Андрей Поляков

Стеклянный Шар

Не ищите ничего вне себя!

«Линьцзи-лу», § 17

Дао, которое можно назвать, не есть постоянное дао, и совершенство, которое можно себе представить, не является совершенством…

Юность студент Цяо провёл за чтением учёных книг. Подогретое вино в беседке или купание коня в горном озере не прельщали его воображение. Прекрасное было ложью, ибо могло быть названо прекрасным. Стихи, которые слагал Цяо, при всех своих несомненных достоинствах всё же имели земной, человеческий характер, а Цяо был не столь наивен, чтобы искать абсолютный смысл в вещах, суть которых понятна даже ребёнку.

Рождённый человеком, Цяо страдал от этого.

Забросив литературные занятия, он отправился путешествовать. Однажды в летнюю ночь на окраине пыльного городка Цяо услышал нечто, охватившее его душу пламенем. Студент перелез через ограду в том месте, где она начала разрушаться, и заглянул в дом. Девушка со светлыми глазами пела, аккомпанируя себе на цине.

Цяо впервые обратил внимание на музыку. Нематериальность звукового ряда была очевидной. В отличие от навсегда зафиксированного на бумаге иероглифа (пусть даже придуманного, не существующего в природе), музыка находилась во времени, отсутствуя в пространстве. Цяо показалось, что это то, чего он хотел.

Прошло некоторое время. Цяо женился на девушке со светлыми глазами. Они прожили вместе четыре года. Страсть прошла, но Цяо было лень в этом признаться.

Чем глубже Цяо постигал законы музыки, тем больше он разочаровывался: наличие законов говорило о том, что музыка объяснима, а значит — несовершенна.

Когда жена умерла, Цяо поймал себя на мысли, что не испытывает по этому поводу ни горя, ни радости.

В год «ген-цзы» правления под девизом «Достижение истинного» Цяо перебрался в восточные земли Чжецзяна, в Минчжоу.

На некоторое время он увлёкся курением особого вида травы, которую привозили торговцы с севера, но зависимость от курения также разочаровала Цяо. Отказавшись от чудесного калейдоскопа из-за того, что почувствовал к нему пристрастие, Цяо снова принялся за сочинительство. На это раз идея была подсказана ему мусульманским зельем и заключалась в следующем: ни одно слово, ни одна мысль не должны были быть перенесены на бумагу. Замечательная повесть существовала лишь в воображении Цяо и, следовательно, была чиста, недостижима для земной пыли.

Ещё чуть позже Цяо усовершенствовал эту игру (ощущение игры не проходило и было, пожалуй, наиболее ценным во всём деле) за счёт того, что не удерживал прежде придуманное в памяти. Глава создавалась вечером и за ночь сознательно забывалась. Огорчало лишь то, что, оказавшись избирательным, мозг не желал расставаться с наиболее удачными фрагментами. Студент пробовал разрушить сюжет и перепутать действующих лиц, сократил размер создаваемого за вечер произведения до одного слова, но и это не помогло Обессилев, Цяо отказался от подобной практики.

В погоне за вечным Цяо не имел времени оглянуться на настоящее. Подошли к концу деньги, накопленные за годы супружества. Цяо не сдал очередные экзамены, крыша его дома летом не давала тени, а зимой пропускала дождь.

На пятнадцатую ночь празднования нового года студент отправился полюбоваться разноцветными фонариками. Не успел он сделать и шага за ворота, как увидел в небе падающую звезду. Цяо загадал желание. Как только звезда исчезла, в конце улицы закачался свет фонаря, а Цяо вспомнил о Стеклянном Шаре.

Стеклянный Шар! Вот то, что могло бы примирить его с самим собой. Стеклянный Шар, который в старину создавался не одним десятком поколений художников и ювелиров, пока не стал абсолютно совершенным — прозрачным, невидимым. Шар не позволял оскорбить себя созерцанием, рассказать о его существовании могли лишь те, кто его осязал.

Главное же достоинство Шара Цяо оценил только сейчас. Только в момент падения звезды понял он, почему самые искусные мастера своего времени соперничали друг с другом за право работать с ним.

Существование Шара не имело особого смысла.

Ни на что не пригодный, впитавший в себя судьбы сотен людей, бессмысленный, холодный, совершенный. Совершенный!

Названный по имени, он, в принципе, не интересовал Цяо, но сама идея была недурна, свой Стеклянный Шар должен у него быть, такой же удивительный и неуместный…

Между тем свет фонаря исчез из виду, появился вновь, распался, пропал, мелькнув неподалёку. И вот прямо перед Цяо показались две фигуры.

Чуть впереди шла служанка, которая несла фонарь в виде двух цветов пиона. За ней едва поспевала девушка лет двадцати. Цяо не осмелился бы назвать её красивой. Образ Стеклянного Шара возник перед глазами студента, и банальность ситуации совпала с этим образом. Студент устремился за девушкой.

— Послушайте, госпожа, — сказал он, волнуясь. — Когда я бывал в Лояне, мне рассказывали, что даос Ли Бо смастерил нефритовую бабочку, способную обманывать птиц и предсказывать перемену цвета Шэнь-звезды. Я встречал тех, которые знали людей, видевших бабочку во время полёта. То, что может произойти между нами, не так ли чудесно, как звук её крыльев? Не стоит ли помочь друг другу разобраться в этом?

— Ну, — с улыбкой молвила девушка, — я думаю, что происходящее между людьми куда сложнее нефритовых насекомых. Не так ли? И всё-таки, если эта встреча при луне окажется для вас тем же, что и для меня, — так тому и быть!

— В таком случае, — сказал студент, — быть может, красавица заглянет ко мне? Моя хижина всего в двух шагах отсюда.

Девушка не возражала.

С этой ночи Цяо начал ощущать перемены в себе и в окружающем мире. Естественно, причиной этого была любовь, но к ней примешивалось что-то иное, непонятное, тревожное.

Девушку звали Соу-Фан, она происходила из семьи Фу и была единственной дочерью судьи округа Фэнхуа.

Смерть родителей заставила девушку сменить место жительства и поселиться к западу от озера Юэху. Из близких у неё не осталось никого, кроме служанки Цзинь-лянь. Средств на пропитание не хватало, и Соу-Фан, как она сама призналась впоследствии, познакомилась со студентом из корыстных соображений, однако неожиданно для себя — влюбилась. Тронутый искренностью девушки, Цяо привязался к ней ещё больше. Искусным почерком он переписал несколько стихотворений из «Шицзин» специально для неё. Соу-Фан была в восторге.

Молодые люди встречались почти каждый вечер. Держась за руки, они гуляли по окрестным холмам, Цзинь-лянь освещала дорогу фонарём в виде двух цветков пиона. Цяо, счастливый и торжественный, много рассказывал о своих поисках неземного.

— Видимо, — говорил он, — лишь сейчас я начинаю делать то, что хотел бы делать. Этого нельзя ни описать, ни увидеть, можно только почувствовать, и то только двоим. Это не имеет ни смысла, ни значения, оно не вечно, но существует, ибо всё-таки является произведением искусства. Я смотрю на твоё лицо, Соу-Фан, как сквозь Невидимый Шар, и твёрдо верю, что он существует!

Девушка смеялась и называла Цяо имена звёзд. Ближе к полуночи, когда в развалинах появлялись лисы и печально кричала одинокая птица, Цзинь-лянь провожала любовников до дома Цяо и удалялась. Студент удивлялся тому, как много для него стали значить ласки женщины.

Утром, выведя Соу-Фан за ворота, Цяо долго смотрел ей вслед, пока маленькая фигурка не исчезала за поворотом дороги.

Как-то Соу-Фан наклонилась, чтобы вытряхнуть из сандалии камушек. Всё в Цяо перевернулось от тёплого, сладковатого ощущения. Студент кинулся к девушке и на этот раз проводил её особенно далеко и был особенно заботлив. Несколько раз он пытался довести Соу-Фан до самого порога, но та противилась, ссылаясь на злые языки соседей.

Однажды у Цяо уже состоялся разговор со стариком, жившим от него через дорогу. Всю жизнь провозившийся на рисовых полях старик не понял изысканных чувств и отчитал студента за то, что тот встречается неизвестно с кем.

— Надо сначала всё о ней разузнать, посмотреть, как она живёт, — говорил он. — Высокие беседы — это, конечно, хорошо, хоть и не мне, неучёному, судить об этом. Но, может, ваша барышня и просовую кашу сварить не умеет. А если она и вовсе не дочь судьи, а сестра какого-нибудь разбойника, убийцы? Местность к западу от озера нечиста, это всем известно. О человеке не мешает составить мнение по его дому. Узнайте всё о красавице, и если она действительно такова, какой кажется, — женитесь, тогда и будете проводить время как законные супруги.

Цяо пытался возражать, но старик ничего и слушать не хотел. Подобные разговоры стали повторяться чаще. В конце концов Цяо начал обходить соседа стороной, но и издали старик качал головой и бросал на Цяо неодобрительные взгляды.

Всё-таки какой-то осадок остался в душе студента. Понимая, что старик в принципе прав, Цяо всеми силами старался убедить себя в обратном.

Что ж, думал Цяо, не жениться ли мне и в самом деле? Переносить расставания с Соу-Фан с каждым разом всё тяжелее и тяжелее. Как знать — там, где не повезло один раз, может быть, повезёт в другой? В то же время есть в Соу-Фан нечто отталкивающее… Если бы она была грубой или неумной, всё было бы понятно. Тогда откуда берётся это нечто? Что это? Быть может, она и впрямь имеет отношение к разбойникам? Или же она наложница какого-нибудь знатного вельможи, потихоньку обманывающая его? Так или иначе, надо бы действительно посмотреть на её жилище!

Однако как только приходила Соу-Фан, студенту становилось стыдно за подобные мысли, и он пытался искупить их более нежным отношением к девушке.

Прошло с полмесяца. Соу-Фан не появлялась дольше, чем обычно. Напрасно студент прислушивался к звукам за воротами — никто не стучал. Мучимый ревностью и тоскою, студент вышел из дому и побрёл по направлению к озеру.

«Пойду разыщу её, — сказал Цяо себе. — Заодно и погляжу, как живёт моя Соу-Фан. Если она сейчас встречается с кем-то ещё — что ж, тем хуже для них обоих… Но вдруг у неё неприятности? Что, если она больна и не может прийти? Грех будет на мне, если я сам не приду к ней!»

Был срединный час вечера, мёртвый час между днём и ночью. В сумерках, прислушиваясь к звону цикад, студент шёл, не поднимая глаз.

Там, где дорога поворачивала к озеру, Цяо повстречались двое крестьян, торопившихся домой. Цяо спросил у них о Соу-Фан и Цзинь-лянь. Крестьяне не знали таких. Цяо пожал плечами и зашагал вдоль берега.

Тревожное чувство наполнило его. Сердце сжималось в груди и подсказывало, что надо бы возвратиться: не такое приближается время суток, чтобы гулять одному в странном месте. Разум уговаривал Цяо отыскать девушку, к тому же раньше и сам студент находил в ночных прогулках нечто романтическое.

Цяо ускорил шаги. Ласточки перестали кружиться над водой, стало совсем темно. Студент швырнул в озеро камень, но всплеск не развеселил, а испугал его. Кажется, Цяо мог оглохнуть от шороха собственной тени о сухую траву.

— Ничего, — подумал студент вслух, — мы ещё посмеёмся вместе с Соу-Фан над этим приключением!

Цяо внезапно замолчал и сам подивился тому, как незнакомо прозвучал его голос.

Студент представил лицо Соу-Фан, вспомнил её походку, лёгкую, как шелест листьев платана в майский полдень, её руки, знавшие так много о нём, и губы, умевшие больше, чем иные. Цяо стал думать о девушке как о любовнице, но не испытал прилива нежности, как бывало.

Хорошо бы взять её в жёны, думал Цяо. С такой подругой я сдам любые экзамены, причём сдам так, что обо мне узнают даже в столице. Что дальше? Шёлковый халат чиновника, дети, молодость которых будет счастливее моей, а зрелость — полнее, друзья, с которыми за чашкой чая приятно потолковать о прелести строчек: «А я одиноко лежу у реки, на склоне вечерних лет…»

Студент смутно различил вдали длинную дамбу и, решив осмотреться, стал карабкаться на холм. Спотыкаясь и проклиная собственную неловкость, студент кое-как взобрался на вершину. Цикады звенели всё нестерпимей. Цяо огляделся. В нескольких ли на востоке мерцали огоньки деревни. Ветер доносил лай собак, запах дыма. Больше всего на свете Цяо хотел бы сейчас оказаться возле человеческого жилья, обжигаясь, глотать рисовую похлёбку и говорить с пропахшими землёй людьми о простых вещах.

Студент подумал, что поиски Соу-Фан можно продолжить и завтра с утра, а сейчас хорошо было бы где-нибудь заночевать. Цяо припомнил, что неподалёку от Узорчатого моста проживает некий Ван Гун, тоже студент, пустейший болтун и игрок в кости. Цяо был с ним немного знаком, пару раз они выпивали в одной компании. Уж, конечно. Ван не откажет ему в ночлеге! Может быть, он и подскажет, где искать Соу-Фан.

Цяо хотел было вздохнуть с облегчением, но что-то заставило его задержать вздох в груди. Боясь пошевельнуться, студент прислушался. Странный звук, вроде «цзи-цзи», приближался с той стороны холма, по которой Цяо поднялся.

Цикады неожиданно умолкли. Слышалось лишь дыхание студента и повторяющееся «цзи-цзи» уже совсем рядом.

Цяо вскрикнул и бросился вниз. Он скользил, падал, хватался за кусты, обдирая пальцы. Цяо почудилось, что всё, происходящее с ним, не случайно, что оно имеет какое-то отношение к Стеклянному Шару, и молитвы, которые студент шепчет про себя, в данном случае бесполезны.

Цяо бежал, не останавливаясь, до самой дамбы. Взлетев на неё, он упал, обессиленный. Сердце выскакивало из груди, платье перепачкалось в жёлтой глине, лицо было исцарапано.

Отдышавшись, Цяо поднял голову. Взошла луна. Её двойник дрожал на поверхности озера. Холм, с которого студент только что скатился, казался залитым молоком. Ни одна тень не шевелилась там.

Стараясь идти спокойно, не спеша, Цяо спустился с дамбы и направился к Узорчатому мосту. Студент чувствовал, что страх не отпустил его. Цяо с удивлением отметил, что походка его стала неестественно прямой, какой-то подпрыгивающей…

Тропинка круто повела вниз. Местность лежала как на ладони, вся освещённая. Вдалеке угадывался Узорчатый мост, на полпути к нему — гробница святого Вэя.

Если я дойду до камня на могиле хэшана, подумал студент, всё будет хорошо. Я должен дойти до того камня не оглянувшись. Если со мной ничего не случится за это время, никто потом не сможет меня погубить!

Сзади послышались шаги. Студент остановился. Ничего.

Кровь тяжело стучала в висках. Цяо сдвинулся с места. Шаги возобновились. Студент сжал зубы и шёл, не останавливаясь. До гробницы оставалось ещё порядочно. Цяо взглянул на небо и вдруг понял, что никто за ним не гонится. Волны с глухим шлёпаньем ударялись о берег, ветер гудел в сосновых ветвях.

Студент замер. Тут же откуда-то сбоку послышался плач ребёнка или девушки — понять было трудно. Плач звучал то совсем отчётливо, то почти сливаясь с шумом деревьев, и тогда Цяо пытался убедить себя, что это ему лишь снится.

Иногда Цяо разбирал отдельные слова, кто-то окликал его по имени. Студента бросило в жар. Гадко щекоча, капли пота поползли по спине. Цяо узнал этот голос. Человек, которому он принадлежал, был давно мёртв. По всей видимости, плакала его жена.

— Не трогайте меня, пожалуйста! — попросил Цяо. — Госпожа, не трогайте меня, что я сделал вам дурного?

Студент шёл так быстро, как только мог. Рыдания достигли самых низких нот, плач перешёл в рычание. Цяо угрожали, требовали оглянуться. Крики стали невыносимыми, и, когда студент понял, что не выдержит и посмотрит назад, внезапно оборвались.

Студента трясло, зубы стучали. Он почти бежал, обхватив голову руками и бормоча заклинания. До гробницы оставалось совсем немного.

Что-то непонятное творилось за спиной. Участок дороги, который Цяо проходил, переставал существовать. Звуки становились не звуками, а тенями звуков, темнота — подобием темноты. Дыхание студента рождало эхо, а эхо дыхания — само дыхание. Воздух пропитался землёй. Студент почувствовал, что исчезает, и упёрся руками в камень.

Мир вошёл в свою колею, но Цяо больше не был Цяо. Тонкая, как комариное пенье, ныла в его душе смертельная тоска.

Поверхность гробницы ещё сохранила дневное тепло. Цяо припал к ней щекой и стал молиться. Незаметно для себя он заснул. Во сне студент ясно ощущал присутствие Стеклянного Шара.

Незадолго до рассвета Цяо проснулся от холода. С озера поднимался туман. Комариное пенье в душе не прекращалось, но всё происшедшее с ним Цяо готов был приписать дурному сну.

Поёживаясь, Цяо побрёл куда глаза глядят. Звёзды начинали мутнеть. Одна из них вдруг скатилась вниз, как показалось студенту — прямо в воду.

Цяо взглянул в ту сторону и различил слабый огонёк. Он догадался, что свет горит в Храме На Средине Озера.

Студент поспешил туда. Его не волновало, кто находится внутри: сторож-монах, заблудившийся странник или конокрады с востока. Даже если Цяо и подстерегала там опасность, то она была земной, человеческой, а студент сейчас так же жаждал человеческого, как некогда пытался его избежать.

Когда Цяо добрался до Храма, луна скрылась за тучами. Войдя во двор, студент ощутил, как в нём с прежней силой заговорили предчувствия и страхи.

Храм оказался гулким и безжизненным. Толстый слой пыли покрывал стены. Пахло гнилым деревом, тиной. В поисках источника света Цяо пересёк восточную галерею и, вспугнув выводок летучих мышей, вышел на западную. Свет горел в конце её. На ватных ногах Цяо добрался до последней комнаты. Несколько секунд студент прислушивался, затем быстро перешагнул порог.

Посреди комнаты стояло два гроба. Крышка одного из них была сдвинута, с неё свисала полоска бумаги, на которой значилось: «Гроб с телом барышни Соу-Фан по прозвищу Ли-цин, дочери судьи округа Фэнхуа», На крышке другого была надпись — «Цзинь-лянь». Перед гробами висел зажжённый фонарь в виде двух цветков пиона, так хорошо знакомый студенту.

Холодным ветром потянуло из коридора. Волосы на голове у Цяо зашевелились от звука знакомых лёгких шагов. Шаги остановились у входа в комнату. «Цзи-цзи», — услышал студент. «Цзи-цзи», — будто кто-то скребётся в дверь, не решаясь войти. Цяо хотел закричать, но во рту мгновенно пересохло. Сердце оборвалось куда-то вниз, и, когда ледяные руки обняли студента сзади, он был уже мёртв.

* * *

Ван Гун проиграл в кости больше семидесяти дяо. Пытаясь собрать необходимую сумму, он продал всё, что мог, из имущества, но нескольких дяо всё равно не хватало. Зная характер Ван Гуна, никто из друзей не рисковал давать ему в долг. Прикидывая, где бы раздобыть денег, Ван вспомнил о Цяо.

Придя в Минчжоу, он стал расспрашивать о студенте и не без труда нашёл его дом. На стук в окно никто не откликнулся. Ван Гун стал звать Цяо, решив, что тот где-нибудь неподалёку. Старик-сосед вышел на шум и поинтересовался, что нужно Ван Гуну.

— Понятия не имею о том, куда мог деться господин Цяо, — сказал старик. — Позапрошлым вечером он вышел из дому и с тех пор не возвращался. Я уже начинаю беспокоиться, не случилось ли с ним чего-нибудь?

Крайне озадаченный, Ван Гун предложил войти в жилище студента. Сосед стал было отнекиваться, однако Ван говорил столь убедительно, что старика самого разобрало любопытство.

Ворота были незаперты, дом пуст, очаг давно остыл. Ван Гун со стариком собрались уходить, как вдруг на постели Цяо заметили узелок, перепачканный жёлтой глиной.

Внутри находилась деревянная кукла-студент, раскрашенная так искусно, что казалась живым Цяо. Кукла по величине не превышала тех, которыми играют дети, хотя из-за странного выражения лица вряд ли могла быть детской игрушкой. Нелепую смесь ужаса и удовлетворения придал лицу мастер — веки полуприкрыты, глаза закатились, рот расплылся в гримасе, похожей на довольную улыбку и судорогу одновременно.

Руки студент держал на уровне груди, словно сжимая некий предмет округлой формы. Приглядевшись внимательней, можно было различить какое-то поблёскивание.

Вздрогнув, Ван Гун выпустил куклу. Та с глухим стуком ударилась о пол. Послышался слабый звон, какой бывает, когда разбивается стеклянный пузырёк.

Старик бросился прочь, Ван Гун — за ним. Ночь он провёл у старика-соседа. Оба не сомкнули глаз: из дома студента до них доносились голоса, смех, невнятные причитания.

Наутро Ван Гун поспешил к себе, а старик отправился на гору Сыминшань, в обитель даоса Чжан Чжуна, имевшего обыкновение ходить в железной шапке.

Выслушав старика, Чжан Чжун подарил ему мухобойку, исписанную заклинаниями, которую велел прибить у входа в дом студента.

Старик так и сделал. Ночные голоса больше его не тревожили.

Отдал ли Ван Гун свой долг — неизвестно. Говорят, ему опротивела мирская жизнь, и он, сделавшись монахом-отшельником, удалился в горы. Правда, его страсть к обильным пиршествам не иссякла, но ведь учил же Лао-Цзы, что «мудрец заботится о желудке, а не о глазах: он берёт необходимое и отбрасывает лишнее». С этим трудно не согласиться.

Content

Андрей Поляков
Стеклянный Шар