? Ее искали и нашли, но умышленно дали ускользнуть с помощью Дирижа. С помощью Дирижа, вы понимаете? Но как это было? Потому что он был нашим человеком. Но как они узнали это? Они рассчитывали, что он станет предателем? А, док?

— Но ведь ты говоришь, что они искренне думали освободить ее. Откровенно говоря, ты меня немного утомил, Антор. Заканчивай, я хочу пойти спать.

— Я скоро закончу. — Антор достал из внутреннего кармана небольшую пачку фотозаписей. Это были знакомые кривые энцефалографа.

— Мыслительные волны Дирижа, — небрежно сказал Антор, — взятые, когда он вернулся.

Даже невооруженному глазу Дарелла все было совершенно очевидно, и лицо посерело, когда он поднял его.

— Его контролируют.

— Именно. Он позволил Аркадии бежать не потому, что был нашим человеком, а потому что был человеком Второго Фонда.

— Даже после того, когда он узнал, что она едет на Трантор, а не на Терминус.

Антор пожал плечами:

— Его направили, чтобы он позволил ей уйти. У него не было возможности изменить это. Вы понимаете, он был только инструментом. И все-таки Аркадия последовала наименее вероятным путем, и, наверное, в безопасности. Или, по крайней мере, в безопасности на то время, пока Второй Фонд не изменит планы, чтобы принять во внимание это измененное положение вещей…

Он остановился. На видео замерцал небольшой сигнальный огонек. В частной сети это означало экстренные новости. Дарелл тоже увидел это и по долголетней привычке механическим движением включил видео. Они прервались на середине предложения, но еще до его завершения узнали, что «Хобер Мэллоу» или его обломки были найдены и что впервые за полвека Фонд опять был в состоянии войны.

Антор крепко сжал зубы.

— Хорошо, док, вы все слышали. Калган атаковал, а Калган под контролем Второго Фонда. Вы последуете примеру вашей дочери и поедете на Трантор?

— Нет. Я буду рисковать здесь.

— Доктор Дарелл, вы не так умны, как ваша дочь. Интересно, насколько вам можно доверять. — Он задержал на мгновение долгий, спокойный взгляд на Дарелле, а потом, не сказав ни слова, ушел.

И оставил Дарелла в сомнении и почти в отчаянии.

По забытому видео показывали мешанину из захватывающих кадров и звуков, возбужденно, в деталях описывая первый час войны между Калганом и Фондом.

17. Война

Мэр Фонда тщетно пригладил щетину волос, обрамляющих череп, и вздохнул.

— Потерянные годы, неиспользованные возможности. Я никого не обвиняю, доктор Дарелл, но мы заслуживаем поражения.

Дарелл спокойно сказал:

— Я не вижу причин для отсутствия уверенности в событиях, сэр.

— Отсутствие уверенности! Отсутствие уверенности! Клянусь Галактикой, доктор Дарелл, на чем может быть основано другое отношение? Идите сюда…

Он полуподвел, полуподтолкнул Дарелла к прозрачному яйцу, грациозно установленному на крошечном силовом поле подставки. От прикосновения руки Мэра оно осветилось внутри, точная трехмерная модель двойной галактической спирали.

— В желтом цвете, — взволнованно сказал Мэр, — у нас район Космоса, находящийся под контролем Фонда, в красном — под контролем Калгана.

То, что увидел Дарелл, был красный круг, находящийся внутри вытянутого желтого кулака, который окружал его со всех сторон, кроме направления к центру Галактики.

— Галактография, — сказал Мэр, — наш самый большой враг. Наши адмиралы не делали секретов из нашей почти беспомощной стратегической позиции. Заметьте. У врага есть внутренние линии связи. Он сконцентрирован, может встретить нас со всех сторон с одинаковой легкостью. Он может защитить себя при минимуме сил.

Мы растянуты. Среднее расстояние между населенными системами внутри Фонда почти в три раза больше, чем внутри Калгана Например, чтобы добраться от Сантанни до Локриса, нужно проделай путешествие в двадцать пять сотен парсеков, но только восемыхл парсеков для них, если мы остаемся внутри наших соответствующих территорий…

Дарелл сказал:

— Я все это понимаю, сэр.

— Но вы не понимаете, что это может означать поражение.

— Есть нечто большее, чем расстояние, в войне. Я говорю, мы не можем проиграть. Это совершенно невозможно.

— Но почему вы так говорите?

— Потому что у меня есть собственное толкование Плана Селдона.

— О, — губы Мэра скривились, и он хлопнул сомкнутыми за спиной руками, — так вы тоже полагаетесь на мистическую помощь Второй Фонда?

— Нет. Только на помощь неизбежности… и на смелость и настойчивость.

И все-таки, даже будучи твердо убежденным, он думал…

Что, если…

Допустим… Что, если Антор прав, и Калган стал непосредственным инструментом психических колдунов. Что, если их целью было нанести поражение и разрушить Фонд. Нет! В этом не было смысла!

И все-таки…

Он горько улыбнулся. Всегда одно и то же. Всегда всматриваться и всматриваться через глухой гранит, который для врага так прозрачен.

Ту же галактографическую истину ситуации заметил Стеттин.

Правитель Калгана стоял перед близнецом галактической модели которую рассматривали Мэр и Дарелл. Если не считать того, что там где Мэр хмурился, Стеттин улыбался.

Адмиральская форма внушительно сверкала на его массивной фигуре. Темно-красная лента Ордена Мула, которым его наградил прежний Первый Гражданин, шесть месяцев спустя смещенный им не без насилия, охватывала по диагонали его грудь от правого плеча к талии. Серебряная Звезда с Двойными Кометами и Шпагами сверкала бриллиантами на его левом плече.

Он обратился к шестерым из своего генерального штаба, чьи формы были только чуть менее напыщенными, чем его собственная, и к своему Первому Министру, худому и седому, — темная паутина, потерявшаяся в блеске.

Стеттин сказал:

— Думаю, что решения ясны. Мы можем ждать. Для них каждый день промедления будет еще одним ударом по моральному состоянию. Если они попытаются защитить все части своего государства, они растянутся, и мы Сможем прорваться двумя одновременными ударами здесь и здесь.

Он показал направления на галактической модели — два белых копья из красного шара рассекли желтый кулак, отрезая Терминус с обеих сторон плотной дугой.

— Таким образом, мы разобьем их флот на три части, которые могут потерпеть поражение в отдельности. Если они сконцентрируются, они добровольно отдадут две трети своих владений, что, скорей всего, приведет к угрозе восстания.

Одинокий тонкий голос Первого Министра прорезал наступившую тишину.

— Через шесть месяцев, — сказал он, — Фонд станет на шесть месяцев сильнее. Их ресурсы больше, что мы все знаем, их флот в количественном отношении сильнее, их людские ресурсы фактически неисчерпаемы. Возможно, быстрый удар был бы безопаснее.

Его голос был наименее влиятельным из всех присутствующих. Правитель Стеттин улыбнулся и сделал вялый жест рукой.

— Шесть месяцев или, если необходимо, год, нам ничего не будет стоить. Люди Фонда не могут подготовиться, они идеологически не способны на это. Это в самой их философии — верить, что Второй Фонд спасет их. Но не в этот раз, а?

Люди в комнате беспокойно зашевелились.

— Мне кажется, вам не хватает уверенности, — сказал холодно Стеттин. — Вам что, еще раз описать доклады наших агентов на территории Фонда, или повторить сведения, добытые господином Хомиром Манном, агентом Фонда, который теперь у нас… э… на службе? Давайте отложим, господа.

Стеттин вернулся в личные апартаменты с все еще застывшей улыбкой на лице. Он иногда думал об этом Хомире Манне. Странный безвольный тип, который, конечно, не оправдал возложенных поначалу ожиданий. И все-таки он был набит интересной информацией, которая убеждала, особенно когда присутствовала Каллия.

Его улыбка стала шире. В конце концов, от этой старой дуры была своя выгода. По крайней мере, она лестью получила от Манна больше, чем смог он, и с меньшим волнением. Почему бы не отдать ее Манну? Он нахмурился. Каллия. Она и ее глупая ревность. Космос! Если бы у него все еще была девчонка Дарелла… Почему он не растер ей голову в порошок за это?

Он не мог этого понять.

Может, потому что она поладила с Манном. А он нуждался в Манне. Например, именно Манн показал, что, по крайней мере, по убеждению Мула, Второго Фонда не было. Его адмиралам необходимо такое заверение.

Он бы хотел сделать эти доказательства общедоступными, но было лучше, чтобы Фонд верил в их несуществующую помощь. Действительно Каллия указала на это? Это она сказала.

Да ну, чепуха! Ничего она не могла сказать.

И все-таки…

Он потряс головой, чтобы в ней прояснилось, и стал думать о другом.

18. Мир-призрак

Трантор был миром отбросов и возрождения. Помещенный, как поблекший драгоценный камень, среди беспорядочно скучившихся солнц в центре Галактики — в пригоршнях и грудах звезд, нагроможденных в бесцельном изобилии, — он поочередно грезил то о прошлом, то о будущем.

Было время, когда иллюзорные нити контроля протягивались от его металлического покрова до самых краев звездных миров. Это был единый город, служащий кровом четыремстам миллиардам администраторов, самая могущественная столица из всех когда-либо существовавших.

До тех пор, пока, в конце концов, распад Империи не достиг его и столетие назад во время Великого Разбоя его убывающие силы сами не надломились и не разрушились навсегда.

В губительном аду взрывов металлическая оболочка, окружающая планету, сморщилась и съежилась в болезненную насмешку над собственной грандиозностью.

Оставшиеся в живых выдирали покрытие и продавали его другим планетам за зерно и скот. Земля еще раз была обнажена, и планета вернулась к своим началам. В расширяющихся зонах примитивного земледелия забыли ее сложное и великолепное прошлое.

Или старались забыть, несмотря на по-прежнему внушительные останки сводов, массивными руинами громоздящиеся к небу в горьком и величественном молчании.

С волнением в сердце смотрела Аркадия на металлический край горизонта. Деревня, в которой жили Палверы, была для Аркадии только кучей домов — маленьких и незатейливых. Окружившие ее поля были полосами золотисто-желтой, густой пшеницы.

Но там, сразу за видимой линией, находилась память о прошлом, все еще светящаяся в незаржавленном великолепии и вспыхивающая огнем, где солнце Трантора охватывало ее отраженными световыми бликами. Она была там однажды за три месяца с тех пор, как прибыла на Трантор. Она взобралась на разбитый гладкий тротуар и рискнула войти в молчаливые, покрытые пылью сооружения, куда свет проникал сквозь дыры в изуродованных стенах и перекрытиях.

Это было затвердевшей сердечной болью. Это было богохульством.

Она устремилась оттуда, разбудив металлическое эхо, и бежала до тех пор, пока ее ноги вновь мягко не ударились о землю.

И только тогда она смогла с тоской посмотреть назад. Еще раз потревожить эти громады она не осмелилась.

Она знала — где-то в этом мире она родилась, возле старой Императорской Библиотеки, которая была Трантором из Трантора, священнейшей из священных, святыней из святынь! Во всем мире она одна спаслась во время Великого Разбоя, и столетие оставалась полной и нетронутой — вызовом Вселенной.

Там Хэри Селдон и его группа сплели невообразимую свою паутину. Там Эблинг Мис раскрыл их секрет и оцепенело сидел в своем безбрежном удивлении, пока не был убит, чтобы он не смог разгласить тайну.

Там, в Императорской Библиотеке, десять лет жили ее бабушка и дедушка, пока не умер Мул и они не смогли вернуться в возродившийся Фонд.

Туда, в Императорскую Библиотеку, вернулся ее отец со своей невестой, чтобы еще раз попытаться найти Второй Фонд, но он потерпел неудачу. Там она родилась, и там умерла ее мать.

Она бы хотела побывать в Библиотеке, но Прим Палвер покачал своей круглой головой:

— Это за тысячи миль отсюда, Аркадия, а у нас так много работы. Кроме того, не очень хорошо вторгаться туда. Ты знаешь, это святыня…

Но Аркадия знала, что у него нет желания посетить Библиотеку, это был тот же случай, что и с дворцом Мула. Это был все тот же суеверный страх со стороны пигмеев настоящего к реликвиям гигантов прошлого.

Однако было бы ужасно обижаться за это на забавного маленького человека. Она была на Транторе около трех месяцев, и все это время он и она — Папа и Мама — замечательно относились к ней…

А как обстояло с ее возвращением? Зачем втягивать их в общую гибель? Она предупредила их, что, возможно, отмечена для уничтожения? Нет! Она позволила им взять на себя смертельную роль покровителей.

Ее невыносимо мучили угрызения совести, но был ли у нее выбор?

Она неохотно спустилась по лестнице к завтраку. И услышала голоса.

Прим Палвер, выгнув пухлую шею, заткнул салфетку за воротник рубашки и с нескрываемым удовольствием протянул руку за яйцами-пашот.

— Я был вчера в городе, Мама, — сказал он, орудуя вилкой и почти глотая слова — вместе с внушительным куском.

— И что в городе, Папа? — безразлично спросила Мама, садясь, внимательно оглядывая стол и вновь поднимаясь — за солью.

— А, ничего хорошего. Прибыл корабль с калганийского пути, с газетами оттуда. Там война.

— Война! Вот как! Ну и пусть себе ломают свои шеи, если у них нет ума. Кстати, тебе выплатили по чеку? Папа, я еще раз тебе говорю. Предупреди старого Коскера, что это не единственный кооператив в мире. Плохо уже и то, что они платят столько, что мне стыдно сказать друзьям. Но, по крайней мере, они могли бы это делать вовремя!

— Вовремя, шмомремя, — раздраженно сказал Папа. — Слушай, не болтай глупостей за завтраком, у меня кусок в горле застрянет. — Он отомстил опустошением среди намазанных маслом тостов, говоря это. И несколько более сдержанно добавил: — Калган с Фондом воюют. И это продолжается два месяца.

Его руки устремились одна к другой в насмешливом представлении космической битвы.

— Хм-м-м. И что происходит?

— Плохо для Фонда. Ну, ты видела Калган, все солдаты. Они были готовы. Фонд — нет, и поэтому — пф!

Неожиданно Мама положила вилку и зашипела:

— Дурак!

— А?

— Дубина! Вечно разеваешь рот и болтаешь что не надо!

Она сделала быстрый жест, и когда Папа посмотрел через ее плечо, там стояла Аркадия, застывшая в дверном проеме.

Она сказала:

— Фонд воюет?

Папа беспомощно посмотрел на Маму, потом кивнул.

— И они проигрывают?

Снова кивок.

Аркадия почувствовала, как невыносимо перехватило горло, и медленно приблизилась к столу.

— Все кончено? — прошептала она.

— Кончено? — переспросил Папа с фальшивой искренностью. — Кто сказал, что все кончено? На войне разное может случиться. И… и…

— Садись, дорогая, — успокаивающе сказала Мама. — Какие разговоры перед завтраком. Без еды в желудке человек просто нездоров.

Но Аркадия проигнорировала ее.

— Калганийцы на Терминусе?

— Нет, — сказал Папа серьезно. — Новости с прошлой недели, и Терминус все еще сражается. Это честно. Я говорю праву. И Фонд все еще силен. Хочешь, чтобы я дал тебе газеты?

— Да!

Она прочитала их вместо завтрака — и пока читала, глаза ее темнели. Сантанни и Корелл сдались без борьбы. Эскадру Военного Флота Фонда заманили в ловушку, в рассеяно освещенный сектор Инфи, и уничтожили почти до последнего корабля.

И теперь Фонд сводился к центру Четырех Королевств, первоначальному государству, которое было создано под руководством Сэлвора Хардина, первого Мэра. Но он все еще боролся, и все еще оставался шанс, и что бы не случилось, она должна сообщить отцу. Каким-то образом ее слова должны достичь его ушей. Она должна!

Но как? На пути война.

После завтрака она спросила Папу:

— Господин Палвер, вы не скоро поедете снова в командировку?

Папа сидел в большом кресле на лужайке перед домом, греясь на солнце. Толстая сигара тлела между его пухлых пальцев, и он был похож на блаженствующего мопса.

— Командировку? — повторил он лениво. — Кто знает. Прекрасный отпуск, и он еще не закончился. К чему говорить о новой командировке? Ты обеспокоена, Аркади?

— Я? Нет. Мне нравится здесь. Вы очень добры ко мне, вы и госпожа Палвер.

Он махнул рукой, отметая ее слова.

Аркадия сказала:

— Я думала о войне.

— Не думай об этом. Что ты можешь сделать? Если ты ничем не можешь помочь, зачем мучить себя?

— Но я думала, что Фонд потерял большинство своих фермерских миров. У них там, наверное, нормированные пайки.

Папа почувствовал себя неловко.

— Не беспокойся. Все будет хорошо.

Она едва слушала:

— Думаю, я смогла бы доставить им провизию, вот что. Вы знаете, после того, как умер Мул и Фонд восстал, Терминус на время был почти изолирован, и Генерал Притчер, который ненадолго сменил Мула, осаждал его. Провизии было страшно мало, и мой отец говорит, что его отец рассказывал ему, что у них были только сухие аминокислотные концентраты, ужасные на вкус. Конечно, одно яйцо стоило двести кредитов. А потом они прорвали осаду как раз вовремя, и с Сантанни прибыли корабли с провиантом. Должно быть, это было ужасное время. Наверное, так теперь повсюду.

Возникла пауза, а затем Аркадия сказала:

— Вы знаете, спорю, что Фонд захотел бы заплатить теперь контрабандные цены за продукты. Двойную, тройную, даже больше. Вот здорово, если бы какой-нибудь кооператив, например, здесь, на Транторе, взялся бы за эту работу. Они могли бы потерять несколько кораблей, но держу пари, стали бы миллионерами, до того как война закончится. В старые времена Торговцы Фонда всегда пользовались этим. Там, где война, они продадут все, в чем нуждаются, воспользовавшись случаем. Галактика, из одной поездки они извлекали выгоду в целых два миллиона! Это из того, что смогли перевезти на одном корабле.

Папа пошевелился. Сигара его погасла, забытая.

— Сделка на продукты, а? Хм-м-м… Но Фонд так далеко.

— О, я знаю. Думаю, вы не смогли бы сделать это прямо отсюда. Полетев обычным кораблем, вы, наверное, не смогли бы добраться ближе Массены или Смушика. Но после этого вы бы могли нанять небольшой разведчик или что-то в этом роде и проскользнуть через линию фронта.

Папина рука приглаживала волосы, пока он подсчитывал.

Две недели спустя приготовления к поездке были завершены. Мама большую часть времени ругалась. Сначала, за неискоренимое упрямство, с которым Папа добивался самоубийства. Затем, за невероятную упертость, с которым он отказывался позволить ей сопровождать его.

Папа сказал:

— Мама, почему ты ведешь себя как сварливая старуха? Я не могу взять тебя. Это мужская работа. Ты думаешь, война что? Забава? Детская игра?

— Тогда почему ты едешь? Разве ты мужчина — ты старый дурак, стоящий одной ногой в могиле. Пусть кто-нибудь из молодых едет… а не толстый и лысый, как ты.

— Я не лысый, — с чувством собственного достоинства возразил Папа. — У меня еще хватает волос. И почему это не я должен получить комиссионное вознаграждение? Почему молодой? Послушай, это может означать миллионы.

Она знала это и умолкала.

Перед отъездом Аркадия видела его однажды. Она спросила:

— Вы отправляетесь на Терминус?

— Да, а что? Ты сама говоришь, что им нужен хлеб, и рис, и картофель. Вот я заключу с ними сделку, и они получат все это.

— Ну, тогда… только одна вещь, если вы едете на Терминус, не могли бы вы… повидать моего отца?

И Папино лицо сморщилось и, казалось, растаяло от сочувствия.

— О… и я еще ждал, пока ты скажешь. Конечно, я повидаю его. Я скажу ему, что ты в безопасности и что все хорошо, и что когда война закончится, я привезу тебя обратно.

— Спасибо. Я расскажу, как найти его. Его имя доктор Торан Дарелл, и он живет в Стэнмарке. Это сразу за Терминус-Сити, и вы можете добраться туда регулярным самолетом. Мы живем на Чэннел-Драйв 55.

— Подожди, я запишу.

— Нет, нет. — Рука Аркадии сделала стремительное движение. — Вы ничего не должны записывать. Вы должны запоминать… и найти его без посторонней помощи.

У Папы был недоуменный вид. Потом он пожал плечами:

— Ну, хорошо. Чэннел-Драйв 55 в Стэнмарке, сразу за Терминус-Сити, и добраться туда самолетом. Все правильно?

— Еще одна вещь.

— Да?

— Не передадите ему кое-что от меня?

— Конечно.

— Я хочу сказать вам на ухо.

Он прислонил к ней свою пухлую щеку, и тихие шепчущие звуки перешли от одной к другому.

У Папы стали круглыми глаза:

— Это то, что ты хочешь мне сказать? Но какой в этом смысл?

— Он будет знать, что вы имеете в виду. Только скажите, что я послала их и что я сказала, он будет знать, что это значит. И вы повторите их точно так, как я вам сказала. Не другие. Вы их не забудете?

— Как я могу забыть? Пять небольших слов. Послушай…

— Нет, нет. — Девочка подпрыгнула от возбуждения. — Не повторяйте. Никогда не повторяйте их. Забудьте об этом, и не говорите их никому, кроме моего отца. Обещайте мне.

Папа опять пожал плечами:

— Я обещаю! Хорошо!

— Хорошо, — угрюмо повторила Аркадия, и когда он пошел по дороге, туда, где его ждало аэротакси, чтобы доставить в космопорт, она думала, подписала ли она ему смертный приговор. И увидит ли она его когда-нибудь снова.

Аркадия едва отважилась снова войти в дом, чтобы встретиться с хорошей, доброй Мамой. Может быть, когда все кончится, она просто убьет себя за то, что им сделала.

19. Конец войны

Битва при Квоуристоне, сражение, происходившее 9.17.377 Э.Ф. между силами Фонда и силами Правителя Калгана Стеттина, стало последней значительной битвой времени Междуцарствия…

Галактическая Энциклопедия.

Джоул Тербор, в новой для себя роли военного корреспондента, упаковал свое крупное тело в униформу Флота, и ему это, в общем-то, нравилось. Он получал удовольствие от того, что снова был в эфире, и несколько неприятная беспомощность тщетной борьбы со Вторым Фондом способствовала тому, что борьбу другого рода — с реальными кораблями и обыкновенными людьми — он воспринял с воодушевлением.

Конечно, борьба Фонда не отличалась победами, но к этому еще можно было подходить философски. После шести месяцев главный центр Фонда был в неприкосновенности, и самое ядро Флота все еще жило. С новыми пополнениями с начала войны он был почти так же силен численностью, чем до поражения в Ифни, и стал сильнее технически.

А тем временем планетарная оборона укреплялась, вооруженные силы тренировались, управленцы подзабыли, что такое бюрократизм, и большая часть калганийского флота несколько сбивала темпы продвижения из-за необходимости оккупировать «захваченные» территории.

В тот момент Тербор был с Третьим Флотом на внешних подходах Анакреонского Сектора. В соответствии со своей установкой сделать это «войной простого человека», он интервьюировал Феннела Лимора, Инженера Третьего Класса, добровольца.

— Офицер, расскажите нам немного о себе, — сказал Тербор.

— А что тут рассказывать, — Лимор пошаркал ногами и позволил робкой, застенчивой улыбке появиться на лице, как будто он мог тоже видеть миллионы тех, кто, без сомнения, видел его в этот момент. — Я локрианец. Имел работу на фабрике аэромашин в главном отделе и хорошую зарплату. Я женат, двое детей, обе девочки. Послушайте, не мог бы я передать им привет, мог бы я… в том случае, если они смотрят.

— Вперед, офицер. Видео все твое.

— О звезды, спасибо. — Он забормотал: — Привет, Милла, если ты слышишь меня, у меня все хорошо. С Санни все в порядке? А Томма? Я думаю о вас все время и, может быть, приеду в отпуск, когда мы вернемся в порт. Я получил твою продуктовую посылку, но отправил назад. У нас здесь регулярное общее питание, но говорят, что гражданским приходится туговато. Все, пожалуй.

— Я навещу ее в следующий раз, когда буду на Локрисе, и будь уверен, у нее нет недостатка в продуктах. О’кей?

Молодой парень широко улыбнулся и кивнул:

— Спасибо вам, господин Тербор. Очень вам благодарен.

— Хорошо. Может, ты скажешь нам тогда… Ты ведь доброволец?

— Конечно. Если кто-то нападает, я не должен ждать, чтобы кто-нибудь втащил меня за уши. Я вступил в тот день, когда услышал о «Хобере Мэллоу».

— Вот замечательный дух. Ты участвовал во многих действиях? Я заметил, ты носишь две боевые звезды.

Офицер фыркнул:

— Это были не битвы, это были погони. Калганийцы не сражаются, если у них нет преимущества пяти к одному. Даже тогда они просто вклиниваются и пытаются подорвать нас корабль за кораблем. Мой кузен был в Инфи на корабле, который удирал, на старом «Эблинге Мисе». Он говорит, там было то же самое. Их Главный Флот был только против одного нашего крыла, и даже там, где у нас осталось только пять кораблей, они продолжали подкрадываться, вместо того, чтобы сражаться. Мы подбили вдвое больше их кораблей в той битве.

— Значит, ты думаешь, мы победим в войне?

— Конечно, теперь, когда мы не отступаем. Если бы дела пошли слишком плохо, тогда бы я ждал, что вмешается Второй Фонд. У нас еще есть План Селдона, и они это тоже знают.

Губы Тербора немного скривились.

— Так вы рассчитываете на Второй Фонд?

Последовал искренне удивленный ответ:

— Да, а разве не все рассчитывают?

Младший Офицер Типпеллум вошел в каюту Тербора после обзорного прогноза. Он ткнул сигаретой в сторону корреспондента и сдвинул назад фуражку, которая еле удерживалась на затылке.

— Мы взяли в плен одного, — сказал он.

— Да?

— Суматошный коротышка. Прикидывается нейтралом — дипломатическая неприкосновенность, не меньше. Похоже, они не знают, что с ним делать. Его имя Палвро, Полвер, что-то в этом роде, и он говорит, что он с Трантора. Не знаю, что, во имя Космоса, он делает в зоне боевых действий.

Но Тербор уселся на своей койке, и сон, в который он почти погрузился, был забыт. Он вспомнил очень хорошо свою последнюю встречу с Дареллом, за день, до того, когда была объявлена война, и он уезжал.

— Прим Палвер, — сказал он. Это было утверждение.

Типеллум помолчал и дал просочиться дыму из уголков рта.

— Да, — сказал он, — но как, о Космос, ты узнал?

— Неважно. Могу я увидеть его?

— Космос, откуда я знаю! Он у старика в каюте для допроса. Все рассчитывают, что он шпион.

— Скажи старику, что я его знаю, если он тот, за кого себя выдает. Я возьму ответственность на себя.

Капитан Диксил на флагмане Третьего Флота беспрестанно смотрел на Большой Детектор. Ни один корабль не мог укрыться, будучи источником атомного излучения, даже если он лежал инертной массой, и каждая центральная точка такого излучения была небольшой искоркой в трехмерном поле.

Каждый из кораблей Фонда был на учете, и ни одна посторонняя искра не могла проскочить. Потому и пойман был маленький шпион — коротышка, прикидывающийся нейтралом. На время этот чужой корабль вызвал движение в командирской рубке. Тактика нуждалась в изменении незамедлительно. А как иначе…

— Вы уверены, что все как надо? — сказал Капитан.

Командор Ценн кивнул:

— Я поведу свою эскадру через гиперкосмос: радиус 10.00 парсеков; зета, 268.52 градуса; пи, 84.15 градусов. Возвращение на базу в 13.30. Общее отсутствие 11.83 часа.

— Хорошо. Теперь мы будем рассчитывать на точечный ориентир возвращения, что касается пространства и времени. Понятно?

— Да, Капитан. — Он посмотрел на часы. — Мои корабли будут готовы к 01.40.

— Хорошо, — сказал Капитан Диксил.

Калганийская эскадра еще не была в зоне детектора, но скоро будет. Об этом поступила независимая информация. Без эскадры Ценна силы Фонда были очень сильно сокращены. Но Капитан был совершенно уверен. Совершенно уверен…

Прим Палвер печально посмотрел вокруг. Сначала на высокого тощего Адмирала, затем на других, всех в форме, а сейчас на этого последнего, большого и толстого, с расстегнутым воротником и без галстука, не похожего на всех остальных, который сказал, что хочет поговорить с ним.

Джоул Тербор говорил:

— Я точно знаю, Адмирал, что здесь дело гораздо серьезнее, и я вам говорю — если мне позволят поговорить с ним несколько минут, я мог бы разрешить теперешние сомнения.

— А что это за причина, по которой вы не можете задать ему вопросы при мне?

Тербор поджал губы, и вид у него был упрямый.

— Адмирал, — сказал он, — когда меня прикомандировали к вашим кораблям, Третий Флот получал превосходную прессу. Можете поставить людей за дверью, если хотите, и можете вернуться через пять минут. Но уж посодействуйте мне немного, и ваша общественная информация не пострадает. Вы понимаете меня?

Адмирал понял.

Потом, когда Тербор остался один, он повернулся к Палверу и сказал:

— Быстро… как имя девочки, которую ты похитил.

И Палверу осталось лишь вытаращиться на него и качать головой.

— Никакой чепухи, — сказал Тербор. — Если ты не ответишь, ты будешь шпионом, а шпионов в военное время расстреливают без суда.

— Аркадия Дарелл! — задыхаясь, ответил Палвер.

— Вот как! Хорошо. Она в безопасности?

Палвер кивнул.

— Лучше бы тебе в этом не сомневаться, или это для тебя плохо кончится.

— Она здорова и в полной безопасности, — слабо сказал Палвер.

Вернулся Адмирал.

— Ну?

— Этот человек, сэр, не шпион. Вы можете мне поверить. Я ручаюсь за него.

— Вот как? — Адмирал нахмурился. — Значит, он представляет сельскохозяйственный кооператив на Транторе, который хочет заключить торговую сделку с Терминусом по доставке зерна и картофеля. Ладно, но он не может уехать сейчас.

— Почему? — быстро спросил Палвер.

— Потому что мы в гуще сражения. Когда оно закончится… допуская, что мы будем все еще живы, мы доставим вас на Терминус.

Калганийский Флот, который заполнил космос, обнаружил корабли Фонда на огромной дистанции, и сам был обнаружен. Как маленькие светлячки друг у друга на Больших Детекторах, они сближались в пустоте.

И, нахмурившись, Адмирал Фонда сказал:

— Это, должно быть, их основные силы. Посмотрите на их количество. — Затем: — Мы их не остановим, даже учитывая группу Ценна.

Командор Ценн ушел несколько часов назад, при первом обнаружении приближающегося противника. Теперь уже невозможно изменить план. Он либо работал, либо нет, но Адмирал чувствовал себя вполне спокойно. Так же, как офицеры. Так же, как рядовые.

Снова светлячки.

Они вспыхивали четкими порядками, словно в смертельном танце. Флот Фонда медленно отходил назад. Прошло несколько часов, и Флот медленно отклонился, чуть выманив наступающего врага с его курса, потом еще.

В умах полководцев сражения был определенный объем пространства, который должен быть занят калганийскими кораблями. Из этого пространства уползали фондовцы, в него проскользнули калганийцы. Тех, что остались внутри, не тронули.

Все зависело от нежелания кораблей Правителя Стеттина самим проявить инициативу, от их желания остаться там, где не атаковали.

Капитан Диксил безразлично смотрел на часы. Было 13.10.

— У нас есть двадцать минут, — сказал он.

Лейтенант рядом с ним напряженно кивнул.

— Пока все идет хорошо, Капитан. У нас их заперто больше девяноста процентов. Если мы сможем держать их таким образом…

— Да! Если…

Корабли Фонда снова медленно двигались вперед, очень медленно. Не так стремительно, чтобы заставить калганийцев отступить, но достаточно быстро, чтобы только отбить у них охоту наступать. Те предпочли выжидать.

А минуты шли.

В 13.25 на семидесяти пяти кораблях Фонда прозвучал адмиральский зуммер, и они создали максимум ускорения в лоб калганийскому флоту, который был в три раза сильнее. Калганийские щиты вступили в действие, испустив лучи огромной энергии. Каждый из трехсот кораблей сконцентрировался в одном направлении, в направлении этих сумасшедших атакующих, которые подходили неумолимо и бесстрашно, и…

В 13.30 из ниоткуда появились пятьдесят кораблей под командованием Ценна в одном прыжке через гиперкосмос к рассчитанному месту в рассчитанное время — и направились в стремительной ярости на неприкрытый тыл калганийцев.

Ловушка сработала превосходно.

На стороне калганийцев все еще было численное преимущество, но они были не в том настроении, чтобы считать. Их первым движением было бежать, и порядок войск, однажды разрушенный, стал только более уязвимым, так как вражеские корабли создали путаницу на дороге друг у друга.

Через некоторое время это стало походить на крысиную охоту.

Их трехсот калганийских кораблей, ядра и гордости флота, что-то около шестидесяти или меньше, многие в состоянии почти безнадежном, добрались до Калгана. Потери Фонда составили восемь кораблей из общего числа в сто двадцать пять.

Прим Палвер приземлился на Терминусе в разгар торжества. Он нашел фурор отвлекающим, но, прежде чем покинуть планету, довел до конца два дела и получил одну просьбу.

Этими двумя делами были:. 1) заключить договор, по которому кооператив Палвера доставлял двадцать грузовых кораблей определенной пищевой продукции ежемесячно в течение следующего года по военным ценам без (спасибо недавней битве) соответствующего военного риска; и 2) передать доктору Дареллу пять коротких слов Аркадии.

На мгновение пораженный Дарелл уставился на него широко открытыми глазами, а потом обратился с просьбой. Он просил передать ответ Аркадии. Палверу ответ понравился, он был простой и имел смысл: «Теперь возвращайся. Никакой опасности больше нет».

Правитель Стеттин был в гневе и отчаянии. Наблюдать, как его оружие разрушается в руках; чувствовать, как крепкая структура военной мощи разрывается, словно гнилая нить, которой она неожиданно оказалась, — тут и флегма превратилась бы в бушующую лаву. И все-таки он ничего не мог сделать — и знал это.

Он не спал по-настоящему хорошо неделями. Он три дня не брился. Он отменил все аудиенции. Его адмиралы были предоставлены самим себе, и никто лучше Правителя Калгана не знал, что пройдет немного времени — и не потребуется дальнейших поражений. Ему придется бороться с внутренним восстанием.

Лев Мейрус, Первый Министр, помочь не мог. Он стоял здесь, спокойный и неприлично старый, как всегда поглаживая тонким, нервным пальцем морщинистую линию от носа к подбородку.

— Ну, — закричал на него Стеттин, — сделай что-нибудь. Мы стоим здесь побежденные, ты понимаешь? Побежденные! А почему? Я не знаю, почему. Ты знаешь, почему?

— Думаю, да, — спокойно сказал Мейрус.

— Измена! — Слово было произнесено тихо, как и последующие. — Ты знал об измене и молчал. Ты служил дураку, которого я сверг с поста Первого Гражданина, и ты думаешь, что сможешь служить любой вонючей крысе, заменившей меня. Если ты делал так, я вырву за это твои кишки и сожгу их на твоих глазах.

Мейрус никак не отреагировал.

— Я пытался передать вам мои сомнения не однажды, а много раз. Я прожужжал вам уши, но вы предпочитали советы других, потому что это лучше подходило вашему самолюбию. Дела обернулись не так, как я боялся, но даже хуже. Если вы не хотите слушать сейчас, скажите это, сэр, и я уйду. И рано или поздно буду иметь дело с вашим преемником, первым актом которого, без сомнения, будет подписание мирного договора.

Стеттин выпучил на него покрасневшие глаза, огромные кулаки сжимались и медленно разжимались.

— Говори, ты, серый слизняк. Говори!

— Я вам часто говорил, сэр, что вы не Мул. Вы можете контролировать корабли и орудия, но вы не можете контролировать умы своих подданных. Вы понимаете, сэр, с кем вы воюете? Вы воюете с Фондом, который никогда не терпел поражения. С Фондом, который защищен Планом Селдона. Фондом, которому предназначено сформировать новую Империю.

— Плана нет. Больше нет. Так сказал Манн.

— Тогда Манн ошибается. А если он и был прав, что тогда? Вы и я, сэр, мы не народ. Мужчины и женщины Калгана и подчиненные ему миры полностью и глубоко верят в План Селдона, так же как и все жители этого конца Галактики. Почти четырехсотлетняя история учит нас, что Фонд не может быть побежден. Ни королевства, ни военачальники, ни сама старая Галактическая Империя не смогли сделать этого.

— Мул сделал это.

— Верно, но он был вне расчетов, а вы нет. Что хуже всего, люди знают, что вы — нет. Поэтому ваши корабли шли в битву, каким-то неизвестным образом боясь поражения. Нематериальная ткань Плана так нависает над ними, что они осторожничают, выжидают перед атакой и слишком много думают. В то время как с другой стороны та же самая нематериальная ткань наполняет врагов уверенностью, снимает страх, сохраняет моральный дух перед лицом раннего поражения. Что в этом удивительного? Фонд всегда в начале терпел поражение, и всегда выигрывал в конце.

А ваше собственное моральное состояние, сэр? Вы всюду находитесь на территории врага. Наши владения не были захвачены и все еще не находятся под опасностью вторжения — и все-таки мы потерпели поражение. Вы даже не верите в возможность победы, потому что знаете — ее не будет.

Сдайтесь, или вас поставят на колени. Сдайтесь добровольно, и вы сможете сохранить остатки. Вы рассчитывали на металл и силу, и они поддерживали вас столько, сколько могли. Вы игнорировали ум и моральный дух, и они провалили вас. Теперь примите мой совет. У вас есть человек Фонда, Хомир Манн. Освободите его. Отошлите его. Отошлите обратно на Терминус, и он повезет ваши мирные предложения.

Стеттин стиснул зубы за бледными, сжатыми губами. Но разве у него был выбор?

В первый день нового года Хомир Манн вновь покинул Калган. Больше шести месяцев прошло с тех пор, как он уехал с Терминуса. За это время разразилась и утихла война.

Он приехал один, а уезжал в сопровождении. Он приехал простым человеком по частном делу, а уезжал неназначенным, но, тем не менее, действительным послом мира.

И что изменилось больше всего, так это его первоначальное беспокойство насчет Второго Фонда. Он смеялся при мысли об этом: и с богатыми подробностями представлял себе, как он окончательно откроет доктору Дареллу, этому энергичному, молодому всезнайке Антору, всем им…

Он знал. Он, Хомир Манн, в конце концов, знал правду.

20. «Я знаю…»

Последние два месяца войны не были арестом для Хомира. В своем необычном офисе в качестве чрезвычайного Посредника он чувствовал себя центром межзвездных дел — роль, которую он не мог не признать приятной.

Больших битв больше не было — так, несколько случайных стычек, которые вряд ли можно принимать в расчет, — и сроки договора были выработаны, хотя Фонду пришлось немного уступить. Стеттин сохранял свое положение, но вряд ли что-нибудь еще. Его флот был разоружен, его владения за пределами планеты стали автономными и голосовали за возвращение к прежнему статусу, полной независимости или конфедерации в Фонде — кто как выбрал.

Официально война закончилась на астероиде в собственной звездной системе Терминуса, в расположении самой старой военной базы Фонда. Лев Мейрус подписывался за Калган, а Хомир был заинтересованным наблюдателем.

Все это время он не видел ни доктора Дарелла, ни кого-нибудь из других. Но это вряд ли имело значение. Его новости не устареют — и, как всегда, он улыбнулся этой мысли.

Доктор Дарелл вернулся на Терминус через несколько дней после дня победы. И в тот же вечер его дом должен был стать местом встречи тех пятерых, что десять месяцев назад строили первые планы.

Они засиделись за обедом, а потом за вином, словно не решаясь снова вернуться к старому предмету.

Первым Джоул Тербор, прищурив глаз и настойчиво всматриваясь в пурпурные глубины стакана с вином, скорее пробормотал, чем сказал:

— Ну, Хомир, я вижу, ты теперь деловой человек. Ты прекрасно справился с делами.

— Я? — Манн громко и весело рассмеялся. По некоторым причинам он уже несколько месяцев не заикался. — Я не имею к этому отношения. Это все Аркадия. Кстати, Дарелл, как она? Я слышал, она возвращается назад с Трантора?

— У тебя верные сведения, — спокойно сказал Дарелл. — Ее корабль должен прибыть на неделе. — Он незаметно посмотрел на других, но увидел только бессвязные, бесформенные выражения удовольствия. Ничего более.

Тербор сказал:

— Итак, все в самом деле кончено. Кто бы предсказал все это десять месяцев назад! Манн был на Калгане и вернулся. Аркадия была на Калгане и Транторе и возвращается. У нас была война, и мы выиграли ее, слава Космосу. Говорят, можно было предсказать многочисленные повороты истории. Но очень сомнительно, что все, что мы только что пережили с таким трудом, можно предсказать.

— Чепуха, — с раздражением возразил Антор. — Кстати, чего вы радуетесь? Вы говорите так, словно в самом деле выиграли войну. Когда, фактически, мы не выиграли ничего, кроме незначительного скандала, с помощью которого наши умы отвлекли от настоящего противника.

Наступила неловкая пауза, в которую только слабая улыбка Манна внесла диссонанс.

А Антор, яростно ударив сжатым кулаком по столу, продолжил:

— Да, я возвращаюсь ко Второму Фонду. О нем не упоминается и, насколько я могу судить, каждый пытается не думать об этом. Все из-за этой ложной атмосферы победы, которая окутала этот мир идиотов и так привлекательна, что вы чувствуете, что должны в этом участвовать? Тогда кувыркайтесь, делайте сальто, танцуйте и бросайте из окон конфетти! Делайте, что хотите, только выйдите из этого состояния! И когда вы сделаете это и снова станете самими собой, возвращайтесь, и обсудим эту проблему. Она сейчас существует точно так же, как десять месяцев назад, когда вы сидели, закатывая от страха глаза, боясь неизвестно чего. Вы что, в самом деле, думаете, что нужно меньше бояться мастеров Разума Второго Фонда, потому что вы свалили глупого хозяина пары сотен кораблей?..

Он остановился, часто дыша, с красным лицом.

Манн спокойно сказал:

— Теперь вы послушаете меня, Антор? Или вы предпочитаете вашу роль проповедующего заговорщика?

— Говори, Хомир, — сказал Дарелл, — но давайте воздержимся от чересчур колоритных выражений. Это хорошо к месту, но сейчас мне надоедает.

Хомир Манн откинулся в кресле и осторожно наполнил свой стакан из графина.

— Меня послали на Калган, — начал он, — найти, что смогу, из записей, хранящихся во дворце Мула. За этим занятием я провел несколько месяцев. У меня не было веры, что я добьюсь этого. Как я уже сказал, это все Аркадия, благодаря ее изобретательному вмешательству я получил туда доступ. Однако, остается тот факт, что мои первоначальные знания жизни и эпохи Мула, смею утверждать, были немалыми. Я добавил плоды огромного труда из числа важнейших доказательств, которые никому другому не были доступны.

Поэтому я нахожусь в уникальном положении, чтобы оценить реальную опасность Второго Фонда, намного лучше, чем наш легковозбудимый друг.

— И, — проскрипел Антор, — какова же ваша оценка этой опасности?

— А равная нулю.

Короткая пауза, и Элветт Семик спросил удивленно и недоверчиво:

— Ты имеешь в виду нулевую опасность?

— Конечно. Друзья, никакого Второго Фонда нет!

Веки Антора медленно опустились, и он сидел так с бледным, ничего не выражающим лицом.

Манн продолжал — он был в центре внимания, и ему это нравилось:

— И более того, его никогда не было.

— Чем, — спросил Дарелл, — ты обосновываешь этот поразительный вывод?

— Я отрицаю, — сказал Манн, — что это поразительно. Все вы знаете историю поисков Мулом Второго Фонда. Но что вы знаете об интенсивности этих поисков, об их целеустремленности? В его распоряжении были громадные средства, и он не жалел их. Он был целеустремлен, но все-таки потерпел неудачу. Никакого Второго Фонда не было найдено.

— Вряд ли можно было ожидать, что он будет найден, — подчеркнул Тербор нетерпеливо. — У них были средства защиты против пытливых умов.

— Даже когда этот пытливый ум принадлежит мутированной психике Мула? Думаю, нет. Но пойдем дальше, вы же не ждете от меня пересказа сути пятидесяти томов отчетов за пять месяцев. Все это, по условиям мирного договора, станет частью Селдоновского Исторического Музея со временем, и все вы будете вольны сделать такой же неторопливый анализ, как и я. И его выводы будут откровенно определенными, и это я уже выразил. Не существует и никогда не существовало Второго Фонда.

Вмешался Семик:

— Но тогда что же остановило Мула?

— О Великая Галактика, что, ты думаешь, его остановило? Смерть, конечно, как она остановит всех нас. Величайшее суеверие века в том, что Мула как-то остановили в его завоевательской карьере какие-то таинственные существа, превосходящие даже его самого. Это результат рассмотрения всего в неправильном фокусе.

Конечно, никто в Галактике не мог не знать, что Мул был уродом как физически, так и психически. Он умер около тридцати лет от роду, потому что его больное тело больше не могло бороться со своим скрипучим механизмом. За несколько лет до смерти он был инвалидом. Его лучшим состояние здоровья можно было считать слабость обыкновенного человека. Ну, хорошо. Он завоевал Галактику и, в обычном порядке вещей, отправился умирать. Удивительно, что так долго и так спокойно. Друзья, это совершенно точно. Вам необходимо только терпение. Вам только нужно попытаться взглянуть на все эти факты с иной точки зрения.

Дарелл задумчиво сказал:

— Хорошо, Манн, давайте попробуем. Это была бы интересная попытка — если ничего больше не поможет подтолкнуть наши мысли. Все эти измененные люди, записи которых нам принес Антор почти год назад, как с ними быть? Помоги нам посмотреть с этой точки.

— Легко. Сколько лет существует энцефалографический анализ? Или, поставим вопрос по-другому, насколько хорошо развито учение о нервных путях?

— В этом отношении мы в начале. Допустим, — сказал Дарелл.

— Правильно. Насколько определенной тогда может быть интерпретация того, что, я слышал, Антор и ты сам называете Измененной Плоскостью? У вас есть теории, но насколько определенными они могут быть? Достаточно определенными, чтобы считать это твердой основой для существования могущественной силы, когда все другие доказательства негативны? Всегда легко объяснять неизвестное, принимая без доказательств сверхчеловеческую и деспотическую волю.

Это очень по-людски. Бывали случаи во всей Галактической истории, где изолированные планетарные системы возвращались к дикости, и что мы узнавали тогда? В каждом таком случае это приписывалось непонятным силам природы — штормам, эпидемиям, засухам, — чувствующим существам, более сильным и деспотичным, чем человек.

Это называется антропоморфизмом, кажется, и в этом отношении мы дикари, и потворствуем ему. Мало зная о психической науке, мы считаем виновными в том, чего не знаем, сверхлюдей, в данном случае, тех, из Второго Фонда, — основываясь на намеке, брошенном нам Селдоном.

— О, — вмешался Антор, — так вы помните Селдона. Я думал, вы забыли. Селдон сказал, что Второй Фонд существует. Рассмотрите это в фокусе.

— Ну тогда вы знаете все цели Селдона. Вы знаете, для чего все это было включено в его вычисления? Второй Фонд может быть довольно надежным пугалом с весьма любопытной целью, если посмотреть. Как, например, мы победили Калган? Что вы там говорили в вашей последней серии статей, Тербор?

Тербор пошевелился:

— Да, я понимаю, к чему вы клоните. Я был на Калгане до самого конца, Дарелл, и совершенно очевидно, что моральный дух на планете был невероятно плох. Я просмотрел их новости и…. ну, они ждали, что будут побеждены. Фактически, они были совершенно лишены мужества мыслью о том, что, в конце концов, вмешается Второй Фонд — естественно, на стороне Первого.

— Совершенно верно, — сказал Манн. — Я был там год. Я сказал Стеттину, что Второго Фонда нет, и он поверил мне. Он чувствовал себя в безопасности. Но не было способа заставить людей неожиданно разувериться в том, во что они верили всю свою жизнь. Так что, на самом деле, миф служил очень полезной цели во вселенских шахматах Селдона.

И тут совершенно неожиданно Антор открыл широко глаза и иронически уставился на довольное лицо Манна.

— А я говорю, что вы лжете.

Хомир побледнел.

— Не думаю, что должен согласиться, не говоря о том, чтобы отвечать на обвинения такого рода.

— Я сказал это без каких-либо намерений обидеть вас лично. Вы не можете не лгать, вы этого не осознаете. Но вы все равно лжете.

Семик положил свою иссохшую руку на рукав молодого человека:

— Вы меня поражаете, дружище.

Антор не слишком нежно стряхнул его руку и сказал:

— Я потерял с вами всеми всякое терпение. Я видел этого человека с полдюжины раз в своей жизни, однако нашел, что он невероятно изменился. Вы знаете его годы, и все-таки пропустили это. Этого достаточно, чтобы сделаться безумным. Вы называете этого человека, которого только что слушали, Хомиром Манном? Я знаю — он не Хомир Манн.

Все поражено загудели, но голос Манна был громче:

— Ты заявляешь, что я могу быть обманщиком?

— Наверное, нет, в обычном смысле, — сквозь шум прокричал Антор, — но тем не менее, обманщик. Тише, все! Я настаиваю, чтобы меня послушали.

Он свирепо нахмурился, призывая их к послушанию.

— Кто-нибудь из вас помнит Хомира Манна таким, как я — сосредоточенный в себе библиотекарь, всегда смущавшийся при разговоре, человек с напряженным и нервным голосом, который с заиканием проговаривал свои неуверенные фразы? Разве этот человек похож на него? Он красноречив, он уверен в себе, у него полно теорий; во имя Космоса, он не заикается! Разве это та же самая личность?

Даже Манн выглядел смущенным, и Пеллеас Антор продолжал:

— Ну, проверим его?

— Как? — спросил Дарелл.

— Вы спрашиваете, как? Есть очевидный способ. У вас есть его энцефалографические записи десятимесячной давности, не правда ли?

Он указал на хмурящегося библиотекаря и громко сказал:

— Попробуйте, откажитесь подвергнуться анализу.

— Я не объект, — вызывающе сказал Манн, — я человек и всегда им был.

— Вы можете знать? — сказал Антор с презрением. — Я пойду дальше. Я хочу, чтобы каждый подвергся анализу. Была война. Манн был на Калгане, Тербор был на борту корабля над всеми воевавшими территориями. Дарелл и Семик также отсутствовали, и я больше никому из вас не доверяю. И чтобы играть честно, я тоже пройду тестирование. Так вы согласны? Или я сейчас уйду — и пойду своим путем?

Тербор пожал плечами:

— У меня нет возражений.

— Я уже сказал, что не возражаю, — сказал Манн.

Семик махнул рукой в молчаливом согласии, Антор ждал Дарелла. Наконец, Дарелл кивнул головой.

Иголки вычеркивали изящные линии по миллиметровке, пока молодой невролог с тяжело нависшими веками оцепенело сидел на откидном сиденье. Из подшивок Дарелл достал папку со старой Анторовской энцефалографической записью. Он показал ее Антору.

— Это твоя подпись, так ведь?

— Да, да. Это моя запись. Сравните.

Сканнер высветил старую и новую записи на экране. Все шесть кривых на каждой записи были на месте, и в темноте с жестокой ясностью прозвучал голос Манна:

— Ну, посмотрите сюда. Есть изменение.

— Это основные волны лоной доли. Это ничего не значит, Хомир. Эти дополнительные зазубрины, на которые ты показываешь, просто гнев. Принимать во внимание нужно другие.

Он коснулся контрольной кнопки, и шесть пар наложились одна на другую и совпали. Более глубокие амплитуды основных представляли повторение.

— Удовлетворены? — спросил Антор.

Дарелл отрывисто кивнул и сам сел на сиденье. За ним последовал Семик, а затем Тербор. Молча собрали кривые, молча их сравнивали.

Манн последним занял сиденье. Мгновение он колебался, затем, с отчаянием в голосе, сказал:

— Теперь послушайте, я иду последним и под напряжением. Я надеюсь, на это будет сделана должная скидка.

— Будет, — уверил его Дарелл — Никакие твои сознательные эмоции не будут влиять сильнее основных, и они не важны.

За этим, казалось, прошло несколько часов в полном молчании…

И в темноте, пока сравнивали, Антор сипло сказал:

— Конечно, конечно, это только начало комплекса. Не это ли он говорил нам? Нет такой вещи, как вмешательство, это только глупая антропоморфическая идея… но взгляните на это! Совпадение, я думаю.

— В чем дело? — взвизгнул Манн.

Рука Дарелла крепко легла на плечо библиотекаря.

— Спокойно, Манн — тобой управляли, они тебя настроили.

Потом загорелся свет, и Манн озирался вокруг себя страдающими глазами, делая ужасное усилие, чтобы улыбнуться.

— Конечно, вы не можете говорить серьезно. В этом есть какая-то цель. Вы проверяете меня.

Но Дарелл только покачал головой:

— Нет, нет, Хомир. Это правда.

Неожиданно глаза библиотекаря наполнились слезами.

— Я не чувствую никаких изменений. Я не могу в это поверить. — С неожиданной убежденностью: — Вы все заодно! Это заговор!

Дарелл попытался сделать успокаивающий жест, но его руку отбросили. Манн зарычал:

— Вы собираетесь убить меня. О Космос, вы собираетесь убить меня!

В стремительном прыжке Антор бросился на него. Резкий удар кости о кость, и Хомир ослаб и обмяк, и в глазах его застыл страх.

Антор нетвердо поднялся и сказал:

— Нам лучше связать его и заткнуть в рот кляп. Позже мы сможем решить, что с ним делать. — Он откинул назад длинные волосы.

Тербор спросил:

— Как вы заподозрили, что в нем что-то не то?

Антор повернулся и иронически посмотрел на него.

— Это было нетрудно. Понимаете, случилось так, что я знаю, где на самом деле Второй Фонд.

Чередование шоков уже не производит должного эффекта…

И как можно мягче Семик спросил:

— Вы уверены? Я хочу сказать, что мы только что прошли через это с Манном…

— Это не то же самое, — ответил Антор. — Дарелл, за день до начала войны я разговаривал с вами очень серьезно. Я пытался убедить вас уехать с Терминуса. Я бы сказал вам тогда то, что скажу сейчас, если бы мог верить вам.

— Ты хочешь сказать, что знал ответ полгода? — улыбнулся Дарелл.

— Я понял это в тот момент, когда узнал, что Аркадия уехала на Трантор.

И Дарелл с неожиданным испугом вскочил на ноги:

— Какое Аркадия имеет к этому отношение? На что ты намекаешь?

— Абсолютно ни на что, кроме всех очевидных событий, о которых мы так хорошо знаем. Аркадия отправляется на Калган и в ужасе бежит в самый центр Галактики вместо того, чтобы вернуться домой. В Лейтенанта Дирижа, нашего лучшего агента на Калгане, вносят изменения. Хомир Манн едет на Калган, и его тоже изменяют. Мул завоевал Галактику, но, довольно странно, сделал Калган своей штаб-квартирой, и мне приходит в голову, был ли он завоевателем — или, возможно, инструментом? На каждом шагу мы слышим: Калган, Калган, ничего, кроме Калгана, — мир, который в неприкосновенности уцелел во всех битвах на протяжении века.

— Ну, и ваш вывод?

— Это очевидно. — Глаза Антора смотрели напряженно. — Второй Фонд на Калгане.

Тербор прервал:

— Я был на Калгане, Антор. Я был там на прошлой неделе. Если там был какой-нибудь Второй Фонд, то тогда я сумасшедший. Лично я думаю, что сумасшедший вы.

Молодой человек яростно набросился не него:

— Ну, так вы тогда толстый дурак. Чем, вы думали, должен быть Второй Фонд? Средней школой? Вы думаете, Излучающие Поля в непроницаемых лучах расшифруют «Второй Фонд» на зеленое и красное вместе с прибывающими маршрутами кораблей? Послушайте меня, Тербор. Где бы они ни были, они образуют компактную олигархию. Они должны быть так же хорошо спрятаны на планете, на которой существуют, как и сама планета в Галактике, в целом.

У Тербора свело челюсть:

— Мне не нравится ваше поведение, Антор.

— Как это меня беспокоит! — последовал саркастический ответ. — Посмотрите вокруг себя здесь, на Терминусе. Мы в центре — в сердце — в колыбели Первого Фонда со всеми его знаниями физической науки. Хорошо, какой процент населения является учеными? Вы сможете управлять передающей энергетической станцией? Что вы знаете об управлении гиператомным мотором? А? Количество настоящих ученых на Терминусе — Даже на Терминусе — может исчисляться менее одного процента к населению.

А что говорить о Втором Фонде, где должна сохраняться секретность? Там будет еще меньше знатоков, и их будут скрывать даже от собственного мира.

— Послушайте, — осторожно сказал Семик. — Мы только что победили Калган…

— Ну да. Ну да! — с издевкой произнес Антор. — О, мы празднуем победу. Города все еще залиты иллюминацией, они все пускают фейерверки, они все еще кричат у визоров. Но теперь, теперь, когда еще продолжаются поиски Второго Фонда — где последнее место, в которым мы будем искать, где последнее место, в которым кто-нибудь будет искать? Правильно! На Калгане!

Вы понимаете, на самом деле мы не причинили ему вреда. Мы уничтожили несколько сот кораблей, убили несколько тысяч, оторвали от них Империю, отобрали их торговую и экономическую власть — но все это ничего не значит. Держу пари, что ни один член правящего класса Калгана ни в малейшей степени не пришел в замешательство. Наоборот, они теперь спасены от любопытства. Но не от моего любопытства. Что вы говорите, Дарелл?

Дарелл пожал плечами:

— Интересно. Я пытаюсь подогнать это к посланию, которое я получил от Аркадии через несколько месяцев после этого.

— О, послание? — спросил Антор, — И что там?

— Ну, я не уверен. Пять коротких слов. Но это интересно.

— Послушайте, — вмешался Семик обеспокоенно, — я чего-то не понимаю.

— Чего?

Семик тщательно выбирал слова, его сморщенная верхняя губа приподнималась с каждым словом, как будто с неохотой позволяла выходить им поодиночке.

— Только что Хомир Манн заявил, что Хэри Селдон всех дурачил, говоря, что основал Второй Фонд. Теперь вы говорите, что это не так, что Селдон никого не дурачил?

— Правильно, он не дурачил. Селдон сказал, что основал Второй Фонд, и так и сделал.

— Ну хорошо, но он сказал и еще кое-что. Он основал два Фонда в противоположных концах Галактики. Так вот, молодой человек, была ли это фальшивка — ведь Калган не находится на противоположном конце Галактики?

Антор казался раздосадованным:

— Это второстепенный вопрос. Эта часть могла быть прикрытием, чтобы защитить их. Но в конце концов подумайте… Какую реальную пользу принесло бы им, если бы мастера Разума находились в противоположном конце Галактики? Каковы их функции? Помогать охранять План. Кто главные игроки Плана? Мы, Первый Фонд. Где они лучше всего могут наблюдать за нами и затем заставлять нас служить своим целям? В противоположном конце Галактики? Смешно! На самом деле, они на расстоянии пятидесяти парсеков, что гораздо более разумно.

— Мне нравится этот аргумент, — сказал Дарелл. — В нем есть смысл. Послушайте, у Хомира было некоторое время для осознания, и я предлагаю развязать его. В самом деле, он не сможет сделать ничего плохого.

Антор выглядел воинственно, но Хомир энергично закивал. Несколько секунд спустя он так же энергично тер свои запястья.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Дарелл.

— Отвратительно, — мрачно сказал Манн, — но не обращайте внимания. Я кое-что хочу спросить у этого блестящего молодого человека. Я слышал, что он тут говорил, и я бы просто хотел получить разрешение поинтересоваться, что мы будем делать.

Наступило странное и нелепое молчание.

Манн горько улыбнулся:

— Ну, хорошо, допустим Калган — Второй Фонд. А кто они на Калгане? Как вы будете их искать? И как вы собираетесь накрыть их, даже если обнаружите, а?

— А, — сказал Дарелл, — на этот вопрос могу ответить я, как это ни странно. Рассказать вам, чем занимались мы с Семиком эти последние полгода? Может, это будет еще одним объяснением для тебя, Антор, почему я так не хотел уезжать с Терминуса все это время.

Во-первых, — продолжал он. — Я работал над энцефалографическим анализом гораздо упорнее, чем мог подумать каждый из вас. Обнаружить умы второго Фонда — это дело потоньше, чем просто найти Измененную Плоскость, и этого я пока не добился. Но подошел к такому обнаружению достаточно близко.

Знает ли кто-нибудь из вас, как действует эмоциональный контроль? Со времен Мула это популярнейшая тема у писателей, и было написано, рассказано и записано на пленку полно всякой чепухи. Как правило, об этом говорили как о чем-то загадочном и таинственном. Все, конечно, не так. То, что мозг — излучатель мириадов крохотных электромагнитных полей, знает каждый. Любая мимолетная эмоция изменяет эти поля в той или иной степени, и это, похоже, тоже известно всем.

Теперь представим себе разум, который может воспринимать изменяющиеся поля и даже реагировать на них. То есть, может существовать такой церебральный орган, приходящий в соответствие с любыми воспринимаемыми их характерными изменениями полей. Как это происходит, понятия не имею, но это не важно. Если бы я, например, ослеп, я бы все равно узнал о существовании фотонов и квантовой энергии, и для меня имело бы значение, что проникновение фотона с таким-то зарядом может приводить к изменениям в химическом строении какого-то органа тела. И таким образом, существование фотона было бы обнаружено. Хотя я, конечно, не знал бы, что такое цвет. Вы все следите?

Антор кивнул решительно, остальные с сомнением.

— Такой гипотетический Резонирующий Орган Разума, настроенный на поля, излучаемый другими умами, может выполнять то, что в простонародье называется «чтением эмоций» или даже «чтением мыслей», на самом деле еще менее уловимое. Это не что иное, как простой шаг от того, чтобы представить себе подобный орган, который фактически мог навязать регулировку другому разуму. Он мог ориентировать свое более сильное поле на более слабое другого разума — почти так же, как сильный магнит сориентирует атомные диполи в бруске стали, после чего тот станет намагниченным.

Я решил математику Второго Фонда в том смысле, что развил функцию, которая предсказывала бы необходимые комбинации нервных путей, учитывающихся при формировании только что описанного органа. Но, к сожалению, функция слишком сложна, чтобы развиваться какими-либо известными в настоящее время математическими средствами. Это очень плохо, потому что означает, что я никогда не смогу обнаружить носителя такого разума только по энцефалографическому образцу.

Но я смог сделать кое-что другое. Я смог с помощью Семика сконструировать то, что могу описать как Психический Статический Прибор. Он не просто обладает способностью создавать, в рамках современной науки, источник энергии, который снимет копии типа энцефалографического образа или электромагнитного поля. Гораздо больше — его можно перемещать совершенно наугад, создавая, в том, что касается этого особого разума, что-то типа «шума» или «статики», маскирующей другие умы, с которыми он может быть в контакте.

Вы все еще следите?

Семик довольно усмехнулся. Он слепо помогал Дареллу, но догадывался, и догадывался правильно. У старика были один-два приема…

Антор сказал:

— Думаю, да.

— Прибор, — продолжал Дарелл, — довольно прост в изготовлении, под моим контролем находились все ресурсы Фонда, так как это проходило под грифом «оборонные исследования». И теперь офисы Мэра и законодательные органы окружены психической статикой. Точно так же, как большинство основных фабрик. Так же, как и этот дом. Со временем, любое место можно будет сделать абсолютно безопасным от Второго Фонда или от какого-нибудь будущего Мула. Вот так.

Жестом руки он просто закончил свое выступление.

Тербор казался ошеломленным:

— Так все кончено. Великий Селдон, все кончено.

— Ну, — сказал Дарелл, — не совсем.

— Как это, не совсем? Что-нибудь еще?

— Да, мы еще не обнаружили местонахождение Второго Фонда!

— Что, — заревел Антор, — вы хотите сказать…

— Да, хочу. Калган не является Вторым Фондом.

— Откуда вы знаете?

— Это легко, — проворчал Дарелл. — Понимаете, случилось так, что я знаю, где на самом деле находится Второй Фонд.

21. Ответ, который удовлетворил

Тербор неожиданно разразился громкими, несерьезными взрывами смеха, которые звонко отскочили от стен и затихли в конвульсиях. Он слабо покачал головой и сказал:

— Великая Галактика, это продолжается всю ночь. Один за другим, мы создаем воображаемых противников, чтобы разбить их. Это забавно, но так мы ничего не добьемся. Космос! Может все планеты — Второй Фонд? Может, у них нет планеты, а только опытные специалисты, которые разбросаны по всем планетам? Да какое это имеет значение, после того как Дарелл говорит, что у нас есть превосходная защита?

Дарелл улыбнулся без юмора:

— Превосходной защиты не достаточно, Тербор. Даже мой прибор — это только нечто охраняющее нас в конкретном месте. Мы не можем всегда оставаться со сжатыми кулаками, безумно уставясь во все стороны в ожидании неведомого врага. Мы должны не только знать, как победить, но и кого. И есть мир, в котором существует враг.

— Ближе к делу, — нетерпеливо перебил Антор. — Какая у вас информация?

— Аркадия, — сказал Дарелл, — передала мне послание, и пока я не получил его, я просто не понимал очевидного. Хотя это было простое послание, в котором говорилось: «У круга нет конца». Вы понимаете?

— Нет, — упрямо сказал Антор, и ясно было, что сказал он это для остальных.

— У круга нет конца, — задумчиво повторил Манн, и на лбу у него появилась глубокая морщина.

— Хорошо, — нетерпеливо сказал Дарелл, — для меня это стало ясным… Какой абсолютный факт известен нам о Втором Фонде, а? Я вам скажу! Мы знаем, что Хэри Селддон поместил его в противоположном конце Галактики. Хомер Манн теоретизировал, что Селдон лгал о существовании Второго Фонда. Пеллеас Антор теоретизировал, что Селдон, наоборот, говорил правду, но солгал относительно местонахождения Фона. Но я говорю, что Хэри Селдон совсем не лгал, он говорил абсолютную правду.

Но что такое другой конец; Галактика — плоский, в форме линзы объект. В поперечном сечении ее плоскости — это круг, а у круга нет конца — как поняла Аркадия. Мы — мы, Первый Фонд, — расположены на Терминусе, на краю этого круга. По определению, мы в конце Галактики. Теперь последуем по краю круга и найдем другой конец. Идем, идем, идем — и вы не найдете другого конца. Вы просто вернетесь к исходной точке…

И там вы найдете Второй Фонд.

— Там? — повторил Антор. — Вы хотите сказать, здесь?

— Да, я хотел сказать «здесь»! — энергично воскликнул Дарелл. — Ну да, где же еще ему быть? Ты сам сказал, что если люди Второго Фонда — стражи Плана Селдона, непохоже, чтобы они находились в так называемом другом конце Галактики, где они были бы так изолированы — дальше некуда. Ты думал, что расстояние в пятьдесят парсеков более разумно. А я говорю, что это тоже слишком далеко. Что разумнее отсутствия всякого расстояния? И где они были бы в большей безопасности? Кто бы искал их здесь? О, это старый принцип, самое явное место вызывает меньше всего подозрений.

Почему бедный Эблинг Мис был так удивлен и лишен мужества своим открытием расположения Второго Фонда? Он отчаянно искал его, чтобы предупредить о приближении Мула, только обнаружил, что Мул уже захватил оба Фонда одним ударом. И почему сам Мул потерпел неудачу в своих поисках? Если кто-то ищет непобедимую опасность, он вряд ли бы искал ее среди уже завоеванных врагов. Поэтому мастера Разума спокойно смогли подготовить свои планы, чтобы остановить Мула, и достигли цели.

О, это до ужаса просто! Мы здесь, с нашими планами и схемами, думали, что сохраняем секретность… тогда как все это время находимся в самом сердце и ядре наших врагов. Смешно!

Скептическое выражение не сходило с лица Антора:

— Вы искренне верите в эту теорию, доктор Дарелл?

— Я искренне верю в это.

— Тогда любой наш сосед, любой человек, проходящий мимо по улице, может быть сверхчеловеком из Второго Фонда, наблюдающим за моим разумом и чувствующим пульс моих мыслей.

— Именно так.

— И нам все это время разрешали продолжать без помех?

— Без помех? Кто сказал, что без помех? Ты сам показал, что Манна изменили. Почему ты думаешь, что мы послали его на Калган полностью по собственной воле, или что Аркадия послушала нас и последовала за ним по ее собственной воле? А? Вероятно, нам мешали без передышки. И в конце концов, почему они должны делать больше, чем могут? Им гораздо выгоднее ввести нас в заблуждение, чем просто остановить.

Антор погрузился в размышления, после чего у него на лице появилось недовольное выражение:

— Как хотите, но все это мне не нравится. О вашем приборе не стоит и думать. Мы не можем всегда оставаться в этом доме, как только мы выйдем — мы пропали, зная то, что сейчас услышали. Если вы не сконструируете маленькую машинку для каждого жителя Галактики.

— Да, но мы не совсем беспомощны, Антор. У этих людей — Второго Фонда — особый разум, которого нет у нас. Это их сила, но и слабость тоже. Например, есть ли какое-нибудь оружие, которое было бы эффективно против нормального, зрячего человека, но которое было бы бесполезно против слепого?

— Конечно, — быстро сказал Манн. — Свет в глаза.

— Точно, — сказал Дарелл. — Хороший, сильный, слепящий свет.

— Ну и что из этого? — спросил Тербор.

— Но аналогия ясна. У меня есть Статический Прибор. Он устанавливает искусственный электромагнитный образец, который для разума человека Второго Фона все равно что луч света для нас. Но этот прибор — калейдоскоп. Он перемещается быстро и непрерывно, быстрее, чем получающий разум может уследить. Так вот, представьте мерцающий свет, который, если длится довольно долго, вызывает головную боль. Теперь усиливаем этот свет или электромагнитное поле до тех пор, пока оно не станет слепящим — и потом наступит боль, нестерпимая боль. Но только у тех, у кого определенный разум, не у всех.

— В самом деле? — сказал Антор с энтузиазмом. — Давайте опробуем его?

— На ком? Конечно, я не испытывал его. Но он будет работать.

— Так, где у вас управление полем, которое окружает дом? Я бы хотел посмотреть.

— Здесь. — Дарелл потрогал карман пиджака. Это был маленький предмет, едва оттопыривающий карман. Он бросил черный, усеянный кнопками цилиндр Антору.

Антор тщательно исследовал его и пожал плечами:

— Не чувствую никакой боли, когда смотрю на него. Послушайте, Дарелл, что я не должен трогать? Знаете, не хочется случайно отключить защиту дома.

— Ты не отключишь, — равнодушно сказал Дарелл. — Сама ручка заблокирована. — Он нажал на нее, та осталась на месте.

— А что это за ручка?

— Эта меняет скорость перемещения образца. Вот эта меняет интенсивность. Это то, о чем я говорил.

— Можно я… — спросил Антор, пальцы на ручке интенсивности. Остальные столпились вокруг.

— Давай, — пожал плечами Дарелл. — Это на нас не подействует.

Медленно, почти испуганно, Антор повернул ручку сначала в одну сторону, потом в другую. Тербор скрежетал зубами, а Манн быстро мигал. Это было так, будто они хотели своим несовершенным сенсорным аппаратом обнаружить импульс, который не мог на них подействовать.

В конце концов, Антор пожал плечами и бросил коробку управления назад, на колени Дарелла.

— Что ж, думаю, можно поверить вам на слово. Конечно, трудно представить, что что-то произошло, когда я повернул ручку.

— Естественно, Пеллеас Антор, — сказал Дарелл с натянутой улыбкой. — То, что я тебе дал, было макетом. Видишь, у меня есть другая. — Он откинул в сторону полу пиджака и взялся за копию коробки управления, которая свисала с ремня.

— Смотри, — сказал Дарелл и одним жестом повернул рукоятку интенсивности до максимума.

И со странным криком Пеллеас Антор упал на пол. Он катался в агонии, побелевшими пальцами хватаясь за волосы и вырывая их.

Манн торопливо отодвинул ноги, чтобы не прикасаться к извивающемуся телу, его глаза расширились от ужаса. Лица Семика и Тербора стали похожи на гипсовые слепки, одеревенелые и белые.

Дарелл, хмурясь, еще раз повернул ручку. И Антор один-два раза слабо дернулся и затих. Он был жив, его тело мучительно дышало.

— Поднимите его на кушетку, — сказал Дарелл, охватывая голову молодого человека. — Помогите мне.

Тербор потянулся к ногам. Они поднимали его, словно мешок с мукой. Затем, через несколько долгих минут, его дыхание стало спокойнее, и веки Антора затрепетали и приподнялись. Лицо было ужасно желтым, волосы и тело влажными от пота, а когда он заговорил, голос звучал надтреснуто и неузнаваемо.

— Не надо, — пробормотал он, — не надо! Не делайте этого больше! Вы не знаете… Вы не знаете… О-о-о!.. — Он протяжно, с дрожью застонал.

— Мы больше не будем этого делать, — сказал Дарелл, — если ты скажешь нам правду. Ты член Второго Фонда?

— Дайте мне воды, — попросил Антор.

— Принеси, Тербор, — сказал Дарелл, — и захвати бутылку виски.

Он повторил вопрос, влив виски и два стакана воды в Антора. Казалось, что-то расслабилось в молодом человеке…

— Да, — сказал он устало. — Я член Второго Фонда.

— Который, — продолжал Дарелл, — находится здесь, на Терминусе?

— Да, да. Вы правы во всем, доктор Дарелл.

— Хорошо! Теперь объясни, что происходило эти последние полгода. Говори!

— Я хочу спать, — прошептал Антор.

— Позже. Сейчас говори!

Неровный вздох. Затем слова, слабые и бессвязные. Остальные склонились над ним, чтобы уловить звук.

— Ситуация становилась опасной. Мы знали, что Терминус и его ученые точных наук интересовались моделями мыслительных волн, что наступило время для создания чего-то вроде Психического Статического Прибора. И росла враждебность по отношению ко Второму Фонду. Нам необходимо было остановить это, не разрушая План Селдона.

Мы… мы пытались контролировать развитие событий. Мы пытались присоединиться к ним. Это бы отвело от нас подозрения и ослабило напряжение. Мы проследили за тем, чтобы Калган объявил войну — чтобы еще больше отвлечь вас. Поэтому я и послал Манна на Калган. Мнимая любовница Стеттина — одна из нас. Она следила за тем, чтобы Манн содействовал нам в нужном направлении.

— Каллия… — закричал Манн, но Дарелл движением руки приказал ему молчать.

Антор продолжал, ни на что не обращая внимания:

— Аркадия последовала за ним. Мы не рассчитывали на это — мы не можем предвидеть все, — поэтому Каллия отправила ее на Трантор, чтобы избежать вмешательства. Это все. Не считая того, что мы проиграли.

— Вы пытались заставить поехать меня на Трантор, так? — спросил Дарелл.

Антор кивнул.

— Нужно было убрать вас с пути. Нарастающее торжество в вашем разуме было достаточно очевидным. Вы решали проблемы Психостатического Прибора.

— Почему вы не взяли меня под контроль?

— Не могли… не могли. У меня был приказ. Мы работали согласно Плану. Импровизируя, я бы все упустил. План предсказывает только вероятность… вы знаете, что… как План Селдона… — Он говорил с мучительной одышкой и почти бессвязно. Его голова моталась из стороны в сторону как в лихорадке. — Мы работали с личностями… не с группами… очень низкая вероятность включала… упустили. Кроме того… если контролировать вас… кто-то еще изобретет Пприбор… нет смысла… нужно контролировать время… более тонко… собственный план Первого Спикера… не знает всех сторон… кроме… не работал а-а-а… — Он устал.

Дарелл грубо его потряс:

— Ты не можешь еще спать. Сколько вас здесь?

— А? Что вы говорите… о… не много… будете удивлены… пятьдесят… больше не нужно.

— Все здесь, на Терминусе?

— Пятеро… шестеро в Космосе… как Каллия… засыпаю.

Неожиданно он пошевелился, будто в одном напряженном усилии, и его слова приобрели ясность.

— Почти подошел к концу. Отключил бы защиту и схватил вас. Увидели бы, кто хозяин. Но вы дали мне подделку… подозревали меня с самого начала…

И, наконец, он уснул.

Тербор с трепетом в голосе сказал:

— Когда вы стали его подозревать, Дарелл?

— С тех пор, как он впервые сюда пришел, — последовал спокойный ответ. — Он сказал, что прибыл от Клейза. Но я знал Клейза и знал, как мы расстались. Он был фанатиком, насчет Второго Фонда, а я бросил его. Мои собственные цели были умеренными, поэтому я думал, что лучше и безопаснее заниматься своими идеями самому. Но я не мог сказать этого Клейзу, да он бы и не слушал, скажи я. Для него я был трусом и предателем, возможно, даже агентом Второго Фонда. Он был не из тех, кто прощает, и с того времени почти до самой смерти он со мной не общался. Затем, неожиданно, в последние недели жизни он пишет мне — как старому другу, — прося приютить своего лучшего и самого многообещающего ученика как соратника и вновь приняться за старые исследования.

Это было на него непохоже. Он не мог сделать этого, не находясь под чьим-то влиянием, и я начал думать, что единственной целью было заставить меня довериться агенту Второго Фонда. Так оно и оказалось…

Он вздохнул и на мгновение закрыл глаза.

Семик нерешительно вмешался:

— Что мы будем с ними делать… с этими парнями из Второго Фонда?

— Не знаю, — грустно ответил Дарелл. — Думаю, мы могли бы их изолировать. На Зоранеле, например. Их можно разместить там, а планету нейтрализовать психостатикой. Полы могут быть разделены, или, еще лучше, стерилизованы — и через пятьдесят лет от Второго Фонда останутся одни воспоминания. Или, может, милосердно было бы тихо умертвить их.

— Как вы считаете, — спросил Тербор, — мы могли бы научиться чувствовать, как они? Или это у них врожденное, как у Мула?

— Не знаю. Думаю, это развитие способностей долгой тренировкой. Судя по данным энцефалографии, такие возможности скрыты в человеческом разуме. Но зачем вам такой разум? Им он не помог.

Он нахмурился.

Хотя он ничего не сказал, мысли его кричали.

Это было слишком легко — слишком легко. Они проиграли, эти непобедимые, проиграли, как книжные злодеи, и ему это не нравилось.

О, Галактика! Когда сможет человек знать, что он не марионетка? Как может человек знать, что он не марионетка?

Аркадия возвращалась домой, и он содрогнулся при мысли о том, с чем ему придется столкнуться в конце.

Она было дома уже неделю, и две недели, а он не мог освободиться от этих мыслей. Да и как он мог? За время отсутствия из ребенка она превратилась в молодую женщину каким-то странным образом. Она была его связующим звеном с жизнью, с воспоминаниями о жене, радостными и горькими, — ведь им пришлось прожить вместе чуть дольше медового месяца.

И вот однажды поздно вечером он как можно непринужденнее спросил:

— Аркадия, почему ты решила, что на Терминусе находятся оба Фонда?

Они были в театре, на лучших местах с персональным объемным монитором для каждого. По этому поводу на Аркадии было новое платье, и она была счастлива.

Она мгновение смотрела на него, потом поспешно ответила:

— О, я не знаю, отец. Это просто пришло мне в голову.

Внутри у доктора Дарелла все похолодело.

— Подумай, — напряженно сказал он. — Это важно. Почему ты решила, что оба Фонда находятся на Терминусе?

Она слегка нахмурилась.

— Хорошо. Это Леди Каллия. Я знала, что она из Второго Фонда. Антор сказал то же.

— Но она была на Калгане, — настаивал Дарелл. — Почему ты решила, что это Терминус?

Прежде чем ответить, Аркадия подумала несколько минут. Что заставило ее так решить? У нее было ужасное ощущение, будто что-то ускользает от нее.

Она сказала:

— Она знала обо всем — Леди Каллия, — и, должно быть, получала информацию с Терминуса. Разве это не звучит правдоподобно, папа?

Но он только покачал головой.

— Отец, — воскликнула она. — Я знала. Чем больше я думаю, тем больше уверена. Это было просто понятно.

В глазах ее отца появилось какое-то потерянное выражение:

— Это плохо, Аркадия. Плохо. Интуиция подозрительна, когда имеет отношение ко Второму Фонду. Ты ведь это понимаешь? Это могла быть интуиция — но это мог быть и контроль!

— Контроль! Ты хочешь сказать, они изменили меня? О, нет! Нет, они не могли. — Она отодвинулась от него. — Но разве Антор не подтвердил, что я была права? Он согласился с этим. Он со всем согласился. И вы нашли всю группу здесь, на Терминусе. Ведь так? Ведь так? — Она учащенно дышала.

— Я знаю, но… Аркадия, ты позволишь мне сделать энцефалографический анализ твоего мозга?

Она неистово замотала головой:

— Нет, нет! Я боюсь.

— Меня, Аркадия? Тебе нечего бояться. Но мы должны знать. Ты же понимаешь это, правда?

После этого она пыталась его остановить только однажды. Схватив его за руку, когда он включал последний тумблер.

— Что, если я другая, отец? Что ты будешь делать?

— Ничего, Аркадия. Если ты другая, мы уедем. Мы вернемся на Трантор, вдвоем, и… и нас ничто во всей Галактике не будет беспокоить.

Никогда в жизни Дарелл не делал анализ так медленно, и никогда он не стоил ему стольких усилий. И когда он закончил, Аркадия сидела съежившись и не отваживалась на него взглянуть. Затем услышала, что он смеется, и этого было достаточно. Вскочив, она бросилась в его раскрытые объятия.

Он что-то нежно бормотал, пока они обнимались.

— Дом находится под максимальной психической статикой, и твои мыслительные волны в норме. Мы их действительно обманули, Аркадия, и можем вернуться к жизни!

— Отец, — задыхаясь, сказала она, — можно нам теперь получить медали?

— Как ты узнала, что я просил избавить меня от этого? — Он отстранил ее, потом опять засмеялся. — Ладно уж. Все ты знаешь. Хорошо, можешь получить свою медаль на сцене, с речами.

— И, папа!

— Да?

— Ты можешь с этого момента называть меня Аркади?

— Но… хорошо, Аркади.

Постепенно его наполняла гордость за ту важную победу, что он одержал. Фонд — Первый Фонд — теперь единственный Фонд — абсолютный властелин Галактики. Между ними и Второй Империей — окончательным завершением Плана Селдона — не было больше никаких препятствий.

Нужно только идти вперед…

Благодаря…

22. Ответ, который был правдой

Не обнаруженная комната на не неведомой планете!

И план, замысел которого удался.

Первый Спикер посмотрел на Ученика:

— Пятьдесят мужчин и женщин, — сказал он. — Пятьдесят мучеников! Они знали, что это — смерть или пожизненное заключение, и им нельзя было ничем помочь — все могло быть обнаружено. Однако они не сдались. Они осуществили план, во имя любви к Великому Плану.

— Могло ли их быть меньше? — с сомнением спросил Ученик.

Первый Спикер медленно покачал головой:

— Это был минимум. Меньше было бы неубедительно. На самом деле, объективности ради требовалось бы семьдесят пять, чтобы оставить запас на ошибку. Ну, что ж… Ты изучил план действий, разработанный Советом Спикеров пятнадцать лет назад?

— Да, Спикер.

— И сравнил его с реальными событиями?

— Да, Спикер. — Затем, после паузы: — Я был крайне поражен, Спикер.

— Я знаю. Это всегда удивительно. Если бы ты знал, сколько людей работали, сколько месяцев — лет, фактически, — чтобы добиться совершенства, удивлялся бы меньше. Теперь расскажи мне, что случилось — словами. Я хочу, чтобы ты изложил формулы в словах.

— Да, Спикер. — Молодой человек привел в порядок мысли. — По существу, необходимо было, чтобы люди Первого Фонда убедились, что они обнаружили и уничтожили Второй Фонд. Чтобы больше не возвращаться к этому. Фактически, Терминус еще раз не узнает про нас, не включит в свои расчеты. Мы скрылись еще раз, и теперь в безопасности — ценой пятидесяти жизней.

— А цель Калганийской войны?

— Показать Фонду, что они могут победить физического противника — смыть позор, нанесенный Мулом их чувству собственного достоинства и самоуверенности.

— Здесь твой анализ не полон. Помни, что население Терминуса относилось к нам явно двойственно. Они ненавидели нас и завидовали нашему предполагаемому превосходству, и все-таки безоговорочно полагались на нашу защиту. Если бы мы были «уничтожены» до Калганийской войны, это бы означало панику в Фонде. У них бы никогда не хватило мужества противостоять Стеттину, если бы он напал после этого. Только в полном упоении победой могло произойти «уничтожение» с минимумом болезненных последствий. Даже подождать год означало бы неудачу — слишком охладело бы всеобщее воодушевление.

Ученик кивнул:

— Я понимаю. Ход истории будет продолжаться без отклонения, в направлении, указанном Планом.

— Если не произойдут, — подчеркнул Первый Спикер, — дополнительные случайности, непредвиденные и индивидуальные.

— А для этого, — сказал Ученик, — существуем еще и мы. Кроме?.. Кроме… Один аспект нынешнего положения дел беспокоит меня, Спикер. Первый Фонд остался с Психостатическим Прибором — мощным оружием против нас. Это меняет дело.

— Хороший вопрос. Но против кого они будут его использовать? Прибор теперь ни к чему; ведь, не имея стимула в виде нашей угрозы, энцефалография стала бесплодной наукой. Другие виды знаний принесут оолее важную и немедленную отдачу. Поэтому это первое поколение ученых психических наук Первого Фонда станет и последним — и, через столетие, психостатистика превратится в полузабытый атрибут прошлого.

— Что ж… — Ученик просчитывал в уме. — Думаю, вы правы.

— Но вот чего бы я хотел больше всего. Ты ради твоего будущего в Совете должен знать о некоторых изменениях, которые мы специально внесли в наш План за последние пятнадцать лет только потому, что имели дело с индивидуумами. Существовал способ, с помощью которого Антор должен был вызвать подозрения против себя таким образом, чтобы это созрело в определенное время, но это было сравнительно просто.

Существовал такой способ, с помощью которого так манипулировали обстановкой, чтобы никому на Терминусе преждевременно не пришло в голову, что сама планета могла быть центром, который они искали. Это знание должны были вложить молодой девушке. Аркадии, на которую никто не обратил внимания, кроме ее собственного отца. После того ее должны были отослать на Трантор, чтобы у нее не было преждевременных контактов с отцом. Если двое были полюсами гиператомного двигателя, каждый не действовал без другого. И тумблер нужно было включить — контакт должен был состояться — строго в определенный момент. Я следил за этим!

И с последней битвой управились должным образом. Флот Фонда подпитали уверенностью, тогда как Флот Калгана подготовили к бегству. За этим я тоже проследил!

Заговорил Ученик:

— Мне кажется, Спикер, что вы… я хочу сказать, все мы… рассчитывали, что доктор Дарелл не заподозрит, что Аркадия — наш инструмент. Согласно моей проверке вычислений, выходило что-то около тридцати процентов вероятности, что он бы заподозрил. Что бы случилось тогда?

— Мы позаботились бы об этом. Чему тебя учили об Измененных Плоскостях? Что это такое? Конечно, не явное вмешательство в эмоциональную базу. Это можно было сделать без всякого риска возможного обнаружения самым мыслимо усовершенствованным энцефалографическим анализом. Ты знаешь вывод теоремы Лефферта. Это перемещение, вытеснение предыдущего эмоционального отклонения, которое видимо. Оно должно быть видимо.

И, конечно, Антор удостоверился, что Дарелл все знал об Измененных Плоскостях.

Однако… Когда личность может быть поставлена под контроль, не обнаруживая этого? Когда нет предыдущего эмоционального отклонения, чтобы его нужно было убирать. Иными словами, когда личность — новорожденный младенец с чистой программой разума. Аркадия Дарелл стала таким младенцем здесь, на Транторе, пятнадцать лет назад, когда был намечен первый штрих в структуре плана. Она никогда не узнает, что находилась под контролем, и это будет лучше всего, так как ее Контроль предполагал развитие не по годам зрелой и умной личности.

Первый Спикер засмеялся.

— В каком-то смысле, и это больше всего удивляет, — во всем этом есть ирония. Четыреста лет столько людей были ослеплены словами Селдона «на другом конце Галактики». Они разрабатывали специфические, основанные на физической науке, проекты, решая эту проблему, отмеряя другой конец с помощью транспортиров и линеек; останавливаясь, в конечном счете, или в точке периферии сто восемьдесят градусов по краю Галактики, или возвращаясь в первоначальную точку.

Однако величайшая опасность для нас таилась в том, что возможное решение, основанное на физическом способе мышления, существовало. Ты знаешь, что Галактика — не просто какое-нибудь плоское яйцо, так же как и Периферия — не замкнутая кривая. На самом деле это двойная спираль, с восемьюдесятью процентами населенных планет на Главном Ответвлении. Терминус — самый конец ответвления спирали, а мы в другом конце — так как, что является противоположным концом спирали? Ну да, — центр.

Но это неинтересно. Это случайное и не относящееся к делу решение. Его могли найти немедленно, если бы те, кто задавался этим вопросом, помнили, что Хэри Селдон был ученым социальных наук, а не физических, и настроили свои мыслительные процессы соответственно. Что могло означать «противоположный конец» для ученого? Противоположный конец на карте? Конечно нет. Это только механическая интерпретация.

Первый Фонд находился на Периферии, где ранняя Империя была слабее всего, где ее влияние на цивилизацию было наименьшим, где богатство и культура почти отсутствовали. А где социально противоположный конец Галактики? Ну да, в том месте, где ранняя Империя была самой сильной, влияние на цивилизацию наибольшим, где были и богатства, и культура.

Здесь! В центре! На Транторе, столице Империи времен Селдона.

И это так очевидно! Хэри Селдон оставил Второй Фонд, чтобы сохранить, усовершенствовать и расширить свою работу. Об этом было известно или предполагалось пятьдесят лет. Но где можно было это сделать лучше всего? На Транторе, где работала группа Селдона и где данные накапливались десятилетиями. Целью Второго Фонда было защищать План от врагов. Об этом тоже было известно! И где находился величайший источник опасности Терминусу и Плану?

Здесь! Здесь, на Транторе, где Империя, хотя и погибала, все еще могла уничтожить Фонд в течении трех столетий, если бы только решила это сделать.

Потом, столетие назад, когда Трантор пал, был разграблен и совершенно разрушен, мы, конечно, смогли защитить наш центр, и на всей планете только Императорская Библиотека и земли вокруг нее остались нетронутыми. Об этом было известно во всей Галактике, но даже такой очевидный намек прошел мимо них.

Именно здесь, на Транторе, Эблинг Мис обнаружил нас, и мы следили за тем, чтобы он не передал никому своего открытия. Для этого нужно было устроить так, чтобы обыкновенная девушка Фонда сокрушила огромную власть Мула. Конечно, такое событие могло навлечь подозрение на планету, где это произошло… Именно здесь мы впервые изучили Мула и спланировали его окончательное поражение. Именно здесь родилась Аркадия, и началась вереница событий, которая привела к великому возвращению к Плану Селдона.

И все эти упущения в нашей секретности, эти зияющие дыры остались незамеченными, потому что Селдон говорил о «другом конце» по-своему, а они интерпретировали это по-своему.

Первый Спикер уже давно обращался не к Ученику, а рассуждал сам с собой, стоя перед окном, глядя на неописуемое великолепие небесного свода, на огромную Галактику, которая теперь навсегда была в безопасности.

— Хэри Селдон называл Трантор Старзендом, Звездным Тупиком, — прошептал он, — почему бы не позволить себе немного поэтического воображения. Отсюда руководили всей Вселенной, все нити звезд ведут сюда. «Все дороги ведут на Трантор», — гласит старая пословица, — и это там, где кончаются все звезды.

За десять месяцев до этого Первый Спикер смотрел на то же столпотворение звезд — нигде их не было так много, как в центре этого громадного скопления материи, которую Человек называет Галактикой — с трепетом. Но теперь мрачное удовлетворение было на круглом, румяном лице Прима Палвера — Первого Спикера.

Примечания

1

Все цитаты из Энциклопедии приводятся с разрешения Издательства Галактической Энциклопедии, Терминус, по 116-му изданию, опубликованному в 1020-ом году Эры Фонда.

Content

Айзек Азимов
Фонд
(трилогия)

Фонд

Часть I Психоисторики

Часть II Энциклопедисты

Часть III Мэры

Часть IV Торговцы

Часть V Торговые магнаты

Фонд и Империя

Часть I Генерал

1. Поиски магов

2. Маги

3. Призрак

4. Император

5. Война начинается

6. Фаворит

7. Взятка

8. К Трантору

9. На Транторе

10. Война окончена

Часть II Мул

11. Жених и невеста

12. Капитан и Мэр

13. Лейтенант и клоун

14. Мутант

15. Психолог

16. Конференция

17. Визисонор

18. Падение Фонда

19. Начало поисков

20. Конспиратор

21. Интерлюдия в космосе

22. Смерть на Неотранторе

23. Руины Трантора

24. Обращение

25. Смерть психолога

26. Конец поисков

Второй Фонд

Часть I Мул в поисках

1. Двое и Мул

2. Двое без Мула

3. Двое и крестьянин

4. Двое и старейшины

5. Один и Мул

6. Один, Мул — и еще один

Часть II Фонд в поисках

7. Аркадия

8. План Селдона

9. Заговорщики

10. Приближающийся кризис

11. Безбилетный пассажир

12. Правитель

13. Леди

14. Тревога

15. Сквозь прутья решетки

16. Начало войны

17. Война

18. Мир-призрак

19. Конец войны

20. «Я знаю…»

21. Ответ, который удовлетворил

22. Ответ, который был правдой

Примечания