Владимир Першанин

Остров за Синей Стеной

Остров — нагромождение тёмных ломаных камней — вырастал из тумана. Тяжёлая пелена висела над водой, клочьями поднимаясь к вершинам утёсов, и камень непрерывно слезился сбегающей к подножию влагой. Океан огромной колышущейся массой бился о берег.

Остров стоял на пути двух течений. Одно, холодное, берущее начало у арктической шапки, несло к горячим морям огромные айсберги и подтаявшие обломки мелких льдин. Встречный поток, нагретый далёким тропическим солнцем, тащил стволы диковинных чешуйчатых деревьев с пышными кронами и пучки водорослей. Мощные струи двух невидимых рек, поделив остров, неслись каждый в своём направлении, а там, где они сталкивались, кипели гигантские водовороты, покрытые грязно-жёлтой пеной.

Пустынным и страшным был в этих краях океан. Осенний ветер, легко переходящий в ураган, вздымал многометровые валы, и бесконечные дожди секли ржавые скалы. Зимой камень обрастал льдом, и вереницу дождя сменяли снежные бураны. Хорошо было летом, после короткой холодной весны. Лишайник на утёсах наливался сочной зеленью, ночи становились короткими, а солнце почти не уходило за дальние скалы. Нагретый камень словно дышал теплом, и к нему было так приятно прижаться щекой.

Горбатый Мун шёл рядом с охотником Хэнком. Светловолосый, с тяжёлыми покатыми плечами, Хэнк выделялся среди других инчей не только цветом волос, но и мощным мускулистым телом. Одетый в кожаную куртку, он шагал, рассеянно слушая Муна. Остальные инчи, в длиннополых плащах из морской травы, невольно подделывались под его неторопливый уверенный шаг. Сегодня была их очередь работать на строительстве Синей Стены. Горбатый Мун ходил уже третий день подряд, зарабатывая себе свободную неделю.

Хэнк впервые пригласил его на охоту. Говорящие Истину, хоть и неохотно, но разрешили Муну пойти с ним. После смерти своего постоянного напарника Тиуна Хэнк почти год охотился один. Он нуждался в помощнике, и некоторые инчи из воинского отряда были не против стать его напарниками. Но Хэнк им отказывал и совсем неожиданно предложил сходить на охоту Горбатому Муну, который не был даже воином.

Мун не слишком надеялся, что из него выйдет хороший помощник Хэнку, но заранее радовался хотя бы тому, что проведёт несколько дней в горах, вдалеке от посёлка, от барака, где его семья занимала клетушку без окон, и от вечной утренней похлёбки из разварившегося пресного митая, которой кормили перед выходом на поля или на строительство Синей Стены. А если повезёт и они убьют козу, то Хэнк, может быть, угостит его жирным супом. А ещё он попросит у Хэнка для жены белый козий хвостик, которым так удобно наносить румяна.

Сегодня ими командовал Крикливый Гавк. Работа по возведению Синей Стены была однообразной и тяжёлой. Инчи доставляли с берега камни, заваливали проходы между рифами, поднимая всё выше и выше каменную насыпь, преграждая путь к острову чужакам. Стену начали строить давно, после войны за Воссоединение. Тогда во главе инчей стали Говорящие Истину. Стена была единственным способом спасти остатки племени.

Враждебен был мир, окружающий остров. Далеко на юге, где солнце горячее, как сковорода, земля превратилась от жары в песок. Там, в глубоких норах, жили чёрные люди. Они ели червей, крыс и ненавидели дневной свет. Жуткая судьба ждала инча, попавшего к ним.

На северной земле, среди льдов, обитали в тесных шалашах из меховых шкур дикари. Хорошие мореходы, они доплывали по бурному океану до острова, а увидев лодку инчей, забрасывали её тяжёлыми гарпунами, не щадя ни женщин, ни детей. Так рассказывали Говорящие Истину.

Хэнк и Мун работали в паре. Время близилось к полудню, и, наверное, из посёлка уже несли котёл с горячей похлёбкой. Муну хотелось, чтобы эта похлёбка была ячменной. Но ячменя мало. Из него варят пиво для Говорящих Истину и воинского отряда. Говорящим Истину оно прибавляет остроты ума, а воинам храбрости. Муну не требуется ни того, ни другого. Главное для него — быть хорошим работником и слушаться Говорящих.

Он посмотрел в сторону воинов, охраняющих участок. Трое, вытянув шеи, наблюдали, как четвёртый медленно брёл по ручью, подняв над головой копьё. Крикливый Гавк, конечно, тоже был там. Мун догадался, что они охотятся на запретную рыбу — пантуса. Воин, широко расставив ноги, ударил копьём и ловко вышвырнул на берег большую плоскую рыбину. У Муна невольно набежала слюна. Жирное белое мясо пантуса однажды в детстве ему довелось попробовать. Воины кучкой трусили со своей добычей к кустам. Сейчас они разведут костёр, испекут рыбу целиком в золе и поделят между собой. Пантус попался крупный и каждому достанется хороший кусок.

Ральф атаковал первым, хотя и знал, что расстояние до глайдера Коричневых слишком велико. Но к этим глайдерам последней конструкции, с их шестиствольными пушками, приближаться было слишком опасно. Ракета прошла выше, вернее, глайдер успел нырнуть под светящуюся точку и теперь, увеличивая скорость, шёл прямо на истребитель Ральфа, у которого ракет больше не осталось. Он посмотрел вниз. Там, продолговатыми каплями, виднелись ледокольные корабли конвоя, их прикрывала от Коричневых эскадрилья истребителей. Ледоколы везли продукты и снаряды для осаждённого Северного порта, а на обратном пути забирали раненых и семьи моряков. Этот конвой оказался несчастливым — глайдеры Коричневых атаковали по нескольку раз в день и потопили уже шесть кораблей.

Пилоты глайдера, наверное, не хотели тратить на маленький истребитель электронную торпеду, предназначенную для ледокола. У Коричневых и без того было достаточно мощное вооружение. Револьверная шестиствольная пушка в нижней плоскости фюзеляжа, бешено вращаясь, выбросила сноп жёлтых и красных трассеров. Ральф тоже надавил на гашетку пулемётов, но раскалённые трассы чужих снарядов уже проносились мимо кабины. Прямое попадание в носовую часть выбило из рук штурвал. Армированное стекло кабины покрылось сетью трещин. Ещё один снаряд врезался в корпус сбоку — обожгло плечо и голову.

Истребитель падал, кренясь на крыло. Правый двигатель не работал и, кажется, повредило рулевые тяги. Глайдер пронёсся мимо, и не тратя времени на подбитый истребитель, стал разворачиваться для ракетной атаки на ледокол. Ральф, кое-как выровняв машину, стал стрелять ему вслед. Трассы рассеивались с большим недолётом. Потом истребитель потащило вниз, и Ральф сумел вывести его из пике в сотне метров над океаном.

В небе продолжался бой, кувыркались, гоняясь друг за другом, истребители и глайдеры. Головной ледокол огрызался вспышками зенитных автоматов. Какой-то корабль горел. Ральф видел всё это мельком, с трудом удерживая истребитель в горизонтальном полёте. Он понимал, что агония обречённой машины долго не продлится, а спасательная резиновая шлюпка вряд ли даст ему возможность продержаться больше часа в бурлящей ледяной воде. Мелькнула и погасла надежда на тральщик, который подбирал сбитых пилотов и моряков с потопленных кораблей. Только сейчас Ральф вспомнил, что тральщик, получив пробоину, затонул ещё в начале боя. Остальным кораблям не до него. Они торопятся покинуть опасный район, пока не вынырнули перископы подводных лодок. Закон северных конвоев обрекал на смерть выпавших за борт: только так могли спастись остальные.

Ральф отчётливо видел гребни волн. Над водой клочьями гнало туман, и горизонт был затянут влажной пеленой — приближался дождь.

Рана в плече кровила. Ральф подумал, что скиснет от потери крови раньше, чем откажет двигатель. Ему удалось зубами и пальцами левой руки кое-как перетянуть предплечье, и это давало ещё несколько минут жизни. Там, на континенте, у Ральфа остались жена и ребёнок. В последнем письме жена сообщила, что после его отпуска опять забеременела. Он не успел ответить и сейчас пожалел об этом. Придёт письмо с равнодушными соболезнованиями из штаба авиаполка и бланк анкеты, по которой жене будут начислять пенсию.

Из тумана проступили очертания скал, а через минуту Ральф убедился, что впереди остров. На картах этот клочок суши не значился. Люди появлялись в здешних местах, опасных для плавания и полётов, слишком редко. Лишь война, столкнувшая в долгой изнурительной борьбе два полушария, заставила вести этим путём караваны судов.

Ральф попытался перевести истребитель на вертикальный полёт, но тут же отказало управление. Выручил тормозной парашют. Истребитель пропахал единственным уцелевшим шасси глубокую борозду во влажном травянистом грунте и остановился, завалившись на крыло.

Посёлок состоял из нескольких длинных приземистых сооружений, в которых проживала основная масса инчей, и полутора десятков одиночных хижин. Поодаль, на вершине плоской горы, стояла крепость. Инчи называли её Каменный Дом. Там жили Говорящие Истину. В случае нападения крепость должна была служить убежищем всему племени.

В крепости жил вождь Лич, самый мудрый человек на острове. «И в мире», — мысленно поправился Мун. Лич знает тайну тайн и время, когда наступит Вечное Лето. Велики его заслуги перед племенем инчей. Это он много зим назад собрал всех в один большой посёлок и начал строительство Синей Стены. Теперь инчи стали могучим племенем, не бродят кучками, словно дикие козы по горам, а живут вместе. Кто сможет их застать врасплох и победить?

До сигнала на ужин оставалось ещё немного времени. Мун подошёл к группе других инчей, сидевших на мшистой площадке возле одного из домов. Маленький носатый Карк, недавно получивший новое имя — Разящий Топор, рассуждал о коварстве Вольных Рыбаков. Все знали, что новое имя он получил благодаря своему изобретению. Карк создал аппарат, с помощью которого получал из прокисшего вина опьяняющий напиток. Он приятно согревал желудок и начинал туманить голову после самой маленькой чашки. Изобретение хранилось в Каменном Доме, а Карк надувался от важности.

Ругать Вольных Рыбаков считалось в племени инчей правилом хорошего тона. Чтобы унизить, придумали даже оскорбительную кличку для их племени, но она не прижилась. Как ни обзови, а они действительно оставались Вольными Рыбаками, и никто не мог заставить их жить под одной крышей или таскать камни для Синей Стены. Когда-то большое племя, оно было почти полностью истреблено в трёхлетней войне за Воссоединение. Вольные Рыбаки так и не соединились с остальными инчами. Теперь их осталось лишь несколько семей, ютящихся у подножия утёсов на севере острова.

Вождь Лич подарил им жизнь. Три раза в год в лагуну возле посёлка причаливала большая лодка, и рослые светловолосые мужчины вытаскивали на берег за хвосты золотистых осетров. Эту рыбу, живущую в глубине ледяного арктического течения, могли ловить только они. Ценная добыча являлась данью, платой за жизнь детей.

Рыбаки никогда не заговаривали ни с кем из инчей. Женщины, сопровождавшие их, такие же рослые и светловолосые, оставались в лодках, настороженно следя за берегом. У ног каждой лежали лук и стрелы, все рыбаки были с длинными ножами на поясах. Мудрый Лич так и не сумел заставить их отказаться от оружия, хотя многие поплатились за это жизнью.

Потом осетров уносили в крепость. Иногда, в день Воссоединения, для инчей варился в больших котлах жирный суп из голов и внутренностей осетров.

— Эти мокрицы скоро сдохнут на своих скалах, — продолжал рассуждать Карк, — а дети у них рождаются с перепонками между пальцев. Вот уроды!

Вольные Рыбаки действительно долго не жили. Опасный морской промысел и ураганы северного побережья каждый год сокрушали и без того малочисленное племя. Их женщины, уходившие вместе с мужьями на лодках в океан, рожали редко и тяжело.

Мун не видел ничего смешного в том, что чьи-то дети рождаются с перепонками, но тоже хихикнул. Карк был близок к Говорящим Истину и скоро должен был получить право жить в отдельной хижине, чего удостаивались немногие.

Мимо прошёл Хвалитель Афан. Те, кто сидели, торопливо встали, приветствуя известного поэта и философа. Афан прославился своим трактатом о Синей Стене и стихами о мудрости вождя Лича. Он был освобождён от всех работ и давно уже занимал отдельную хижину.

Афан поздоровался лишь с Карком, не обратив на остальных инчей никакого внимания. Все восприняли это как должное. Кто они такие, чтобы сам Афан обращал на них внимание?

Наконец раздался трубный звук морской раковины. Сигнал идти получать еду. Сегодня дом, в котором жил Мун, ужинал первым. С женой Лингой и обоими малышами он сидел, терпеливо ожидая, когда дежурные женщины принесут им похлёбку. Мун молчал, положив руки на колени, а Линга, как всегда, таращила глаза на чужих мужчин. Вчера ночью она опять бегала в воинский лагерь и вернулась лишь под утро. Мун мог бы побить жену, но тогда она вообще перестанет пускать его к себе. А пойти к другим женщинам ему не с чем. Что он может им подарить? Может, жизнь изменится, когда он станет охотиться с Хэнком?

Ели торопливо, невольно подстраиваясь под детей. Линга, маленькая, круглолицая, подкладывала мужу кусочки митая. Она знает, что Муну требуется больше пищи. Сегодня Линга принесла и сунула ему тайком от малышей большой сладкий корень.

Когда кончился ужин, всё население посёлка собралось на большой поляне. Заканчивался обычный день, поэтому из Говорящих никто к инчам не спустился. От их имени выступил Хвалитель Афан. Он напомнил, что через восемь дней наступает праздник — День Почёта. Будет сварена мясная похлёбка из жирной козы. Тем, кто хорошо работал, вручат почётные ожерелья из морских ракушек, а возможно кто-то получит в награду право проживать в отдельной хижине. Все посмотрели на длинноносого Карка, который стал с шумом надувать щёки. «Тоже мне разящий топор! — презрительно подумал Мун. — Да он его не поднимет!»

Тем временем Афан стал читать стихи, завывая и стуча кулаками по жирной груди. Это была его единственная работа, за которую он получал каждый день ячменную похлёбку, и мяса ел куда больше, чем любой другой обитатель посёлка.

Почему я сегодня пою от радости?

Весёлое солнце встаёт над островом

Мудрый Лич показывает всем, куда идти.

Я горжусь, что имею такого вождя!

Стихотворение получилось очень длинным. Мун от скуки стал подсчитывать, сколько раз повторяется имя мудрого Лича. Оба малыша спали. Линга, привалившись к нему тёплой грудью, тоже посапывала. Мун заснуть боялся. Если Афан или Карк заметят, то не видать ему завтрашней охоты.

Хвалитель Афан вдруг закашлялся и махнул рукой, показывая, что закончил. Он тоже устал.

Когда расходились, Мун поискал глазами Хэнка. Как и певец Соц, он, конечно, не явился на чтение стихов. Рассказывают, что Афан уже жаловался Говорящим на Хэнка Но никто не приносит с охоты столько жирных коз и белых горных индюков. Хэнку многое прощалось…

Они вышли из посёлка рано утром. Шуршал мелкий дождь, каменистая тропа стала скользкой, и раза два Мун, поскользнувшись, едва не упал. Хэнк в своей кожаной куртке быстро шагал впереди, безошибочно находя тропу.

Миновали заросли карликовых берёз и шли по ущелью, вдоль порожистого горного ручья.

Каменные клыки поднимались вверх, оставляя узкую осветлённую полоску неба. Это ущелье и в солнечные дни было сумрачным и угрюмым.

Как и большинство инчей, Мун редко уходил далеко от посёлка. Покидать его разрешалось только с ведома Говорящих. В ущельях скрывались остатки кровожадного племени горцев, коварно нападающих на инчей из засады.

Хэнк остановился и подождал Муна.

— Устал?

— Нет, нет, — поспешно замотал тот головой.

Они дошли до небольшого водопада, откуда начинался ручей. Присели отдохнуть. Хэнк, растирая ногу, пожаловался, что карабкаться по скалам становится всё труднее.

— Хорошее место для засады, — оглядев поросшие лишайником скалы, заметил Мун.

Он постеснялся спросить о горцах. Вдруг Хэнк подумает, что он трус. Но Хэнк догадался о его опасениях.

— Горцев здесь нет.

— Но иногда они нападают Помнишь, прошлой осенью горцы убили твоего друга Тиуна и его семью?

— Их почти не осталось, да и прячутся они в самых глухих местах.

— А как же Тиун?

Хэнк не ответил и показал рукой в сторону расщелины, почти незаметной среди камня.

— Нам сюда. Шагай по моим следам.

Он не хотел продолжать разговор о своём погибшем друге.

Ральф достал из зажимов автомат и выбрался наружу через боковую дверцу. Двигатель густо чадил горелым маслом, в любой момент могли взорваться остатки горючего, и Ральф торопливо зашагал прочь. Возле разлапистой ели он опустился на траву. Надорвав зубами медицинский пакет, перебинтовал голову, потом стянул куртку, слипшуюся от крови рубашку и перебинтовал плечо.

Ральф знал, что искать его начнут лишь через несколько часов Там в океане сейчас не до пропавшего пилота Спасательный гидроплан вышлют позже, когда корабли сумеют связаться с авиабазой.

Но Ральф ошибался. Его уже искали. Коричневый глайдер, раскручивая спираль, скользил из облаков вниз, нащупывая подбитый истребитель. Наверное, он израсходовал свою торпеду и теперь на обратном пути решил отыскать и прикончить истребитель или хотя бы сфотографировать его обломки — только в этом случае выдавалась премия за уничтоженный самолёт

Глайдер прошёл над истребителем. Он не мог его не заметить — яркий оранжевый парашют был виден издалека. Сейчас он развернётся и огнём своих шести пушек разнесёт распластанную машину. Ральф лежал за стволом ели. Запоздало подумал, что надо было спрятаться дальше, хотя бы вон в том кустарнике, рядом с обломками скалы. Впрочем, если не шевелиться, то здесь его, пожалуй, тоже не видно.

Глайдер почему-то не стрелял. Тяжёлый аппарат, уменьшая скорость, завис над истребителем и медленно пошёл на снижение. Коричневые хотели убедиться, что пилот истребителя мёртв. Это вдвое увеличивало сумму премии. Голова неприятельского морского пилота, обученного летать в условиях севера, ценилась высоко. Глайдер спустился на все четыре мягко спружинившие амортизатора. Из люка над крылом выбрался лётчик в матово блеснувшем металлическом шлеме. Держа у плеча короткий автомат, он пытался разглядеть, есть ли кто-нибудь в кабине истребителя. Через матовое армированное стекло разглядеть было трудно, и коричневый, посоветовавшись со своим напарником, спрыгнул вниз. Командир глайдера откинул верх стеклянного колпака и страховал его, положив на борт ствол автомата.

Коричневый приблизился к истребителю и осторожно заглянул в кабину. Потом знаком показал: там никого нет. Нагнувшись, стал рассматривать следы и быстро отыскал направление, в котором скрылся пилот сбитого истребителя.

Наверное, он не ожидал, что Ральф спрячется где-то рядом. Коричневый шёл, перебросив ремень автомата через плечо, вглядываясь в следы. Его напарник, в колпаке глайдера, сидел вполоборота к Ральфу. Если он повернёт голову ещё немного, то наверняка увидит его. Коричневый сбился со следа и закружил на месте. До него было с полсотни шагов. Ральф понял, что стрельбы не избежать, хотя шансов победить у него гораздо меньше, чем у экипажа бронированной машины.

Прячась за елью, он привстал на колено. Зная, что автоматы этого образца дают большое рассеивание при стрельбе очередями, Ральф перевёл кнопку на одиночный огонь. Он долго целился, рискуя быть увиденным, но от первого выстрела зависело слишком многое.

Трассирующая пуля, разбрызгивая искры, ударилась о край колпака и рикошетом прожгла плечо пилоту. Колпак мгновенно захлопнулся. Тот, который шёл по следам, пытался сорвать автомат. Пуля сбила его с ног. Сдвинув кнопку на автоматическую стрельбу, Ральф одной длинной очередью выпустил магазин в решётчатые жалюзи, прикрывающие двигатель. Теперь быстрее к тому обломку скалы, единственному укрытию. На бегу оглянулся. Глайдер медленно поднимался, разворачиваясь в его сторону. Ральф, задыхаясь, повалился к подножью скалы. Глуша вой двигателя, ударила шестиствольная установка. Снаряды взрывались совсем рядом, осыпая голову и спину каменной крошкой. Сейчас глайдер облетит вокруг скалы и расстреляет его, как в тире.

Он бежал вдоль синей с бурыми вкраплениями каменной глыбы, глубоко утонувшей в травянистом грунте И вдруг увидел узкую щель. Кинулся под нависающий козырёк, втискивая тело в сырую нору. Как можно глубже! Там вверху снова заработали шесть стволов. По левой ноге ударило с такой силой, что Ральф потерял сознание. На несколько секунд? На час? Очнувшись, дотянулся рукой до голени Нащупал рану. Штанина пропиталась кровью. Какое-то время он лежал, ощущая, как к горлу подступает тошнота. Если он сейчас не выберется отсюда, то задохнётся. А вдруг глайдер стережёт его? Лучше это, чем сдохнуть от удушья! Извиваясь червяком, вытолкнул тело наружу.

Было тихо. Коричневый улетел. Лишь за деревьями поднимался в неподвижном воздухе столб дыма: догорали остатки истребителя.

Тропа закончилась — впереди была пропасть. Мун невольно попятился.

— Сейчас начинается самое опасное, — предупредил Хэнк, — лезь за мной и не смотри вниз.

Подтянувшись на руках, он перебросил тело на маленькую площадку, сделал несколько шагов по карнизу и, снова подтягиваясь, взобрался выше.

— Здесь деревянный клин, опирайся на него. Не страшно?

— За птичьими яйцами я взбирался и выше, — переводя дыхание, похвастался Мун.

В отличие от большинства инчей, он не боялся высоты. Может, именно за это качество Хэнк взял его с собой.

Постепенно они добрались до вершины. Выглянуло солнце, и отсюда стал хорошо виден почти весь остров. Далеко внизу, среди нагромождения скал, раскинулся посёлок. Посреди лагуны застыло несколько лодок-ловили сетями митай. Особенно внушительно выглядела Синяя Стена, опоясавшая южное побережье, лагуны и заливы, куда могли заходить большие лодки. С севера остров защищали скалы.

— Афан сказал, что через три осени Стена будет построена. Ох и попируем! Наверное, не хватит и десятка бочек пива.

— Ну а что дальше?

В голосе Хэнка Муну послышалась насмешка. Что будет дальше, знал любой мальчишка. Потом наступит Вечное Лето.

— Разве эта каменная ограда накормит? Защитит семью от зимы и снега?

Мун растерянно моргал. Спорить со спутником он не решался. Авторитет Хэнка в племени был бесспорен. Он считался лучшим охотником, а в единоборстве ему не могли противостоять самые сильные воины. Одно время Хэнк даже жил в Каменном Доме, но вскоре вернулся в посёлок. Его хижина стояла на краю, рядом с жилищем певца Соца.

Хэнк мог позволить себе сомневаться в очевидных вещах, хотя там внизу он редко вступал в какие-либо разговоры. После смерти своего друга Тиуна он сторонился сборищ и поддерживал отношения лишь с Соцем.

Соц считался опальным. Его давно уже не приглашали выступать на праздниках. Он сложил едкую песенку о том, почему у Говорящих такие большие животы, хотя они и называют себя младшими среди инчей. Соцу разрешили петь только в своей хижине, но он продолжал сочинять. Когда Соц хрипло напевал свою балладу о чёрных ослах, проходящие инчи невольно замедляли шаги и, хихикая, перемигивались друг с другом.

«И лепят ослы из навоза ограду…» Не намёк ли это на Синюю Стену?

Они поднимались по козьей тропе всё выше в горы. Тропа, выбитая в камне бесчисленными поколениями животных, причудливо петляла и разветвлялась.

Перевалив через очередную гряду, Хэнк и Мун оказались на краю долины. Было удивительно и непривычно видеть после голого камня траву, ряды высоких елей и кустарник, усыпанный ягодами.

Они сбежали вниз по склону. Мун, опустившись на корточки, потрогал траву, потом, не выдержав, лёг и перекатился через голову. Нагретый травяной ковёр пружинил, обволакивая тело.

— Гляди, вон пасутся козы, — негромко проговорил Хэнк.

Мун долго всматривался в направлении, куда показывал Хэнк. Наконец разглядел на каменистой террасе четыре рыжих пятна.

— Будем охотиться на них?

— Нет. Туда нам не добраться. Найдём что-нибудь поближе. Видишь тот кустарник? Я его обойду и лягу в засаде. Ты направляйся прямо через кусты. Можешь шуметь, кричать, в общем, вспугивать дичь.

Мун дождался, когда Хэнк скрылся за дальним краем кустарника и двинулся ему навстречу. Перебросив копьё с руки на руку, он несколько раз взмахнул им. Мун неплохо метал копьё в цель, и две зимы назад был даже награждён Малым ракушечным ожерельем. Но попасть в пузатого глиняного болвана, изображающего Вольного Рыбака, куда легче, чем в пугливую козу.

— И-иэх! И-иэх!

Мун кричал, размахивая копьём. Хэнк обязательно добудет козу. Он умелый охотник! А если и не добудет, то всё равно хорошо. Они наберут ягод и съедобных корней, а вернувшись в посёлок, Мун расскажет, какие скалы и ущелья пришлось преодолеть, чтобы попасть в эту долину. От подступивших чувств Мун затянул песню, сочинённую Хвалителем Афаном:

Прекрасный остров, где живут отважные инчи,

Сколько врагов они победили!

Вождь Лич зовёт строить Синюю Стену.

Он прозорлив и видит дальше орла.

Хэнк убил сразу двух коз. Когда взвалив туши на плечи, они несли их к источнику, Хэнк проговорил, не оборачиваясь к Муну:

— Ты больше не пой эту песню.

— Почему? — искренне удивился Мун. — Её поют все.

— Она глупая и хвастливая…

Возле небольшого источника Хэнк умело освежевал убитых коз. Одну тушу побольше он опустил на дно ручья, придавив камнем.

— В этой воде мясо не портится три дня.

— А что мы разве не сегодня возвращаемся? — спросил Мун.

Он считал, что охота закончена, и гадал, подарит ли ему Хэнк голову и копыта одной из коз. Хотя бы вон той, которая поменьше. Но Хэнк обращался со второй тушей совсем небрежно. Голову он забросил в кусты и своим коротким широким ножом разделал тушу на несколько частей.

— Вон за теми камнями пещера, — вытирая пот со лба, сказал Хэнк. — Там лежит трава. Под ней спрятан котёл и кусок соли. Принеси их сюда.

Пещера с узким лазом была почти незаметна. Наверное, Хэнк часто бывал здесь. У входа виднелись следы старого кострища, а когда глаза привыкли к полумраку, Мун разглядел в глубине кучу сухой травы и несколько козьих шкур.

В котле бурлила похлёбка. От густого мясного запаха у Муна непроизвольно текла слюна. Последний раз он ел мясо полторы луны назад. Ему достался кусочек не больше указательного пальца, да и суп тогда был совсем жидкий, не то, что сейчас. Хэнк щедрый и бесстрашный человек. Он знает, что инчи, даже охотники, не могут самовольно есть мясо. За это опускают на три дня в каменный мешок, где кормят солёным митаем и не дают ни капли воды. Мясо — редкое лакомство, и распределяют его Говорящие Истину.

Мун смотрел на своего спутника с восторгом. Значит, он не боится Говорящих! Тем временем Хэнк надёргал съедобных кореньев, дикого лука, растолок рукояткой ножа кусок каменной соли и бросил всё в котёл.

Дымящееся горячее мясо Хэнк выложил на плоский камень, а котёл поставил охлаждаться в воду. Мун ждал знака приступить к еде, но Хэнк не торопился. Достал из травы глиняный кувшин и налил в чашки густого красного вина.

— Из брусники. — Хэнк придвинул чашку Муну.

Вино было терпким и хорошо настоянным. Мун с жадностью ел мясо. Вот бы сейчас посмотрел на него сосед Ваг. Перекосоротился бы от зависти! Хэнк налил ещё по чашке вина. Муну стало совсем хорошо.

— У тебя меткий глаз. Никто из инчей не смог бы убить сразу двух коз!

Хэнк достал из котла печень и разрезал её на две части.

— Ешь. От печени лучше бежит кровь по жилам.

Но Мун уже почти насытился и с грустью посмотрел на котёл, в котором оставалось несколько больших кусков мяса. Да, от такой пищи он, пожалуй, сумеет бросать копьё не хуже Хэнка, и жена будет довольна. Это не митай с морской травой, от которого мужчина становится вялым и равнодушным к женщинам. Может, поэтому Линга тайком бегает к воинам?

Мун вздохнул и собрался было пересказать свои невесёлые мысли Хэнку, но глаза его слипались, и разговаривать совсем не хотелось. Он заснул здесь же, возле котла. Хэнк несколько минут с грустью смотрел на своего нового напарника, потом пошёл в пещеру, где был полумрак и где он привык отдыхать после охоты.

Вечером они обошли северную часть долины. Хэнк знал, что там обитает большое стадо коз. Но охота не получилась. Они наткнулись на Летающую Рыбу. Она была мертва. Огромное стальное туловище с треугольными крыльями, с множеством рваных дыр лежало на брюхе. Запах гари ощущался издалека. В сотне шагов от мёртвой Рыбы возле скалы лежал человек.

Отец Муна любил старые песни и умел взбираться за птичьими яйцами на самые высокие утёсы. Это уменье и отсутствие страха перед высотой перешло к Муну. А в остальном их семья ничем не отличалась от сотен других, живущих в посёлке. Они занимали такую же маленькую каморку с узким окном под крышей в длинном деревянном доме. На травяных циновках хныкали и ссорились три младшие сестры Муна. Зимой они вечно путались под ногами, а от циновок пахло мочой. В конце одной из зим две сестрёнки умерли от кашля, и в каморке стало просторней. Когда настало время, Мун женился на маленькой круглолицей Лин-ге, девушке из соседнего дома, и она родила ему двух сыновей.

Мун совсем не был горбатым, хотя слегка сутулился при ходьбе. Свою кличку он получил в наказание несколько лет назад, когда однажды спел песню Соца о толстых животах.

Мун предпочёл бы отсидеть в каменном колодце много дней, чем носить эту обидную для мужчины кличку. Впрочем, он не был одинок. В посёлке насчитывалось около десятка таких, как Мун. За попытку украсть запретную рыбу получил своё прозвище Мутный Глаз, хотя он неплохо метал острогу и не раз добывал пантусов для Говорящих. За отказ работать на строительстве Синей Стены появился в посёлке инч с прозвищем Дохлый Червяк. Даже певцу Соцу пытались приклеить обидное имя, но слишком велик был его авторитет и это не удалось.

Жизнь на острове текла однообразно. Годы мало чем отличались друг от друга, оставляя редкие отметины в памяти. Когда-то Мун провёл положенное время в воинском лагере. Тот год запомнился воинскими состязаниями и долгими ночами у костров, где дежурили караулы, охраняя посёлок от горцев. Он хотел сделаться воином, а если повезёт, попасть в охрану Говорящих, но вместе с большинством других юношей Муна вернули в посёлок. Кому-то надо сеять ячмень и строить Синюю Стену. В воинский отряд отбирались самые достойные и уж, конечно, не те, кто распевал дерзкие песни Соца.

Один год запомнился хорошим урожаем ячменя. Похлёбку из него верили едва ли не каждый день, и сытые инчи подолгу спали в своих каморках. Весной родилось много детей.

Сколько-то зим назад вынесло штормом на камни Кричащую Скалу. Огромное морское животное со стальной шкурой и красным брюхом жутко трубило, выпуская клубы чёрного дыма. Из его чрева вылезли десятки людей и пытались спастись на лодках. Но волны топили лодки одну за другой и почти никто не достиг берега. Потом умерла разбитая штормом Кричащая Скала. Много дней инчи находили выброшенные волнами загадочные предметы, которыми было набито брюхо Скалы. Мун подобрал чудесный камень, который выбрасывал тонкий язычок пламени. Это было гораздо удобнее, чем бить друг о друга камни, высекая искру. Потом камень пришлось отдать Говорящим. Вещи чужих людей могли навести на племя болезни и мор. Чужеземцев, спасшихся после шторма, Мун видел после этого несколько раз. Под охраной воинов они кучкой сидели на утёсе и смотрели на океан. Наверное, обдумывали, как лучше сбежать. Потом они исчезли. Никто не спрашивал о них. Все знали, что этих людей утопили, привязав к ногам камни. Так поступали со всеми чужаками, которые попадали на остров. Рисковать жизнью всего племени было нельзя. В случае побега пришельцы могли показать путь к острову.

Инчей окружали враги, только и ожидающие, чтобы ворваться сюда и разграбить племя, убить мужчин, а женщин и детей превратить в рабов. Спасти могла лишь Синяя Стена, и её строили каждый день, кроме праздников Воссоединения.

Был ещё один год, когда что-то неладное творилось в Каменном Доме. Ворота крепости были наглухо закрыты, и на стенах день и ночь стояли охранники с копьями и луками. Говорили, что готовился заговор против вождя Лича, и во главе его стоял воинский начальник Ропх. Действительно, воины во главе с Ропхом пытались ворваться в крепость, но на них сверху сбросили огонь, и многие сгорели. Было запрещено выходить из домов, и несколько дней Мун, как и остальные инчи, терпеливо отсиживался в своей каморке.

Много инчей посадили тогда в каменный колодец, а некоторых из числа родственников и друзей Ропха утопили. В тот период инчей хорошо кормили, выкатывая каждый вечер по две бочки пива. Мун вспоминал неудавшийся мятеж с удовольствием. Он никогда не был таким сильным, как в те дни.

Хэнк и Мун молча разглядывали пришельца. Он прилетел вместе с Рыбой. Рыба погибла, а израненный человек был без сознания. Чужак, наверное, почувствовал, что возле него кто-то стоит. Он с усилием открыл глаза, одновременно придвигая ближе к себе блестящую металлическую трубку. Хэнк сразу догадался, что это оружие, и легко выдернул его из безвольной руки. Мун держал наготове копьё — от чужаков можно ждать чего угодно. Они хитры и безжалостны, а их Летающие Рыбы глотают и переваривают инчей живьём.

Как Муну повезло! Они не только удачно поохотились, но и сумели поймать чужака. Когда его приведут в крепость, Хэнк и Мун получат большую награду. За такую добычу каждому полагается две новые циновки, плащ из рыбьей кожи и какая-нибудь вкусная еда. Быть может, Говорящие разрешат им с Хэнком взять половину козы. После такой удачи Линга не посмеет бегать по ночам в воинский лагерь. А чужаку он не завидует! Говорящие сумеют узнать, зачем он прилетел сюда в брюхе Рыбы. Если пришелец будет молчать, его станут медленно поджаривать на углях. А после того, как он всё расскажет, его сбросят ночью со скалы, привязав к ногам камень. Какая мерзкая физиономия у этого чужака! Жаль, что он не пытался сопротивляться. Тогда Мун проткнул бы ему брюхо копьём. Не в силах сдержать злость, Мун зашипел и пнул чужака в бок. Тот вскрикнул. Пусть Хэнк видит, что Мун не плаксивая женщина и умеет быть безжалостным к врагу.

— Не лезь к нему! — Хэнк, присев на корточки, разглядывал раненого. — У него перебита нога. Зачем его мучать, если он даже пошевелиться не может.

— Беспомощный, как червяк, — засмеялся Мун.

Они принесли раненого к пещере. Хэнк осмотрел повязки и убедился, что они сделаны умело, наложены даже металлические пластины на перебитую ногу. Мун с неудовольствием наблюдал, как Хэнк налил пленнику чашку вина и дал кусок мяса.

— Как тебя зовут? — спросил Хэнк.

Раненый не понял слов, но смысл вопроса уловил.

— Ральф…

— Мы положим его в пещеру. Смотри, какой горячий, наверное, начинается жар.

Мун согласно кивнул головой. В пещере его легче стеречь, чтобы завтра утром доставить в посёлок.

— Я не буду спать всю ночь, — заявил Мун. — Пусть только попробует убежать!

Ральф, повернувшись на бок, достал из медицинского кармана шприц и сделал себе инъекцию. Слабость и непрерывная боль в перебитой ноге мутили сознание. Когда его перенесли в пещеру и уложили на травяную подстилку, у него хватило лишь сил оглядеть низкие каменные своды…

После ужина Хэнк принёс металлическую трубку, принадлежавшую Ральфу, и пощёлкал какими-то рычагами.

— Это Огненное Копьё, — пояснил Хэнк, — один воин способен перебить целый отряд.

Мун осторожно взял в руки автомат.

— Кто их делает?

— А кто делает Летающих Рыб? Кричащая Скала тоже сделана чьими-то руками. За океаном живут умные могучие племена.

Хэнк взял из рук Муна автомат, отсоединил магазин.

— Огненным Копьём пользоваться очень просто. Гляди. Вот в этой штуке множество маленьких молний. Каждая может насквозь пробить толстую сосну. Вставляешь её сюда…

Хэнк показал Муну, как заряжается автомат. Тот с опаской глядел на своего напарника. Вспышка и грохот, ударивший по ушам, заставили его невольно вскрикнуть. Из куста брызнули отбитые ветки и листья.

— Теперь ты, — Хэнк протянул Муну автомат. Поколебавшись, тот взял оружие и стал, как Хэнк, пристраивать его у плеча. Огненное Копьё грохнуло, и снова полетели отбитые ветки. Мун засмеялся. Оказывается, ничего страшного- и он владеет Огненным Копьём!

Они выстрелили ещё по одному разу, а потом вернулись к костру.

— Хэнк, почему ты ушёл из Каменного Дома? — спросил Мун.

Охотник не ответил, молча подкладывая ветки в костёр.

— Так просто не объяснишь, — наконец отозвался Хэнк, — может, из-за того, что говорил разные вещи, которые не всем нравились.

Мун подумал, что и за половину высказываний, которые позволял себе Хэнк, любой инч был бы наказан куда строже. Сосед Ват как-то сболтнул, что Стена никому не нужна, а Лич выжил из ума. Он две луны сидел в колодце, а когда вышел, на нём можно было пересчитать все рёбра. Но его ещё и подвергли испытанию огнём — заставили обежать вокруг Каменного Дома с горстью углей в ладони. Как он кричал, слышно было даже на берегу.

— А правда, что в Каменном Доме каждый день едят мясо?

Мун смутился от собственного любопытства. За один такой вопрос, узнай об этом Говорящие, ему бы навсегда запретили охотиться. Но Мун уже привык — с Хэнком можно беседовать о любых вещах.

— Правда. И не только мясо. Туда берут самых красивых девушек. У каждого Говорящего по две жены, не считая служанок, а многие юноши в посёлке вынуждены спать со вдовами, которые никогда не родят детей.

— Ты ничего не боишься… — как эхо отозвался Мун.

— Боюсь, — признался Хэнк. — За жену и ребёнка. Но они тоже боятся меня. Моя мать была из племени Вольных Рыбаков. Восемь зим назад Рыбаки дали клятву мстить за каждого убитого из их рода. Если бы не клятва, их бы(уже незаметно перебили. Ты же знаешь, как это делалось раньше? Рыбаков подстерегали в проливах и забрасывали камнями из пращей. Лодки тоже топили. Потом Рыбаки послали своих на Большой Берег и обменяли на мех несколько Огненных Копий.

— И тогда Лич отступил, — догадался Мун.

— Конечно, у Говорящих тоже есть Огненные Копья, меня учили их метать. Но Говорящие боятся связываться с Рыбаками.

Опасный разговор затеял Мун. Не поздоровится им, если кто-нибудь подслушивает!

— А правда, что Каменный Дом обогревают кострами?

— Да, осенью и зимой. В очагах, сложенных из камней. Можно всю ночь спать раздетыми.

Мун удивлённо покачал головой. Сколько же надо дров! На острове всегда не хватало дерева, и дома в посёлке не отапливались. Лишь в особо холодные ночи, когда вода становилась стеклянной, разрешали на ночь собирать детей в одной хижине и там разводили огонь. В остальное время зимой спали, прижавшись друг к другу, накрываясь циновками. Прошлой осенью Хэнк подарил Муну козью шкуру. Он никогда не называл Муна горбатым, а однажды прогнал ехидного Гавка, который издевался над Муном и спрашивал, сколько воинов перепробовали Лингу. Не раз Хэнк приносил их семье мясную похлёбку, которую так любят дети.

— Ты хороший, Хэнк, — растрогавшись, проговорил Мун. — Если позволишь, я буду твоим другом.

Хэнк принёс кувшин и налил в чашки вина. Яркие звёзды мерцали высоко над головой, и лёгкий ночной ветер шуршал вершинами елей. Костёр приятно согревал спину и вообще в этой чудесной горной долине всё было по-другому, не так, как внизу, между сырых скал и громадой Стены, уже закрывающей почти весь горизонт. Муну вдруг захотелось заплакать. Это новое незнакомое чувство едва не заставило его всхлипнуть, но он устыдился собственной слабости.

Хэнк словно угадал его мысли.

— Здесь хорошо, внизу нет таких звёзд. Тиун тоже любил эту долину. Однажды он забрал свою семью и решил остаться тут жить. Говорящие велели ему вернуться, но он их не слушал. Тогда послали десять воинов во главе с начальником воинского лагеря Гримом. Произошла схватка. Ты знаешь, Тиун в племени был лучшим стрелком из лука, и они бы его не одолели. Грим убил Тиуна Огненным Копьём издалека, а семью его приказал утопить. Потом сказали, что всё это сделали горцы. На них же свалили и гибель двух воинов, которых, обороняясь, убил Тиун.

— Значит, не напрасно ходили слухи, — сказал Мун. — А песня, которую сочинил Соц, посвящалась Тиуну?

Меня обложили, как стаю волков,

И выход один: или смерть или клетка…

Хэнк пропел вполголоса первое двустишье.

— Они оба не могли жить в клетке. Тиун уже умер, а Соц скоро умрёт. Он стал курить ядовитые травы и живёт в другом мире. Наш мир он больше не хочет видеть.

— Ты произносишь странные слова. Выходит, Говорящие всё время лгут? А как же тогда Вечное Лето?

— Оно для них наступило, — отрезал Хэнк. — Будем спать?

Он принёс из пещеры козьи шкуры. Подбросили в костёр веток и легли по разные стороны огня. Хотя и не было холодно, к Муну не приходил сон. Он ворочался, глядя на звёзды. Необычным казался весь сегодняшний день. Долгий переход через горы, эта зелёная долина, пленник с его Огненным Копьём…

Знакомые созвездия, подмигивая, расплывались диковинными узорами, и суровый голос нашёптывал, что спать нельзя. Вдруг чужак нападёт на них! Мун подтянул поближе своё копьё с каменным наконечником и незаметно погрузился в сон.

Он проснулся от чьих-то голосов и сразу вскочил. Возле потухшего костра Хэнк разговаривал с двумя Вольными Рыбаками. Одетые в короткие кожаные куртки, с ножами у пояса, они все трое, рослые, светловолосые, походили друг на друга. Мун выдернул лук из колчана и зажал в ладони две стрелы.

— Не бойся, — сказал Хэнк, — это друзья.

Рыбаки спокойно смотрели на Муна.

— Они видели, как падала Рыба, и долго искали её. Мы отдадим им пришельца. Рыбаки знают, как лечить перебитые кости.

— Но пришелец — наша добыча!

— Он не добыча, — возразил Хэнк, — просто раненый воин. Рыбаки его вылечат и отправят на Большой Берег.

— Разве они плавают так далеко? — глупо заулыбался Мун.

— Какое наше дело…

Рыбак произносил слова на их языке, лишь слегка смягчая звуки. Мун впервые в жизни слышал, чтобы рыбак заговорил с инчем. Они всегда молчали, когда привозили в посёлок свою дань. Рыбаки срубили ножами два гибких молодых дерева и вместе с Хэнком привязали к ним козьи шкуры. Мун догадался, что они делают носилки. Значит, пришельца забирают? Мун беспокойно переступил с ноги на ногу. Пришелец — враг, и рыбаки тоже враждебны племени инчей. Говорящие, конечно, узнают, что Хэнк и Мун отдали им пришельца.

— Не бойся, — сказал Хэнк, — всё будет хорошо.

— В нашем племени не предают друзей, — поднял глаза на Муна один из рыбаков.

Горбатому Муну всё больше не нравилось происходящее. Разве Хэнк не понимает, что их ждёт, когда узнают о сговоре с врагами племени? Тут уж не отделаешься колодцем!

— Не отдавай им пришельца! — хрипло потребовал Мун, пугаясь собственной решимости.

— Чтобы Говорящие выжгли этому человеку глаза? — огрызнулся Хэнк. — Его будут мучить до тех пор, пока он заговорит. А он не заговорит никогда, потому что не знает нашего языка, ц тогда его утопят.

— Пришелец — враг инчей…

Но Хэнк не слушал его, помогая рыбакам уложить раненого на носилки.

«Какой добрый! Конечно, он в любой момент сможет убежать к Вольным Рыбакам, и те его не выдадут. Ему наплевать, что будет с Муном. Нашёл, кого жалеть! Отвратительного пришельца, рождённого в брюхе Рыбы! Да эти пришельцы только и ждут, когда смогут привести на остров своих собратьев и убить всех инчей».

Взгляд Муна упал на Огненное Копьё, лежащее у потухшего костра. Большой Подвиг! У него хватит решимости совершить его. Он прогонит рыбаков и доставит чужака в Каменный Дом. А если они втроём нападут на Муна? Но Огненным Копьём можно убить и пятерых! Это будет, действительно, Большой Подвиг, за который полагаются многие награды. Инчу, совершившему его, сразу дают отдельную хижину, и он считается другом Говорящих. Его навсегда освобождают от тяжёлой работы на строительстве Синей Стены, дают мясо и ячменное пиво. Вместо своей унизительной клички Мун сразу же выберет другую. Например — Огненное Копьё. Или — Отчаянный Волк.

— Положите носилки! — крикнул Мун.

Автомат в его руках был направлен на рыбаков. Они хорошо знали силу этого оружия и послушно опустили носилки с раненым.

— Убирайтесь отсюда!

Грохнуло, и огненная полоса с шипением вонзилась в землю у ног рыбаков. Они побледнели, но стояли, не двигаясь, глядя на Муна.

Ему не хватало совсем малого, чтобы выстрелить. Что-то мешало.

Меня обложили, как стаю волков,

И выход один: или смерть или клетка…

Это Соц и Хэнк — свободные волки, а Мун всего-навсего горбатый шакалёнок! Ну, решайся!

Хэнк молча шёл на него, прижав локти к бокам, даже не пытаясь дотянуться до ножа на поясе.

— Остановись, Хэнк!

Огненное Копьё было направлено ему в грудь, но он продолжал делать шаг за шагом. Мун, отступая, положил палец на спусковой крючок автомата, и кричал, чтобы Хэнк остановился. Во имя Великой Стены и мудрости Говорящих!

Мун уже понял, что Хэнк не остановится. И поняли это оба рыбака. Они только не знали, как мучительно мечется в Горбатом Муне то, что называется душой: мешая нажать на спусковой крючок и не давая отбросить оружие прочь!

Content

Владимир Першанин
Остров за Синей Стеной