Евгений Сухов

Перебежчик

Глава 1. Любовь нечаянно нагрянет

Младший лейтенант Ивашов возвращался в свой полк из дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ и был вполне доволен собой. Тот факт, что он изобличил и поймал немецкого шпиона, окопавшегося в штабе части, полностью оправдывал его назначение полковым оперуполномоченным контрразведки СМЕРШ. Но одно дело, когда ты сам осознаешь, что служишь на своем месте, и совсем другое, если точно так же считает и начальство. Представление к ордену Красного Знамени, о котором ему объявил майор Стрельцов, стало лишним тому свидетельством.

По дороге в расположение полка Егора нагнал странный гремящий караван, состоящий из подвод, нагруженных тазами, корытами, котлами, большущими бочками с дырками на дне и пузатыми самоварами на несколько ведер воды. Замыкали его две скрипучие телеги, на которых разместилась дюжина веселых молодых девчат. Верховодила ими крупная плотная тетка с погонами старшего сержанта медицинской службы. Она громко, не особенно выбирая выражения, покрикивала на своих подчиненных в юбках и в особенности на солдат. Эти герои, ясен пень, пытались подсесть к девчатам и завести с ними недвусмысленный разговор.

Один из них озвучил совершенно невинное желание встретиться вечерком где-нибудь в густом ивняке за расположением полка.

— И что мы с вами будем там делать? — поинтересовалась особа, что была побойчее, целомудренно потупляя взор.

«Эх, наивность!» — Солдатик хитро улыбнулся и ответил:

— Как это «что»? Разговаривать, так сказать, о мирной, счастливой жизни!

— И это все? — Девчонка надула губки, сделала обиженное лицо. — Фу, если одни разговоры, так это совсем не интересно.

— А мы кое-что и поинтересней можем придумать, — уже на полном серьезе проговорил солдат, ловя взор барышни.

Тетка-командирша на сей раз смолчала, но испепелила обе стороны суровым взором, и диалог мигом сошел на нет. Перечить своей начальнице девушки не решались, а солдатам ослушиваться старшего по званию было запрещено армейским уставом. Война — дело суровое, тут и до штрафной роты можно запросто докатиться.

Скоро по всему полку разнеслась благостная новость. В расположение части прибыл полевой прачечный отряд, состоящий из вольнонаемных девушек. Обязанностью такого военно-медицинского формирования была стирка белья и обмундирования солдат, а также паровая прожарка вещей от вшей и прочих вредных паразитов.

Если это событие и не было праздником для солдата, таким, как, к примеру, баня, то оно уж точно являлось неординарным и весьма полезным. Появление гражданских девушек в расположении полка всегда было большой радостью. Их задорный смех заставлял бойцов хотя бы ненадолго забывать о войне, напоминал о мирной жизни, о женах и любимых девушках, которые с нетерпением дожидались возвращения с войны своих мужчин.

У широкого гремучего ручья с запрудой для личного состава прачечного отряда была поставлена большая палатка. Добровольцы из солдат мигом сколотили возле нее столы для корыт, устроили кострища для прожарочных камер-бочек и котлов. А уж благодетелей, желающих наносить воды и наколоть дров, было хоть отбавляй. Соскучились мужики и парни в военной форме по мирным работам. Ну и по девчатам, конечно, тоже.

Поглазеть на это самое прачечное воинство пришли едва ли не все солдаты, свободные от нарядов и караулов. Тайком покинули лазарет и приковыляли даже те страдальцы, которые не могли ходить без приятельского плеча. Подтянулись и полковые офицеры. Некоторые молоденькие прачки были очень даже ничего.

Ажиотаж, вызванный прибытием полевого прачечного отряда, не на шутку обеспокоил полковых командиров. Уже через пару часов по прибытии прачечного воинства начальник штаба майор Степанов выдал специальный приказ по полку, строго расписывающий дни и часы прачечного обслуживания батальонов, рот, взводов, батарей и прочих полковых подразделений. Ежели патрули теперь заставали какого-либо не в меру шустрого солдатика возле прачечной рати во внеурочный для его подразделения час, то этот боец получал взыскание, подчас весьма строгое. Так что число красноармейцев, слоняющихся без дела возле палатки и пруда, значительно поуменьшилось.

Не остался в стороне от значимого полкового события и младший лейтенант Ивашов. Пообедав, он двинул к ручью с запрудой, оправдывая такое решение тем, что по своим служебным обязанностям должен быть в курсе всего, что происходит в части. И даже немного за ее пределами.

Девушки уже вовсю были заняты стиркой и дезинсекцией обмундирования. Они дисциплинированно стояли рядком за столами, сколоченными добровольными помощниками, и стирали в корытах белье. Возле них лежали кучами солдатские гимнастерки, рубахи и подштанники. Некоторые тряпки были отмечены пулями, кровью, а то и результатами той самой медвежьей болезни, которая охватывает человека от страха. Причин для этого на фронте бывает более чем достаточно.

«Та еще работенка, — подумалось Егору. — Несладко девчатам приходится. Всю войну с корытом и грязным солдатским бельем, нередко окровавленным, часто завшивленным. Наверное, и норма у них по стирке имеется, причем немалая. Они ведь сами вызвались фронту помогать. Я бы этим девчатам ордена за их работу давал».

Младший лейтенант подошел ближе.

Возле одной из раскаленных прожарочных бочек, зовущихся в обиходе вошебойками, ловко орудовала со стираным бельем хрупкая девушка в темно-синей юбке и солдатской рубахе, рукава которой были засучены выше локтей. Она подвешивала белье на крюки и помещала его в бочку, всякий раз рискуя обжечься.

Под вошебойкой в чане булькала кипящая вода, уже испускающая горячий пар. Жар проникал в бочку через нижние отверстия. Высокая температура обеззараживала белье, уничтожала вшей, чесоточных клещей и прочую заразу. После чего пар выходил из бочки через верхние отверстия. Именно так дезинфицировалось солдатское белье еще в империалистическую войну. А что, старый способ — он самый верный.

Запустив очередную партию белья в вошебойку и закрыв крышку, девушка выпрямилась, смахнула со лба густые русые волосы и увидела Ивашова.

— Может, вам постирать чего, товарищ младший лейтенант? — спросила она озорно и весело, немного странно вглядываясь в лицо Егора.

— Нет, спасибо, — смущенно ответил Ивашов.

— Да вы не тушуйтесь, Егор Фомич, — заявила девушка и усмехнулась. — Мы тут ко всему привыкшие.

То обстоятельство, что девушка назвала его по имени-отчеству, заставило Егора вздрогнуть. Как ни всматривался в нее Ивашов, но вспомнить так и не сумел.

— Вы не узнали меня, товарищ младший лейтенант, — без малейшего намека на вопросительную интонацию и с едва различимой обидой в голосе произнесла она. — Неужели я за два года так сильно изменилась?

Егор Ивашов удивленно сморгнул и молча уставился на девушку. Он тщетно силился вспомнить, в каком месте и когда они могли познакомиться. В памяти вдруг воскресло нечто далекое, очень туманное, не способное собраться в единое целое. Девушка была пригожая, обычно такие запоминаются. А тут вот угораздило забыть!

Младший лейтенант испытывал большую неловкость, уже жалел о том, что завернул на прачечную площадку. Других забот ему, что ли, мало!

— Ну же. — Девушка улыбнулась. — Июнь сорок первого года, Коломыя, улица Андрея Чайковского, вход в городской парк. Играла музыка, пел Утесов. Неужели не помните?

И Егор вспомнил.

Курсантов Коломыйской окружной школы младшего начальствующего состава в субботу, двадцать первого июня, отпустили в город. Тогда они еще не знали, что это была их последняя увольнительная.

Егор Ивашов и его приятель Роман Бойко сходили в кино, поели мороженого и напоследок решили пройтись по городскому парку. У входа в него с улицы Андрея Чайковского им повстречались две молоденькие, очень хорошенькие девушки.

К немалому и очень приятному удивлению парней, они говорили между собой по-русски. Для Коломыи это была огромная редкость. Оно и неудивительно. Ведь город вошел в состав Советского Союза совсем недавно, меньше двух лет назад, осенью тридцать девятого. До этого он был польским, а населяли его в основном украинцы, причем такие, которых едва понимали жители Полтавы. Эта загадка разрешилась чуть позже.

Прыткий Бойко тут же начал знакомиться, рассказывать красавицам байки про курсантскую жизнь, всячески старался рассмешить их, чтобы снискать расположение. Обычно это ему удавалось.

Получилось и на этот раз. Девчонки разговорились. Оказывается, родители этих подружек чуть больше года назад были переведены в Коломыю из Смоленска и работали на железной дороге.

Егор был не столь смел с девушками. Он неожиданно для себя почему-то представился по имени-отчеству и больше помалкивал, посматривая на часы. До окончания увольнения оставался всего-то час. А Бойко уже договаривался с девушкой по имени Зоя встретиться в следующую субботу здесь же, у входа в городской парк.

Вторая девушка, которую звали Рита, выглядела посерьезнее. Во всяком случае, смеяться в ответ на шутки Бойко она была не расположена. Честно признаться, они были не очень остроумными. Роман явно придумывал их по ходу разговора.

Рита все время посматривала на Егора, словно чего-то ожидала от него. Однако Ивашов был малоразговорчив. Он перекинулся с Ритой всего парой ничего не значащих фраз.

Еще через пятнадцать минут они разошлись. Ивашову и Бойко надлежало вернуться в школу к ужину.

Конечно, Егор с Романом не знали, что девушки после их ухода еще долго обсуждали эту нечаянную встречу.

Зоя заявила, что если они увидятся в следующую субботу и Роман пригласит ее куда-нибудь в уединенное место, то она отказываться не станет.

— Соглашусь я, конечно, не сразу, — сообщила она Рите, влажно поблескивая глазами. — Пусть он не думает, что я девушка доступная. Парни, конечно, любят, когда их ублажают, но на таких не женятся, — уверенно констатировала Зоя. — Поломаюсь для приличия, но немного, — продолжила девчонка строить планы на следующую субботу. — Иначе он может потерять ко мне интерес и найти другую. Вон их сколько бродит. — Зоя мазнула взглядом по девушкам, выходившим из парка. — А потом соглашусь! И сделаю так, чтобы он хотел со мной встречаться еще и еще.

— Как? — спросила Рита и посмотрела на подругу.

— Да очень просто, — с усмешкой ответила Зоя. — Для начала я дам ему себя обнять и поцеловать. Пока в щечку. Парню, конечно, захочется чего-то еще, но я в первое свидание больше ничего не позволю. Однако надежду дам. Чтобы он там, в своей сержантской школе, всю неделю думал обо мне и мечтал о новой встрече. Когда мы увидимся в следующий раз, то, может, поцелуемся в губы. Один раз, не больше. На новом свидании я разрешу ему потрогать мою грудь, дам понять, что не против, если последует продолжение. Но не сегодня. Уверена, он больше ни о чем другом и думать не сможет, как о новой встрече со мной. И ни на какую другую девушку уже не посмотрит. А что это значит? — спросила Зоя и лукаво посмотрела на подругу.

— Что? — Рита подняла брови.

— А это значит то, что он мой! — заявила Зоя и засмеялась. — Весь! Со всеми своими мыслями. — Она слегка прищурилась и добавила: — И мужскими достоинствами. Ну а твой-то тебе понравился? — спросила подругу Зоя, переведя разговор на Егора.

— Да, — просто ответила Рита.

— Ну так действуй, подруга!

Может, Рита и последовала бы совету приятельницы, умудренной опытом. Егор очень ей понравился, и она отдала бы многое, чтобы еще раз увидеться с ним. Но так уж вышло, что на следующий день началась война. Курсантов окружной школы младшего начсостава разбудили в пятом часу утра взрывы авиабомб и звон выбитых стекол.

А потом был шестисоткилометровый пеший марш до Киева. Вернее, за Днепр, до Броваров. Шли по сорок, а то и пятьдесят километров в день, не ведая, когда выйдут к своим. Курсантам казалось, что линия фронта двигалась на восток быстрее, нежели шагали они. И было уже не до девушек и любви. Парни все время хотели есть, а еще больше — спать. Они мечтали о том, чтобы все это поскорее закончилось. Как и где — уже не столь важно.

До своих курсанты школы младшего начальствующего состава все же дошли. Но им и потом было совсем не до свиданий.

— Рита, я вас вспомнил! — едва ли не воскликнул младший лейтенант Ивашов, весьма обрадованный этим обстоятельством.

Его неловкость сразу улетучилась. Егор Ивашов почувствовал себя куда более свободно, как будто бы встретил человека, с которым был давно и очень хорошо знаком.

— Простите, что не сразу вас узнал. Но с тех пор столько всего случилось. И не расскажешь!

— Это верно. — Девушка помрачнела. — Началась война.

— Значит, вы теперь в полевом прачечном отряде, — произнес Ивашов, оглядывая хозяйство.

— Ну, не то чтобы только теперь. — Рита продолжала хмуриться, наверное, вспомнила что-то неприятное для себя. — Если быть точнее, то с весны сорок второго года, — безо всякой интонации добавила она. — В январе я узнала, что моих родителей расстреляли немцы. Они не успели эвакуироваться из Коломыи. А я вот, как видите, успела. Эвакуировалась вместе с нашим техникумом. И как узнала о смерти родителей, так сразу отправилась в военкомат, хотела пойти на фронт медсестрой, а меня вот сюда определили. Записали в прачечный отряд. Объяснили, что это тоже фронт, что помогать можно и здесь. Ведь кто-то же должен стирать солдатам обмундирование. С тех пор я тут.

— Радзинская! — Голос плотного старшего сержанта медицинской службы с выдающейся грудью был под стать ее фактуре. — Пора вошебойку освобождать, не видишь, что ли! Кто за тебя это делать будет, Пушкин Александр Сергеевич? — Старший сержант недовольно зыркнула в сторону Ивашова.

Будь он не в офицерском звании, она непременно ввернула бы ему что-нибудь колкое. За такой бабой это явно не заржавеет.

— Все, товарищ младший лейтенант, мне пора. — Рита метнулась к бочке, потом почти бегом вернулась и сказала: — Приходите сегодня вечером к запруде. Часов в девять. Я вас ждать буду.

— В девять. Хорошо… — не очень уверенно ответил Егор.

Его еще никто не приглашал на свидание, да и сам он отважился это сделать всего-то раз в жизни, зимой сорокового года. Поэтому предложение Риты встретиться сегодня вечером оказалось для него не просто неожиданным. Оно было сродни грому посередь ясного неба.

— Ну вот и договорились, — сказала Рита. — А вам точно ничего не надо постирать?

— Точно, — ответил Егор Ивашов и заставил себя улыбнуться.

— Ну и хорошо.

Вечером, когда Егор подошел к запруде, Рита уже была там.

Девушка заметно обрадовалась его приходу, что немного смутило младшего лейтенанта. Он не знал, как вести себя в таком случае. Опыт в общении с девушками был небольшой, едва ли не нулевой.

Молодые люди пошли по тропинке в сторону перелеска. Маргарита рассказывала о себе, о школе, техникуме, о близких подругах-прачках, с которыми буквально породнилась. Она хотела, чтобы Егор узнал о ней как можно больше, чтобы между ними не осталось каких-либо неясностей, недоговоренностей, чтобы он поскорее увидел, какая она хорошая и добрая, оценил ее качества по достоинству. Ведь этот парень понравился ей еще тогда, вечером двадцать первого июня сорок первого года. Будь она побойчей, так у них с первой встречи завязалось бы хорошее знакомство. Конечно, им помешала бы война, но они могли бы писать друг другу трогательные и нежные письма. Так делали многие другие люди. Сегодняшняя встреча могла бы стать совсем иной, куда более теплой, что ли, душевной.

Егор же о себе говорил скупо. Да и что такого особенного он мог рассказать, если с самых первых месяцев службы в Красной армии учился задерживать нарушителей границы. Потом, находясь на службе в пограничном полку НКВД, опять-таки ловил диверсантов, дезертиров и бывших полицаев. Да и теперь, когда Егор Ивашов стал оперуполномоченным полковой контрразведки СМЕРШ, род его занятий, собственно, не особо изменился. Так что никакой личной жизни у младшего лейтенанта не было да и быть не могло.

— Трудно, наверное, вам… — Егор быстро поправился, — тебе приходится. Фронт — вот он. Да еще одни мужики кругом.

— Трудно было на первых порах, с непривычки. Руки-ноги гудят, спину ломит. Как только выдается передышка, валишься на ворох белья и засыпаешь. Обстираем одно подразделение, сразу получаем приказ выдвигаться в расположение следующей части. — Рита вздохнула, мельком глянула на Егора и продолжила: — А мужчины нам всегда помогают, и дрова поколют, и воды принесут. Сейчас, летом не так много работы. Зимой побольше бывает. — Маргарита даже слегка поежилась. — Тогда помимо гимнастерок, штанов и белья приходится стирать телогрейки, ватники и халаты эти… да, маскировочные. Они все такие тяжелые, смерзшиеся. Некоторые насквозь в крови. Или совсем не белые, а черные от грязи. Их в первой воде стирать нельзя. Она сразу становится черная либо красная. А белье, прежде чем сушить, мы пропитываем специальным мыльным раствором против вшей. Ведь дуст не очень-то помогает. Такой от этого мыла запах ужасный, что многих девчонок поначалу тошнило. И меня тоже. А потом ничего, попривыкли. Кровь же мылом не отстирать, содой надо. Каустической. Руки после нее сильно трескаются. А вот летом — совсем другое дело. — Рита замолчала и посмотрела на свои руки в мелких трещинках.

Егор в порыве жалости и нежности вдруг неожиданно для самого себя обнял ее за плечи. Девушка не отстранилась, не фыркнула, напротив, прильнула к нему, как тростинка на сильном ветру к крепкому дереву, да так и застыла.

Она посмотрела на него снизу вверх и заговорила немного тише:

— А еще бывает трудно, когда вдруг среди белья попадется гимнастерка без рукава, кальсоны без штанины. Первый раз, когда я такое увидала, сразу представила случившуюся беду и заплакала, не удержалась. Ведь это чей-то сын или муж. Может, любимый. Стирала и полоскала в воде пополам со слезами. Потом как-то попривыкла. Оказывается, на войне можно привыкнуть ко многому. — Рита опустила голову и замолчала.

Начался перелесок, реденький, вдоль и поперек перепаханный гусеницами танков так, что было не видно травы. А они не замечали ничего вокруг, шли по тропинке. Запахло хвоей и еще тем цветочным настоем, который бывает только в лесу.

Егор шел, обняв девушку за плечи. То, что творилось в этот момент в его душе, вряд ли поддавалось какому-либо определению. Ему было просто хорошо, а слова оказались совсем не нужны.

— Да ну ее, эту стирку, — произнесла Рита и еще сильнее прижалась к Ивашову.

Похоже было, что девушка чувствовала то же самое, что и Егор.

— Ну ее, эту войну. Нам что, больше не о чем поговорить?

— И правда, ну ее, а то ведь так можно и…

— А ты целовался с девушкой? — неожиданно спросила Рита, не дав Егору договорить.

Ивашев был застигнутый врасплох, сам того не желал, но ответил правдиво:

— Да, два раза.

— Ну тогда вот тебе третий. — Маргарита остановилась, заглянула Егору в глаза, поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы.

Получилось очень крепко.

Мужчины любят бойких девушек. Это правда. Не все они говорят об этом вслух и стремятся связать с такими особами свою дальнейшую жизнь, но с ними, лишенными робости и стеснения, быть вместе определенно веселее.

Егору понравилось, что Рита в их стремительно развивающихся отношениях приняла инициативу на себя, освободила его от неловкости, лишила возможности повести себя неправильно и понаделать ошибок. Ее поцелуй мгновенно сблизил их, породнил. После него стеснение стало бы уже чем-то искусственным и совершенно ненужным.

Далее произошло именно то, что нередко случается между мужчиной и женщиной, когда их связывают чувства. Егор даже не понял, как это все произошло. К нему вдруг пришло осознание того, что эта девушка ему очень дорога и он не хотел бы ее потерять.

Егор проводил Риту до самой палатки. Почти всю дорогу они держались за руки, только в самом конце неловко расцепили пальцы. Пусть их чувства останутся пока тайной для других. Да и не обязаны они делиться с кем-то своей радостью. Ибо это личное, принадлежащее только им двоим.

Расставаться им очень не хотелось. Они еще долго стояли возле одинокой сосенки недалеко от палатки, так и не решаясь пожелать друг другу спокойной ночи.

Наконец-то Рита ушла. Девушка не стала говорить ему о новом свидании; просто нежно посмотрела в глаза, кивнула на прощание и скрылась в палатке.

В эту ночь младшему лейтенанту Ивашову не спалось. Сперва он вспоминал каждый взгляд, нечаянное слово, малейший жест Риты. Потом и все остальное. Его сердце впервые было наполнено чем-то значимым, неизведанным ранее, чего невозможно было определить словами. Их просто не хватало для этого. Такое можно было только почувствовать.

Потом Егор как-то незаметно для себя заснул. Безмятежно и спокойно. Ибо все, что с ним случилось за этот долгий день, должно было произойти. Очевидно, так предначертано распорядителем человеческих судеб. Ведь он опять встретил девушку, которая с первого раза ему очень понравилась. Вот только последующие испытания напрочь вытерли из памяти многие сильные впечатления, пережитые им в мирной жизни.

А если они все-таки повстречались, значит, так было нужно им обоим.

Глава 2. Задумка капитана Мишелевского

Начальник «Абвергруппы-206» капитан Эрнст Мишелевский не хотел верить, что русские когда-нибудь перейдут Псел и возьмут Сумы. Ему очень не хотелось уезжать из Писаревки, куда его разведгруппа в конце мая перебралась из города Богодухова. За два месяца он и его люди крепко обжились в этом поселке, бывшем волостном центре Сумщины, обустроили для себя вполне сносный быт, насколько это возможно на войне, в прифронтовой полосе.

Лейтенант Альгорн даже обзавелся милой подружкой, эдакой сельской нимфой по имени Анна, чему капитан Мишелевский тайно завидовал. Наверное, в нем бунтовала та частичка крови, которая досталась лейтенанту от его французской прабабушки.

Однажды Эрнст Мишелевский в порыве зависти хотел даже попенять своему заместителю, заявить, что тот слишком много времени проводит со своей Анхен. Это в то самое время, когда каждый истинный патриот великой Германии должен отдавать фюреру все свои силы и время. Но капитан очень кстати вспомнил, что лейтенант Ганс Алиш, работающий с резидентурой и агентами не под своей фамилией, а под псевдонимом Альгорн, являлся человеком доктора Коха. А майор Кох руководил «Абвергруппой-206» еще до капитана Мишелевского и являлся, да и по сей день оставался доверенным лицом самого рейхсминистра восточных оккупированных территорий обергруппенфюрера Альфреда Розенберга. Поэтому пенять лейтенанту Гансу Алишу капитан Мишелевский как-то передумал.

Партизаны в окрестностях Писаревки не появлялись. Правда, в прошлом месяце неподалеку от поселка приземлились трое русских парашютистов, но лейтенант Август Роотс со своей ягдкомандой загнал их в разливные топи речки Олешни. Поскольку советские агенты не пожелали сдаться, он спалил их из огнемета.

Лейтенант доложил капитану Мишелевскому об успехе операции и с веселым злорадством добавил:

— Ох как визжали эти русские свиньи!

Писаревка устраивала Мишелевского еще и тем, что от нее на село Стецковку и дальше, на город Сумы шла вполне сносная трасса. По этой дороге до Сум на двадцатипятисильном «Кюбельвагене» езды всего-то чуть более получаса. И вот вам уже цивилизация! Не ахти какая, конечно, но парочка сносных ресторанов и драматический театрик с дивертисментами после восьмидесятиминутного спектакля там все же присутствовали.

В театре служили актриски и певички на самый разный вкус. Доступны, естественно, были не все. Но хватало и таких особ, которые не чурались приключений с симпатичным немецким офицером.

Правда, тут следовало действовать осторожно, особо не распространяться о своих победах над местными красавицами, поскольку начальство не одобряло слишком тесных связей со славянками. Капитан Эрнст Мишелевский мог припомнить пару случаев, когда подобные романы прерывали карьеры самых перспективных офицеров.

В самом городе в конце июля сорок третьего года уже чувствовалась какая-то нервозность. Немцы перестали церемониться с местным населением. Если еще год назад за спекуляцию городской суд, работавший при оккупантах, давал двенадцать месяцев принудительных работ, то теперь за то же самое можно было загреметь в тюрьму на три года с полной конфискацией имущества.

Торговля на рынках и базарах свернулась как-то сама собой. Исчезли коммерческие палатки и лабазы с площадей и больших перекрестков. Люди теперь стали продавать и покупать гораздо меньше. Они разъезжали по близким и дальним селам и обменивали вещи на продукты.

За взятку в крупном размере теперь вместо тюрьмы могли и к стенке поставить. А за чтение советской листовки грозил расстрел на месте. Смешно, конечно, но такое же наказание полагалось за вооруженный разбой и грабеж.

Количество арестованных было столь велико, что немцам пришлось устроить филиал тюрьмы в здании клуба рафинадного завода. Заключенных кормили нерегулярно. Если бы не родственники, которые носили им еду, то положение арестованных было бы не намного лучшим, нежели у пленных красноармейцев, содержащихся в заводском общежитии того же рафинадного завода.

Заключенных, как и военнопленных, немцы ежедневно гоняли на работы. С теми людьми, которые нарушали установленный порядок, пытались сбежать или были настолько слабы, что не могли работать, они не церемонились, расстреливали в карьере кирпичного завода или прямо в хозяйственном дворе тюрьмы.

В начале августа работники городской комендатуры всю ночь сжигали в огромных жестяных бочках с дырками какие-то бумаги, не иначе как свой архив. За данной процедурой лично следил комендант города подполковник Шиммель. Это было скверным знаком. Сдача города Сумы русским, увы, не исключалась.

Передышка на фронте, начавшаяся еще в марте, явно затянулась и грозила в скором времени вылиться в настоящую мясорубку. Причем не важно, кто первый ее закрутит, немцы или русские. Но в том, что скоро начнется нечто мощное и кровавое, уже ни у кого сомнений не было. Так всегда случается после затяжного затишья, когда обе стороны усиленно наращивают боевую мощь. По масштабам это будет второй Сталинград, если не гораздо хуже.

Однако все это не означало, что пора паковать вещи и ожидать переброски «Абвергруппы-206» куда-нибудь под Киев или еще западнее. Напротив, надлежало усилить работу с агентами, произвести их массовую заброску в прифронтовую полосу, поближе к стратегическим объектам и коммуникациям — железнодорожным узлам, мостам, линиям связи. Когда Красная армия начнет наступление, эти люди будут всячески мешать ее дальнейшему продвижению.

Командир отделения ягдкоманды «Абвергруппы-206» унтер-офицер Уно Калдма с оперативным псевдонимом Альфред был немного удивлен тем теплым приемом, какой оказал ему капитан Мишелевский. Последнее время шеф был постоянно чем-то раздосадован и озабочен. В его курчавых темных волосах теперь проблескивали седые прядки, делающие капитана импозантнее и значительно старше.

Разведгруппа под его началом каждые две недели выпекала агентов-диверсантов, которые пачками перебрасывались за линию фронта. Инструкторы и преподаватели диверсионного дела лейтенанты Горн, Донат, Гавельштадт, фельдфебели Курт Редигер и Драпель не поднимали голов от шашек со взрывчаткой, капсюлей-детонаторов и огнепроводных шнуров. Ежедневно, а то и по несколько раз в сутки недалеко от изгиба речки Олешни, за дубняком рвалась фальшивая железная дорога и горели фанерные вагоны, должные изображать грузовой состав.

Унтер-офицер Пауль Бракаге, обучающий курсантов радиоделу, едва не засыпал от усталости, убаюканный почти непрерывным пиликаньем телеграфной азбуки Морзе.

— Когда же это все кончится?.. — часто тихонько ворчал он себе под нос.

Капитан Эрнст Мишелевский, конечно, понимал, что коэффициент полезного действия этих скороспелых диверсионных групп будет совсем невелик. Однако он считал, что чем больше агентов из числа предателей будет находиться в прифронтовой полосе и в тылу Красной армии, тем лучше.

— Если не качеством, то будем брать количеством, — заявил капитан Мишелевский своему заместителю лейтенанту Гансу Алишу, или Альгорну, когда тот высказал шефу опасения в том, что без малого две трети диверсионных групп, заброшенных в русский тыл, мигом разбегутся или сдадутся первому же попавшемуся военному патрулю.

Определенный смысл в словах начальника разведывательно-диверсионного органа присутствовал. При любом ходе военных действий бывших агентов абвера, укрывшихся в каком угодно укромном уголке огромной страны, можно найти, пусть и с трудом. Такое под силу разведывательным службам.

Любой человек, независимо от роста, веса, пола, возраста, вероисповедания, характера, всегда оставляет за собой следы. Это всякие бумаги, написанные им, фотографии, свидетельства других людей и многое иное, кажущееся на первый взгляд второстепенным, но в действительности являющееся очень даже важным.

Если победит Германия, то такой человек будет полезен на оккупированных территориях как всевидящее око, всеслышащее ухо и регулярный поставщик информации, интересующей власть и полицейские органы. То бишь как стукач. Он будет играть роль агента-осведомителя, бороться с повстанческими настроениями, саботажем, предотвращать мятежные действия разного рода со стороны порабощенного контингента.

Никуда этот субъект не денется. Ибо в архиве имеются бумаги о его добровольном сотрудничестве, собственноручно подписанные данным агентом. При надобности можно напомнить ему о них.

Если победят Советы, то такой человек будет попросту бесценен в качестве агента-разведчика, шпиона, выполняющего поручения своих хозяев. То есть тех лиц, у которых будет находиться та самая бумага о его добровольном сотрудничестве с немецкой разведкой. Плюс личное дело с фотографией, анкетой, отпечатками пальцев, антропометрическими данными и служебными формулярами с различными компрометирующими материалами, изобличающими бывшего советского человека в измене Родине и пособничестве врагу.

А если случится так, что агент вдруг заартачится или у него проснется совесть, то его всегда можно припугнуть имеющимся компроматом. Мол, окажись эта информация в руках спецслужб НКВД, и тебе, предателю, попросту придет конец.

Конечно, говоря о том, что за неимением качества приходится брать количеством, капитан Эрнст Мишелевский немного лукавил. О качестве агентов он не забывал никогда. Такие люди у него, конечно же, имелись. На них всегда можно было положиться и поручить им самые сложные задания. Правда, обходились они значительно дороже, чем прочие выпускники школ, и учеба у них была подлиннее, но затраты всегда окупались сторицей.

Надо признать, что после потери Немчина-Коронера, попавшего в лапы русской контрразведки СМЕРШ, спецов такого уровня у капитана оставалось немного. Лучшими из них были трое: Виктор Ипполитович Липский-Сыч с оперативным псевдонимом Анахорет, Остап Яковлевич Хвощинский, проходящий по радиограммам под позывным Яковлев, и Максим Иосифович Вильчко по прозвищу Цицерон, несмолкаемый говорун и великолепный рассказчик анекдотов. В «Абвергруппе-206» он проводил с будущими агентами практические задания по подрывному делу.

Эрнст Мишелевский называл этих людей своей гвардией и считал их успехи за линией фронта собственным, чисто личным достижением. Каждый из них стоил десятка рядовых агентов, если не более.

Правда, все трое были в той или иной мере засвечены и годились скорее для совершения крупных диверсий и террористических актов, нежели для глубоко законспирированной разведки во вражеском тылу. Надо прямо сказать, что эти трое не очень-то и находили для новой задумки капитана Эрнста Мишелевского, появившейся у него после провала агента Коронера.

Поэтому он и пригласил к себе Альфреда — унтер-офицера Уно Калдму. Именно ему капитан намеревался поручить задание. Руководитель «Абвергруппы-206» очень рассчитывал на то, что оно будет успешно выполнено. Такой результат наконец-то даст самому Мишелевскому чин майора, давно ожидаемый им. Неплохим дополнением к новому званию станет Железный крест первого класса. Унтер-офицеру Калдме капитан намеревался пообещать чин фельдфебеля и Крест военных заслуг первой степени с мечами.

Эта кандидатура была выбрана Эрнстом Мишелевским, конечно, не случайно. Двадцатитрехлетний белокурый эстонец из ягдкоманды лейтенанта Роотса был смел, не особо отягощен моралью и люто ненавидел русских. А это, сами понимаете, немаловажно. В декабре сорок первого года на него обратил внимание старшина разведшколы «Лагерь № 1» бывший майор Красной армии Халапсин, оперативный псевдоним Волков. В агенты абвера этого парня завербовал начальник школы капитан Казе. Калдма подписал соответствующие документы о добровольном сотрудничестве.

В личном деле сначала курсанта, а затем действующего агента абвера Уно Владимировича Калдмы имелось все, начиная со дня его рождения и заканчивая днем сегодняшним, включая особенности характера, перечни способностей и пристрастий, привычек и слабостей. В разделе «увлечения» красовалась фраза, вызывающая улыбку: «Любит собирать грибы».

Немцы — народ дотошный, а потому пустяков для них не существовало. Ведь дьявол, как всем известно, кроется в мелочах.

Эрнст Мишелевский был вежлив и учтив. Он даже налил в пузатую небольшую рюмку настоящего французского коньяка. Уно Калдма к алкоголю был равнодушен, но коньяк выпил с удовольствием. Как откажешь начальству, когда оно само предлагает? И кажется, от души. Да и не всякий день случается откушать столь изысканный и дорогой напиток.

«Конечно, капитан вызвал меня не только для того, чтобы угостить коньяком, — подумал Уно. — Что ж, поглядим».

Эрнст Мишелевский достал из шкафа еще одну рюмку, для себя. Его тост был традиционный: «За победу великой Германии».

После двух рюмок коньяка настороженность Альфреда улетучилась как-то сама собой. Мишелевский почувствовал перемену в его настроении и задал очередной вопрос. Мол, как вы, унтер-офицер, отнесетесь к предложению вспомнить свои навыки разведчика и послужить в таком качестве на благо Третьего рейха и фюрера?

Капитан не позабыл отметить, что он, начальник разведгруппы, в данном случае не приказывает своему подчиненному, хотя имеет право поступить подобным образом. Дескать, я хочу знать, как сам агент Альфред отнесется к такому предложению.

— Я готов, — просто ответил Уно Калдма.

Эрнст Мишелевский именно на это и рассчитывал. Значит, не обманулся. К тому же капитан был человеком весьма наблюдательным и очень редко ошибался в людях.

— Что я должен буду делать? — поинтересовался Уно.

— Задание, которое я вам хочу предложить, будет отнюдь не из легких, — сдержанно заметил капитан Мишелевский. — Но если вы его выполните, — тут капитан немного помедлил, выдержал театральную паузу, — то слава и почет вам обеспечены. Вы получите чин фельдфебеля германской армии, Крест военных заслуг второй степени с мечами и месячный отпуск, который сможете провести в Берлине. — Мишелевский широко улыбнулся и добавил: — И все это за выполнение одного задания. Где-то я вам даже завидую, господин унтер-офицер.

— Я готов выполнить задание и за меньшее вознаграждение, господин капитан, — отвечал Уно Калдма.

Он хотел было добавить, что уже давно сделал свой выбор, служит великой Германии вовсе не за чины и награды, но передумал, посчитал, что получится слишком уж много пустого пафоса.

— Я рад, что не ошибся в вас, — удовлетворенно произнес капитан Мишелевский и тотчас сделался серьезным. — Тогда сегодня вы отдыхаете, а завтра с утра и всю последующую неделю мы с вами занимаемся по индивидуальной программе. Вам придется отработать легенду, вжиться в новую роль и приобрести навыки, которыми вы должны будете владеть по роду своей новой профессии. Ровно через семь суток я доставлю вас к месту выполнения вашего задания. Уверен, у вас все получится.

Унтер-офицер Калдма вышел от капитана с решительным настроем.

«В конце концов, я военнослужащий немецкой армии, обязан сражаться с противником до тех самых пор, пока тот не будет уничтожен или не выбросит белый флаг, — рассуждал он. — Эту профессию я выбрал сам. И она мне нравится. Поскольку капитан для выполнения задания, которое будет отнюдь не из легких, как он выразился, выбрал именно меня, то получается, что я, Уно Калдма, в своей профессии лучший. Я докажу это всем и самому себе.

Как там сказал капитан? Придется вспомнить свои навыки разведчика?

Что ж, вспомним».

Глава 3. Уно Калдма, он же агент Альфред

Родился Уно в бывшей Эстляндской губернии, в семье служащего железной дороги Владимира Адольфовича Калдмы. Он с детства знал помимо родного эстонского латышский, немецкий и русский языки.

Когда летом сорокового года была образована Эстонская Советская Социалистическая Республика, Уно исполнилось двадцать лет. Он уже два года носил форму члена «Кайтселийт». Так называлось добровольческое военизированное формирование, задачей которого была подготовка эстонских юношей и девушек к ведению боевых действий против Советского Союза. Уно Калдма был лучшим по многим воинским дисциплинам. Он отлично стрелял как из пистолета, так и из винтовки, а в лыжных соревнованиях ему вообще не было равных.

Когда в Эстонию пришли большевистские Советы, глава «Кайтселийта» генерал-майор Йоханнес Орасмаа был определен в исправительно-трудовой лагерь, принялся валить лес в Кировской области. Военизированные дружины без поддерж-ки государства и частных лиц как-то сами собой рассыпались. А вот боевые навыки, приобретенные в них, у людей остались.

Этим и воспользовались недобитые и не отправленные в исправительно-трудовые лагеря командиры эстонской армии и «Кайтселийта». Они и стали организовывать антисоветские подпольные группы и отряды «лесных братьев».

В один из таких отрядов попал и Уно Калдма. Он сделал это добровольно.

Отряд состоял из восьми человек под командованием бывшего капитана эстонской армии, сумевшего вовремя уволиться в запас и тем самым избежать репрессий со стороны НКВД. До лета сорок первого года он совершил несколько нападений на обозы и отдельных военнослужащих Эстонского территориального стрелкового корпуса Красной армии. Были ограблены несколько магазинов, уничтожено четыре сельсовета, расстреляны шесть председателей колхозов.

Это была настоящая борьба, сопряженная с немалым риском. Пули тут свистели по-настоящему. Можно было погибнуть при столкновениях с отрядами НКВД. Этим небольшим отрезком в своей биографии Уно невероятно гордился.

После нападения Германии на СССР органы НКВД провели депортацию антисоветских, криминальных и социально опасных элементов. Из Эстонии было выселено около десяти тысяч человек.

Теперь отряды «лесных братьев» стали пополняться людьми, спасающимися от возможного ареста, депортации и мобилизации в Красную армию, несущую огромные потери. Движение «лесных братьев» за короткий срок приобрело массовый характер. Они стали нападать на советские учреждения, уничтожать их актив, завязывать бои с небольшими подразделениями, отступающими под натиском немцев, и истребительными батальонами НКВД.

Когда в середине июля сорок первого года линия фронта на неделю или чуть больше замерла в центральной части республики, по реке Эмайыге, «лесные братья» стали захватывать власть в эстонских волостях. Они заявили о восстановлении независимости своей страны и начали реанимировать местное самоуправление, существовавшее до советской власти.

Повстанческий отряд, в котором Уно Калдма сделался десятником, насчитывал к этому времени почти сорок человек. Он был неплохо вооружен и вместе с другими «лесными братьями» с переменным успехом вел бои с истребительными батальонами, пограничными подразделениями НКВД и отрядами, выделенными из Таллинского и Нарвского рабочих полков, дислоцированных на севере Эстонии, остававшемся покуда под большевиками.

Когда вся Эстония оказалась под пятой немцев, подразделения «лесных братьев» были распущены за ненадобностью. Вооруженные отряды повстанцев, которые могли бы со временем превратиться в партизан, новой власти были не нужны. Вместо них немцы создали вспомогательную полицию, куда охотно записался Уно Калдма.

Но послужил он в ней не так уж и долго. В декабре сорок первого года он вместе с некоторыми другими бывшими «лесными братьями» стал курсантом разведшколы абвера. Располагалась она километрах в двадцати с небольшим от Таллина, в поместье под названием Мыза Кумна, принадлежащем прибалтийскому немцу барону Мейендорфу. Разведшкола официально именовалась «Лагерем № 1» и якобы готовила полицейские кадры для несения службы на советских территориях, оккупированных фашистами.

Но это была всего лишь вывеска для несведущих. В действительности разведшкола готовила агентов и связных-радистов для шпионской работы в тылу Красной армии и вообще на территории Советского Союза.

Начальником школы был назначен бывший капитан эстонской армии Поган Казе с оперативным псевдонимом Казик. Этот человек скорее всего являлся стародавним агентом абвера. Потому-то немцы и сохранили ему его воинское звание.

Капитан Поган Казе тоже был причастен к движению «лесных братьев». Посему к курсантам из них он относился весьма благосклонно, а с некоторыми и вовсе держался по-дружески.

К этим немногим людям принадлежал Уно Калдма. Именно Поган Казе провел его окончательную вербовку. После подписания всех причитающихся документов она тоже была отмечена рюмкой настоящего французского коньяку.

Капитан Поган Казе был лично знаком с любимцем адмирала Канариса фрегаттен-капитаном Александром Целлариусом и имел в его лице поддержку для себя и школы. Однажды, когда курсант Калдма уже оканчивал свое трехмесячное обучение, Целлариус приехал из своей ставки, расположенной в Риге, с инспекционной проверкой. Для этого он воспользовался русским автомобилем «ЗИС-101», на котором ездили высшие чины советского государства и самые важные генералы Красной армии.

Фрегаттен-капитану Александру Целлариусу, резиденту абвера по Прибалтике и Скандинавии, шефу всех разведывательных и диверсионных школ Прибалтики и Финляндии, было хорошо за сорок. Он был худощав, скромен, в речах конкретен и краток. Носил седоватые усы и старомодное пенсне. Целлариус терпеть не мог, когда его встречали с помпой, и любил обращение «капитан Келлер». Таков был оперативный псевдоним этого человека.

Много чаще, уж раз в две недели точно, в поместье Мыза Кумна приезжал помощник Целлариуса майор Шульц. У него за спиной также было немало лет службы в разведке. Он в отличие от своего шефа любил, когда в школах, будь то Мыза Кумна, Кейла-Юа, Валга, Вано-Нурси или Вихула, его встречали пышно и с явными изъявлениями радостного, если не сказать щенячьего, восторга.

Обычно о приезде майора Шульца начальники школ знали заранее. К его визиту все чистилось, убиралось и вылизывалось, хотя в школах в принципе всегда присутствовал должный порядок. На памяти Уно Калдмы майор Шульц приезжал в Мыза Кумна семь или восемь раз.

Когда Калдма обучался в школе, в ней было всего тридцать два курсанта, разделенных на восемь групп. Две из них были морскими. Восемь человек готовились стать радистами. Те и другие с двух часов пополудни до шести занимались по собственным программам.

Моряки учились управляться с катерами, шлюпками и байдарками, осуществлять несложный ремонт и ориентироваться на воде. Инструктором морского дела у них был некто Чацкий, которого звали Георгием Яковлевичем, что тоже, вероятно, было фикцией. Уж слишком литературно выглядела его фамилия.

Радисты изучали свою аппаратуру и работу на ключе. Особое внимание отводилось быстроте передачи текста.

Все эти премудрости курсантам преподавал Алексей Иванович Вишневский, или просто Вишня. Он нередко бывал под хмельком и выдавал себя тем, что старался выглядеть более трезвым, чем люди, вовсе не употребляющие алкоголь. Всякий человек, наблюдавший за его стараниями, тотчас все понимал и невольно улыбался.

Начальнику школы такая вот слабость, конечно же, не нравилось. Если Вишня в подпитии допустил бы хоть малейшую оплошность, то капитан Казе непременно отстранил бы его от занятий. А может, придумал бы и чего похуже.

Однако никаких промахов Алексей Иванович не допускал. Напротив, будучи выпившим, Вишня становился крайне строг и требователен. Завидев его после приема пары-тройки стопок, курсанты говорили друг другу: «Наш Вишня сегодня подшофе. Значит, опять будет свирепствовать».

Курсанты жили в старом деревянном доме барона Мейендорфа. Там же, в каменной пристройке, находилась столовая. Занятия же проводились в относительно новом каменном двухэтажном здании усадьбы с четырьмя высокими колоннами по центральному входу.

Общий распорядок в школе был обязателен для всех групп. Подъем в шесть утра, построение, оправка и весьма активная физзарядка с пробежкой в пять километров. Затем курсанты прослушивали объявления, которые делал сам господин капитан Казик или его помощник Александр Степанович Рыжов с оперативным псевдонимом Медведев. Этот человек успел побывать за линией фронта в образе сержанта-артиллериста Маркина, младшего лейтенанта НКВД Агафонова, старшины-связиста Марчука, военного инженера Мухина, а также артиста драмтеатра Новикова-Ашкенази. В нем и в самом деле было много от характерного актера.

Сам он про свои способности такого рода знал и, наверное, многого сумел бы добиться на театральных подмостках, если бы не стал предателем своей страны. Да этот человек и не сделался бы таковым, если бы не случилось войны.

Помимо исполнения обязанностей помощника начальника школы Александр Степанович Рыжов преподавал инженерное дело. Он вел занятия очень интересно, с огромной массой реальных примеров, подсказывающих, как можно применить собственные знания на практике. Курсанты даже порой забывали, где и для какой цели они находятся. Время на его занятиях пролетало просто мгновенно.

Еще Медведев преподавал топографию, картографию, ориентирование на местности, строевую подготовку и вооружение военнослужащих Красной армии. Словом, он был специалистом на все руки, и курсанты за глаза называли его многостаночником.

Александр Степанович выпустил в Мызе Кумна только два курса, после чего был переведен в «Лагерь № 2», разведшколу, расположенную в Кейла-Юа. Медведев стал там исполняющим обязанности начальника. Курсанты, успевшие узнать о его многочисленных талантах, такому назначению нисколько не удивились.

После прослушивания объявлений следовал плотный завтрак. В восемь ноль-ноль начиналась так называемая общая беседа, предваряющая специальные занятия. Продолжительность каждого из них составляла сорок пять минут.

Общую беседу всегда вел хмурый мужчина средних лет, которого звали Петр Петрович. Курсанты так и обращались к нему, но совершенно верно полагали, что это не настоящее имя-отчество. Этот Петр Петрович был известен своим коллегам еще и под псевдонимами Соколовский, Эриксон, Кольберг.

Курсанты же чаще всего называли его Соловьяновым, поскольку на занятиях он заливался соловьем, рассказывая о победах германского оружия, развале Красной армии и катастрофически бедственном положении русского народа на территориях, не захваченных покуда доблестными немецкими солдатами. Когда Соловьянов говорил о колхозном рабстве советских крестьян и их бесправном, совершенно бедственном положении, у него самого едва слезы не наворачивались на глаза.

Курсанты, конечно, понимали, что слова Петра Петровича во многом есть не что иное как немецкая пропаганда и промывание мозгов, однако частенько мрачнели и невольно исполнялись ненавистью к советскому строю и вообще большевизму. Пропагандисты в разведшколе были умелые, надо отдать им должное. А когда Соловьянов красочно рассказывал об успешном развитии сельского хозяйства на землях, освобожденных немецкой армией от Советов, о благостной и сытой жизни бывших советских крестьян, лица курсантов светлели.

Да уж, чего-чего, а убеждать господин Соловьянов умел очень даже неплохо. Повстречайся ему на пути товарищ Сталин, так он и его обратил бы в свою веру. Может быть.

Помимо обязанности пропагандиста, Петр Петрович преподавал курсантам такие предметы, как средства и методы агентурной разработки и собственно разведки. Они не просто так считались главными во всей подготовке.

Этот Петр Петрович был очень умным и хитрым человеком. Не случайно его приглашали преподавать означенные дисциплины и в другие разведшколы.

Далее шла обязательная для всех курсантов программа обучения азам радиодела, шифровки, составления кратких, но содержательных сообщений, работы на ключе Морзе по приему и передаче. После чего, ровно в полдень, был обед. Простой, солдатский, но очень сытный и вполне съедобный. Далее следовал отдых до двух часов дня, когда можно было прогуляться по большому парку, разбитому в центральной части Мызы Кумна, позаниматься в спортгородке, поиграть в футбол или банально вздремнуть.

После отдыха две морские группы и радисты занимались по своему распорядку. Остальные курсанты до шести вечера практиковались в стрельбе из различных видов оружия вместе с вездесущим многостаночником Медведевым, изучали профилирующие дисциплины, тренировались в умении изобразить на бумаге лицо конкретного человека, что очень ценилось, составить словесный портрет. Они слушали спецкурс по методам работы органов НКВД, о которых практически все знал бывший майор, особист Красной армии Николай Будник. Это имя было таким же псевдонимом, как и его вторая фамилия — Скворцов.

Час после окончания занятий именовался временем самообслуживания. Курсанты были обязаны заняться чисткой одежды и обуви, пришиванием пуговиц, подворотничков, стиркой белья и прочими житейскими делами, касающимися гигиены и внешнего вида.

В девятнадцать ноль-ноль был ужин. После него до половины десятого вечера дежурная группа курсантов проводила хозяйственные работы на территории школы, а остальные группы имели так называемое личное время, мало отличающееся от часа самообслуживания.

В половине десятого происходило построение всех курсантов перед новым зданием усадьбы для вечерней поверки. В десять ровно объявлялся отбой.

И так три месяца подряд. У некоторых выходило и подольше. Самые одаренные курсанты готовились по индивидуальным программам, рассчитанным на большее время.

По окончании курсов кто-то оставался при школе, но таковых было мало, обычно два-три человека с потока. Остальные же новоиспеченные агенты-шпионы передавались с рук на руки в то или иное управление «Абвер-Заграница», приданное штабу конкретного воинского соединения или армии, действующей на определенном участке фронта.

Учеба была завершена. Уно Калдма получил псевдоним Альфред. Он вместе с агентом Томасом и радистом Полетовым был придан «Абверкоманде-104», действующей при группе армий «Север».

Располагалась команда в Пскове. Недалеко от аэродрома она имела переправочный пункт, где группа Томаса — именно он был старшим в команде — получила советские военные документы и экипировку. Томас стал старшим лейтенантом, Альфред — младшим сержантом, радист Полетов — рядовым. По легенде все они были связистами, прошедшими краткосрочные курсы в Москве.

Потом все трое неделю готовились к выполнению задания. Знать им следовало немало. Для запоминания сведений была применена специальная методика. В случае невозможности выполнения основного плана предусматривалось несколько запасных вариантов.

Немало времени уделялось поведению при встрече с комендантским патрулем. Детально отрабатывались возможные вопросы и самые приемлемые ответы на них.

Не исключался вариант задержания кого-то из них органами НКВД или контрразведки. При разоблачении агенту рекомендовалось идти на сотрудничество, чтобы не поставить под угрозу провала всю группу. Но при следующем сеансе связи этому человеку надлежало тайным знаком сообщить в Центр, что он работает под наблюдением русских. Далее перевербованный агент должен был согласиться на обратную отправку, что позволило бы ему избежать гибели.

Экзамен принимал лично начальник «Абверкоманды-104» подполковник Гемприх, он же Петергоф. Этот человек много спрашивал, выглядел недоверчивым и хмурым, но в итоге остался доволен результатами.

После этого в стандартных командировочных предписаниях всех трех членов группы была сделана запись:

«Направляется командованием стрелкового полка 1273 в в/часть № 723 для выполнения специального задания».

На следующий день группу отвезли на аэродром. Там сам подполковник Гемприх произнес короткое напутствие.

Он заключил его словами, обязательными в таких случаях:

— С нами Бог!

Затем группа Томаса погрузилась в пузатое брюхо транспортного самолета; механик закрыл люк, загудели двигатели, разогреваясь. «Юнкерс» совершил короткий разбег, взмыл в воздух и взял курс на северо-восток.

После двух часов полета группа была сброшена в тылу 368-й стрелковой дивизии 7-й отдельной армии генерал-лейтенанта Трофименко. Разведчики приземлились под селом Ошта, где немцы и финны были остановлены в апреле сорок второго года.

Разведгруппа, конечно же, собирала данные о дислокации воинских частей, аэродромов, складов с боеприпасами и расположении минных полей. Но Ошта стояла на дороге, ведущей в Ленинград. Поэтому немецких агентов весьма интересовали еще и сведения о передвижении транспортных средств и грузов в сторону осажденного города.

Успешно прошла не только высадка. Трое шпионов скоро затерялись в общей массе красноармейцев. Они собирали нужные разведданные и отправляли их куда следует с помощью радиопередатчика «Телефункен», который был упакован в потрепанный чемоданчик, каковых в руках офицеров и гражданских лиц можно было увидеть в великом множестве.

Две с половиной недели разведгруппа работала в плотном режиме, радовала важными сведениями как свое начальство, так и командование немецких и финских частей, которые противостояли армии генерал-лейтенанта Трофименко.

На девятнадцатый день командировки пришла радиограмма с обозначением координат коридора, по которому группе надлежало уйти за линию фронта. Переход должен был совершаться ночью, в двух километрах западнее Ошты. Разведчики получили приказ идти прямиком на деревню Залесье, где расквартировался батальон финской армии.

Группа уже почти добралась до линии фронта, когда на одной из проселочных дорог была остановлена военным патрулем во главе с совсем юным младшим лейтенантом.

Он отдал честь Томасу, на котором была форма старшего лейтенанта, и произнес срывающимся, ломким баритоном:

— Товарищи, попрошу предъявить ваши документы.

— Представьтесь, пожалуйста, — проговорил Томас, нахмурил брови и строго посмотрел на младшего лейтенанта. — Или вас этому не учили?

— Начальник военного патруля младший лейтенант погранвойск НКВД Бармин, — сухо произнес офицер и снова козырнул. — Ваши документы.

— Пожалуйста, — сказал Томас и достал свои документы из нагрудного кармана.

Привычно потянулись за солдатскими книжками и Альфред с Полетовым.

Бармин стал внимательно разглядывать документы старшего лейтенанта. Он выискивал в них тайные знаки в виде лишней точки, пропущенной запятой или плохо пропечатанной буквы.

Так, удостоверение личности. Все в полном порядке.

Начальник патруля нашел на бланке командировочного предписания ту самую запятую, пропущенную в положенном месте, хмыкнул, хотел было вернуть документы старшему лейтенанту, да вдруг раздумал. Служебное рвение по молодости лет и незначительности офицерского звания еще не выветрилось из него и требовало выхода.

— Вот у вас в командировочном предписании написано, что вы выполняете специальное задание, — прищурившись, обратился к Томасу младший лейтенант Бармин. — А какое такое специальное задание может быть у вас здесь, на проселке, между двумя сожженными деревнями и в непосредственной близости к линии фронта?

— С какой целью интересуетесь, товарищ младший лейтенант? Это что, допрос? Я вовсе не обязан докладывать вам о своем задании, которое к тому же является секретным, — не очень-то вежливо проговорил Томас, стараясь оставаться спокойным и незаметным движением расстегивая кобуру.

— Хорошо, — согласился дотошный начальник патруля. — Вы действительно не обязаны это делать. А что у вас при себе? — Он указал на чемодан в руках Полетова. — Попрошу предъявить для досмотра.

— Это на каком основании? — спросил Томас, нахмурился, почувствовал, что его спутники напряглись, и мельком глянул на Альфреда.

Взгляд Томаса, который успел поймать Альфред, означал команду: «Спокойно! Пока ничего не предпринимать!»

— А на таком, что проверка личных вещей военнослужащих является служебной необходимостью, — холодно ответил Бармин. — Или вы этого не знаете? У нас, как и у вас, служба, — добавил младший лейтенант и притворно вздохнул, словно ему самому было неприятно совершать то, что предстояло сделать, и он очень устал от всего этого.

Ситуация продолжала накаляться. Главное — не поддаваться эмоциям. Разведчик должен оставаться хладнокровным даже в самой сложной обстановке.

— Это мой чемодан, — заявил Томас. — В нем мои личные вещи, и ничего более.

— Ну и что? — буркнул Бармин и пристально посмотрел на старшего лейтенанта.

— А то, что права обыскивать офицера у вас нет. Устав внутренней службы надо учить, товарищ младший лейтенант, — отрезал Томас.

Последнюю фразу он выговорил четко и с видимым раздражением.

— А никто и не собирается вас обыскивать. — Младший лейтенант Бармин явно занервничал.

Сейчас на кону стоял его личный авторитет, который мог рухнуть перед глазами подчиненных. В военное время это недопустимо.

— Просто покажите, что у вас в чемодане. Сами. Добровольно. Большего от вас не требуется.

— Хорошо, — сказал Томас и снова кинул быстрый взгляд на Альфреда.

Тот прекрасно понял, что означает этот взгляд, в то же мгновение сдернул автомат с плеча и полоснул из него короткой очередью в младшего лейтенанта.

Тот охнул, схватился за грудь и осел. Он удивленно глядел на младшего сержанта и не осознавал, что уже мертв. Падая, парень краем глаза увидел злорадную ухмылку Альфреда и белесое небо над его головой. Сердце младшего лейтенанта, столь необдуманно выбравшего свою судьбу, по инерции стукнуло еще несколько раз и остановилось.

В тот же миг Томас выхватил пистолет из кобуры, расстегнутой загодя, и выстрелил сначала в одного патрульного, затем в другого, который все же успел кинуться в сторону. Красноармеец, раненный в плечо, упал, затем быстро поднялся, зажал ладонью кровоточащее плечо и побежал, пригибаясь, по проселку в сторону густого перелеска.

— Добей его! — приказал Томас.

Уно Калдма кивнул, неторопливо прицелился и нажал на спусковой крючок. Раздалась короткая очередь. Раненый дернулся так, словно получил сильный удар в спину, несколько мгновений постоял, будто припоминая что-то важное, а затем рухнул лицом в дорожную грязь.

— Бегом в лес! Куда-нибудь поглубже! — приказал Томас. — Нас уже услышали! Отсидимся пока там, будем выдвигаться, когда поутихнет.

Разведчики до самой полуночи прятались на болотах, а потом пошли в сторону линии разделения своих и чужих. Коридор перехода через фронт оказался чист. Под прикрытием темноты они быстро миновали ничейную полосу и, уже не скрываясь, пошли к передовой финнов.

Там их уже ждали, спросили условленный пароль.

— Петергоф, — ответил Томас.

Это был оперативный псевдоним начальника «Абверкоманды-104» подполковника Гемприха.

Финские солдаты провели немецких разведчиков в землянку, где их встретил заместитель начальника команды обер-лейтенант Людвиг Эбере, которого среди своих звали Херст.

Он поздравил своих людей с возвращением.

— Спасибо, — ответил за всех Томас и наконец-то позволил себе расслабиться.

Тот же обер-лейтенант Херст по прибытии разведчиков в Псков учинил всем троим скрупулезную проверку. Он занимался этим вместе с капитаном Мартинкусом Клеменсасом, который отвечал в «Абвергруппе-104» за индивидуальную подготовку агентов. К этому делу часто подключался и зондерфюрер Вольдемар Лангис. В Пскове и в разведпункте, расположенном в Изборске, его знали под псевдонимом Ланге.

Агентов, вернувшихся из-за линии фронта, всегда проверяли на предмет связи с советской контрразведкой, причем с особой тщательностью, поскольку боялись перевербовки. Этот процесс назывался карантином. Он нередко продолжался по несколько недель, пока сведения, полученные от самого агента, проверялись по другим источникам.

Особенно изощрен был на всякого рода уловки зондерфюрер Ланге. Полгода назад он даже заставил агента с псевдонимом Тихий в интересах дела жениться на женщине, служащей абвера, работавшей в одной из секретных лабораторий и сотрудничающей с самим Ланге. Зондерфюрер рассчитывал, что если Тихий перевербован советской контрразведкой, то он непременно станет выуживать у новоиспеченной супруги сведения о том, чем она занимается и что вообще творится в секретной лаборатории. Но Тихому, похоже, была безразлична как эта тайная контора, так и сама новоиспеченная жена.

Тогда супруга Тихого получила от Ланге задание спровоцировать своего благоверного. Для этого был выбран самый подходящий момент — интимная близость, когда мужчина предельно раскрепощен и откровенен.

— Почему ты работаешь против своих? — спросила женщина, и Тихий, нисколько не задумываясь, ответил:

— Они мне не свои.

Этот ответ немедленно был донесен зондерфюреру Ланге, и тот вызвал Тихого на очередной допрос.

— Выходит, мы для вас не свои? — после нескольких ничего не значащих фраз вдруг спросил зондерфюрер.

Тихий недоуменно посмотрел на Ланге и промолчал.

— Что, не понимаете вопроса?

— Не понимаю, господин зондерфюрер, — ответил Тихий, который и на самом деле не мог уразуметь сути дела.

— В разговоре с вашей супругой вы сказали: «Они мне не свои». Только не вздумайте отказываться от своих слов. — Ланге достал из кармана небольшую памятную книжку, раскрыл ее. — Вот, у меня записано. Когда ваша жена спросила вас, почему вы работаете против своих, вы именно так ей и ответили.

— Вот оно что. Так это не вы мне не свои, а Советы. Русские то есть, — пояснил Тихий. — Я же против них работаю.

— И только?

— И только, — ответил агент, проходящий проверку.

Вот этот самый зондерфюрер Ланге и достался Уно Калдме в качестве персонального проверяющего на предмет перевербовки русской контрразведкой. Подобное решение руководства было скверным знаком для агента.

Для беседы Ланге подобрал тесную комнату, буквально давившую своими стенами и низким, как бы нависающим потолком. Уно полагал, что сконструирована она была специально для подобных разговоров, в чем угадывался определенный смысл. Человеку, допрашиваемому здесь, трудно было сосредоточиться в гнетущей и давящей тесноте. Ему приходилось учитывать и тот факт, что на него постоянно смотрели строгие холодные глаза, подмечающие малейшие движения лицевых мышц. Уно прекрасно понимал, что предстоящий разговор следовало воспринимать всерьез, настраиваться на разного рода неожиданности и даже провокации.

Но сначала были проведены долгие перекрестные допросы, в которых участвовали все трое — обер-лейтенант Херст, капитан Клеменсас и зондерфюрер Ланге. Они поодиночке сажали кого-либо из членов группы напротив себя и начинали поочередно задавать ему вопросы. Самые разные. Иногда совершенно сторонние. Это делалось для того, чтобы сбить человека с толку, поставить его в тупик, посмотреть, как он будет выбираться из затруднительного положения, а затем проанализировать все это.

Главное условие тут было таковым: на вопросы подопытному следовало отвечать быстро, не раздумывая. Уно Калдма едва поспевал это делать.

Некоторые вопросы часто повторялись. В этом заключалась суть словесной ловушки.

К примеру, задавался такой вопрос:

— В каком звании был начальник военного патруля, который остановил вас и потребовал предъявить документы?

— Младший лейтенант, — отвечал Калдма.

А через десяток вопросов снова звучало:

— Какое звание имел начальник военного патруля, который остановил вас для проверки документов?

Или так:

— Что вам сказал офицер русской контрразведки при задержании?

И это при том, что никакого задержания военной контрразведкой не было.

Говорить следовало точно, спокойно, безо всякого раздражения. Такое испытание выдерживал не каждый. Нередко после подобных допросов проштрафившегося агента переводили в лагерь для военнопленных.

Два дня изнурительных перекрестных допросов! Конечно, все, сказанное на них, проверялось и сличалось с показаниями остальных членов группы, то есть Томаса и Полетова. Проверялась и достоверность разведывательных сведений, полученных от группы. Пока все это не закончится, извольте, милейший, находиться в камере-одиночке, похожей на пенал из бетона, длина которого чуть больше деревянного топчана. Лампочка, вечно горящая под потолком и закрытая проволочным колпаком, дверь, обитая толстой жестью, с оконцем посередине, через которое подается скудная еда.

На третий день по возвращении Уно наконец-то обрел свободу. Он опять получил возможность просто ходить по городским улицам и перекинуться парой фраз со знакомыми людьми. Раньше Калдма воспринимал такое как нечто совершенно естественное, само собой разумеющееся. Теперь агент Альфред понял, что на самом деле это весьма приятная штука. Не говоря уж о звании ефрейтора немецкой армии, которое было присвоено всем троим, и Кресте военных заслуг второй степени с мечами. Эту награду агенты вот-вот должны были получить в торжественной обстановке.

Но вскоре выяснилось, что ничего еще не закончилось. Через пару дней началась персональная, изощренная проверка. Она была направлена не столько на выявление реальной связи с советской контрразведкой, сколько на выяснение самой возможности подобного контакта.

Эту проверку с Альфредом вел Ланге. Конечно же, зондерфюрер совсем не был похож на какого-то киношного злодея или маалуса. Так в эстонской мифологии назывались уродливые недобрые гномы, которые выковали корону змеиному царю.

Ланге и правда был небольшого росточка, но лицо его выглядело вполне добродушным. Хотя за улыбчивостью, разговорчивостью и вежливостью зондерфюрера скрывались хитрый расчет и превосходное знание человеческой породы.

Встречи Ланге с Альфредом были нечастыми. Они не походили на допросы, скорее напоминали изощренные дружеские беседы, в которых Ланге непременно что-то вкрадчиво выведывал. Он пристально смотрел в глаза своему собеседнику и отмечал все его непроизвольные жесты.

После одной из таких встреч, как бы случайной, Ланге завел речь о том, что двадцать три года — возраст уже вполне зрелый и весьма подходящий, для того чтобы обзавестись семьей.

— А как же профессия разведчика? — резонно поинтересовался Уно. — Меня могут убить, взять в плен. Как будет жить моя жена или вдова? А если у нас еще и появятся дети?

— Великая Германия и фюрер всегда заботятся о подданных, честно исполняющих свой долг, — ответил Ланге и добавил: — Ваша семья, конечно же, не станет исключением.

«Не обманешь! — решил для себя Уно Калдма, вспомнив про недавний случай с агентом Тихим. — Если ты, Ланге, предложишь мне жениться, то я откажусь. А там пусть как сложится!»

Но зондерфюрер Ланге разговоры о женитьбе более не заводил. Наверное, это было связано с новым заданием, к которому инструкторы стали готовить группу Томаса. Теперь агенты абвера должны были переквалифицироваться в саперов, выполняющих особо важное задание советского командования.

После десятидневного ознакомления с работой саперов разведчики были переселены на конспиративную квартиру в Пскове на улице, которая при большевиках называлась Советской. Там они получили конкретное задание, обмундирование, документы и под руководством подполковника Гемприха стали отрабатывать легенду, под прикрытием которой должны были вести разведку в тылу Красной армии.

Первым небрежность в изготовлении документов заметил Томас. Его офицерское удостоверение личности имело слишком плотную и качественную бумагу, каковая в Красной армии не используется. Пресловутые металлические скрепки были сделаны из нержавеющей проволоки.

Когда на конспиративную квартиру зашел обер-лейтенант Херст, чтобы справиться о готовности группы к вылету, Томас заявил ему, что с такими документами он категорически отказывается от выполнения задания.

— А что такое? — Обер-лейтенант Херст попытался изобразить искренне удивление и строго посмотрел на агента.

— Мое удостоверение личности совершенно никуда не годится, — громко возмущался Томас, потрясая документами, которые держал в руках. — Бумага слишком плотная, а скрепки для документов у русских делаются из простой проволоки, а не из нержавеющей стали. На территории Советов, господин обер-лейтенант, я как агент доживу только до первого патруля, который непременно меня арестует и отправит под конвоем в ближайшее отделение НКВД. — Томас с нескрываемым удивлением посмотрел на обер-лейтенанта Херста и спросил: — Кто эти документы делал?

— Дмитрий делал, — ответил Херст, назвав кличку сотрудника «Абверкоманды-104» Белявского, занимающегося изготовлением фальшивых документов для агентов.

— Дмитрий, значит. Руки бы ему оторвать за такую работу! А еще лучше самого отправить к русским с этими самыми документами! — жестко заключил Томас.

Обер-лейтенант хмыкнул, чуть промолчал и спросил Альфреда:

— А вы ничего такого не заметили в своих документах?

— Заметил, — ответил Уно Калдма. — У меня продовольственный аттестат заполнен на старом довоенном бланке. Да и нормы пайка на фронте у русских уже давно другие.

Обер-лейтенант обернулся к радисту Полетову:

— Ну а вы увидели что-нибудь неладное в своих документах?

Оказалось, что радист ничего подобного не заметил.

— В абвере работают хорошие специалисты. Я доверился им и просто не стал особо присматриваться, — растерянно сказал он.

— Просто? — Обер-лейтенант Херст вдруг сделался подозрительным. — Значит, вы у нас плохо учились. Нужно подвергать сомнению абсолютно все, даже собственные документы.

Больше радиста их группы ни Томас, ни Альфред не видели. Полетов был русский, а к ним доверия у немцев было куда меньше, нежели к прибалтам и украинцам, которых в разведшколе Мыза Кумна было абсолютное большинство. Возможно, Полетова стали использовать как-то иначе или же отправили в Таллин, в штрафной лагерь, для дополнительной проверки.

Как выяснилось немного позже, это новое задание было всего лишь очередной проверкой. Такой ход задумал хитроумный зондерфюрер Ланге, ревностный последователь знаменитого полковника Вальтера Николаи, главы германской разведки во время империалистической войны. Тот любил повторять, что благоразумная недоверчивость — мать безопасности.

Выдавая агентам некачественно сработанные документы, Ланге решил проверить, насколько их волнует вопрос собственной безопасности, как сильно они боятся попасть в руки контрразведчиков НКВД. Получилось, что радист Полетов к своему вероятному задержанию относился без должного опасения. Этот факт настораживал руководство «Абверкоманды-104» и совершенно не устраивал его.

Группу, оставшуюся без радиста, вскоре расформировали. Томаса сделали сотрудником одного из филиалов «Абвергруппы-104», а Альфред был командирован для дополнительного обучения в разведывательно-диверсионную школу, базирующуюся в эстонском местечке Вано-Нурси и носящую условное название «Малепартус».

Разведывательно-диверсионная школа появилась в Вано-Нурси летом сорок второго года. Она работала на нужды «Абверкоманды-204», которая была в ведении отдела «Валли-2» управления «Абвер-Заграница». Основным направлением деятельности этих структур была уже не разведка, а проведение диверсионной и террористической деятельности в тылу Красной армии или непосредственно в расположении ее частей и подраз-делений.

Альфред попал в школу, когда ее первый набор уже начал проходить обучение. Но поскольку ефрейтор Уно Калдма был из числа агентов, обу-чавшихся ранее в разведшколе Мыза Кумна, то он был принят, несмотря на опоздание. К тому же оно случилось не по его вине.

Надо сказать, что именно на таких агентов, уже прошедших курсы обучения в других заведениях, делал ставку начальник школы лейтенант Зинке. В зачет, разумеется, пошло еще и то обстоятельство, что ефрейтор Калдма уже побывал в качестве разведчика за линией фронта, то есть имел определенный опыт.

Альфред стал девяносто восьмым по счету курсантом школы. Он попал во взвод, командиром которого был некий Василий Александрович, зовущийся по бумагам Евгением Кузиным.

Этот человек тридцати с небольшим лет был из семьи русских белоэмигрантов. В конце ноября сорок первого года он окончил разведшколу, расположенную на юге Эстонии, в городе Валга.

Кузьмин уже дважды побывал за линией фронта, о чем как-то однажды обмолвился на занятиях. Со второго задания из группы в четыре человека вернулся только он, раненный в ногу. После тщательнейшей двухнедельной проверки Евгений был оставлен в школе и какое-то время преподавал ориентировку на местности. С открытием диверсионной школы в уютном зеленом местечке Вано-Нурси он был переведен в нее на должность командира взвода курсантов с исполнением еще и обязанностей пропагандиста. По мнению начальника школы лейтенанта Зинке, Кузьмин отлично справлялся со всем этим.

Во взводе Василия Александровича старшим одной из восьми групп был назначен ефрейтор Уно Калдма под своим прежним оперативным псевдонимом Альфред. Среди курсантов было очень немного таких людей, которые уже успели побывать в тылу у русских и даже получили за это боевые награды. Так что Калдма пользовался вполне заслуженным авторитетом.

Школа под кодовым названием «Малепартус» готовила диверсантов-подрывников, разведчиков, организаторов повстанческого движения в тылу противника, ликвидаторов для проведения терактов против командного состава Красной армии и агентов, предназначенных для активной борьбы с партизанами. Вот тут-то ефрейтор Уно Калдма и нашел себя. На практических занятиях по уничтожению часовых, взаимодействию с остальными участниками группы и их прикрытию, ориентированию на местности, маскировке, стрельбе и метанию ножей Альфреду не было равных. Силен он был и в подрывном деле, одной из основных дисциплин, преподаваемых в диверсионной школе.

Что касается физической подготовки, то тут ему здорово помогли занятия лыжами и борьбой в дружине «Кайтселийт». Однажды в тренировочном поединке Альфред припечатал к мату обер-фельдфебеля Артура Кайлета, который преподавал приемы самообороны. Этого еще никому из курсантов проделать не удавалось. Поэтому Альфред снискал еще большее уважение остальных учеников школы.

Похуже было у него со строевой подготовкой и радиоделом. Но принимать участие в парадах и становиться радистом Альфред и не собирался.

По воскресеньям курсантам разрешалось покидать школу с часу до пяти пополудни. Им выдавались увольнительная за подписью лейтенанта Зинке и нарукавная повязка белого цвета. Текст на ней пояснял всем и каждому, что этот человек служит в немецкой армии.

Увольнительная, это, конечно, замечательно. Но вот куда было идти? Переться на соседние хутора, чтобы поглазеть на крестьянский досуг? Так нового и интересного там ничего не увидишь.

Топать до ближайшей пивной? Ладно, пару кружек еще можно было выпить, а дальше что делать? Идти обратно в лагерь? До ближайшего города Выру было без малого десять километров. Не разгуляешься, в общем.

Через два месяца новоиспеченные агенты закреплялись в группах по три-четыре человека. Иногда до двенадцати. Это если их заданием, к примеру, был захват и уничтожение железнодорожного узла, моста, электрической станции, склада с оружием и иных стратегически важных объектов.

Группы экипировались в форму военнослужащих Красной армии, флота или войск НКВД, снабжались документами и всем необходимым для выполнения поставленной задачи. Потом они отъезжали в Псков, в распоряжение «Абверкоманды-204», где получали последний инструктаж с напутствием.

Альфред был выпущен из диверсионно-разведывательной школы и попал в прифронтовую «Абвергруппу-207», которой командовал тогда капитан Эрнст Мишелевский. Тот прочитал личное дело Калдмы и определил его в подчинение унтер-офицеру Райнеру, командиру ягдкоманды «Тунфиш», в обязанности которой входило выявление партизан и подпольщиков.

Вот где ефрейтору Уно Калдме пригодились навыки, полученные в диверсионной школе «Малепартус». Вскоре он получил унтер-офицерское звание и стал командиром отделения в ягдкоманде «Тунфиш».

Весной сорок третьего капитана Мишелевского назначили начальником «Абвергруппы-206». Он взял с собой унтер-офицера Калдму и отдал его в подчинение лейтенанту Августу Роотсу, командиру ягдкоманды.

К июлю партизан не осталось не только в окрестностях Писаревки, где базировалась «Абвергруппа-206», но и много дальше. После уничтожения из огнеметов трех парашютистов русские в эту часть Слобожанщины диверсантов больше не засылали. Работы у ягдкоманды заметно поубавилось.

К тому же для задумки капитана Мишелевского унтер-офицер Уно Калдма подходил идеально. Он был молод, бесстрашен, люто ненавидел русских. У него за плечами помимо диверсионной еще и разведшкола, блестящее выполнение задания за линией фронта.

Словом, лучшей кандидатуры и не подобрать.

Глава 4. Орден Красного Знамени

Двадцать седьмого июля в расположение пятьсот двадцатого полка въехал трофейный автомобиль «Вандерер». Сзади сидел немолодой офицер с погонами майора.

Автомобиль подъехал к дому культуры, где располагался штаб части, и остановился под тополем, в глубокой тени. Из машины выбрался тот самый майор, огляделся, прошел в здание штаба и показал дежурному офицеру красную книжечку с надписью:

«НКО

Отдел контрразведки СМЕРШ

167-й стрелковой дивизии».

Потом он неторопливо поднялся на второй этаж, прошел по коридору до двери отдела СМЕРШ, стукнул два раза из вежливости и, не дожидаясь разрешения, вошел.

Егор Ивашов сидел за столом и что-то писал.

При появлении непосредственного начальника он встал, вытянулся в струнку и заявил:

— Здравия желаю, товарищ майор!

— Здравствуй, Егор Фомич, — сказал майор, подошел к столу и протянул руку.

— Здравствуйте, Георгий Фомич. — Младший лейтенант Ивашов пожал руку майору Стрельцову.

— Ты сильно занят? — поинтересовался тот.

— Да не так, чтобы очень, — ответил Егор, весьма озадаченный приездом начальника отдела контрразведки СМЕРШ дивизии.

— Тогда собирайся, — без обиняков заявил майор Стрельцов. — Поедешь со мной!

Куда и зачем? Нет, такие вопросы обычно начальству не задаются. Младшему лейтенанту оставалось только исполнять распоряжение, как того требовала военная дисциплина. Поэтому Ивашов молча кивнул, убрал бумаги в сейф, вышел из-за стола, пропустил майора вперед, покинул кабинет и запер дверь на два оборота ключа.

В «Вандерер» они сели так: майор Стрельцов впереди, на командирском месте, младший лейтенант Ивашов — сзади. Водитель завел мотор, и машина тронулась в путь.

Семь километров до Кияницы они ехали без малого сорок минут. Уж больно ухабиста да заковыриста была дорожка. По некоторым самым разбитым местам автомобиль буквально проползал, царапая днищем израненную землю.

Ехали молча, сосредоточенно. Майор Стрельцов не считал нужным сообщать Ивашову цель поездки, а Егор знал свое место, не смел спрашивать.

Штаб сто шестьдесят седьмой дивизии находился в Киянице. Когда-то это был неприметный хуторок, расположенный в двадцати верстах от города Сумы. Потом из него понемногу вырос небольшой поселок. Он стоял на речке Олешне и славился сахарным заводом с машинами и иноземным оборудованием, что не в каждом уездном городе встретишь.

После смерти сахарозаводчика Харитоненко имение Кияница досталось его племяннице Марии, бывшей замужем за сумским купцом Лещинским. А уж тот развернулся вовсю. На берегу пруда он возвел двухэтажный дворец с изящной башенкой над центральным входом. Дубняк, прилегающий к этой постройке, купец превратил в ухоженный привлекательный парк с аллеями. Он насадил тенистые восточные платаны, серебристые ели, красный клен, редкий в этих местах, амурский бархат с ажурной кроной и перистыми листьями, веймутову сосну с шишками и прочую экзотику. Кое-что за прошедшие годы без должного ухода успело захиреть, но то, что выжило и разрослось, продолжало радовать глаз и сегодня.

С последнего приезда Ивашова в Киянице произошли разительные перемены. Дворец Лещинских — а именно в нем расположился штаб дивизии — и площадь перед ним теперь блистали чистотой. Даже с тыльной части дворца, где находился пруд, заросший камышами, вся территория вплоть до водной глади была выметена и очищена от мусора. Ни окурка не видать, ни пожухлого листа не встретить.

На многих красноармейцах было новенькое обмундирование. Офицеры тоже при параде, все с медалями и орденами, в яловых сапогах, надраенных до блеска, будто бы с минуты на минуту должен был начаться парадный марш под барабанный бой.

Он и начался. Вернее, не марш, а построение. Площадь перед дворцом едва вместила офицеров и солдат, свободных от несения боевого дежурства. Рядом со штабными офицерами дивизии встали и майор Стрельцов с младшим лейтенантом Ивашовым.

Грянул дивизионный оркестр, и из парадного входа дворца Лещинских торжественно вышли четыре генерала. Так вот к чему весь этот парад и вылизанные аллеи за площадью перед дворцом!

Впереди шел тучноватый мужчина сорока с небольшим лет в погонах генерал-полковника. Его Ивашов узнал сразу. Это был командующий Воронежским фронтом Николай Федорович Ватутин.

Рядом с ним, чуть поотстав, ступал член Военного Совета фронта генерал-лейтенант Никита Сергеевич Хрущев. Он был немного постарше Ватутина и заметно ниже ростом.

За Хрущевым шагал командарм генерал-лейтенант Чибисов с квадратиком черных усов под самым носом. Замыкал шествие генерал-майор, командир сто шестьдесят седьмой дивизии Иван Иванович Мельников, самый молодой из всех четверых.

Столько генералов враз младший лейтенант Ивашов еще никогда не видывал. Конечно, среди них выделялся Ватутин. Он имел очень уверенный вид. Хрущев деловито хмурился, старался выглядеть строгим. Так же держался и командарм Чибисов. Мельников же, напротив, имел весьма добродушный вид, был задорен и совершенно не смущен визитом высокого начальства.

Генерал-полковник Ватутин поздоровался со строем. В ответ раздалось громогласное приветствие. А потом командующий фронтом стал вручать ордена.

Сначала командующий вручил орден Красного Знамени комдиву Мельникову.

А потом вдруг зычно прозвучало:

— За разоблачение и поимку вражеских агентов орденом Красного Знамени награждается младший лейтенант Ивашов, оперуполномоченный отдела контрразведки СМЕРШ пятьсот двадцатого стрелкового полка.

Поначалу Егор даже не понял, что речь идет о нем. Потом до него дошло.

Ивашев мельком, с плохо скрываемым осуждением взглянул на майора Стрельцова, вышел из строя, прошагал к генералу Ватутину.

— Товарищ генерал-полковник! Младший лейтенант Ивашов для…

Ватутин дождался окончания рапорта, получил от Хрущева орден Красного Знамени и временное удостоверение из плотной бумаги, сложенное пополам. Под марш, исполняемый оркестром, он вручил все это Ивашову.

— Благодарю за службу, товарищ младший лейтенант! — негромко произнес командующий фронтом Ватутин и протянул руку.

— Служу Советскому Союзу! — громко отрапортовал Ивашов и несильно пожал пухлую ладонь генерал-полковника.

После еще двух награждений орденами Красной Звезды, которые произвел генерал-лейтенант Чибисов, была дана команда «вольно». Ватутин произнес краткую и пылкую речь, в которой поздравил новоиспеченных орденоносцев, поблагодарил военнослужащих дивизии за службу и призвал всех громить фашистов так, чтобы земля горела под их ногами.

Несколько слов сказал командарм Чибисов.

Потом вновь коротко грянул оркестр. После чего комдив Мельников подал команду «разойдись» и пошел провожать фронтовое и армейское начальство. На груди генерал-майора Мельникова красовался новенький орден Красного Знамени, прикрепленный к пятиугольной колодке.

— А ты что свой орден не надеваешь? — спросил Егора майор Стрельцов. — Заслужил!

— Успею, — коротко ответил младший лейтенант Ивашов, все еще переваривая недавние события.

Получить вместе с орденом благодарность за службу и пожать руку самому командующему фронтом генерал-полковнику Ватутину — это вам не комар чихнул!

— Ну что, пойдем ко мне в отдел, — предложил Георгий Фомич. — Опрокинем по стопке за твой орден, чтобы, как у нас говорят, не последний. Потолкуем еще. Часа через два в твой полк два расчета зенитчиков поедут на полуторках. С ними и доберешься.

Командиру в армии отказывать в чем-либо не положено. Устав не позволяет. Посему младший лейтенант Ивашов ответил стандартным «Слушаюсь!», и они отправились к майору Стрельцову.

Поднявшись на второй этаж, Георгий Фомич открыл свой кабинет, достал из тумбы стола початую на четверть бутылку водки, два стакана и пару яблок с наливными боками.

— Ну что, давай за орден, — сказал Стрельцов и налил по сто граммов.

Егор кивнул и взялся за стакан.

Офицеры выпили и энергично захрустели яблоками. А они в этих местах ой как хороши!

Стрельцов долил водку по стаканам и заявил:

— А теперь за победу!

— За победу! — повторил Ивашов и поднял стакан.

Разговора серьезного у них не было, так, о житье-бытье.

Майор Стрельцов рассказал немного о своей работе в МУРе. О том, как они после Гражданской войны бандитов ловили и недобитых беляков. Как он Кошелькова брал, того самого, который машину Ленина остановил. О своих коротких встречах с товарищем Дзержинским. Слушать его было интересно и поучительно.

Младший лейтенант Ивашов вспомнил кое-что о своей службе на границе.

Мужикам иногда надо вот так поговорить промеж себя. От сердца отлегает, да и вообще как-то на душе светлее становится.

Два часа пролетели как двадцать минут.

— Пора тебе, — напомнил Егору Георгий Фомич.

— Понял, — сказал Ивашов и поднялся с места. — Спасибо вам, товарищ майор.

— Ты давай там… поаккуратнее, — напутственно произнес начальник отдела контрразведки дивизии. — Все-таки передовая, сам знаешь.

— Постараюсь.

До своего полка орденоносец младший лейтенант Ивашов доехал с зенитчиками. Пятьсот двадцатый полк приказом командира дивизии пополнился парой пулеметных расчетов и зенитными установками из счетверенных пулеметов «максим» с кольцевыми прицелами. Установки эти были очень эффективны против штурмовиков и бомбардировщиков, а также при поддержке пехоты, ведущей наступление.

А в том, что оно начнется, причем весьма скоро, у младшего лейтенанта уже не было никакого сомнения. Он был уверен и в том, что эти бои окажутся очень даже непростыми.

По приезде заместитель начальника штаба попросил младшего лейтенанта зайти к командиру полка Акулову.

Ивашов ответил коротко:

— Есть!

Напрямую оперуполномоченный, младший лейтенант Ивашов подчинялся только начальнику отдела контрразведки СМЕРШ дивизии майору Стрельцову. Но он был обязан соблюдать внутренний распорядок полка.

Поэтому к подполковнику Акулову Егор явился незамедлительно и доложил по установленной форме:

— Товарищ подполковник! Младший лейтенант Ивашов по вашему приказанию прибыл.

— Проходи, Егор Фомич, — не по-уставному произнес Петр Григорьевич, поглядывая на орден Красного Знамени, красующийся на груди младшего лейтенанта. — Давай, как говорится, по-простому, без излишней субординации.

У комполка находился начальник штаба майор Степанов.

— Я вызвал вас с тем, чтобы поздравить с высокой наградой. — Командир полка почему-то перешел на «вы».

Вероятно, он хотел этим подчеркнуть всю торжественность момента.

— Вполне вами заслуженной, — поспешил добавить Акулов.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил младший лейтенант Ивашов, вытянувшись по стойке «смирно».

— Я тоже вас поздравляю, — сказал начальник штаба майор Степанов, поднявшись со стула.

Подполковник Акулов серьезно посмотрел на Ивашова и заявил:

— Предлагаю по этому поводу… вот.

Через минуту на столе командира полка появилась бутылка водки и нехитрая закуска в широких тарелках: помидорчики, огурчики, нашинкованное сало.

Егор вздохнул и подумал:

«Что ж, такой вот сегодня день. Придется мне его как-то пережить».

Егор Ивашов не так уж и часто общался с командиром полка и начальником штаба. К тому же он знал, что Акулов поначалу его недолюбливал, как и многие прочие офицеры. Однако подполковник оказался вполне стоящим мужиком. Как и майор Степанов. Они даже чем-то походили друг на друга.

Впрочем, так нередко бывает, когда два человека относятся друг к другу с уважением и заняты одним общим делом. Тем более что дело это святое — приближение победы.

В свой кабинет Егор Ивашов попал только минут через сорок.

Только он уселся за свой стол, собираясь с мыслями, как дверь открылась, вошел сияющий сержант Масленников и с порога гаркнул:

— Товарищ младший лейтенант! От души поздравляю вас с орденом Красного Знамени!

Неужели еще не закончилось?

— Спасибо, Федор Денисович, — ответил Ивашов.

— Так, может, по такому случаю?.. — Сержант достал из-за спины солдатскую флягу и демонстративно булькнул ее содержимым. — Сегодня, как говорится, сам бог велел! — добавил Масленников и с надеждой посмотрел на своего командира.

— Ну, коли велел… — с каким-то сомнением проговорил Ивашов, но через мгновение уже вполне уверенно добавил: — А-а, давай!

«Нельзя обижать отказом хорошего человека, — решил он. — Да и не всякий день командующий фронтом вручает тебе орден Красного Знамени. Кто знает, когда будет следующий?»

Рита дожидалась его на их месте у запруды. Пойди-ка пойми, после какого раза оно стало общим. Не сговариваясь, они пошли к лесу.

Девушки из прачечного войска стояли у своих палаток, смотрели им вслед и вздыхали. Возможно, они просто завидовали нечаянному фронтовому счастью.

— Прости, я немного выпил, — произнес Егор, когда они медленно вошли в перелесок.

— Сегодня тебе можно. Такой день.

«Да, что тут скажешь?.. Остался в полку хоть один человек, который еще не знает о награждении меня орденом? — подумал Ивашов и посмотрел на Риту. — Она-то от кого услышала про это? Впрочем, когда человек тебе нравится, хорошее о нем узнается как-то само. Словно ветром приносится».

Рита подошла к Егору вплотную, прижалась к нему всем телом. Ивашов почувствовал ее грудь, и в горле у него слегка запершило.

Девушка провела пальцем по ордену и спросила:

— Что, и орденскую книжку дали?

— Книжку пока не дали, есть временное удостоверение, — справившись с сухотой в горле, ответил Егор.

— Покажи.

Ивашов достал листок плотной бумаги, сложенный пополам, и передал его Рите.

Она развернула документ и прочла вслух:

— «Временное удостоверение… Предъявитель сего младший лейтенант Ивашов Егор Фомич приказом командующего Воронежским фронтом номер двенадцать за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками награжден орденом Красного Знамени. Командующий Воронежским фронтом генерал-полковник Ватутин. Двадцать седьмого июля тысяча девятьсот сорок третьего года». Подпись. Печать. — Рита вернула Егору временное удостоверение и сказала: — Поздравляю.

— Спасибо.

Маргарита поднялась на цыпочки и поцеловала Егора в губы. Земля под ногами младшего лейтенанта Ивашова заметно качнулось. Не упасть бы, вот будет тогда незадача! Егор подхватил Риту на руки и, стараясь не сорваться на стремительный бег, понес ее в ближайшие заросли.

Глава 5. То, что случается помимо воли

Алевтине Симонюк только-только исполнилось семнадцать, когда в город Сумы пришли немцы. Ей стало не до учебы. Не закончив десятый класс, она пошла на кирпичный завод, продукция которого была остро необходима великому рейху. Людей, работающих там, немцы не отправляли в Германию.

Восьмого августа Алевтина, как обычно, шла домой. Она миновала Спасо-Преображенский собор, прошагала через зеленый тенистый скверик. Стоял приятный тихий и теплый вечер. Алевтина, уставшая после смены на заводе, шла не спеша, думала о разном. Вспомнила про ребят-подпольщиков, которых фрицы недавно повесили на главной площади.

Настроение ее было печальным. Ей хотелось плакать. В последнее время такое находило на нее довольно часто. Но больше всего девушка желала, чтобы все опять стало по-прежнему, ничего этого не было. Ни войны, ни немцев, ни гибели людей, которых она хорошо знала, со многими дружила и вместе училась в школе.

В сквере на лавочке сидели трое молодых немецких солдат в полевой форме. Они пили шнапс прямо из горлышка, бережно передавая бутылку друг другу.

Один из солдат заметил Алевтину и весело крикнул на ломаном русском:

— Эй, девушка, иди сюда! Мы вас хотим угостить.

— Нет, спасибо, — сказала Алевтина, вымучила из себя улыбку и ускорила шаг. — Я тороплюсь.

Один из двух других солдат о чем-то спросил этого своего приятеля. Ответа Алевтина, разумеется, не поняла. Но девушке было ясно, что речь шла о ней. Солдаты откровенно возмущались по поводу ее нежелания общаться с ними.

Разговорчивый немец еще разок хлебнул из бутылки, встал с лавочки и крикнул Алевтине:

— Эй! Иди сюда!

Девушка, не оглядываясь, зашагала еще быстрее.

Немцы встали, догнали Алевтину:

— Ты никуда не пойдешь! — услышала она.

— Отпустите меня! — заявила Алевтина. — Мне и правда нужно идти. Я иду с работы, очень устала и хочу отдохнуть.

— Ты можешь отдохнуть с нами.

Хмель брал вверх. Солдаты стали хватать ее за руки. Один из них, громко гогоча, нагло уцепил ее за грудь и больно ущипнул. Другой ощерился и лизнул ей щеку, обдав противным запахом самогонки. Немцы были сильно пьяны.

Они хохотали и волокли ее в глубь сквера. Алевтина отбивалась как могла, но это лишь раззадоривало пьяных солдат. Она поняла, что отбиться от немцев у нее не получится, и громко закричала. Один из немцев тут же зажал ей потной ладонью рот.

Молодой ефрейтор появился словно ниоткуда и резко выкрикнул какую-то короткую фразу. Девушка поняла, что он приказал пьяным героям оставить ее в покое. Двое солдат отпустили Алевтину, а третий не обратил никакого внимания на распоряжение ефрейтора и демонстративно полез девушке под платье.

Тогда неожиданный заступник вырвал Алевтину из его рук. Голос ефрейтора не предвещал для этих пьяниц ничего хорошего. Из его монолога девушка поняла лишь слово «лейтенант», но сообразила, что он грозился доложить командиру этих солдат об их недостойном поведении.

Солдаты хмуро посмотрели на ефрейтора, не-охотно отошли от Алевтины и отправились прочь, иногда оглядываясь.

— Спасибо вам большое, — сказала Алевтина и с благодарностью посмотрела на ефрейтора.

Тот беспомощно глянул на нее, сморщил лоб, какое-то время стоял в раздумье, а потом произнес:

— Я вас провожать.

— Вы хотите меня проводить? — Алевтина улыбнулась.

Ефрейтор ответил ей тем же.

Они молча прошли две улицы и вскоре оказались у дома Алевтины.

— Вот здесь я живу, — проговорила она.

— Да, — сказал немец, оглядывая небольшой деревянный домик на две семьи.

Потом он похлопал себя по груди и представился:

— Ральф Херманн.

Девушка кивнула и тоже назвалась:

— Алевтина Симонюк.

— Алевтина, — смешно выговаривая, повторил Ральф Херманн и добавил по-русски из того немногого, что знал: — Хорошо.

Ефрейтор пришел вечером на следующий день. В руках у него был бумажный пакет. Он робко постучал в дверь.

— Кто там? — спросила из-за створки Алевтина.

— Ральф Херманн, — послышался ответ.

Алевтина поняла, кто это, но открыла не сразу. Прихода немца она не испугалась, просто не поняла, зачем он явился.

«Ну и как мне теперь с ним себя вести? — раздумывала девушка. — Холодно и неприветливо? Но ведь это будет как-то нетактично по отношению к человеку, буквально вырвавшему меня из рук насильников. Неблагодарно и не по-людски.

Радушно? Но этот ефрейтор такой же оккупант и захватчик, как и те трое пьяных солдат. Пришел он сюда с войной. Улыбаться ему и быть с ним гостеприимной — не станет ли это предательством по отношению к людям, расстрелянным и замученным в застенках гестапо?

За долгие месяцы оккупации мне было хорошо видно, что среди немцев, как и в любой другой нации, встречаются разные люди, как плохие, так и хорошие. Да и случай в сквере был единственным за все время нахождения в оккупации. У них ведь не какая-то вольница, а армия с довольно строгими порядками. За связи со славянками, тем более за насилие, они наказывают весьма серьезно.

С какой стороны ни посмотреть, но этот Ральф Херманн мой враг, пусть даже и неплохой человек. К тому же радушие, проявленное к нему, он может расценить как расположение и даже симпатию. А стало быть, станет приходить еще и еще.

А нужно ли мне все это?»

Когда Алевтина все же открыла ему, немецкий ефрейтор Ральф Херманн широко улыбнулся. Его физиономия была доброй и располагающей. Алевтина, чуть помявшись, провела его в квартиру, и он с готовностью стал выкладывать из пакета на стол хлеб, консервы, колбасу и шоколад.

— Это вам, — сказал Херманн, опустошив пакет.

— Зачем? — спросила Алевтина и строго посмотрела на незваного гостя.

Херманн удивленно глянул на нее, понял вопрос, наморщил лоб, а потом громко и радостно выдал:

— Кушать!

Такая вот ситуация показалась Алевтине настолько забавной, что она не удержалась и рассмеялась. Напряжение в ее душе разом спало.

Засмеялся и Ральф. Теперь он походил на мальчишку, глупого и растерянного, не знающего, как себя вести, поэтому смешного.

Быть серьезной, а тем более злиться на него у Алевтины никак не получалось. Да вроде и не за что было. Принес человек продукты, проявил заботу. Что здесь плохого? За что, собственно, себя корить и совеститься? Ведь она к нему не навязывалась.

— Ну что, давайте пить чай? — Эти слова вырвались у Алевтины как-то сами собой, поскольку еще минуту назад у нее и в мыслях не было угощать немца чаем.

Но ведь слово не воробей. К тому же не водку она ему предлагала.

Слово «чай» Ральф знал, поэтому энергично закивал, чем вызвал новую улыбку у Алевтины. Она нарезала хлеб, сделала бутерброды с колбасой, и они начали трапезничать.

Ральф знал не более двух-трех десятков русских слов, однако у них как-то получалось вполне сносно общаться.

Алевтина спросила, где Ральф служит.

Тот немного подумал и ответил:

— Штаб, документ.

Ральф осведомился про ее родителей, мол, где они, что делают.

И Алевтина ответила:

— Работали на заводе, сейчас в эвакуации.

Херманн кивал, явно понимая, о чем идет речь. Словом, поговорили кое-как.

Когда они прощались, Ральф спросил:

— Можно мне еще к вам приходить?

Алевтина неожиданно для самой себя ответила:

— Можно.

Алевтина никак не могла ожидать от себя такого, что станет думать о немце, вступившемся за нее подле сквера, и даже дожидаться его прихода. А Херманн обманывал девичьи надежды, как назло не приходил. Вот уже целых два дня!

Ральф Херманн появился только на третий день после своего первого визита. Он опять был с огромным бумажным пакетом в руках.

Алевтина удивлялась самой себе, но все еще злилась на него за то, что он так долго не приходил. Ее так и подмывало поругаться с ним.

Немец почувствовал ее отстраненность и принялся лопотать что-то по-своему, как-то оправдывать свое отсутствие. Однако Алевтина ничего из этого не поняла.

Потом они снова пили чай с бутербродами. Девушка щедро насыпала в кружки сахар, принесенный Ральфом в кулечке.

Немец продолжал без умолку что-то тараторить, а потом как бы нечаянно, в разговоре, положил свою ладонь на руку Алевтины. Она не отняла ее, не дернулась.

Когда они расставались, Ральф робко обнял ее. Алевтина стояла, опустив руки, и боялась посмотреть ему в глаза. Его объятия были ей приятны. Когда они закончились, она пожалела, что это продолжалось так недолго.

О Ральфе она не рассказывала никому. То, что с ней происходило, было только ее делом. Личным. Не подлежащим ни обсуждению, ни одобрению. Советов насчет того, как поступать дальше, она тоже ни у кого не спрашивала.

А немецкий ефрейтор теперь стал приходить едва ли не каждый день. Он всегда приносил с собой какой-нибудь подарок. Потом они пили чай и говорили. Смысл сказанного и того, о чем они пока молчали, становился все более понятен им обоим.

Они поцеловались на четырнадцатый день после того памятного случая у сквера, расположенного неподалеку от Спасо-Преображенского собора. У Алевтины от долгого поцелуя вдруг закружилась голова, земля стала уходить из-под ног. Если бы Ральф не подхватил ее на руки, то она просто повалилась бы на пол.

Ральф продолжал неистово целовать ее в щеки, в лоб, в шею. Он понес Алевтину на кровать, бережно положил ее поверх одеяла и впился в приоткрытые девичьи губы. Одной рукой он ласкал ее груди, соски на которых были набухшими и крепкими. Другая бесстыдно скользила от колена по бедру, поднималась все выше и выше.

Алевтина прикрыла глаза и застонала от сладкой неги, нахлынувшей на нее. Когда рука Ральфа легла на низ живота, тело девушки стало невесомым. Горячая волна накрыла ее с головой.

Глава 6. Сумы теперь наши!

Пятого августа сорок третьего года сто шестьдесят седьмая дивизия получила приказ штурмом взять крупный узел обороны немцев, село Великую Чернетчину.

Младший лейтенант Ивашов оставил рядового Зозулю присматривать за документами.

— Головой за них отвечаешь! — заявил он и отправился истреблять ненавистных немецко-фашистских захватчиков.

Младшего лейтенанта сопровождал его неизменный помощник сержант Масленников.

Не в характере Егора было прятаться за спины товарищей и пользоваться инструкцией. Согласно этой бумаге, оперуполномоченным контрразведки СМЕРШ не вменялось в обязанность ходить в атаки и воевать на передовой. Более того, за непосредственное участие в боях можно было крепко схлопотать по шее от вышестоящего начальства.

Но младший лейтенант Ивашов рассуждал иначе. Мол, майор Стрельцов мужик путевый, он поймет.

В бой Егор Ивашов пошел со своими друзьями-разведчиками. Командовал всей группой младший лейтенант Колонов. Однако при переправе через Псел он был серьезно ранен осколком мины. Ивашов отослал его в тыл и принял командование на себя.

В северной и восточной части села немцами загодя были устроены мощные укрепления с батальонными опорными пунктами. Глубокие траншеи соединяли между собой множество долговременных огневых точек, хорошо замаскированных. Местность была превосходно пристреляна противником. Отовсюду активно работали снайперы, били так, что солдаты головы не могли поднять.

Если бы не своевременная помощь дивизионной артиллерии и минометных батарей, буквально проутюживших вражеские позиции, то пятьсот двадцатому стрелковому полку пришлось бы ой как кисло. Когда огневая подготовка закончилась, младший лейтенант Ивашов глянул в бинокль. Там, где еще недавно были немецкие пулеметные точки, он увидел воронки с кусками бревен. На местах полевых орудий теперь лежали груды искореженного железа.

— А славно потрудились боги войны, — заметил сержант Масленников, стоявший рядом с Егором. — Вот всегда бы так!..

Но тут в окопах противника началось шевеление. Уцелевшие немцы готовились подавить огнем наступающих бойцов Красной армии.

«Нужна дымовая завеса, — подумал младший лейтенант. — Без нее немцы нас тут всех положат».

Задрожала, заохала земля. На позиции выехали три танка и встали за насыпными укрытиями. Люк у головной машины со стуком открылся. Из башни выглянула задиристая молодая физиономия.

— Ну и чего встал, младший лейтенант?! — заявил командир танкового взвода. — Сейчас в атаку идем. Полезайте на броню!

— К машинам! — скомандовал Ивашов, и разведчики дружно облепили танки.

Устроился позади башни и сам Егор.

Над моторами танков были закреплены большие дымовые шашки, напоминавшие бочки. Один из танкистов вылез наружу, расторопно запалил каждую, дождался, когда смесь разгорится, довольно кивнул и ловко заскочил обратно. Плотный дым быстро заполнил окружающее пространство, спрятал от наблюдателей противника как сами танки, так и позиции, занятые красноармейцами.

Боевые машины загремели, залязгали гусеницы. Механик-водитель, стараясь не выскочить из дымовой завесы, направил танк в сторону немецких окопов. Башенное орудие вдруг грохнуло прямо на ходу. Разведчики вздрогнули и поплотнее прижались к броне.

Дым был плотный и настолько густой, что младший лейтенант не видел человека, сидящего на расстоянии вытянутой руки от него. Белесые клубы густо ложились на поле, уходили во все стороны, закрывали небо.

По едва различимым ориентирам Ивашов видел, что танки проскочили нейтральную полосу, простреливаемое пространство. Потом они, не сбавляя хода, устремились прямиком на вражеские окопы.

Тут, словно спохватившись, где-то справа заработал пулемет фрицев.

Далее танкам пройти было нельзя. Перед ними стояли металлические ежи. Командиры экипажей выбрали позиции. Наводчики принялись расстреливать препятствия из башенных орудий.

— С брони! — скомандовал Ивашов, стараясь перекричать грохот пушек.

Разведчики дружно соскочили на землю и рванулись вперед. Прячась в дыму, они забрасывали окопы врага гранатами, лезли в них по скатам брустверов.

Фрицы побежали. Но их пулемет словно захлебывался от ярости. Он продолжал строчить справа, где наступал третий батальон пятьсот двадцатого полка.

Ивашов прыгнул в опустевшую траншею, пробежал метров двадцать и увидел пулеметчика. Тот злобно оскалился, что-то громко выкрикивал и лупил длинными очередями по красноармейцам, приближающимся к переднему краю обороны немцев. Рядом с ним, прислонившись к задней стене траншеи, стоял на коленях второй номер пулеметного расчета. Там, где у него должен был быть затылок, зияла черная окровавленная дыра.

Егор вскинул револьвер и, не прицеливаясь, дважды выстрелил. Третий щелчок был сухим. Осечка! Времени менять патрон не оставалось.

Первая пуля прошла по касательной, царапнула каску пулеметчика, вторая пробила немцу щеки. Ранение было не тяжелым, возможно, в горячке сражения фриц его даже не заметил. Он глянул в сторону Ивашова, стащил с бруствера траншеи раскаленный «МГ-34» и направил его ствол точно в грудь младшего лейтенанта.

В какой-то момент Ивашову показалось, что это все. Рассказывают, что в последнюю секунду своей жизни у многих людей перед глазами проносится вся их жизнь. Они вспоминают любимых и тех, у кого не успели попросить прощения.

Ничего такого Егор не испытал, просто понял, что это конец. Ничего нельзя будет вернуть. Он останется на дне окопа, в то время как другие пойдут дальше ковать великую победу. Он уже не поднимется.

В нем вдруг закипела обида на себя, на тот нелепый случай, который так вот безалаберно распорядился его собственной жизнью.

«В глазах немца злость. Неужели это последнее, что я вижу в своей жизни?»

Однако выстрелить фриц не успел. Короткая очередь из «ППШ» отбросила пулеметчика по траншее назад. Он немного посучил ногами и скоро замер. Навсегда.

Егор быстро оглянулся и увидел за своей спиной сержанта Масленникова с вскинутым «ППШ».

— Спасибо.

— Пустяки.

Ивашов подошел к убитому пулеметчику и достал из его нагрудного кармана документы. Унтер-офицер. В специальном мешочке два бронзовых креста с мечами, медаль «За зимнюю кампанию на востоке 1941–1942 гг.», знак за ранение. Да, матерого фрица, однако, завалил сержант Масленников.

Тут к Егору подбежал младший сержант Шакуров, исполняющий обязанности заместителя командира взвода пешей разведки, и доложил, что немцы выбиты из траншей, захвачен один пулемет.

— Два, — поправил его Егор и указал на оружие, выпавшее из рук немецкого унтер-офицера, убитого сержантом Масленниковым.

После этого все разведчики короткими перебежками устремились к селу. Где-то в самом его центре шел бой. Одна из рот третьего батальона очищала Великую Чернетчину от немцев. Те сопротивлялись, но как-то вяло, без фанатизма. Похоже, им уже был отдан приказ отходить.

Дома за околицей разрушены, кругом сплошные воронки и трупы немецких солдат. Истинная правда, хорошо поработала наша артиллерия!

Во дворе одного из полуразрушенных домов бойцы обнаружили минометную батарею из четырех стволов с двумя ящиками неизрасходованных боеприпасов. Вместе с парой пулеметов — весьма неплохие трофеи для двух отделений взвода разведки.

— Вижу у пролеска два мотоцикла с шестью фрицами! — услышал Егор. — Едут в нашу сторону. Пулемет нужен! Иначе нам их не достать.

Это кричал Шакуров. Он залез на чердак дома, вернее на его развалины, и указывал рукой куда-то на запад.

— Гусь! — окликнул Егор одного из разведчиков. — Давай с пулеметом к Шакурову. Если что, мы встретим немцев с другой стороны.

— Есть! — весело отозвался тот, подобрал пулемет и устремился на развалины дома.

Ивашов с Масленниковым взяли второй пулемет и выдвинулись к дороге. Если мотоциклисты свернут на нее, то будут встречены как и положено, с настоящим русским гостеприимством.

Немцы свернули.

Когда до них осталось метров сто пятьдесят, Егор открыл огонь. С чердака дома его поддержал Шакуров. Наверное, у него в пулеметной ленте имелись зажигательные пули, поскольку первый из трех мотоциклов вспыхнул костром, а потом отвалился от коляски. Второй мотоциклист попытался было повернуть назад, но Егор Ивашов достал его из своего пулемета.

Скоро село было очищено от немцев. Красноармейцы осторожно, опасаясь нарваться на пулю, стали прочесывать дома.

Шакуров спустился с чердака, обнаружил в развалинах большой термос с макаронами, сдобренными тушенкой. Еда была еще теплой.

— Ну что? — предложил он. — Откушаем немецкого обеда? Харч, судя по всему, добрый!

— А вдруг еда отравлена? — засомневался Гусь.

— Нет, не успели бы фрицы, — заверил его Шакуров. — Да и чем? Геморроем, что ли? Отраву еще найти надо. А им не до этого было. Драпанули так, что минометную батарею бросили вместе с минами.

Но на всякий случай разведчик сначала понюхал макароны, потом осторожно попробовал на вкус.

— Ну и что? — спросил Гусь, сглотнув.

— Жрать можно, — ответил Шакуров.

Еды вполне хватило на всех. Воины-освободители даже выпили немного шнапса из фляжки в фетровом чехле, которую нашли разведчики, прочесывающие близлежащие дома. Потом они пустили по кругу два трофейных портсигара, в крышках которых имелись нехитрые устройства для свертывания сигарет-самокруток. Их тоже принесли разведчики, выпотрошившие ранцы и вещевые мешки, брошенные немцами.

Жить стало лучше, жить стало веселее. Если бы не война, было бы совсем хорошо.

Солдаты и офицеры два дня обживались на новом месте. Они гадали, сколько придется потратить сил и дней, чтобы пройти двенадцать километров, оставшиеся до Сум. Им категорически не хотелось думать о том, что кому-то из них это будет не суждено.

Второго сентября, еще затемно, три стрелковые дивизии после усиленной артподготовки начали штурм города. Они охватывали Сумы с северо-востока и юга.

Пятьсот двадцатый стрелковый полк получил приказ взять пригородное сельцо Тополи. Для этого бойцам пришлось еще раз форсировать Псел.

И вот Сумы наконец-то наши!

Город был взят ранним утром второго сентября. В половине восьмого в Сумы вошли основные силы Красной армии. Несколько колонн пехотинцев, не успевших просохнуть после форсирования реки Псел, мокрых, грязных, пыльных и усталых, прошагали сквозь город и двинулись дальше, на запад, к селам Скляровка, Степановка, Терешковка и Сулла. Там им надлежало окапываться и строить новую линию укреплений на случай контрнаступления немцев.

Младший лейтенант Егор Ивашов, сержант Масленников и взвод разведчиков вошли в город уже в середине дня вместе со штабом пятьсот двадцатого стрелкового полка. Расположился он в центре города, в бывшем купеческом особняке, наполовину каменном, наполовину деревянном, с красивым мезонином. В советское время в этом доме находилась какая-то заготконтора.

Наискосок от особняка стояло одноэтажное кирпичное здание с пробоиной от снаряда, залатанной на скорую руку чем попало. В нем расположилась военная комендатура. Она, как ей и было положено, взяла на себя управление городом сразу после его освобождения.

Покуда военный народ обустраивался, определялся с питанием и как-то налаживал быт, подкрались вечерние сумерки. На трех полуторках прибыло штабное имущество.

Приехал и рядовой Зозуля с документами и прочими вещами, необходимыми для работы и проживания. Он передал их Ивашову, куда-то пропал и вернулся через час с парой матрасов и ворсистым одеялом из шинельного сукна. Где он умудрился их добыть, оставалось для Егора Ивашова загадкой. Но допытываться он не стал, опасаясь услышать, что его ушлый ординарец попросту спер все это добро из какой-то хозчасти.

Зозуля старательно выбил матрасы во дворе особняка. Потом он постелил их на пол в крохотной комнатке, отведенной начальником штаба Степановым для работы и проживания личного состава отдела полковой контрразведки СМЕРШ. После чего солдат с чувством выполненного долга вышел покурить на крыльцо.

Когда совсем стемнело, отдел СМЕРШ в составе оперуполномоченного младшего лейтенанта Ивашова, его помощника сержанта Масленникова и ординарца рядового Зозули улегся рядком и укрылся одеялом поперек себя. Иначе все оно досталось бы одному Масленникову, лежавшему в середине.

Истребители вражеских шпионов немного поговорили о планах на завтра, решили, чем кому заниматься. Потом они молчали и размышляли каждый о своем.

Рядовой Зозуля думал о том, что все-таки хорошо им было в Пушкаревке, в хате бабы Дуси. Правда, в них тогда стреляли. Но сейчас нигде без этого не обходится. На то она и война. Это было ничто по сравнению с доброй периной и ласковым одеялом.

А сейчас надо снова как-то устраиваться, чтобы товарищу младшему лейтенанту было удобно работать и сносно отдыхать. Как это все наладить? Хлопотно!

Сержант Масленников получил от Ивашова приказание узнать, кто из агентов-осведомителей, имевшихся во всех подразделениях пятьсот двадцатого стрелкового полка, уцелел при наступлении на Сумы. Задача проста и понятна, поэтому думать тут особо не о чем. Не впервой. Он уснул скорее всех.

А младший лейтенант Ивашов все ворочался. Он вспоминал свою последнюю встречу с Ритой, состоявшуюся, как и обычно, на их месте возле пруда в девять вечера.

Предстоящая разлука тревожила обоих. Только Егор в отличие от девушки сумел справиться со своими чувствами. Он был строг, внутренне подтянут. Его прощальные слова были просты.

— Мы еще увидимся? — спросила Маргарита.

— Да, — ответил Егор, стараясь придать голосу уверенность. — Обязательно увидимся. Получен приказ, — произнес младший лейтенант и взял ладонь Риты в свою. — Завтра выступаем.

Девушка посмотрела ему в глаза, опустила голову и еле слышно промолвила:

— А как же мы? Ты меня не забудешь?

— Тебе не стоит переживать. Я никогда не забуду все то, что нас с тобой связывает, — честно ответил Егор. — Будем писать друг другу письма.

— А потом?

— Не надо сейчас заглядывать так далеко. Идет война. Если мы с тобой станем загадывать на потом, то ничего у нас не получится, — тоном мудрого наставника ответил Егор Ивашов. — Давай пока просто постараемся выжить, хорошо?

Маргарита кивнула в ответ.

Егор обнял девушку. Они молча шли по узкой тропе и просто слушали тишину, которая была красноречивее самых содержательных слов.

«Вот так бы я и протопал с любимой в вечность», — подумал Ивашов и почувствовал, как его охватила нежность.

Он остановился и внимательно посмотрел на Маргариту. Девушка встретила его взгляд улыбкой. Ей тоже было хорошо, а большего и не требовалось.

Сейчас Рита была особенно хороша собой. Сумрак добавил ей загадочности и очарования.

Чего уж тут лукавить, самую главную ее тайну Егор раскрыл, но вот делиться ею не собирался ни с кем. Ему могли бы сказать, что таких девушек, как Маргарита, столь же стройных и привлекательных, много. Но для него она была одна-единственная на всем белом свете.

Егор притянул к себе Маргариту и крепко ее поцеловал. Девушка ответила ему столь же страстно.

Далее были ласки, откровенные и торопливые, какие нередко встречаются на войне. Они вели себя так, словно на все про все им давалась лишь минутка. Им следовало успеть все разом, заполучить как можно больше, потому что завтра для них могло не наступить.

Они постарались. Мужчина и женщина неотрывно глядели глаза в глаза и неистово любили друг друга.

И еще они словно прощались.

Егор оторвался от воспоминаний. Где-то на западе глухо загрохотало. Там стреляли орудия, начался бой.

А может, это гремел гром, предвещая дождь. Как-никак на дворе уже осень.

Глава 7. Я хотеть остаться

В последний день августа над Сумами долго кружила «рама» — двухбалочный самолет с центральной кабиной-гондолой, похожей на большую каплю или глаз. Немцы так и звали этот самолет — «Летающий глаз».

Что высматривал этот проклятущий глаз в городе и на подступах к нему? Наверное, передовые части Красной армии, обложившие Сумы с юга и северо-востока. Обычно после такой визуальной разведки прилетали бомбардировщики.

Вдруг невесть откуда появились два советских ястребка. Один пристроился снизу, другой сверху. Летели они очень близко к «раме», чтобы обезо-пасить себя от огня немецких зениток. Те и не стреляли, потому что очень просто могли бы попасть и в свой «Летающий глаз».

А «рама» продолжала кружить над городом, поскольку ее пилот все же рассчитывал на поддержку с земли. Он лишился бы ее, если бы покинул зону обстрела зенитных установок, расположенных в городе.

Половина жителей Сум наблюдала за тем, как советские истребители полосовали «раму» пулеметными очередями. Однако, несмотря на низкую скорость, весьма непрезентабельный и хрупкий вид, немецкий самолет имел хорошую маневренность. Пилот «Летающего глаза» все время уклонялся от смертоносных очередей пулеметов, выполнял горизонтальные маневры.

Советские истребители не могли повторить их так же быстро. Им приходилось снова заходить на цель, делая крутые виражи. Все же одному из пилотов удалось влепить несколько очередей в левый двигатель немецкого самолета. Мотор сначала заглох, потом задымил и через короткое время отвалился.

«Рама» потеряла маневренность и скорость, попыталась уйти, но теперь ее не пускали истребители. Они еще несколько минут дырявили «раму» пулеметными очередями, в конце концов подбили и второй двигатель. Один из членов экипажа сумел выброситься из кабины и раскрыть парашют, но был расстрелян в воздухе и упал между частными домами на улице Садовой уже мертвым. А неуправляемый «Летающий глаз» на бреющем полете дотянул до Веретеновки и упал где-то в районе тамошнего парка.

Алевтина наблюдала за воздушным боем вместе с Ральфом Херманном. Когда «раму» сбили, она не смогла сдержать возгласов радости. Девушка тут же спохватилась и искоса глянула на немца, но не заметила на его лице даже малейшей тени сожаления.

Артиллерийская канонада и звуки боя приближались. Стали слышны частые пулеметные и автоматные очереди. Линия фронта проходила уже по реке Псел, полукольцом огибающей город с востока и юга. Ни у кого не оставалось никакого сомнения в том, что через день-два город будет взят войсками Красной армии.

В ночь с первого на второе сентября в городе мало кто спал. Бой шел уже на окраинах города. Красная армия взяла Суконку и неумолимо двигалась к самому центру.

Где-то около шести часов утра к Алевтине заявился запыхавшийся Ральф. Он был темен от копоти, его глаза блестели в темноте. Взволнованность любимого человека передалась и девушке. Она чувствовала, что скоро в ее и его жизни все изменится, но вот в какую строну — лучшую или худшую?

Впрочем, изменения в жизни ждали всех оби-тателей Сум. Каждый, наверное, задавался непростым вопросом: что-то будет дальше? Существование при немцах, конечно, было не сахар. Но вот каково будет по возвращении Советов?

— Тебе… — начал немец прямо с порога, потом запнулся, попытался подобрать слова, не нашел их и сказал что-то по-немецки.

— Я не понимаю, — заявила Алевтина и покачала головой.

— Подвал! — Ральф наконец-то нашел нужное слово и очень обрадовался.

— При чем тут подвал? — Алевтина опять не поняла его мысли.

Ральф ненадолго задумался и сказал:

— Идти.

— Идти в подвал?

— Да! — Немец радостно закивал. — А то плохо.

Они прошли на кухню. Алевтина сдвинула половик, потянула за кольцо в углублении дощатого пола и открыла вход в погреб. Она повернулась к нему спиной, нащупала ногой первую ступеньку лестницы, потом вторую и стала осторожно спускаться.

За ней двигался Ральф. Он услышал шаги где-то у входа в квартиру, поспешно и неслышно закрыл крышку. Ефрейтор не знал, куда можно ступить, поэтому так и остался стоять в кромешной тьме.

— Сюда, — услышал он шепот Алевтины.

Девушка схватила его за руку и несильно потянула к себе. Ральф стал спускаться, сделал шаг, другой, третий.

Тут над самой головой раздался рваный шаг кованых сапог. Кажется, немцев было двое. Забренчала посуда, что-то упало на пол и покатилось. Потом шаги затихли.

Через несколько мгновений вдруг рывком отворилась крышка погреба.

В подвал сперва влетел сноп света, а затем и голос:

— Эй, русский, выходи!

Алевтина и Ральф перестали дышать, вжались спинами в стену пустой ниши, где в лучшие времена горкой стояли солености и маринады.

Потом тот человек, который открыл крышку погреба, включил электрический фонарик. Кругляк яркого желтого света стал ощупывать пол и стены. В нишу заглянуть у него не получилось.

— Да нет там никого, — услышал Ральф голос второго немца. — Пошли, Фридрих. Русские уже наступают нам на пятки. Или ты вдруг захотел попасть в плен к Сталину?

Луч света пропал. Немец захлопнул крышку погреба, послышались удаляющиеся шаги, и все стихло. Кроме канонады, которая слышалась все ближе. Потом умолкла и она.

Они просидели в темноте еще два часа, не решаясь ни двигаться, ни говорить даже шепотом. Потом Алевтина медленно и тихо поднялась по ступеням, осторожно приподняла крышку погреба и посмотрела в образовавшуюся щель.

Никого.

Она поднялась еще выше, открыла крышку полностью, вылезла наружу и посмотрела в кухонное окно. Ничего необычного девушка там не заприметила.

Алевтина вышла из дома и прошагала через двор на улицу. По ней беспрерывным потоком шли красноармейцы, грязные, пыльные и усталые. Один из них заметил девушку, улыбнулся и подмигнул. Алевтина попыталась ответить ему тем же. Нет, не получилось.

Недалеко, через два дома, солдаты закладывали всяким хламом пробоину от снаряда в стене кирпичного одноэтажного дома. Третий прилаживал над входом фанерную табличку с надписью: «Комендант г. Сумы».

Рядом стоял худощавый майор с седыми висками и дымящейся папиросой во рту.

— Левее. Теперь правый угол ниже. Еще ниже, — командовал он. — Ага, вот так хорошо, пойдет.

Алевтина вздохнула и пошла обратно. Она вернулась в квартиру, кое-как приладила на место крючок, сорванный немцами, закрыла на него входную дверь и прошла на кухню.

Ральф Херманн сидел на табурете. Он был уныл и очень мрачен. Кухонное окно было плотно задернуто занавеской.

Ефрейтор приподнял голову и посмотрел на Алевтину. Девичье сердце неожиданно резанула щемящая боль. Ральф взирал на нее с надеждой. Точно так смотрят на своих родителей дети, уверенные в том, что те разрешат все их проблемы, защитят и укроют от беды.

Сейчас Алевтина особенно отчетливо поняла, что Ральф для нее был не чужим человеком.

«Что же это получается! — забилась мысль в голове Алевтины. — Кто же мог предвидеть такое? Ведь надо что-то делать. С пленным фрицем красноармейцы церемониться не станут. В лучшем случае Ральф попадет в концлагерь. А в худшем!..»

Но как его спасти, Алевтина пока не представляла. На нее навалился такой груз, который запросто мог придавить их обоих.

Девушка села против Ральфа, какое-то время смотрела ему в глаза, после чего тихо спросила:

— Почему же ты не ушел со своими?

За то время, пока они были вместе, Ральф научился немного говорить по-русски, понимал уже гораздо больше. Но сейчас он догадался бы о смысле этих слов по ее тоскливым глазам. Парень понимал, что ей было несладко. Ему следовало утешить любимую, но как это сделать, Ральф не представлял.

— Я хотеть остаться. Не хотеть война. Война — это плохо.

— Тогда ты попадешь в плен к нашим, — сказала Алевтина.

Он пожал плечами. Мол, пусть так и будет.

— Я постараюсь тебе помочь, — твердо проговорила девушка, хотя пока не придумала, как она это сделает.

Город лежал в развалинах. Всюду, куда ни кинь взгляд, воронки от снарядов, сожженные дома, разбитая техника. Под ногами, хрустя, перекатывались гильзы, валялось всякое оружие, большей частью поломанное. Особенно много разрушений было у реки, где шли на прорыв части Красной армии.

Немцы сожгли все мосты через Псел. Полицаи, оставленные прикрывать отступление, подпалили центр города, отчего многие деревянные дома напрочь выгорели.

Дороги перекрывали деревья, поваленные взрывами. Машины, управляемые бывалыми, все повидавшими шоферами, лавировали между покореженными стволами и остовами сгоревшей техники.

Два десятка шагов до здания комендатуры по искореженной булыжной мостовой дались Алевтине Симонюк непросто.

Нелегко было попасть и к коменданту города. К нему стояла длиннющая очередь, состоявшая из местных жителей и военнослужащих.

Когда Алевтина наконец-то вошла в небольшую комнату, в которой витали клубы табачного дыма, она стушевалась и не знала, как начать разговор. И вообще, что уместно говорить в таком случае? Алевтина так и стояла посреди комнаты, хлопая глазами и теребя в пальцах кончик клетчатой косынки.

— Что у вас? — нетерпеливо спросил комендант, так и не дождавшись, когда же девушка начнет говорить.

— У меня немец…

Худощавый майор с седыми висками поднял брови и пристально посмотрел на Алевтину.

— Что-что у вас? — повторил он вопрос, но уже с иной интонацией.

— Немец, — ответила Алевтина и покраснела. — У меня в квартире находится немец. Но он не такой, как другие, не фашист. — Девушка вконец разволновалась. — Он наш… ну, на нашей стороне. Ненавидит войну, Гитлера. Сам здесь остался, по доброй воле, когда его часть уходила из города.

— Немец, говорите? — Майор посмотрел на девушку так, как будто сразу догадался об их взаимоотношениях.

Худощавого майора с седыми висками звали Степаном Игнатьевичем. Назначение военным комендантом города было для него такой же неожиданностью, как если бы он был назначен художественным руководителем балетной труппы. Наверное, сказалось то обстоятельство, что до войны Степан Игнатьевич работал членом райисполкома. Поэтому сверху и был отдан такой приказ.

Степан Игнатьевич сделался начальником распорядительного органа под названием «комендатура». Он имел аж двух подчиненных: заместителя и секретаря.

На столе в его кабинете стоял телефонный аппарат. Он пока не работал, но связисты уже ковырялись за углом и обещали уладить эту проблему к концу дня. Помимо телефона на столе стояла пишущая машинка «Прогресс» с одной запасной лентой, вечно заедающей огромной кареткой и клавишами в металлических ободках. В ящике стола лежала круглая печать, на оттиске которой ни черта было не разобрать.

В подчинении майора состоял комендантский взвод. Его командир, молоденький лейтенант, который сидел в приемной и ожидал распоряжений. Худощавый майор с седыми висками пока не представлял, что делать с этим взводом. Возможно, он еще и пригодится.

С военными, которые приходили к нему, он как-то справлялся, поскольку их требования и просьбы были ему понятны. С гражданским населением дело обстояло сложнее. Но майор старался хоть как-то решить их проблемы. Он понимал, что откладывать их на потом не стоит. Сами по себе они не исчезнут, никуда не денутся.

Однако Степан Игнатьевич абсолютно не представлял себе, что ему делать с этой вот девушкой в косынке. Она, видите ли, заявила, что у нее дома находится немец, который сам, по собственной воле остался в городе. Он ненавидит Гитлера и не желает больше воевать.

Поэтому майор с седыми висками не торопился. Он дотянул папиросу, потушил ее в пепельнице, переполненной окурками, и решил для себя, что возня с добропорядочными фрицами находится вне его компетенции. На хрен ему это надо! Тут и без того проблем по самое не могу. А то и погуще.

Степан Игнатьевич перевел взор на девушку, густо покрасневшую и продолжавшую теребить кончик косынки, и изрек:

— Вот что я по такому случаю посоветую. Вам нужно к контрразведчикам обратиться. Это в их компетенции.

— А они где находятся? — спросила Алевтина.

Майор закурил новую папиросу и ответил:

— Наискосок от комендатуры, в наполовину каменном, наполовину деревянном доме расположился штаб полка. Ступайте туда и узнайте, где найти отдел контрразведки. Пойдете туда, куда вам укажут. Там все про немца своего и расскажете. Вам все понятно? — строго спросил Степан Игнатьевич и свел брови к переносице.

— Да, — ответила Алевтина.

— Тогда идите и позовите следующего.

Глава 8. Ефрейтор Ральф Херманн

За стеной справа и слева стучали топоры и молотки. По коридору сновали связисты, разматывали катушки с телефонным кабелем. Сколько придется стоять в Сумах, не знал никто. Пусть всего лишь пару дней, но штаб должен работать так, как ему и положено. Он является главным органом управления всем личным составом полка. Без связи с батальонами, ротами и другими подразделениями, соседями справа и слева ни управлять полком, ни планировать боевые действия не получится.

Кроме того, для успешной работы штаба был необходим хотя бы минимум бытовых условий. Помещение или палатка, столы, табуреты, места для отдыха.

Поэтому и стучали топоры и молотки в руках солдат, создающих эти самые бытовые условия. Они ставили двери, выпиливали рамы, сколачивали столы. Среди них были настоящие мастера. Но особых изысков и излишеств от них никто не требовал. Главное, чтобы сработано было крепко и в быту практично.

Только сотрудники контрразведки допили чай, как в дверь кабинета кто-то постучал. Младший лейтенант Ивашов немного удивился по этому поводу. Офицеры штаба пятьсот двадцатого стрелкового полка теперь считали его своим. Они заходили к нему без стука, по-свойски.

— Войдите! — громко произнес он.

В кабинет вошла миловидная девушка лет девятнадцати-двадцати в клетчатой косынке. Она встала в дверях, оглядывала комнату и не решалась пройти вперед.

— Да вы проходите, — сказал Ивашов, согнал Зозулю с места и предложил девушке присесть. — Как вас зовут? — осведомился он.

— Алевтина Симонюк, — ответила девушка.

— Очень приятно. Младший лейтенант Ивашов, — представился Егор и выжидающе уставился на посетительницу. — Вы к нам по какому вопросу?

— Это вы будете контрразведчики? — спросила Алевтина, посмотрела на Егора и перевела взгляд на сержанта Масленникова.

— Так точно, — подтвердил Егор. — Мы они самые и есть. У вас к нам какое-то дело?

— Да, дело, — нерешительно произнесла девушка. — Комендант города сказал, чтобы я обратилась к вам.

— Простите, как вас зовут? — повторил вопрос Ивашов.

— Алевтина.

— Внимательно вас слушаем, Алевтина. — Младший лейтенант Ивашов не сводил глаз с девушки.

Он уже понял, что разговор с ней будет долгим и непростым.

— Месяц назад я возвращалась с работы домой, — неспешно начала Алевтина. — В скверике недалеко от Спасо-Преображенского собора сидели три немецких солдата и выпивали. Они увидели меня, попытались со мной поговорить, предложили выпить с ними, а потом стали ко мне приставать. Ухватили меня за руки и потащили в глубину сквера. Там заросший участок, прохожих нет. Да и вряд ли кто вступился бы за меня. — Девушка покраснела, какое-то время боролась с собой, потом взяла себя в руки и продолжила: — Солдаты стали лапать меня. Они были пьяны, и ничего хорошего ждать от них не приходилось. Я отбивалась изо всех сил, пыталась кричать. Но их было трое, вырваться из их лап я бы не сумела. — Она снова немного помолчала.

Младшему лейтенанту было видно, что эти слова давались ей непросто. Такие вот воспоминания были крайне неприятными для нее.

— А потом появился молодой немецкий ефрейтор, — продолжила Алевтина. — Он заступился за меня, сказал солдатам, чтобы они меня не трогали. Они были вынуждены отстать от меня и уйти. А тот ефрейтор проводил меня до дома. — Девушка замолчала.

Наверное, она не знала, как продолжить свой рассказ.

Ивашов не торопил ее. Он твердо знал, что одним из главных условий, обеспечивающих успешную работу с военнослужащими и гражданским населением, является терпение и умение слушать. Этот момент накрепко вбили ему в голову преподаватели, проводившие занятия на курсах подготовки оперативного состава контрразведки. Они научили Егора учитывать все, что сказал собеседник, брать в расчет состояние его психики, а затем грамотно и незаметно переводить разговор в нужное русло.

Вот Егор Ивашов и слушал. Он не перебивал девушку даже тогда, когда хотел задать ей вопрос. Младший лейтенант осознавал, что самое главное осталось недосказанным.

— Получается, что этот немецкий ефрейтор спас меня от тех солдат, понимаете? — после довольно долгой паузы произнесла Алевтина Симонюк и посмотрела Ивашову прямо в глаза.

— Спас, понимаю. Что ж, среди немцев тоже иногда встречаются порядочные люди, — проговорил младший лейтенант Ивашов, спокойно выдержав взгляд девушки. — Да вы не волнуйтесь так, — добавил Егор понимающе и весьма доброжелательно. — Продолжайте. Мы вас внимательно слушаем.

— Этот немецкий ефрейтор стал приходить ко мне… в гости. Приносил еду, иногда деньги. Словом, помогал. В оккупации было несладко. Надо было как-то жить. — Алевтина снова замолчала.

Она ожидала, что младший лейтенант, который сидел напротив нее, совсем еще молодой человек, задаст какой-нибудь вопрос. Ей гораздо легче и проще будет ответить на него, нежели говорить самой. Но Ивашов молчал.

Алевтина наконец-то собралась с мыслями и продолжила:

— Когда вы… то есть наша Красная армия уже входила в город, он пришел ко мне и предупредил, что немцы издали приказ об эвакуации всех жителей из города. Самых молодых и здоровых они угоняли в Германию. Солдаты ходили по домам, силой выгоняли из них жителей, потом грузили в машины и увозили. Мы с ним спрятались в погребе. Получается, что он спас меня еще раз. — Девушка снова замолчала, похоже, надолго.

Она явно ожидала вопросов. Младший лейтенант решил, что вот теперь-то и настало время их задать.

— Но немцы угоняли людей в Германию еще в сорок первом, как только взяли город. Как получилось так, что вас сразу не отправили на принудительные работы? — проговорил он, зная, что эта девушка ожидала от него совсем другого.

— Я работала на кирпичном заводе. У меня была бронь, — несколько растерянно ответила Алевтина.

После чего младший лейтенант Ивашов буквально засыпал посетительницу вопросами:

— Понятно. Как зовут вашего ефрейтора?

— Ральф Херманн.

— Где он служил?

— Я не знаю. Помню только, что он упоминал про штаб и документы.

Младший лейтенант контрразведки СМЕРШ не вздрогнул только потому, что должностные инструкции строго запрещали ему делать это в любой обстановке.

— Вы с ним ни разу не говорили на эту тему? — спокойно, как ни в чем не бывало, осведомился он.

— Нет.

— А о чем вы с ним говорили? — продолжал допытываться младший лейтенант Ивашов.

— Ну, о разном.

— О чем конкретно?

— Я даже не знаю. Он плохо говорил по-русски и меня тоже не очень хорошо понимал.

Егор Ивашов вроде бы пропускал ответы девушки мимо ушей. Но это было совсем не так.

— Хорошо. Где в данный момент находится Ральф Херманн?

— У меня дома.

— А где вы живете?

— Тут, совсем недалеко. — Девушка назвала адрес.

— У вас с ним были доверительные отношения?

— Да, — ответила Алевтина, и краска опять стала заливать ее лицо.

Этот факт, конечно же, не ускользнул от внимания оперуполномоченного контрразведки СМЕРШ. Он изначально понимал, что здесь было нечто большее, нежели просто доверительные отношения.

— Как сам Ральф Херманн объяснил вам оставление своей части? — задал новый вопрос младший лейтенант Ивашов.

— Он сказал, что не хочет воевать и желает остаться здесь, — ответила Алевтина.

— С вами? — быстро спросил Егор, сверля взглядом девушку.

Алевтина Симонюк какое-то время молчала.

Потом она все-таки пересилила себя и ответила:

— Я думаю, что его стремление остаться со мной совпало с нежеланием воевать.

— Кого еще, кроме вас, он знал в городе?

— Я не в курсе, — немного подумав, ответила девушка. — Мы не общались на эту тему. Вряд ли в городе у него было много знакомых.

— Значит, ваш немец плохо говорит порусски?

Услышав «ваш немец», Алевтина слегка нахмурилась, но решила не поправлять младшего лейтенанта. Девушка решила, что так распорядилась судьба и она ничего не сможет с этим поделать. Пусть все сложится так, как предначертано свыше.

— Да, — ответила Алевтина. — Знает лишь несколько слов.

— Понятно, — сказал Егор Ивашов, кивнул, что-то записал на листе бумаги, посмотрел на сержанта Масленникова и проговорил: — Сейчас вы пойдете к себе домой. Вместе с товарищем сержантом. — Егор указал на Масленникова, сидевшего около двери. — Он приведет вашего немца к нам.

— Зачем? — спросила Алевтина, вскинув взор на Ивашова.

— Для обстоятельного разговора. Так положено. Именно мы занимаемся такими вопросами. Нам в любом случае пришлось бы встретиться с этим немцем, так пусть лучше сейчас. Это очень даже хорошо, что вы сами к нам пришли, — ответил младший лейтенант Ивашов.

Он заметил, как насторожилась девушка, и попытался успокоить ее:

— Будет только разговор. Не волнуйтесь.

— А что делать мне?

— Ничего особенного. Оставайтесь дома. Возможно, в скором времени вы нам понадобитесь.

Алевтина попрощалась и в сопровождении Масленникова вышла из кабинета.

Оставшись один, младший лейтенант Ивашов принялся размышлять.

В том, что у Алевтины с немцем завязались отношения куда более чем просто приятельские, младший лейтенант Ивашов нисколько не сомневался с первых минут разговора. Девушку выдавали манера держаться, постоянное смущение, какой-то натянутый голос, грозивший сорваться в плач. Егору было заметно, что ее одолевают серьезные и весьма сложные чувства, в которых было все, кроме равнодушия к судьбе немца.

Хотя чего бы ей хлопотать о каком-то Ральфе Херманне? Ведь, в сущности, он был враг, который пришел разорять нашу землю.

Ивашова нельзя было упрекнуть в безразличии к чужой судьбе. Но где-то внутри его, успевшего уже крепко повоевать и немало увидеть, болезненно царапнуло. Война — время суровое. Мимолетная слабость может исковеркать судьбу. Не то это время, чтобы говорить об отношениях, в которые замешаны сильные чувства. Но жизнь куда сложнее, чем нам порой думается.

«Неплохо бы узнать, кто инициатор возникших отношений, — подумалось вдруг Егору. — Одно дело, если первой начала она, и совсем другое, если инициатива шла со стороны этого Ральфа».

Младший лейтенант Ивашов отослал ординарца Зозулю по незначительным бытовым надобностям, а сам отправился к начальнику штаба.

Майор Степанов занимался личной гигиеной. Он высоко задрал острый подбородок, глядел в осколок зеркала, стоявший на комоде, и возил по щекам безопасной бритвой. По тому, как хрустела его седоватая щетина, можно было судить, что дело спорилось. Время от времени он, как и положено, полоскал бритву в кружке с водой.

Степанов увидел младшего лейтенанта в зеркале, и не поворачиваясь, буркнул:

— Заходи, Ивашов.

Егор зашел.

Через некоторое время Степанов произнес:

— Садись.

Егор сел на недавно сколоченный табурет. Крепкий. Добротный. От него пахло свежеструганной древесиной.

Через несколько минут майор закончил бритье, обтер лицо мокрым полотенцем, наконец-то повернулся к Ивашову и спросил:

— Что у тебя?

— Мне нужен переводчик.

Майор Степанов хмыкнул, оглядел себя в зеркало и уточнил:

— Переводить придется письменный текст или устную речь?

— Немца одного надо допросить, — ответил Егор Ивашов.

— Что ж, переводчик у нас имеется. Он теперь писарем служит вместо покойного Епифанцева у капитана Олейникова, — проговорил начальник штаба. — Учителем в школе раньше работал. Весьма дельный человек. Немецкий знает отменно, он у него прямо как от зубов отскакивает. Пару дней назад я привлек его к работе. Мне распорядиться, чтоб этого писаря тебе прислали, или ты сам к Олейникову сходишь?

— Сам, товарищ майор. Спасибо, — сказал Егор Ивашов и вышел из кабинета начальника штаба полка.

Капитан Олейников оказался на месте. Он сидел за письменным столом и что-то писал.

Увидев вошедшего Ивашова, капитан улыбнулся ему как родному и спросил:

— Чай будешь?

— Как-нибудь в следующий раз, — отказался Ивашов за неимением времени. — Я по делу к тебе. Мне твой писарь нужен. Степанов сказал, что он немецкий хорошо знает.

— Есть такое дело, — ответил Олейников. — Выручает нас. Сегодня ночью разведчики пленного офицера взяли. Интересная беседа получилась. Надолго он тебе понадобится? — спросил Олейников, с любопытством посмотрев на Ивашова.

Опять полковая контрразведка чего-то придумала.

— На час. Может, на полтора, — ответил Егор.

— Забирай.

Когда сержант Масленников привел немца, в комнате оперуполномоченного Ивашова кроме его самого находился еще и солдат в очках, лет тридцати пяти, но уже лысоватый. Это и был рядовой Холодков, писарь из отдела Олейникова.

Немец и правда оказался совсем молодым. Но он был высоким, телосложение имел крепкое, спортивное. Русые волосы, чистый взгляд. Парень видный, симпатичный. Неудивительно, что эта Алевтина запала на него.

Егор Ивашов усадил немца прямо напротив себя, чтобы иметь возможность следить за выражением его глаз, мимикой и жестами, если таковые будут. Все это являлось крайне важным на допросах, поскольку помогало видеть, правду ли говорит человек, или же пытается юлить и изворачиваться.

Когда Егор был еще курсантом школы опер-уполномоченных контрразведки, преподаватели учили его распознавать правду или ложь именно так, по глазам, мимике и жестам. К примеру, если взгляд бегает, то человек лжет, нервничает, чего-то недоговаривает и боится. На последний момент тоже стоит обратить внимание.

Но у испуга есть и иные признаки. Это дрожь в пальцах, взгляд в упор, повышенная потливость, смена поз. Собеседнику как бы неуютно сидеть в одном положении. Он непроизвольно ищет в новой позе некую форму защиты.

Пристальный взгляд может означать, что человек говорит неправду. Он хочет знать, поверил ли ты ему. Покашливание и кривая улыбка указывают на сокрытие истины.

Если человек, допрашиваемый тобой, поправляет у себя, скажем, воротник рубашки, трет нос, мочку уха, все время пытается спрятать ладони и непроизвольно трогает предметы на столе, это тоже должно тебя насторожить. Таковы явные признаки лжи.

В общем, дознание — это целая наука!

Переводчика Егор Ивашов усадил сбоку, рядом с собой, чтобы не отвлекаться на него и в то же время хорошо слышать. Сержант Масленников сел, по своему обыкновению, в уголке. Он считал, что со стороны всегда виднее.

Допрос младший лейтенант Ивашов начал, как и положено, с личных данных немца.

Итак, ефрейтор Ральф Херманн. Двадцать три года. Родился в городе Аугсбурге, расположенном на юго-западе Баварии, работал на машиностроительном заводе, который выпускал дизельные двигатели. В армию был призван в мае сорок третьего года. Службу проходил в одиннадцатом армейском корпусе, вновь сформированном в июле сорок третьего года и включенном в состав восьмой полевой армии генерал-полковника Отто Велера. Звание ефрейтора получил после прохождения кратковременных курсов.

— Назовите подразделение, в котором вы служили, номер части, скажите, как зовут командира, — проговорил младший лейтенант Ивашов.

— Командующий корпусом — генерал танковых войск Эрхард Раус. Начальник штаба — полковник Зигмунд Гросс, — ответил немец.

— Так вы служили при штабе? — в задумчивости произнес Ивашов.

— Так точно! — заявил Ральф Херманн. — В секретном отделе штаба корпуса, — добавил он. — Начальник отдела — майор Рудольф Шуге.

Ивашов невольно глянул в сторону сержанта Масленникова. Тот был весь во внимании, но выглядел как скала, совершенно невозмутимо.

— Что входило в ваши обязанности?

— Учет и надлежащее хранение документов, имеющих гриф «секретно», топографических карт, личных дел солдат и офицеров корпуса.

Младший лейтенант Ивашов отнюдь не показал виду, что ответ Ральфа Херманна его крайне заинтересовал. Однако мозг сотрудника контрразведки тотчас заработал в совершенно определенном направлении.

«Секретный отдел штаба армейского корпуса, документы под грифом. Они содержат много тайн гитлеровского армейского командования, заглянуть в которые было бы очень полезно и для армии, и для всего Воронежского фронта.

Надо как можно тщательнее прощупать этого ефрейтора, поскольку в случае его вербовки и переброски за линию фронта, обратно в свою часть, могут открыться такие перспективы, от которых просто дух захватывает! Конечно, дальше работать с ефрейтором будут уже другие люди, на куда более высоком уровне. Скорее всего, армейский отдел, если не фронтовое управление СМЕРШ. Но на первоначальном этапе заняться этим немцем должен именно я, оперуполномоченный младший лейтенант Егор Ивашов.

А вдруг этот ефрейтор, свалившийся в мои руки, в действительности участвует в хитроумной операции, разработанной абверовскими аналитиками? Его задание состоит в том, чтобы осесть в тылу Красной армии, собирать и передавать сведения о передвижениях ее частей и подразделений. Ведь такое вполне может быть.

Мы привлечем его к сотрудничеству и сами поможем ему получить секретную информацию. Она будет касаться структуры нашей зафронтовой разведки, численности личного состава, методов ее работы.

С фрицем нужно разобраться тщательно. Если я, младший лейтенант контрразведки СМЕРШ, просмотрю врага, то спрос с меня будет самый суровый. Простым взысканием тут не отделаешься».

От такой вот мысли, пришедшей в голову, Ивашов поежился. Ему показалось, что это не ускользнуло от внимания немца.

«Похоже, не только я к нему присматриваюсь, но и он ко мне. Впрочем, в его положении такое вот внимание вполне обоснованно. Ведь именно от меня, оперуполномоченного контрразведки СМЕРШ, зависит его судьба.

Об этом ефрейторе надо узнать все, что можно и нельзя! Мелочи, подробности. Именно на них часто прокалываются самые опытные разведчики. Ведь невозможно же предусмотреть всего!»

Ивашов перевел разговор в иное русло. Сначала он спросил, что толкнуло немца оставить свою часть и практически перейти на сторону неприятеля.

Ральф Херманн ответил примерно то же самое, что Алевтина уже сообщила младшему лейтенанту Ивашову, а до этого худощавому майору-коменданту с седыми висками. Мол, не хочу воевать, ненавижу Гитлера, желаю остаться с Алевтиной.

— И как вы видите свое будущее? — поинтересовался Егор Ивашов.

— Я хотел бы устроиться на какую-нибудь работу, помогать Алевтине и просто жить, — ответил Херманн.

— А как же Германия? Вы что же, совсем не хотите туда возвращаться? — спросил Ивашов.

— Меня там ничего не держит, — пожав плечами, вполне искренне ответил Херманн.

— Вы не обычный немец. Сразу хочу сказать, что таких людей, как вы, среди наших противников совсем немного, — вынужден был заключить Ивашов. — Но вы же, надо полагать, понимаете, что просто так остаться и жить в городе на правах обычного гражданина у вас не получится. Вы же фактически являетесь военнопленным.

— Понимаю, конечно. Но не век же я буду военнопленным, — сказал Ральф Херманн и с на-деждой посмотрел на Егора Ивашова. — К тому же надеялся на то, что мне как-то зачтется тот факт, что я остался добровольно.

— Так-то оно так, — в задумчивости произнес младший лейтенант Ивашов.

В настоящий момент сотрудник контрразведки СМЕРШ ломал голову над тем, куда ему девать немца, пока он будет собирать о нем сведения. Наконец-то Егор определился с этим. Он решил поручить Ральфа Херманна сержанту Масленникову с условием не отходить от него ни на шаг, пить, есть и спать вместе с ним.

Конечно, если немец остался сам, то не сбежит. Да и куда ему податься-то? Фронт откатился далеко. Без гражданской одежды, оружия, продуктов и знания русского языка он до своих не дойдет.

Алевтина Симонюк оказалась девушкой, вполне заслуживающей доверия. В Сумах уже был реанимирован отдел НКВД. Его сотрудники рьяно взялись за оперативную разработку горожан, не угнанных в неметчину и благополучно переживших оккупацию. Это уже было подозрительно. Они не сразу и с оговоркой никому об этом не распространяться, но все же сообщили младшему лейтенанту Ивашову, что Алевтина Симонюк выполняла поручения сумского подполья едва ли не с первого дня его существования.

Соседи по дому тоже ничего худого не могли сказать об этой девушке. Да, они видели, что к ней время от времени захаживал какой-то немец. Но те с сорок первого года были хозяевами в городе, могли ходить туда, куда им вздумается, без всякого спросу.

«Стало быть, Алевтина Симонюк находится вне всяких подозрений относительно сговора с немецким ефрейтором, — решил младший лейтенант Ивашов. — Она настоящая советская девушка. Комсомолка. Была связана с антифашистским подпольем.

И угораздило же ее влюбиться во фрица! Все-таки непостижима женская натура, честное слово.

Или этот немец как-то влюбил ее в себя? Вполне возможно, что все это было подстроено заранее. Сначала он совершил благородный поступок, спас ее от домогательств подвыпивших солдат. Потом начал помогать продуктами и деньгами, стал оказывать ей всяческое внимание, желая произвести благоприятное впечатление. Потом ефрейтор еще раз спас девушку, теперь уже от насильственной эвакуации из города.

Или все это лишь стечение обстоятельств? Просто возникла у них обоюдная симпатия. Такое нередко происходит между молодыми и красивыми людьми.

К немцу, конечно, следует присмотреться попристальнее. А о нем неизвестно ничего, не считая того, что сообщил он сам. Значит, мне следует прояснить, что за фрукт такой этот самый Ральф Херманн.

Кто знает о нем больше всего? Только его начальники и сослуживцы. Может, таковые имеются среди пленных? Но не водить же его за руку к этим немцам! Потребуется фотографическая карточка этого Херманна, чтобы предъявлять ее для опознания».

Фотографический аппарат имелся у разведчиков. Младший лейтенант Ивашов отправился к ним.

С ребятами из взвода пешей разведки Егор сошелся быстро и крепко. Сначала они вместе прочесывали лес в поисках диверсанта, стрелявшего в младшего лейтенанта Ивашова, когда он направлялся по месту своей службы, в пятьсот двадцатый полк. Затем разведчики помогали Егору брать этого самого диверсанта, хоронившегося в землянке, вырытой в лесу и неплохо замаскированной. В том, что враг ушел, виноваты не разведчики, а один только он, младший лейтенант Ивашов.

Вместе с разведчиками Егор шел в наступление на город Сумы. После ранения младшего лейтенанта Колонова при переправе через Псел Ивашов, старший по званию, взял командование на себя, и парни приняли это как должное. А вот сделай это кто другой, так могли и заартачиться, поскольку ребята были с гонором.

Младший лейтенант Колонов все еще находился в медсанбате.

Егор поздоровался со знакомыми разведчиками и сразу перешел к делу.

— Я слышал, у вас имеется фотографический аппарат, — сказал он.

— Есть такое дело, — ответил рядовой Малюк.

— Одолжить мне его не могли бы?

— Отчего же не одолжить, — встрял в разговор младший сержант Шакуров. — А фотографические карточки сами печатать будете?

— Об этом не подумал, — честно признался Егор Ивашов.

— А фотографировать-то вы умеете? — осведомился Шакуров.

— Пробовал пару раз, хотя и давно, до войны еще, — ответил Ивашов. — Мне кажется, это несложно, — без особой уверенности добавил он.

— Тогда давайте мы сами все сделаем, — предложил Шакуров. — Отрядим вам бойца, он сфотографирует, вечером сделает карточки и утром принесет вам. Подходит такой расклад?

— Вполне, — ответил довольный Ивашов.

— А кого надо фотографировать? — поинтересовался младший сержант Шакуров.

— Да немца одного, — просто ответил Егор Ивашов.

— Добро. — Разведчик понимал, что последующие вопросы будут уже совершенно излишними, обернулся в сторону солдат, стоящих по-одаль, и позвал: — Клим!

К ним подошел молодой рыжеватый боец, доложился как положено, по всей форме, и вопросительно посмотрел на Шакурова.

— Поступаешь в распоряжение товарища младшего лейтенанта Ивашова. Вместе с фотографическим аппаратом. Сделаешь все, что скажет младший лейтенант, и сразу назад.

— Есть! — ответил Клим.

— Все, ступай.

— Спасибо, — поблагодарил Егор.

— Да не за что, — ответил Шакуров. — Пустяки! — Он широко улыбнулся и добавил: — Нальете сто наркомовских граммов, и сочтемся.

— Лады. За мной не заржавеет.

Вскоре сержант Масленников привел ефрейтора. Ральф Херманн увидел в руках одного из русских солдат малоформатный немецкий фотоаппарат «Лейка», и по его лицу пробежала едва различимая тень.

— Зачем? — спросил он по-русски.

Егор безапелляционно ответил:

— Так положено! Мы всех перебежчиков фотографируем.

Немец, кажется, понял ответ и принял безразличный вид. Если положено, значит, пусть так и будет.

Клим поставил немца так, чтобы свет падал на его лицо, навел резкость, выставил выдержку и сделал два кадра.

Потом он посмотрел на Ивашова и спросил:

— Я могу идти?

— Да, идите, — разрешил младший лейтенант Ивашов.

— Сколько надо снимков?

— Сделай пяток на всякий случай, — ответил Егор.

— Карточки к завтрашнему утру будут готовы, товарищ младший лейтенант, — заверил Ивашова Клим.

— Спасибо.

Егор Ивашов посмотрел на Ральфа Херманна и наткнулся на встречный взгляд. В нем сквозили недоумение и непонятная настороженность.

Про недоумение было ясно. Вряд ли немец предполагал, что его будут фотографировать. Да и зачем? Мол, спросите меня, я сам расскажу все, что вам требуется.

Но вот настороженность!.. Ральфу Херманну явно не понравилось то обстоятельство, что скоро у русских контрразведчиков появятся его фотографии.

А может, ничего такого у немца в мыслях и не было. Вдруг все это Егору только показалось?

Глава 9. Кто вы, ефрейтор Херманн?

Немецкие военнопленные содержались в приемно-пересылочном армейском пункте. Здесь они дожидались передачи конвойным войскам НКВД для эвакуации в тыловые лагеря.

Начальство этого заведения встретило младшего лейтенанта Ивашова и писаря-переводчика Холодкова весьма настороженно. Дескать, зачем, с какой целью да кто приказал?

Чтобы пресечь дальнейший ненужный интерес, Ивашову пришлось представиться по полной форме и продемонстрировать удостоверение сотрудника контрразведки СМЕРШ.

Усатый майор НКВД, занимающий должность уполномоченного по делам военнопленных, перечить уже не посмел, лишь неодобрительно покачал седеющей головой. Оно где-то и понятно. В его обязанности входили прием пленных от воинских частей, их учет, содержание и организация отправки в тыловые лагеря, причем все это в условиях фронта. Задача была и так не из простых, а тут нате вам.

Заявляется какой-то младший лейтенант, весь из себя крутой контрразведчик. У него такие полномочиями, что отказать ему нельзя. Но и разрешить то, что он просит, крайне нежелательно. В приемно-пересылочном пункте царил самый настоящий хаос. Поэтому седеющий уполномоченный по делам военнопленных очень не хотел, чтобы кто-то стал свидетелем всей этой неразберихи.

— Если вы хотите, товарищ майор, я могу при вас позвонить в отдел контрразведки СМЕРШ дивизии майору Стрельцову, и он подтвердит мои полномочия, — со слегка угрожающими нотками произнес Егор Ивашов. — Где у вас находится телефон?

— Ладно, — сказал майор НКВД и покосился на настырного младшего лейтенанта. — Делайте свое дело. Что вам для этого нужно?

— Мне нужно показать одну фотографическую карточку вашим пленным, — ответил Егор Ивашов.

— Кому именно? — Уполномоченный по делам военнопленных поначалу не понял намерений младшего лейтенанта. — У меня тут их навалом. Особенно много в последние дни прибыло.

— Всем, — коротко ответил Ивашов.

Усатый майор снова покосился на него, не-много подумал, кивнул с покорностью обреченного и сказал:

— Погодите несколько минут. — Он вызвал к себе розовощекого лейтенанта и приказал: — Объяви-ка общее построение для фрицев.

— Есть! — ответил тот, пропал, минуты через три вернулся и доложил: — Товарищ майор, вверенный вам контингент военнопленных построен. Какие будут дальнейшие приказания?

— Пошли! — коротко произнес усатый уполномоченный.

Розовощекий лейтенант и Ивашов с Холодковым вышли во двор бывшей овощной базы, по периметру которого были выстроены в два ряда пленные немцы. Их было человек триста.

Егор понял, что ему придется набраться терпения.

— Давайте, младший лейтенант! — произнес майор НКВД и отошел в сторонку.

— Холодков, переводи, — сказал Егор Ивашов и громко, чтоб его слышали выстроившиеся немцы, продолжил: — Сейчас я буду подходить к каждому из вас и показывать фотографию. Тот, к кому я подойду, представляется мне и говорит, знает ли он человека, изображенного на снимке.

Холодков повторил все это по-немецки, и Ивашов пошел по рядам.

Начал он с крайнего справа.

— Унтер-офицер ветеринарной службы Пауль Ренке, — назвался тот.

— Вы знаете этого человека? — спросил Егор Ивашов и показал немцу фотографию Ральфа Херманна.

— Нет, не знаю.

Егор Ивашов пошел дальше.

— Стрелок Ганс Гилберт. Нет, никогда не видел.

— Ефрейтор Рауф Алтман, телефонист. Не знаю.

— Канонир Бернхард Вендель. Никогда не видел.

Майор, уполномоченный НКВД, наблюдал за процедурой опроса и явно нервничал. Анкеты на военнопленных еще не заполнены. На днях за немцами приедут «покупатели» из тыловых лагерей, а тут еще этот младшой из СМЕРШа тянет время. Надо же, какая непруха!..

— Стрелок самокатной роты Зигфрид Ягерберг. Нет, не знаю и никогда не видел.

— Товарищ младший лейтенант, я могу увести опрошенных? — нетерпеливо спросил уполномоченный НКВД.

— Да, уводите, товарищ майор.

Строй немцев редел, но никого, кто знал бы ефрейтора Ральфа Херманна, покуда не находилось.

— Обер-ефрейтор Кляйн Бауэр, наводчик орудия. Не знаю, никогда не встречал.

Еще через тридцать минут на плацу осталось человек пятьдесят. Младший лейтенант Ивашов уже понимал, что их опрос тоже ничего не даст. Так оно и получилось.

— Спасибо, товарищ майор, — поблагодарил уполномоченного по делам военнопленных Егор Ивашов.

Усатый майор НКВД едва заметно кивнул и быстро отошел по своим делам, которых у него было немало. Младший лейтенант Ивашов с писарем Холодковым остались во дворе одни.

«Никто Ральфа Херманна не знает. Или немцы врут, — раздумывал младший лейтенант контрразведки СМЕРШ. — Ведь кто-то из них должен был хотя бы видеть его.

Впрочем, откуда солдатам с передовой знать ефрейтора из секретного отдела штаба армейского корпуса? — Егор посмотрел на Холодкова. — Вот, к примеру, знает ли кто-либо из второй роты первого батальона пятьсот двадцатого стрелкового полка этого штабного писаря? Скорее всего никто не знает. Так почему же стрелок самокатной роты Зигфрид Ягерберг должен знать штабного ефрейтора Ральфа Херманна? Совсем не должен.

Однако так или иначе, но знакомых ефрейтора-штабиста надо искать. Все-таки здесь что-то не так.

Может, еще раз допросить Алевтину Симонюк?»

Девушка не была ни взволнована, ни насторожена. Егор понял это сразу, как только она появилась в комнатке, занимаемой контрразведчиками полка. Следом за ней в помещение неслышно вошел сержант Масленников.

Егор Ивашов подошел к нему вплотную и прошипел прямо в ухо:

— А где немец, сержант? Я же поручил тебе глаз с него не спускать!

— Не беспокойтесь, Егор Фомич. Немец в надежном месте.

— Это где же? — недовольно спросил Ивашов.

— На гауптвахте, под замком. Так что никуда он не денется.

Алевтина Симонюк сегодня выглядела как-то вяло. Егор Ивашов задал ей вопрос, который уже озвучивал на первом допросе. Мол, знаком ли Ральф Херманн с кем-нибудь в городе? Алевтина ответила примерно теми же словами. Дескать, не знаю. Вряд ли у него в Сумах было много знакомых.

— А вы с ним выходили куда-нибудь вместе? — напрямую спросил Ивашов.

— Нет, что вы! — заявила Алевтина и посмотрела на Ивашова с хорошо заметным испугом. — А если бы нас увидел кто-нибудь из знакомых? Пошли бы сплетни, пересуды. Мне это совсем не нужно.

«Неужели тупик? Никаких сведений об этом Ральфе Херманне, кроме тех, которые сообщил он сам. Конечно, это довольно подозрительно. Но отнюдь не исключено, что здесь его действительно почти никто не знал», — подумал младший лейтенант.

— Не знаю, может, это вам как-то поможет, — нерешительно произнесла Алевтина после довольно продолжительной паузы.

— Говорите! — Егор Ивашов ухватился за эти слова девушки, как утопающий за соломинку.

— Я однажды видела, как он заходил в один дом на Курской улице. Хотела его окликнуть, но постеснялась. Дожидаться не стала, мне надо было спешить на работу.

— Что за дом, кто хозяева? — Младший лейтенант Ивашов теперь был похож на ищейку, унюхавшую след, но еще не решившую, в какую сторону ей надлежит бежать.

— Дом простой, деревянный, — ответила Алевтина. — Кто там проживает, я не знаю.

— А номер дома? — быстро спросил Ивашов.

— Я не знаю.

— Показать сможете?

— Конечно, — просто ответила Алевтина.

— Тогда пойдемте!

— Сейчас? — Девушка явно удивилась.

— Вас что-то смущает? У вас были какие-то планы? — Младший лейтенант просто горел нетерпением.

— Нет, но…

— Вот и прекрасно! — заключил Ивашов.

Они дошли до улицы Курской, застроенной частными домами. Разрушений здесь было мало, и выглядела она вполне прилично, зелено, чисто и опрятно. Через пару минут Алевтина остановилась и указала на одноэтажный домик под двухскатной зеленой крышей, огороженный невысоким забором:

— Вот этот дом, — сказала она.

Младший лейтенант Ивашов подошел к калитке, запертой на крючок. Он отомкнул его, и они вошли во двор. Егор долго стучался в окошко, но никто не выглянул и двери не открыл. Похоже, дом был пуст.

Егор и Алевтина отправились к соседям. Их дом был поплоше, с покосившимся плетнем. Они негромко постучали.

Им тотчас открыл старик с окладистой седой бородой и спросил:

— Чего вам?

— Не подскажете, кто проживает в соседнем доме? — осведомился Ивашов и ткнул пальцем в нужную сторону.

— Балоши, — последовал ответ. — Муж и жена.

— Не понял. Как? — переспросил Егор.

— Балоши. Фамилия у них такая, — пояснил старик.

— А где они? — поинтересовался младший лейтенант.

— Так они еще вчера уехали в село одежу на продукты менять, — услышал он ответ. — Голодно нынче.

— А когда вернутся, не знаете?

— Нет, — последовал короткий ответ.

— А что вы можете сказать о них? — поинтересовался Ивашов.

— Да ничего такого. Смирные они.

— То есть? — Оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ не очень-то понял значение слова «смирные».

— Живут тихо, никого не трогают.

— И их никто не трогает, — сказал Егор скорее самому себе, чем этому деду.

— Ага. И их никто.

Никаких сдвигов в деле выяснения личности ефрейтора Ральфа Херманна пока не случилось. Но у младшего лейтенанта появилась надежда разузнать о нем через его знакомых. Для начала контрразведчику следовало выяснить, кто такие эти самые Балоши.

Общение с офицерами городского отдела НКВД принесло довольно любопытные результаты. Оказалось, что хозяин дома Фредек Балош, венгр по национальности, попал в плен к русским после июньского Брусиловского прорыва под Луцком в девятьсот шестнадцатом году. Тогда только в течение полутора недель наступления в плен было взято почти двести тысяч солдат австро-венгерской армии.

Очевидно, в родной Венгрии Фредерика Балоша ничего не держало, и он решил не возвращаться туда из России. Революция и перипетии Гражданской войны заставили огромные людские массы сниматься с насиженных мест и искать для себя лучшей доли. Они закинули Балоша на Украину, которой тогда правил гетман Скоропадский. Вскоре венгр сошелся с уроженкой Сум Натальей Хомченко, женился на ней и остался жить в этом городе.

Перед самым приходом Советов Фредек Балош поступил на работу в железнодорожные мастерские. Благо обслуживать паровозы надо было всегда. При белых, красных, немцах с австрийцами, гетмане Скоропадском и Петлюре.

Детей у Балошей не случилось. Наверное, бог не дал, или сами того не захотели.

Так они и жили. А перед самым началом войны к ним стали проявлять интерес компетентные органы.

Ничего конкретного у сотрудников НКВД на Балошей не имелось. Они знали лишь то, что Фредек был венгром, проживал в Сумах во времена Пилсудского и белых, был женат на купеческой дочке Наталье Хомченко. Она тоже вызывала интерес у сумских чекистов.

Оперативная разработка Фредека и Натальи Балошей была прервана войной. На настоящее время новых материалов на них в НКВД не имелось. Разве только то, что Фредек и при немцах продолжал трудиться в железнодорожных мастерских. То есть выходило, что он работал на оккупантов.

Но так можно было сказать и про многих других сумчан. Людям просто надо было как-то кормиться, выживать. Кроме того, на второй или третий день оккупации Сум немецкая комендатура издала приказ о возвращении всех трудоспособных граждан на свои предприятия и в организации. Невыход на работу приравнивался к саботажу. А за это устроители нового порядка могли и расстрелять.

Вернувшись к себе в комнатку при штабе полка, младший лейтенант Ивашов решил провести некое подобие оперативного совещания, для чего вызвал к себе Масленникова. Работали они в паре. Когда сержант выступал в роли оппонента, дознание продвигалось довольно быстро и весьма успешно. Этот факт был отмечен Ивашовым, когда он расследовал обстоятельства гибели писаря Епифанцева.

Начал Егор с того, что предложил сержанту Масленникову устроиться за столом напротив.

— Давай-ка порассуждаем, Федор Денисович, — приступил к мыслительному процессу младший лейтенант Ивашов. — Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Да, совершенно верно, ефрейтора Ральфа Херманна, добровольно оставшегося на освобожденной нами территории и не пожелавшего больше воевать. Человек этот совсем не простой. Он служил в секретном отделе штаба армейского корпуса, то есть имел доступ к топографическим картам, секретным инструкциям, срочным донесениям, переписке между высшими чинами, личным делам солдат и офицеров и прочим документам, носящим гриф «секретно». Фигура штабного ефрейтора очень заманчива для вербовки и внедрения обратно, в прежнюю воинскую часть и на ту же должность. Цель — сбор и передача нам секретной информации. Мы можем проделать такую операцию весьма искусно. Этот Ральф Херманн мог бы принести очень много пользы для армии и даже всего фронта.

— Это точно, товарищ младший лейтенант, — воспользовавшись паузой, одобрительно произнес сержант Масленников, хотя такое вот одобрение отнюдь не вписывалось в задачи оппонента.

— Все так, — продолжал в задумчивости Егор Ивашов. — Если, конечно, этот Ральф Херманн тот самый, за кого себя выдает. Однако проверить это нам пока никак не удается. Ни один пленный немец его не видел, знакомых у него в городе почти никого нет. Да и Алевтина Симонюк ничего о нем практически не знает, кроме того, что он сам рассказал о себе. Все это выглядит немного странно. Ты не находишь?

— Но это еще не значит, что он врет, — заметил сержант Масленников, начав справляться с ролью оппонента.

— Не значит, — с готовностью согласился с ним Егор Ивашов. — Если этот Ральф и в самом деле перешел на нашу сторону, имеет какие-то чувства к Алевтине Симонюк и вообще порядочный человек, то нам нужно и дальше склонять его на нашу сторону, после чего завербовать. Предварительно. То есть заручиться согласием сотрудничать с нами, подписать соответствующую бумагу. А дальше мне предстоит идти с этим документом в дивизионный отдел контрразведки, к майору Стрельцову и разговаривать с ним предметно, расписать по пунктам план работы. Потом Стрельцов будет обращаться в армейскую контрразведку. Там и решат, как лучше использовать этого немца. Мы же будем считать свою миссию выполненной.

— А если Ральф Херманн немецкий шпион? — задал вполне резонный вопрос сержант Масленников.

— А если Ральф Херманн немецкий шпион, то здесь тоже не так-то все просто. Обычно абвер оставляет своих агентов в тылу у Красной армии для сбора информации о расположении наших войск, передвижении частей, их численности, прибытии пополнения и прочего, что может решить исход сражения. После того как он выполнит задание центра, ему обязательно понадобится связной, которому агент передаст полученные данные. Тот, в свою очередь, обязан отправлять эти материалы немцам по рации или с курьером, переходящим линию фронта.

— Точно! — Сержант Масленников оживился и спросил: — Так вы думаете, что связным может быть этот самый Балош?

— Я не исключаю такого варианта, — чуть поразмыслив, ответил Егор. — Нам повезло, что Алевтина Симонюк видела, как Херманн заходил в дом Балоша. Иначе у нас совсем ничего не было бы. Никаких зацепок.

— Что, будем этого Балоша брать? — осведомился Масленников.

— На каком основании? — Егор Ивашов нахмурился. — Только на том, что он по происхож-дению венгр? Это не дело.

— Если он связной, то мы из него этот факт вытрясем, — уверенно произнес Масленников.

— А если не вытрясем? Что тогда делать будем? Извинимся и отпустим? Не выход. В этом случае мы спугнем обоих. Надо действовать как-то поделикатнее, сержант, — заявил оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ. — Балоша, если он немецкий агент, надо брать вместе с доказательной базой. Тогда он вынужден будет сдать резидента, чтобы спасти себя и свою жену.

— И что же нам теперь делать? — спросил сержант Масленников, выполнив свою миссию в этом оперативном совещании.

— А задача у нас такая. Нам нужно будет наблюдать за домом Балошей и за самим Фредеком, когда он появится. Круглые сутки.

— А людей для этого где мы найдем? — спросил Масленников. — Посторонних ведь подключать нежелательно.

— Зозулю подключим, — подумав, сказал Егор Ивашов. — Будем дежурить втроем.

— Понял, — произнес сержант Масленников и спросил: — Когда приступать?

— Сейчас! — ответил Ивашов.

Глава 10. Разговор с майором Стрельцовым

Супруги Балоши вернулись домой этим же вечером. Их довез на подводе тщедушный мужичонка, которого контрразведчики на всякий случай тоже взяли на заметку.

Сержант Масленников за последнее время поднаторел в оперативных делах. Да оно и не-удивительно. С кем поведешься, от того и наберешься. Он не только заприметил этого мужика, но еще и умудрился выяснить, кто это такой.

Оказалось, что мужичонку зовут Семен Пономаренко. Он был соседом Балошей по Курской улице. Фредек подрядил его свозить их в Кардашовку, расположенную за семнадцать километров от Сум. Конечно, не за просто так, а за вознаграждение в виде продуктов, которые Балоши выменяли на одежду и посуду.

Для выяснения личности мужичонки-возницы сержанту Масленникову пришлось раздавить с ним бутылку мутного пахучего самогона. Он прикупил его на той же Курской улице, там же взял и несколько малосольных огурчиков.

Повод у сержанта был прост. В одно личико, мол, пить не привык, знакомых у меня здесь никого, а начавшийся отпуск по случаю ранения обмыть — святое дело. А с кем выпить, как не с хорошим человеком?

Пономаренко сержанту-отпускнику, разумеется, не отказал. Он с охотой выпил первый стакан, тут же разговорился и оказался презабавным малым. Мужичонка умел рассказывать. Особенно удавались ему истории про собственную жену. Он излагал их так, что пару раз сумел даже выжать улыбку у сержанта, настроенного весьма серьезно.

Потом Пономаренко поведал благодарному слушателю, что сам он местный, дед и прадед его тоже жили здесь. Их пращур Кондратий Пономарь был одним из тех счастливчиков, которые в давние времена нашли в дубняке недалече от строящегося города три охотничьи сумы, полные золотых монет.

— Казачьи это были деньги, не иначе, — заверял Сема, закусив очередной стакан малосольным огурчиком. — Наверное, люди гетмана Хмельницкого те сумы с золотом сховали до лучших времен. Да видишь, нашлись они. Потому город наш Сумами стал зваться. Эх! — Мужичонка мечтательно закатил глаза. — Мне бы сейчас то золотишко.

— И что бы ты с ним делать стал? — с усмешкой спросил сержант Масленников.

— Да уж нашел бы, куда их девать, — отозвался крепко захмелевший Сеня. — Вот коняге своему сбрую новую справил бы. А то она совсем в негодность пришла.

— А как конягу-то удалось от немцев сохранить? — поинтересовался помощник оперуполномоченного контрразведки СМЕРШ.

— На болотах за Васильевскими озерцами, — охотно ответил Сеня. — Там и местный не всякий пройдет, а я все ходы-выходы наперечет знаю. Я конягу своего там и от наших хоронил, и от немцев, и от партизан, поскольку и те, и другие, и третьи все время норовили его у меня реквизировать. Вместе с подводой.

— Значит, ты и от наших коня своего прятал? — беззлобно спросил сержант Масленников.

— Ага, прятал, — подтвердил Сеня и по-простецки добавил: — Жалко же за просто так отдавать.

— Жалко, — сказал Масленников и согласно кивнул.

Потом Федор незаметно перевел разговор в иное русло. Оказалось, что у жены Фредека Балоша Натальи в Кардашовке проживает родня. Какая — про то Сема не ведал, да у него и желания не было выяснять. К чему? Своих забот полон рот. Для него главное было привезти и отвезти Балошей, получить обещанный мешок картошки и курицу.

— А в дороге о чем говорили? Скучно ведь молча-то ехать, да? — спросил Масленников.

— Да почитай молчали всю дорогу, — ответил Сема. — Они, Балоши-то, оба не шибко разговорчивые.

Еще сержанту Масленникову удалось выяснить, что ни сам Фредек, ни его супруга Наталья никуда с глаз не пропадали, ни к кому не заезжали и ни у кого не останавливались. Они обменяли вещи на продукты и пустились в обратный путь.

Все это Масленников рассказал Егору Ивашову, когда тот пришел к дому Балошей, чтобы сменить его на посту.

Заросли кустов, густевшие на противоположной стороне улицы близ заброшенного дома, надежно скрывали наблюдателей. Их не было заметно ниоткуда, сами они видели все, что им требовалось.

Егор Ивашов заступил на пост на ночь. Утром его должен был сменить ординарец Зозуля, с которым была проведена доходчивая предварительная беседа по поводу слежки за Балошами. Если оба они выйдут из дома, но последуют в разные стороны, то вести надлежало мужа. Кажется, ординарец все понял.

В бытность рядовым линейной погранзаставы под Перемышлем Егору Ивашову не раз приходилось заступать на охрану государственной границы ночью. В таком боевом дежурстве была своя специфика. Если ты хочешь что-то увидеть, то должен лежать. Только из такого положения можно было чего-то или кого-то узреть, в то время как тебя самого не видно.

До службы пограничником Егор Ивашов об этом не знал. Вроде очень просто, а самому и не додуматься. Он усвоил эту истину на четырехмесячных курсах, готовивших солдат для охраны советских границ. Еще его научили распознавать следы, как человеческие, так и различных животных. Он умел бесшумно дышать и ходить, знал, куда можно ступить, а куда не следует. Все это потом очень пригодилось Егору и не единожды выручало его в опасных ситуациях.

Впрочем, случаются такие ночи, когда человека можно не заметить, особенно если они густы, а на небе нет ни единой звездочки. Зато многое можно услышать. В это время человек способен уловить такие звуки, которые он ни за что не разберет днем, как ни напрягайся. Например, лай собаки на другой окраине города, людской говор на соседней улице или гудок паровоза, находящегося в нескольких километрах, хруст сухой веточки на отдаленной поляне.

А еще в темноте обостряется чувство опасности и тревоги. Оно понапрасну не приходит. Это младший лейтенант Ивашов тоже твердо знал на собственном опыте.

Как только Сумы накрыла настоящая ночь, все навыки, приобретенные на границе, вернулись к Егору. В какой-то момент ему даже стало казаться, что он как будто вновь заступил в пограничный секрет. Ему нужно смотреть в оба глаза и слушать в оба уха, чтобы не пропустить нарушителя.

На исходе второго часа дежурства мимо него пробежала собака. Младший лейтенант скорее почувствовал ее, нежели увидел. Она протрусила вдоль кустов, за которыми он залег, потом приостановилась и повернула голову в его сторону. Вероятно, животина почувствовала спрятавшегося человека, чуть поворчала и, оглядываясь, кособоко побежала дальше.

Потом по соседней улице проехал грузовик. Он остановился. Открылись борта, с кузова соскочили солдаты числом не меньше отделения и, не соблюдая строя, гурьбой убежали за поворот. Егор этого не видел, определил на слух.

Где-то справа скрипнула несмазанными петлями калитка.

Ближе к утру, громыхая всем, чем только можно, по улице проехала пустая, жутко раздолбанная полуторка. Метрах в пяти от Егора прошла женщина, везя перед собой тачку с каким-то барахлом. Наверное, на базар, пораньше занимать место.

В половине шестого движение заметно усилилось. Город Сумы просыпался. Оно и понятно. Кто рано встает, тому Бог подает.

Из дома Балошей вышла женщина в душе-грее, платке и с узелком в руке. На вид ей было чуть более сорока. Она огляделась и неторопливо пошла в сторону городского базара.

В восьмом часу пришел Зозуля.

Он незаметно скользнул в кусты и сказал приглушенным голосом:

— Это я.

— Вижу, — так же тихо ответил ему Егор, приподнимаясь с земли и отряхиваясь. — Муж дома, а жена вышла. Похоже, на базар подалась.

— Понял.

— Пост сдал, — наполовину шутя произнес Ивашов.

— Пост принял, — на полном серьезе ответил Зозуля.

Штаб дивизии недавно расположился в самом центре города, близ сквера имени Шевченко, в двухэтажном кирпичном здании Дворца пионеров с арочными окнами и двумя балконами по фасаду. Егор Ивашов здесь еще не был. Он показал дежурному удостоверение, спросил, где находится отдел контрразведки СМЕРШ, поднялся на второй этаж, отыскал третью дверь по правую руку и постучал.

— Да! — услышал младший лейтенант.

Егор толкнул тяжелую створку и вошел. Майор Стрельцов, босиком, в шароварах и рубахе отжимался от пола.

— Пятнадцать, шестнадцать…

— Товарищ майор, младший лейтенант Ивашов…

— Вижу, — натужно произнес Георгий Фомич и продолжал отжиматься. — Семнадцать, восемнадцать. Ты, младшой, зарядку по утрам делаешь?

— Не всегда, если честно.

— Девятнадцать, двадцать. — Стрельцов поднялся, отдуваясь, скептически посмотрел на Ивашова, подошел к рукомойнику, висевшему недалеко от двери. — Вижу, что не делаешь. А зря, товарищ младший лейтенант. Иначе вид у тебя был бы совсем другой. Не такой, как сейчас.

— Да я просто ночь не спал, товарищ майор.

— Почему? — умывшись и подойдя вплотную к Егору Ивашову, спросил Стрельцов.

— Нес дежурство по наблюдению за домом и его жильцами, — просто ответил Егор.

— А была такая необходимость? — спросил начальник дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ майор Стрельцов и пристально посмотрел на младшего лейтенанта Ивашова.

— Так точно, была, — ответил Егор.

— Что ж, тогда присаживайся и рассказывай, Егор Фомич. — Майор указал подчиненному на стул возле стола, оделся, перетянул гимнастерку ремнем, сел напротив и приготовился слушать. — С самого начала давай.

Младший лейтенант Ивашов чуть подумал и заговорил:

— На следующий день после взятия Сум ко мне пришла девушка…

Ему было приказано излагать свою историю с самого начала, именно так он и поступил.

Майор Стрельцов не перебивал младшего лейтенанта.

Он до конца дослушал монолог Ивашова, потом посмотрел на него и спросил:

— А ты не думал, что случай с тремя пьяными солдатами в сквере и благородный поступок этого ефрейтора Ральфа Херманна есть хорошо спланированная инсценировка с целью втереться в доверие к советской девушке, возможно, даже влюбить ее в себя и потом использовать в своих шпионских целях? — Стрельцов замолчал, но тут же добавил: — Именно это сейчас, кстати говоря, и происходит. Она идет в комендатуру, потом к тебе, хлопочет за своего ненаглядного немца, выставляет его перед тобой в самом благоприятном свете.

— Думал, — ответил Егор Ивашов.

— И что? — спросил начальник контрразведки дивизии. — По этой самой Алевтине Симонюк ты навел справки?

— Так точно! Ей девятнадцать лет. Живет одна, родители в эвакуации. Работает на заводе. Во время оккупации помогала подпольщикам.

— То есть девушка эта вне подозрений, — констатировал Георгий Фомич.

— Думаю, да.

Майор Стрельцов на недолгое время погрузился в раздумья, потом осторожно спросил:

— Значит, ты допускаешь, что этот так называемый хороший немец, ефрейтор Ральф Херманн — абверовский разведчик, специально оставленный в Сумах?

— Допускаю, — твердо ответил Егор Ивашов.

— Прояснил, кто он такой, чем дышит? — осведомился майор Стрельцов и посмотрел на младшего лейтенанта.

— Я попытался найти знакомых ефрейтора Ральфа Херманна среди пленных немцев. Сфотографировал его. Вот карточка. — Егор достал из нагрудного кармана фотографию Ральфа Херманна.

— Я возьму? — заинтересованно спросил майор Стрельцов.

— Возьмите. У меня их несколько.

Майор Стрельцов посмотрел на карточку Ральфа Херманна, отложил ее в сторону.

— Ну-ну, продолжай.

— Ходил я с этой фотографической карточкой в армейский приемно-пересылочный пункт для немецких военнопленных. Опросил каждого. Никто Херманна не знает.

— Как так может быть? — удивился Георгий Фомич.

— Вот так, — просто ответил Егор Ивашов и добавил: — Возможно, это связано с тем, что ефрейтор Херманн служил в секретном отделе штаба одиннадцатого корпуса восьмой армии генерал-полковника Отто Велера.

Георгий Фомич вскинул брови, с удивлением, граничащим с возмущением, уставился на Ивашова и заявил:

— Что же ты сразу-то об этом не сказал?

— Ждал подходящего случая, товарищ майор, — с затаенной хитринкой в глазах ответил Егор Ивашов.

Стрельцов снова взял фотографию немца и уже с нескрываемым интересом стал ее рассматривать. После чего он положил снимок уже в ящик стола и плотно его прикрыл.

— А в городе этого Ральфа Херманна тоже никто не знает? — немного недовольно спросил майор.

— По показаниям Алевтины Симонюк, кроме нее Ральф Херманн, насколько ей известно, ни с кем из горожан в контакт не входил и нигде не бывал. Кроме одного адреса.

— Что за адрес? — встрепенулся Георгий Фомич.

— Частный дом на улице Курской под номером двенадцать. Алевтина Симонюк как-то видела, что Херманн заходил туда рано утром, — ответил Егор Ивашов.

— За этим самым домом ты сегодня ночью и наблюдал? — поинтересовался майор Стрельцов.

— Так точно!

— И кто там проживает?

— А проживает там одна интересная семья, муж и жена Балоши.

— Иностранцы, что ли?

— Муж — Балош Фредек. Венгр по национальности. Сорок шесть лет. Участник империалистической войны. В девятьсот шестнадцатом году во время Брусиловского прорыва под Луцком был захвачен в плен. Прижился у нас. Остался. Во время Гражданской войны появился в Сумах. Нашел женщину, Наталью Хомченко, уроженку и жительницу этого города. Женился. До немцев и при них работал в железнодорожных мастерских. Перед самым началом войны Балошами заинтересовались органы госбезопасности.

— Основания? — коротко спросил майор Стрельцов.

— Главное из них, по-моему, состояло в том, что он венгр. Чем занимался при Пилсудском и белых, достоверно неизвестно, — ответил Егор Ивашов. — А жена его попала в поле зрения чекистов, поскольку по происхождению купеческая дочка. А еще и жена венгра.

— А почему госбезопасность раньше всем этим не интересовалась? Этот Балош изначально был венгром, да и его жена стала купеческой дочкой не в сорок первом году, а как только родилась, — заметил Георгий Фомич.

— Я не знаю, товарищ майор, — ответил младший лейтенант Ивашов.

— Хорошо, это я постараюсь выяснить сам, — проговорил майор Стрельцов. — Продолжай.

— Поскольку Балоши — это единственно известная нам связь ефрейтора Ральфа Херманна в Сумах, я решил установить за ними слежку.

— Полагаешь, этот Балош — связной Херманна? — спросил майор Стрельцов.

— Если Херманн немецкий шпион, то такое вполне возможно. Без связного ему никак не передать собранную информацию своим хозяевам, — ответил Егор Ивашов. — Сейчас за домом и его обитателями мною и моими людьми ведется круглосуточное наблюдение.

— А если окажется, что этот Ральф Херманн просто честный немец? — спросил майор Стрельцов и посмотрел на оперуполномоченного полковой контрразведки СМЕРШ. — Что тогда?

Младший лейтенант Ивашов явно ожидал услышать этот вопрос.

Для себя он на него уже ответил, поэтому, нисколько не раздумывая, произнес:

— Тогда я предлагаю поработать с ним.

— То есть завербовать, — без всякой вопросительной интонации проговорил Стрельцов.

— Так точно! — подтвердил Ивашов и продолжил свою мысль: — С целью отправки его обратно в штаб армейского корпуса. Но уже в качестве нашего агента-разведчика. Я с этим предложением, собственно, к вам и пришел. Конечно, мы будем продолжать его проверять, но если он все-таки не шпион, тогда чего упускать такую возможность и время зря терять? Ведь этого немца еще готовить надо будет, обучать.

— Надо, — согласился начальник дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ майор Стрельцов, опять посмотрел на Ивашова и продолжил: — Задумка, конечно, хорошая, но сначала мне надо сообщить об этом в армейский отдел контрразведки СМЕРШ и получить от них добро.

— Я понимаю, — сказал Егор Ивашов.

— Ладно, ступай. Я с тобой свяжусь, — после недолгого раздумья произнес майор Стрельцов. — Просьбы какие есть?

— Только одна, — ответил младший лейтенант Ивашов.

— Какая именно?

— Чтобы вопрос с вербовкой Ральфа Херманна решился как можно скорее.

— Я тебя понял, — буркнул майор Стрельцов. — Жди вестей.

Глава 11. Событие за событием

По возвращении от майора Стрельцова в штаб полка младшего лейтенанта Ивашова ожидал сюрприз. В кабинете за его столом сидел сержант Масленников и вел допрос женщины лет двадцати пяти, понуро отвечавшей ему. Немного в сторонке на табурете расположился младший сержант Шакуров из взвода пешей разведки полка.

Похоже, допрос только начался. Поэтому Егор Ивашов кивнул Масленникову, мол, работай, не прерывайся ради меня. Потом младший лейтенант молча уселся в сторонке, там, где обычно устраивался при допросах сам Масленников.

Дело состояло в следующем. Разведгруппа, ходившая в рейд в район села Печище для сбора сведений о противнике и его огневых точках, расположенных против первого и второго батальонов пятьсот двадцатого полка, возвращаясь, заметила подозрительную женщину. Взобравшись на холм недалеко от Терешковки, она что-то выглядывала в расположении этих наших подразделений, строивших укрепления недалеко от села.

Младший сержант Шакуров и еще два разведчика неслышно подобрались к ней, окружили и задержали. На вопрос о том, что ей тут понадобилось, женщина ответила, что она из партизанского отряда, уничтоженного карателями, чудом спаслась, пробирается к своим и боится напороться на немцев.

Шакуров, недолго думая, взял подозрительную женщину с собой и привел в штаб, к младшему лейтенанту Ивашову. Поскольку его на месте не оказалось, разговором с этой особой занялся сержант Масленников, официально пребывающий в должности помощника оперуполномоченного полкового отдела контрразведки СМЕРШ.

К приходу Егора Ивашова Масленникову удалось выяснить, что зовут женщину Стефанией Григорьевной Слободяник. Летом сорок второго года она добровольно вступила в небольшой партизанский отряд, который искал возможность присоединиться к более крупному и сильному. Таких было три. Самым подходящим вроде бы являлся тот из них, который как раз шел рейдом по Сумщине. Им командовал капитан Наумов.

— Так почему же вы не присоединились? — посмотрев на сидевшего в уголке младшего лейтенанта Ивашова, задал новый вопрос сержант Масленников.

— Не успели, — ответила женщина. — Неделю назад наш отряд попал в засаду карателей в районе села Деркачовка и был разгромлен. Мне чудом удалось спастись.

— Еще кто-нибудь спасся?

— Я не знаю, — немного подумав, ответила женщина и пожала плечами. — Я стала пробираться к своим, на восток, села обходила стороной, заблудилась, потом вышла к передовым позициям…

— И стали наблюдать за ними, — встрял в разговор младший сержант Шакуров. — А зачем?

— Я лишь хотела лишний раз убедиться в том, что это были наши, — сказала женщина, быстро обернувшись к нему. — Потому что очень боялась попасть к немцам, — после недолгого молчания добавила она. — У них с пленными партизанами разговор короткий.

Стефания Слободяник выглядела убедительно, и все же было в ней нечто такое, что настораживало младшего лейтенанта. Похоже, не его одного. Сержант Масленников и младший сержант Шакуров время от времени посматривали на эту особу очень недоверчиво. Наверное, так действовал на них ее оправдывающийся тон.

Казалось бы, нечего тут оправдываться. Партизанский отряд разбит. Решение идти к своим совершенно верное, равно как и боязнь попасть к немцам абсолютно естественна.

А еще женщина никак не могла совладать с собой. Это было видно по ее какому-то загнанному, заискивающему взгляду и слишком большому желанию убедить людей, задающих ей вопросы, в своей правоте. Оно явно просматривалось в ответах.

— Кем вы были в отряде? — осведомился Ивашов.

Стефания как-то очень уж быстро и угодливо повернулась к нему и проговорила:

— Я была поварихой и прачкой. Иногда выполняла поручения командира отряда по сбору разведывательных данных. Обряжалась в лохмотья и ходила в близлежащие села просить милостыню, а потом возвращалась и докладывала, сколько там немцев, какая стоит техника. Но такое случалось не часто.

— Как звали командира отряда? — спросил Егор Ивашов.

— Николай Воронков, старший лейтенант Красной армии, — последовал немедленный ответ.

— А комиссар у вас был? — задал следующий вопрос Ивашов.

— Был. Его звали Иван Хорев. Он бывший комсомольский секретарь.

Разговор развивался интересно. Егор понял, что продолжить его следует ему самому. Масленников поднялся и уступил место младшему лейтенанту.

— Сколько в отряде было бойцов? — поинтересовался Егор Ивашов, заняв свое законное место за столом.

— Сперва двадцать один человек. А когда отряд весной сорок третьего разбил почти взвод немцев и полицаев и захватил Герасимовку, он пополнился еще семерыми бойцами.

— Вы провели в селе мобилизацию в партизанский отряд? — спросил Ивашов, опустив слово «насильственную».

— Да, — просто ответила Стефания.

— Но вы хоть как-то проверяли этих людей? — осведомился младший лейтенант Ивашов.

В голову ему пришла мысль о том, что именно среди этих мобилизованных людей и находился враг, который впоследствии и стал виновником уничтожения отряда.

— Этим занимался комиссар отряда товарищ Хорев.

У младшего лейтенанта складывалось двойственное впечатление о Стефании Слободяник. С одной стороны, ему было заметно, что эта женщина не очень-то блещет умом. В дела отряда она была не особо посвящена, исполняла в нем преимущественно хозяйственные функции. Такая особа вряд ли могла являться агентом вражеской разведки.

С другой стороны, при разгроме партизанского отряда Слободяник могла попасть в плен, уже там была завербована, дала согласие стать немецким агентом. Она попалась лишь благодаря толковым полковым разведчикам, когда собирала сведения о наших укреплениях, возводимых в районе села Терешковка.

Надлежало обстоятельно проверить все то, что она сказала.

Егор Ивашов приказал накормить женщину и потом посадить под замок до поры до времени.

После этого он прошагал к начальнику штаба и попросил разрешения сделать срочный телефонный звонок. Майор Степанов против ничего не имел и тактично вышел из кабинета покурить.

Младший лейтенант связался с отделом контрразведки СМЕРШ дивизии, назвался, попросил к телефону майора Стрельцова и тут же получил ответ:

— Это опять ты?

— Я, товарищ майор, — вынужден был признать Егор слегка виноватым тоном.

— Что на этот раз?

Ивашов вкратце обрисовал непосредственному начальнику ситуацию со Стефанией Слободяник. Георгий Фомич выслушал его, хмыкнул и пообещал запросить о ней УШПД — Украинский штаб партизанского движения.

Теперь Егор Ивашов стал ждать уже двух известий. Из отдела контрразведки СМЕРШ армии должно было прийти разрешение на вербовку ефрейтора-перебежчика Ральфа Херманна или же запрещение такового. Из УШПД — ответ на запрос майора Стрельцова о личности Стефании Слободяник.

Наблюдение за домом Балошей пока ничего не давало. Семья эта жила вполне обыкновенно, точно так же, как и прочие обитатели города Сум, не лучше и не хуже других. Фредек Балош каждый день дисциплинированно ходил на работу, а ее на железной дороге и в мастерских всегда было в избытке.

Когда немцы оккупировали советские территории, они тут же энергично принялись менять нашу железнодорожную колею на европейскую, которая была почти на девять сантиметров уже. Это делалось ради того, чтобы не испытывать затруднений со снабжением своих воинских под-разделений. Теперь этот процесс был столь же активно запущен в обратном направлении.

На плечах Натальи Балош оставалось домашнее хозяйство и большой огород.

Так что ничего особенного за ними не наблюдалось. Егор Ивашов начал уже было подумывать о снятии наблюдения за Балошами. К тому же ночные бдения накладывали негативный отпечаток на весь последующий день, даже если младшему лейтенанту и удавалось ухватить несколько часов сна в светлое время суток.

Наконец-то от майора Стрельцова прибыл нарочный с пакетом. Младший лейтенант Ивашов распечатал его и получил сразу оба ответа, с нетерпением ожидаемых им. Армейский отдел контрразведки СМЕРШ после консультации с фронтовым управлением дал добро на предварительную вербовку ефрейтора Херманна и подготовку его к переброске за линию фронта. С этой целью, как было указано в отдельной бумаге, составленной уже самим майором Стрельцовым, в полковой отдел контрразведки СМЕРШ направлялся старший лейтенант Скрынников Станислав Николаевич.

Ивашов вспомнил его. Это был тот самый старлей, которого представил ему Георгий Фомич. Это случилось еще до наступления на Сумы. В тот день они вместе нашли в лесу меж Кияницей и Пушкаревкой то место, с которого передавал радиограммы немецкий агент-диверсант. А вот логово этого волка им обнаружить не удалось.

Старший лейтенант Скрынников тогда показался Егору опытным контрразведчиком. Он заметил кое-какие мелочи, которые ускользнули от внимания самого Ивашова.

«Что ж, если это и правда тот самый старший лейтенант, то я ничего не имеют против его помощи», — решил Ивашов.

На запрос о Стефании Слободяник пришел официальный ответ из Украинского штаба партизанского движения. В нем сообщалось, что Стефания Григорьевна Слободяник действительно служила в отряде старшего лейтенанта Николая Воронкова. Однако связь с ним прервалась еще весной сорок третьего. Потом, в середине июля, в УШПД поступило известие о разгроме отряда Воронкова. Эта беда приключилась в мае.

Так что Стефания никак не могла находиться в партизанском отряде Воронкова неделю назад. Прошло уже три месяца с того дня, когда народные мстители были уничтожены карателями.

Выходило, что Слободяник врет. Совершенно неизвестно, где она пребывала в течение последующих летних месяцев. Подозрение о возможной причастности этой особы к немецкой агентуре превратилось в уверенность.

Немедленно по прочтении пакета младший лейтенант Ивашов приказал сержанту Масленникову привести Стефанию. Тот управился с этим быстро.

Через несколько минут на стуле напротив оперуполномоченного контрразведки СМЕРШ пятьсот двадцатого стрелкового полка вновь оказалась молодая двадцатипятилетняя женщина. Да, та самая, которая утверждала, что она, Стефания Слободяник, уцелела при недавнем разгроме фашистами партизанского отряда, а потом целую неделю шла к своим.

— Попрошу вас еще раз сказать, кто вы такая и что делали недалеко от передовых позиций полка, — проговорил младший лейтенант Ивашов.

Слободяник вздохнула и стала отвечать. Правда, теперь в ее голосе уже совсем не было уверенности, поскольку, кроме имени и фамилии, все остальное, сказанное этой женщиной, было неправдой.

Через несколько минут при ответах на другие вопросы офицера-смершевца Стефания стала откровенно нервничать и путаться в показаниях, что еще более ухудшало ее положение. Младшему лейтенанту было хорошо видно, что внутри нее идет нешуточная борьба. Она сейчас все расскажет как на духу либо, наоборот, упрется и будет отрицать очевидное. Второй расклад был крайне невыгоден для Егора. Он знал, что в этом случае при дальнейшей работе с ней правду из нее придется вытаскивать клещами.

После нескольких вопросов, заставивших Стефанию поволноваться и приведших ее в крайне лихорадочное состояние, Егор Ивашов решил, что пора наступать самому, и сказал простецки, прямо в лоб:

— Может, хватит уже врать-то, Стефания Григорьевна? Нам известно, что отряд был разгромлен три месяца назад. Вот в связи с этим я хочу спросить, где вы были в течение всего этого времени и почему объявились только сейчас, да еще перед нашими боевыми позициями?

Стефания несколько раз моргнула и опустила голову.

Потом она медленно подняла взор и почти умоляюще произнесла шепотом:

— Я боюсь.

— Понимаю, — мягко промолвил младший лейтенант Ивашов и расслабленно откинулся на спинку стула.

В поведении клиентки случился перелом, осталось немного дожать ее.

— И все же пора вам рассказать нам правду. Давайте, — проговорил он вполне дружелюбно. — Мы вас слушаем.

— Хорошо, — почти неслышно произнесла Стефания Слободяник и начала свой рассказ.

Стефания вступила в отряд старшего лейтенанта Николая Воронкова летом сорок второго года. Обошли бы немцы стороной глухое сельцо из тридцати дворов, Стефания, возможно, не ушла бы в партизаны. Ее судьба не оказалась бы столь печальной, каковой она вскорости должна была стать.

Немцы уже более полугода назад оккупировали Сумщину, а в Лебедяновке их еще и не видывали. Жизнь там текла по прежнему руслу. Колхозники что-то делали, бригадиры ставили в тетрадках палочки, обозначающие трудодни. Бабы, включая мать Стефании и ее саму, копошились на подворьях и огородах.

Правда, из райцентра к ним однажды приезжал какой-то господин в шляпе и двубортном костюме, называющий себя и волостным старшиной, и бургомистром. С ним прибыли еще двое, мужчина и женщина.

Мужчину селяне знали. Звали его Евтимий Пацюк. Во время коллективизации он угодил под раскулачивание и после этого тихо жил в селе, все время копошился на своем огороде, с которого и кормился.

Когда началась война, Пацюка мобилизовали, повезли в часть, но до нее не добрались, попали в окружение. Возвращаться в село раскулаченный окруженец не пожелал, осел в районе, который при немцах вновь стал называться волостью. Он занял какую-то малозначительную должность в управе и принялся ревностно, рьяно исполнять свои обязанности.

Женщина тоже была всем знакома. До войны она очень даже успешно возглавляла колхозную огородную бригаду. В сороковом году ее как передовика производства забрали в район каким-то там инструктором. И вот вернули. Правда, другие власти и с иными целями. Звали женщину Гелена Казаченко.

Бургомистр собрал сельский сход и объявил, что раскулаченный мужик Евтимий Пацюк теперь является их старостой, которого все жители Лебедяновки обязаны слушаться так же беспрекословно, как отца родного.

А Гелена Казаченко решением районной управы назначается председателем колхоза, в котором все остается по-прежнему, как и до войны. Люди должны работать на полях, пахать, сеять, убирать, молотить и выполнять план хлебопоставок.

— Ну и каков будет этот план? — спросил кто-то из мужиков.

— А все просто, — ответил бургомистр. — У вас в селе сейчас ровно сто восемьдесят душ. Каждому жителю, согласно постановлению волостной управы, полагается по пуду зерна на месяц. Умножаем это на год и получается двенадцать пудов. Умножаем их на количество жителей… — Бургомистр поднял глаза к небу и зашевелил губами. — Получается две тысячи сто шестьдесят пудов зерна. Еще часть оставляется на посевную и на корм для колхозных лошадей и волов. Сколько именно, гадать не надо. Все эти расчеты уже произведены. — Бургомистр, он же волостной старшина, достал из портфеля несколько листочков и передал их новоиспеченной председательше колхоза. — Остальное зерно с полей и продукты с колхозных огородов должны быть сданы. Они подлежат вывозу в великую Германию.

— А что, зерно по этой норме будет выдаваться и тем, кто не работает в колхозе? — спросила мать Стефании.

— Тем, кто не работает в колхозе, тоже надо жить, — вроде бы резонно заметил бургомистр, но по сходу побежала волна недовольного гула. — Немецкие власти и районная… то есть волостная управа стоят за всеобщую справедливость, — добавил он. — Не то что было при Советах.

— Да какая ж это справедливость? — донесся из толпы крик, наполненный возмущением. — Почему одинаково будут получать и те, кто работает в колхозе, и те, кто возится только на своих огородах? Кто не работает, тот не ест!

— Забудьте про прежние порядки! — заявил бургомистр и нахмурился. — Немецкая власть думает и заботится обо всех жителях территорий, освобожденных от большевистского гнета, и на-деется, что и вы станете…

— Нет, не пойдет! — не дал договорить бургомистру мужик, ранее спрашивающий про план хлебозаготовок. — Тогда вообще на кой черт мне работать в колхозе, если свой пуд зерна на месяц я так и так получу! Так что заявляю при всех вас и новой председательше: я снимаю с себя на хрен обязанности бригадира! — Он рубанул воздух костлявой рукой.

— Верно! Пущай зерно как-то иначе распределяют, — снова послышались выкрики из толпы. — Скажем, кто работает — получает пуд. А кто не работает — половину!

— Ладно-ладно. Это ваше право. — Бургомистр не пожелал или не посчитал нужным что-то доказывать и спорить с народом. — Ваш староста вместе с председателем колхоза и членами правления подумают и решат, как лучше быть.

— Я, как председатель колхоза, уже подумала, — взяла слово Гелена Казаченко. — Предлагаю распределять зерно так: половину от двух тысяч ста шестидесяти пудов зерна раздать всем в течение года подушно. А оставшуюся половину начислять за трудодни. По прежним нормам. — Она мельком глянула на новоиспеченного сельского голову и заявила: — Если староста и сход со мной согласятся, то так и будет.

— А что, мы согласные, — первым отозвался тот самый мужик, который только что публично отказывался быть бригадиром колхоза. — Дело председательша говорит!

На том и порешили.

— Ну, с руководством колхоза и его обязанностями все вроде ясно, — снова выступил мужик-бригадир, вероятно, любивший поговорить на виду. — А вот староста. Хотелось бы знать, что ему в своем праве теперь дозволено делать, а что нет?

Этот вопрос предназначался бургомистру.

Тот снова порылся в портфеле, опять достал из него какую-то бумаженцию, развернул ее и зачел:

— «Сельский и деревенский староста исполняет распоряжения германских властей, доводит их до населения и отвечает за порядок во вверенном ему селении, ведет учет местного населения и пришлых подозрительных элементов. Староста должен препятствовать антинемецким выступлениям и оказывать помощь районной управе и волостным комендатурам при проведении розысков советских парашютистов, партизан, членов большевистской партии и советских активистов. В его обязанности входят: изъятие у селян оружия и боеприпасов, наблюдение за прекращением движения по улицам после установленного часа, если таковой будет у вас определен. Он отвечает за уборку улиц и поддержание внешнего порядка и чистоты, привлечение населения при необходимости к обеспечению светомаскировки, ликвидацию разрушений в ходе военных действий и проведение дорожных работ. В обязанности старосты входит также регистрация смертей, рождений, свадеб и всего прочего, чем занимались районные ЗАГСы. По всем вышеперечисленным обязанностям, вменяемым старосте военной комендатурой и районной управой, которые проводятся и будут проводиться в будущем, местное население обязано беспрекословно подчиняться и выполнять все распоряжения старосты. Ему в этом помогают сотрудники вспомогательной полиции из местных жителей». — Тут бургомистр сделал паузу, оглядел собравшихся и добавил: — Их подберет уже сам староста. — Потом он продолжил читать свою бумаженцию: — Если у населения возникнут какие-либо просьбы и ходатайства к немецким властям, они могут обратиться к ним исключительно через старосту».

— А как на самого старосту жаловаться, ежели что? — никак не унимался мужик-бригадир.

— Приезжайте к нам в управу. Разберемся!

— Спасибочки. Ежели что, приедем.

— Еще, граждане селяне, хочу добавить, что за малозначительные проступки староста имеет право наказывать вас денежным штрафом до тысячи рублей. — Тут по толпе пронесся глухой ропот. — Или арестом на срок до двух недель с исполнением принудительных работ.

— Да у нас тут все работы принудительные, — заявила какая-то баба и хохотнула. — Окромя занятий с мужиками на сеновале.

Новоиспеченный староста Евтимий Пацюк усмехнулся. Чуть улыбнулась председательша колхоза Гелена Казаченко. Однако бургомистру смешно не стало. Селянам было заметно, что господин он серьезный и на разные шутки-прибаутки не отзывающийся.

Представитель новой власти никак не отреагировал на шутку этой бабы и спокойно, как ни в чем не бывало, закончил свое выступление:

— Если же вы совершите какие-то действия, направленные против германской власти, или за кем-то из сельских жителей станет замечено пособничество партизанам, коммунистам и евреям, то возмездие за данные преступления будет определяться немецкими органами власти вплоть до высшей меры наказания, то есть расстрела.

— А не высоко ли берете, господин волостной старшина? — спросил кто-то из толпы.

— Нет, не высоко, — без всяких нервов ответил бургомистр, аккуратно укладывая бумагу в портфельчик. — Это не моя прихоть. — Для пущего эффекта он выдержал небольшую паузу. — Таково распоряжение высшего начальства! Хочу вас, селяне, сразу предупредить, что немцы — народ организованный и в высшей степени культурный. Непорядка на своей территории они не потерпят.

На этом сход закончился. Бургомистр отказался от обеда, предложенного старостой, и укатил к себе в волость. Крестьяне, судача меж собой, разошлись по хатам. Но им особо раздумывать было не о чем. На это начальство есть. Вот пусть оно и решает, как теперь людям жить.

После этого дня жизнь в Лебедяновке шла прежним, хорошо устоявшимся чередом. Крестьяне работали на колхозных полях точно так же, как и до войны, возделывали собственные огороды. Хватало им и прочих забот, которые имеются на селе при любой погоде и во всякое время года.

В выходные и праздники сельская молодежь по привычке собиралась возле клуба. Пели под гармошку, танцевали. Весной сорок второго года даже сыграли свадебку. Народ гулял целую неделю, позабыв на какое-то время про дела и войну.

Жили небогато, но и неголодно. Еды хватало всем. Каждому человеку, работающему на уборке хлеба, молотьбе, вязке и транспортировке снопов, помимо законно положенных пудов зерна наваривалась после окончания смены прибавка в виде холщовой сумки или даже полуведра зерна, отложенного для собственных нужд. Председательша, колхозный счетовод и бригадиры знали о таких нехитрых премиальных, но закрывали на это глаза. Личную дворовую живность тоже надобно было чем-то кормить.

Сельская власть закрывала глаза и на варение самогона, благо его было из чего гнать. Мать Стефании тоже промышляла этим зельем, поскольку денег в селе не имелось. Кто-то что-то подсобит, на своей подводе мешки с фуражом доставит, сено покосит. Как таких помощников отблагодарить? А оплата самогоном устраивала всех. Тем более что у матери Стефании первач получался знатный.

Кроме самогона, в хате имелась и закуска, которую не стыдно было выставить гостям в праздничный день для поднятия духа и пущего веселья. На столе появлялись соленые огурчики и помидоры, квашеная капустка, моченые яблоки, копченое сало.

Конечно, новая немецкая власть издавала какие-то запрещения относительно самогоноварения, но кто их, собственно, читал? Случалось, приезжали с набегами и облавами из волости районные полицаи, уполномоченные по борьбе с самогоноварением, обыскивали хаты, погреба и сараи, изымали самогон и забирали его себе без всякого составления актов.

Нагрянули они как-то и в хату матери и дочери по фамилии Слободяник, нашли две четверти самогона. Одну разбили прямо посередине хаты. После этого в ней воняло так, как будто тут неделю гуляли. Другую взяли себе, не составили никакого акта и лишь припугнули. Мол, ежели вы еще раз будете уличены в варении самогона, то внушением уже не отделаетесь.

На том все и закончилось.

Председательша набрала новое правление колхоза. В него вошел и мужчина-бригадир с гонором, который любил быть на виду. Она нашла счетовода и секретаря. Никто из колхозников против нее ничего не имел. Всех устраивал и староста, который вместе с секретарем, бывшим учителем, занял дом, в котором до войны находился сельсовет.

Работу новоиспеченный староста начал с того, что ходил по домам и уговаривал молодежь, какая еще оставалась в селе, вступать во вспомогательную полицию. Он уломал трех парней. Двоим было по шестнадцать, одному — семнадцать лет. Они должны были носить на рукаве белую повязку с надписью «Polizei». Потом староста съездил в райцентр и привез оттуда специальную черную форму со светлыми отложными воротниками. Парни должны были днем, а иногда и ночью, ходить в ней по улицам и следить за порядком в селе. В свободное время полицаи работали по хозяйству, а вечерами, сняв форму, шли вместе со всеми к клубу веселиться и втихаря пить самогон.

Как-то быстро, будто сами по себе, запустились мукомольня, пара водяных и две ветряных мельницы и механическая маслобойня, которая вообще не работала аж с тридцать девятого года. А в соседнем селе был восстановлен и заработал свеклосахарный завод.

Егор слушал женщину очень внимательно, не перебивая. Конечно, свой рассказ она начала издалека, но, похоже, ей просто хотелось выговориться, постараться, чтобы этот младший лейтенант, который сидел напротив нее, все понял. Когда она стала рассказывать о мельницах, маслобойне и сахарном заводе, ей показалось, что младший лейтенант хотел что-то спросить, но потом передумал и не стал ее прерывать.

А Егор Ивашов и в самом деле хотел спросить о карателях и партизанах. Неужели в селе ни тех ни других никогда не бывало? Все жители Лебедяновки вот так, без малейшего сомнения, не говоря уж о каком-то сопротивлении, приняли новую власть и порядки как нечто должное и неизбежное? И правда ли, что им было все равно, кто ими руководит?

В такое младший лейтенант не очень-то верил.

Конечно, народ в селах не шибко грамотный, но ведь это же советские люди! Не бараны, чтобы вот так, за пуд зерна и заработавшую вдруг маслобойню забыть все, что дала им советская власть. Неужто у них, всех разом, такая короткая память?

Хотя тут надо сказать, что Егор, как ему и было положено по должности, вел так называемую оперативную работу с личным составом. Поэтому он знал, что среди новобранцев, мобилизованных с оккупированных территорий, имелись и такие, которые совсем неплохо жили под немцем.

В донесении агента-осведомителя из первого батальона, лежащем в сейфе, приводилось высказывание деревенского солдата-новобранца, записанное почти дословно. Тот говорил, что при советской власти его семейство едва сводило концы с концами, хотя все не покладая рук работали в колхозе. А когда, мол, пришли немцы и установили в их деревне новые порядки, жить стало намного сытнее. Это потом, когда их погнали по всем фронтам, они стали отбирать у людей последние крохи. А на первых порах фрицы так правили, что живи да радуйся!

План хлебозаготовок был на треть меньше, нежели при большевиках. Да немцы еще и надбавки ввели за переработку. Землицу крестьянам нарезали в личное пользование. Да не так, что свояку или куму Степану Егоровичу досталась лучшая пашня, а резкому на язык супротив колхозного правления Семену Панкратову — кустарник да болотистая низина, на которую сил угробишь уйму, а в результате получишь без малого шиш.

Нет. Нарезали немцы всем одинаково, чтоб по справедливости. Дескать, хочешь работать в колхозе — работай. Только на совесть. А хочешь вести единоличное хозяйство — веди. Только положенный хлебушек сдавай в полном объеме и вовремя. А излишки хоть на базаре продавай. За ту цену, которая тебя самого устроит.

Отец этого новобранца даже собственную лавку в деревне открыл. Стал торговать скобяным товаром и прочей утварью, которая в любом крестьянском хозяйстве завсегда надобна.

Конечно, этого солдатика-новобранца Егору пришлось взять на заметку, прояснить всю его подноготную. Уж не агент ли он вражеский, засланный оккупантами мутить красноармейцев да подбивать их сдаваться в плен? Оказалось, что никакой не агент и даже не антисоветчик, а просто не шибко умный деревенский парень, у которого что на уме, то и на языке.

Младшему лейтенанту пришлось побеседовать с ним по душам, наставить на путь истинный. Иначе с такими разговорами ох как далеконько можно зайти. Аж на самую Колыму. А то и под пулю по вердикту трибунала.

— Так я ж не выдумал ничего. Я же чистую правду толкую, — попытался хоть как-то оправдаться новобранец, но был жестко прерван Егором.

— Это никакая не правда, а частный случай, — сказал как отрезал младший лейтенант. — Ты только служить начал, не видел еще сел и деревень, начисто сожженных. Баб, детей да стариков, убитых выстрелом в затылок. Могил братских, едва землицею присыпанных, где с мужиками те же бабы, старики и дети лежат. Вот где настоящая правда, солдат! — возвысил голос Егор Ивашов. — Фашисты наш народ целенаправленно истребляют. Чтоб под корень извести. А тех, кого не убивают, превращают в рабов и заставляют на себя работать. Что ж, работай, коли ты раб. Лижи их сапоги. Радуйся всякой подачке, как рад пес обглоданной косточке. А коли не хочешь становиться на колени перед врагами — расстрел. Хочешь быть рабом, чтобы тобой всякая мразь помыкала? — Ивашов впился взором в глаза новобранца.

— Нет, не хочу, — ответил тот.

— Тогда прекращай антисоветские разговоры, бери винтовку и бей врагов так, чтобы пятки сверкали. Чтобы земля у них под ногами горела! Кто их к нам звал? — Оперуполномоченный СМЕРШа продолжал сверлить взглядом новобранца.

— Никто.

— То-то и оно, что никто. А коли я еще хоть раз от тебя подобную нелепицу услышу, под трибунал подведу, — пообещал на полном серьезе Ивашов и добавил: — Все понятно, товарищ рядовой?

— Понятно.

— Еще раз спрашиваю, вам все понятно, товарищ рядовой? — повысил голос Егор Ивашов.

— Так точно, товарищ младший лейтенант!

— Хорошо. Свободен.

А женщина тем временем продолжала рассказ:

— С весны сорок второго близ нашего села объявились партизаны. Они приходили по ночам, худые, голодные. Как зимовали и где — неизвестно. Заглядывали и к нам. Однажды появились двое. Уже утром. Спросили, есть ли что-нибудь покушать.

Мама вынесла им хлеба и молока. Так они сразу все уговорили, а ведь кувшин почти на три литра был. Потом про полицаев стали спрашивать. Есть ли они в селе и сколько их? Мама сказала, что полицаев трое. Дети еще совсем.

Один из этих партизан, высокий такой, чернявый, отвечал ей:

«Они, гражданочка, уже не дети. Это наши враги!»

Потом они велели мне проверить, нет ли поблизости этих самых молодых полицаев. Я вышла, посмотрела — вокруг никого. У нас за сараем сразу густая лоза начинается, потом лещина высокая тянется, за ней березняк. Так они лозою и ореховыми кустами ушли в лес.

Потом еще несколько раз приходили.

Однажды мама спросила:

«Откуда ходите-то?»

«Этого вам знать не надо», — ответил партизан.

Но по всему было видно, что стоят они не очень далеко от Лебедяновки, ведь каждый день издалека в село не находишься.

Потом, едва ли не каждый вечер, мама носила им хлеб и молоко за клуню, в молотильный сарай, который стоит у нас за огородами. А наутро там уже ничего не было. Только кувшин пустой стоял. — Стефания умолкла, какое-то время сидела, уставившись невидящим взглядом в пол.

Потом она вздохнула и продолжила:

— Летом сорок второго года в село на трех мотоциклах с колясками приехали немцы и двое русских. Среди них была женщина. Они сразу двинулись к бывшему сельсовету, к старосте. Где-то час сидели и что-то решали у него. После чего староста собрал сход.

Первым стал говорить германский офицер. Наверное, он был самым старшим из приехавших немцев. Его слова переводила женщина. Некоторые наши селяне ее узнали. До войны она работала в районной школе-семилетке преподавательницей немецкого языка.

Говорил немецкий офицер не очень долго. Он сказал, что некоторым из нас выпала большая честь. Великая Германия дает нам возможность поработать на ее благо и тем самым помочь ей выиграть всемирную войну, которую она ведет против большевиков и жидов. Пугаться не надо. Работа в Германии будет хорошо оплачиваться. Нам будут обеспечены хорошие жилищные условия. Сельский староста будет обязан заботиться о семьях, чтобы они ни в чем не нуждались. Завтра к утру те люди, имена которых сейчас зачитает староста, должны быть готовы для отправки в волостной центр. Там они сядут на поезд и поедут в Германию. В дороге люди будут получать горячую пищу, но должны иметь при себе запас еды на два-три дня. Все обязаны взять с собой самые необходимые личные вещи и документы.

Когда он закончил, староста зачитал список тех людей, которые подлежат отправке в Германию. Среди них значилась и я.

Как я поняла, староста, скорее всего, договорился с немцами, чтобы они забирали не больше чем по одному человеку с каждого двора. В его список попали преимущественно молодые люди начиная с шестнадцати лет. Обеспечить доставку в районный центр народа, мобилизованного на работы в Германию, должны лично староста и полицаи.

Когда все разошлись, мама сказала мне, что немцам верить нельзя. Всех людей, прибывших в Германию, они обратят в рабов, а из девушек сделают наложниц. Я должна бежать в лес, найти партизан и остаться с ними.

Я собрала кое-какие вещи, как будто готовилась к отправке в Германию, и поздно вечером тем же путем, каким уходили партизаны, заглядывавшие к нам за продуктами, двинулась в лес. Сначала я продралась через заросли лозы и орешника, потом всю ночь шла, прислушиваясь к каждому шороху.

Перед самым рассветом, когда я прошла, наверное, километров десять-двенадцать, на меня сзади кто-то напал. На голову мне накинули мешок, скрутили руки и куда-то повели. Не знаю, сколько еще мы шли, потом стали спускаться куда-то. Я насчитала семь ступенек. После чего с меня сняли мешок.

Я увидела, что нахожусь в землянке. Передо мной стоял бородатый командир Красной армии, старший лейтенант лет тридцати. Рядом с ним находился мужчина помоложе, в офицерском галифе, кожаной тужурке и в фуражке.

Они спросили, кто я такая. Я назвалась. Сказала, что из Лебедяновки, иду к партизанам, спасаясь от угона в Германию. Тот человек, который был в фуражке — потом я узнала, что это комиссар отряда, — стал задавать мне вопросы. Он слушал мои ответы, щурился и иногда ухмылялся.

Когда я сказала, что к нам приходили за едой двое партизан, один из которых был высоким и чернявым, бородатый мужчина велел позвать какого-то Онищенко. Когда тот пришел, я сразу узнала в нем того самого партизана, который приходил к нам за едой и перед уходом просил меня посмотреть, нет ли где поблизости полицаев. Он меня тоже признал.

После этого комиссар уже не щурился и не ухмылялся. Он задал мне еще несколько вопросов и отстал от меня. Так я попала в партизанский отряд.

— Значит, вы сказали им, что жителей вашего села забирают в Германию? — спросил Егор Ивашов, воспользовавшись небольшой паузой в словах Стефании Слободяник.

— Да, — ответила женщина. — Они спросили, когда это будет. Я сказала, что утром людей повезут в райцентр. Сопровождать их будут староста и трое полицаев, которые и стрелять-то толком не умеют. Этих наших селян можно спасти.

Командир отряда, тот самый бородатый старший лейтенант Николай Воронков, посоветовался по этому поводу с комиссаром. Потом он ответил мне, что им пока нельзя показывать свое месторасположение. Права, мол, на то они не имеют.

Младший лейтенант Ивашов переглянулся с сержантом Масленниковым, сидевшим с хмурым видом, хотел что-то сказать, но промолчал.

А Стефания продолжала:

— Меня приняли в отряд. Я вместе с еще одной женщиной варила партизанам еду и стирала белье.

В течение последующего года часть партизан иногда уходила в рейды для установления связи с другими отрядами и штабом партизанского движения.

За это время меня дважды посылали собирать сведения о немцах, расположившихся в ближайших селах. Приказания на этот счет мне отдавал лично командир отряда Воронков. Он говорил, в какие именно населенные пункты мне надо заглянуть, а какие лучше обойти стороной.

Меня наряжали беженкой, голодной и обносившейся, не первый месяц скитающейся по селам в надежде на хоть какое-то пропитание. Таких женщин по селам ходило много, поэтому они не особо привлекали внимание старост и полицаев.

Несколько раз, правда, полицаи меня все же останавливали, спрашивали аусвайс, но почти тотчас отпускали. Мои лицо, шея и руки были сплошь в красных пятнах и волдырях, так что нахождение рядом со мной было неприятным. Я, наверное, вызывала у полицаев отвращение. Они боялись подхватить от меня какую-нибудь жуткую заразу. Ведь неизвестно, чем именно больна женщина-беженка, лицо и шея которой покрыты волдырями и болячками.

— А вы и вправду чем-то больны? — спросил Егор Ивашов, инстинктивно отпрянув от женщины.

— Нет, — ответила она, заметила движение младшего лейтенанта, но никак на него не отреагировала.

Будь на ее месте какой-то другой человек, он, наверное, усмехнулся бы. Но ей совсем не хотелось улыбаться.

— Когда я выпью молочной сыворотки, у меня на теле появляются такие вот пятна и волдыри. Держатся они несколько дней. Это еще с детства. Вот я и решила, что если буду вся в таких пятнах и волдырях, то никто меня, несчастную беженку, не задержит. Полицаи заразы испугаются. Командир отряда не был против.

— Хорошо, продолжайте.

— Я ходила по селам, в какие меня посылал командир отряда, просила милостыню по домам, высматривала, сколько немцев стоит там, каких частей, есть ли какая техника и сколько ее. Старалась все это запомнить.

— И что, вам подавали?

— Подавали, — уверенно ответила Стефания. — Кто картофелину даст, кто кусок хлеба. Бывало и такое, что за стол приглашали, не брезговали. Народ у нас сердобольный даже при собственном большом горе. Но случалось и так, что гнали прочь, стыдили, говорили, что им самим милостыня нужна, в хате есть нечего.

Через несколько дней я возвращалась и докладывала командиру о том, что видела.

— Информация, полученная в ходе разведывательных действий, как-то использовалась? — поинтересовался Ивашов. — У отряда была какая-то связь с другими или штабом партизанского движения?

— Связи ни с кем никакой не было, — ответила Стефания Слободяник, чуть подумала и добавила: — Я однажды нечаянно услышала разговор командира отряда с начальником разведки Семеном Трубниковым. Его ребята только что вернулись с задания. Он докладывал Воронкову о результатах их действий, а потом спросил, как, мол, мы будем эту информацию использовать? На что командир отряда ответил: «Пока будем накапливать ее».

В апреле сорок третьего в отряд пришли два человека из штаба партизанского движения. Они передали командиру приказ о создании партизанских соединений. Наш отряд вошел в состав того из них, которым командовал генерал-майор Наумов.

Один из этих людей, прибывших из партизанского штаба, совсем молодой парень, был радистом. Он вместе с рацией остался в нашем отряде для обеспечения связи со штабом.

Потом к нам пришел приказ об истреблении фашистской администрации, прежде всего бургомистров, старост, полицаев и всяких других немецких прихвостней. Мы к этому времени находились в Лебединском районе. Партизаны зашли в село, очень похожее на то, из которого я сама была родом. Они вывели из хаты старосту, прилюдно его расстреляли и свели со двора всю скотину. Полицаи успели попрятаться. Мы выяснили, где они живут, и тоже реквизировали у них всю живность, включая кур и гусей.

В течение апреля и первой половины мая наш отряд совершил еще шесть таких вот рейдов. Всего было ликвидировано четыре старосты, восемь полицаев, около двадцати пяти немцев и мадьяр. Последний раз наш отряд с боем взял Герасимовку. Там было уничтожено более десятка немцев. В партизаны оттуда ушли семеро мужчин.

Семнадцатого мая мы вышли под город Лебедин. По нашим сведениям, там, в сосновом бору, базировалось одно из подразделений партизанского соединения генерал-майора Наумова. Но вышло так, что отряд наш напоролся на засаду карателей и почти весь был уничтожен. Я и еще двое партизан, Иван Хмелик и Степан Сторожевич, попали в плен.

— Значит, ваш отряд был разгромлен карателями семнадцатого мая, а не чуть больше недели назад, как вы утверждали ранее? — записав что-то на листе бумаги, осведомился младший лейтенант Ивашов.

— Да, — коротко ответила Стефания Слободяник.

— Что было после того как вы попали к немцам в плен? — продолжил допрос офицер контрразведки СМЕРШ.

— Меня, Хмелика и Сторожевича немцы отвезли в Ромны и поместили в лагерь военнопленных, который находился на территории бывшей воинской части. Народу там было много, в большинстве своем красноармейцы. Содержались они в бывших солдатских казармах. Женщин было около полутора десятков. Нас держали отдельно от мужчин.

— Кто охранял лагерь? — спросил Егор Ивашов, опять что-то черкнув на листочке.

— Начальство лагеря, конечно, было немецким, а охраняли его полицаи из западных украинцев, — ответила Стефания и неожиданно зло добавила: — Те еще звери! Многие пленные, даже настоящие украинцы, не понимали их местечкового диалекта. Те красноармейцы, которые в чем-то провинились, предпочитали попасть в лапы к немцам, нежели к этим галичанам. Лютовали они очень, ни к кому жалости не испытывали.

А в нашем женском блоке надзирательницей была женщина-эстонка по имени Ирма. При ней всегда был плетеный кнут. Она выгоняла им женщин на работы, хлестала как скот, так же загоняла в блок вечером после поверки. Однажды забила насмерть девчонку, совсем подростка, посмевшую огрызаться и перечить ей.

— Вас она тоже била?

— Меня — нет.

— Отчего же? — поинтересовался младший лейтенант.

— Я не знаю, — ответила Стефания и пожала плечами. — Ко мне изначально установилось какое-то особое отношение. Меня не пытали, не били, не допрашивали даже, как Хмелика и Сторожевича. Их через несколько дней после допросов отвезли в город и прилюдно повесили на главной площади.

— А вы как-нибудь объясняли себе такое вот отношение к вам немцев и надзирателей? — поинтересовался Ивашов.

Стефания Слободяник посмотрела на младшего лейтенанта и, как ему показалось, очень искренне ответила на его вопрос:

— Нет! Я совершенно ничего не понимала. В Ромнах у меня не было никаких знакомых или родни. — Стефания немного помолчала, собираясь с мыслями, потом продолжила: — Никто не мог похлопотать за меня перед немцами, облегчить мою участь. Некому было об этом говорить с ними. Да немцы и не делали никому никаких исключений. Кроме тех людей, конечно, которые соглашался им служить. Я сама терялась в догадках на этот счет, но никаких объяснений так и не нашла.

— Верится с трудом, — с нескрываемыми нотками сомнения в голосе заметил младший лейтенант Ивашов, переглянувшись с сержантом Масленниковым. — Но ладно, допустим. Продолжайте.

— Через несколько дней ко мне подошла Ирма. Она сказала, что мне разрешено выходить из блока и прогуливаться по двору. Это было большой привилегией, поскольку даже охране лагеря не рекомендовалось без цели перемещаться по территории лагеря.

Я вышла. Меня никто не остановил. Я прошла до мужского блока, потом до столовой и обратно. Никто меня даже не окликнул. Даже часовые, стоявшие на двух сторожевых вышках, попросту были безразличны ко мне и даже не смотрели в мою сторону. — Стефания Слободяник перевела дыхание.

Младшему лейтенанту было заметно, что она сильно волнуется и заново переживает время пребывания в концентрационном лагере.

Затем она немного успокоилась и уже куда более спокойно продолжила:

— Каждый день мы ходили на работы по разборке завалов и очистке территории фабрики «Быстроход». Немцы готовили там еще один лагерь военнопленных, поскольку наш был уже совсем переполнен.

А через несколько дней после разрешения на свободное перемещение по лагерю меня избавили от работ. Вообще ото всех, как тяжелых, так и легких. Женщины стали коситься на меня и обходить стороной.

Я не понимала, что происходит. Вокруг меня образовалась пустота, я была совершенно одна. Как будто все жили в одном мире, а я — в другом. Миры эти никак не пересекались. Так продолжалось целых две недели.

Потом надзирательница Ирма сказала, что комендант лагеря просит меня прийти к нему в кабинет.

«Он не приказывает, а именно просит», — добавила она с непонятной усмешкой.

«Значит, я могу и не пойти?» — спросила я.

«Это ваше право», — ответила Ирма.

Я решила не ходить. Думала, что после этого отказа комендант лагеря изменит свое отношение ко мне, хотя бы обидится, лишит привилегий, что я буду такой же, как и все остальные. Тогда меня перестанут обходить стороной, как прокаженную. Даже думала, что придут автоматчики или полицаи и поведут меня к коменданту лагеря силой, что тоже изменит отношение ко мне остальных женщин. Но никто за мной в этот день так и не пришел. В моем положении ничего не изменилось.

На следующий день комендант лагеря сам заявился в наш блок и вежливо попросил меня последовать за ним. Мне ничего не оставалось делать, как пойти.

— Как звали этого коменданта лагеря? — поинтересовался младший лейтенант Ивашов.

— Его звали Генрих Штайн, — ответила Стефания. — Звания его я не знаю, то ли капитан, то ли майор. Он вполне сносно говорил по-русски. Когда мы оказались у него, следом за нами в кабинет вошли старший лагерный офицер Хеллер и еще один человек, уже пожилой. Он стал с любопытством разглядывать меня, как какого-то невиданного зверька. Этот мужчина тоже был в немецкой офицерской форме, но по-русски говорил чисто и со старорежимными словечками вроде таких, как «не извольте беспокоиться», «покорнейше прошу вас», «благодарю» и другими, им подобными.

Я подумала, что вот сейчас-то они наконец-то начнут допрашивать меня, даже бить, приготовилась к этому. Но Генрих Штайн в первую очередь предложил мне присесть и вежливо поинтересовался, не проголодалась ли я.

«Да, очень проголодалась на ваших харчах», — нарочно дерзко ответила я, чтобы посмотреть, что же будет дальше.

К моему удивлению, комендант лагеря тотчас распорядился накрыть стол. На нем появились два горячих блюда, мясо, овощи, фрукты и открытая бутылка вина.

«Кушайте на здоровье, — сказал комендант Штайн. — А чтобы вас не смущать, мы пока выйдем в соседнюю комнату».

Офицеры вышли. Я накинулась на еду и выпила немного вина. Оно было кислым и мне не понравилось.

Потом меня стало клонить в сон. Когда вернулись Штайн с Хеллером и пожилым офицером, я не сразу сообразила, что они от меня хотят.

Я с большим трудом поняла, что комендант лагеря Штайн просит меня помочь ему в обновлении регистрационных списков военнопленных. Он сказал, что они составлены не очень аккуратно. Мол, должность писаря в штате не предусмотрена. Ему самому и его офицерам этим заниматься некогда. Поэтому не соглашусь ли я заново составить такие списки?

Отнекиваться я не посчитала возможным. Да и вряд ли мой отказ был бы принят. Поэтому я согласилась. Ведь комендант предлагал мне просто переписывать уже готовые бумаги, а что в этом такого преступного? — Тут Стефания посмотрела на младшего лейтенанта Ивашова.

Наверное, она хотела увидеть в его глазах пусть не сочувствие, а хотя бы какое-то понимание того, что в простом составлении списков ничего такого антисоветского нет.

Но Стефания Слободяник не заметила ничего подобного и уныло продолжила:

— Со следующего дня я стала приходить в лагерную комендатуру, где мне предоставили отдельную комнатку, и заново составлять списки заключенных, пребывающих в лагере. Почерк у меня был красивый и понятный, и комендант Штайн остался мною доволен.

Когда я закончила со списком, Штайн поручил мне вынести из него на отдельные листки имена каждого десятого пленного. Я не понимала, зачем это нужно, но вынуждена была так и сделать.

На следующий день на общем построении старший лагерный офицер Хеллер зачитал этот список с моих листочков и велел пленным, перечисленным в нем, выйти из строя. Они шагнули вперед. Хеллер объявил, что с территории лагеря сбежал один пленный. За это будет казнен каждый десятый заключенный. Он добавил, что так будет всегда, когда кто-то совершит побег. Поэтому тем, кто все же имеет мысли об этом, следует помнить, что тем самым они погубят своих товарищей. Потом несчастных отвели на хозяйственный двор и там расстреляли.

Комендант Штайн через надзирательницу Ирму объявил мне благодарность за хорошую работу. Об этом слышали все женщины, находящиеся в нашем блоке.

— И как они отнеслись к тому, что к расстрелу военнопленных вы, так сказать, приложили руку? — поинтересовался младший лейтенант Ивашов.

Он уже понимал, зачем коменданту лагеря военнопленных нужны были эти вот поручения, чего ради он вообще использовал такую тактику в обращении со Стефанией Слободяник. Немцы не особо часто использовали этот метод в своей оперативной работе, но он неизменно оказывался одним из самых эффективных.

— Женщины перестали меня замечать, делали вид, будто я вовсе не существовала, — глухо ответила Стефания. — Они смотрели на меня с ненавистью. Все их разговоры при мне смолкали. Иногда я слышала, как они в спину называли меня фашистской сучкой.

Потом оказалось, что никакого побега из лагеря не было. Немцы просто взяли и расстреляли каждого десятого пленного согласно моим спискам. Но и тогда я еще не понимала, что же действительно хочет от меня комендант лагеря Штайн.

— А когда поняли? — спросил Егор Ивашов.

Стефания довольно долго молчала, потом глухо произнесла:

— Однажды меня вызвал к себе комендант. При нем был тот самый пожилой офицер, говорящий старомодными словечками. Штайн сослался на нехватку людей и послал меня в город с повесткой, в которой были указаны адрес и фамилия. Со мной пошел немецкий солдат, который совсем не знал по-русски.

Мы вышли в город, нашли нужный дом. Я отдала повестку уже немолодому местному жителю по фамилии Полозов. Ему предписывалось немедленно явиться в лагерную комендатуру для допроса. Он посмотрел на немца, потом на меня, собрался, и мы пошли. Полозов сильно хромал, и идти ему было довольно тяжело.

Когда мы вошли на территорию лагеря, я увидела, что там, на бывшем плацу для строевых занятий, стояла виселица, только что сколоченная. Полицаи схватили Полозова и подвели к ней.

Рядом с виселицей стоял пожилой офицер.

Он посмотрел на Полозова и спросил:

«Узнаешь меня, комиссар?»

«А-а, ваше благородие, — посмотрев на офицера, произнес Полозов. — Теперь вы, стало быть, германцам прислуживать изволите?»

«Я готов прислуживать хоть самому черту, — ответил пожилой офицер. — Только бы очистить мою родную землю от таких мерзавцев, как ты».

«Нет здесь никакой твоей земли, — сказал Полозов и сплюнул. — А германцев мы скоро выгоним с моей Родины».

«Ты этого уже не увидишь», — заключил пожилой офицер и кивнул полицаям.

Те подвели Полозова к виселице, поставили его на табурет, накинули ему на шею петлю.

«Ничего не хочешь сказать напоследок, комиссар?» — спросил пожилой офицер.

«А пошел ты…» — ответил Полозов.

«Да нет, это ты пошел… куда повыше», — сказал офицер и самолично выбил табурет из-под ног Полозова.

Я отвернулась, так как не могла на это смотреть.

К нам подошли комендант Генрих Штайн и старший лагерный офицер Хеллер.

«Спасибо вам за то, что помогли выявить врага-коммуниста», — сказал мне комендант Штайн.

«Я не помогала выявлять, — ответила я. — Я только передала ему вашу повестку».

«Не стоит умалять вашего участия в поимке опасного врага, — не согласился со мной комендант Штайн. — Весь город видел, как вы вели этого Полозова к нам, после чего он был повешен. А до этого именно вы составляли список заключенных, подлежащих расстрелу».

«Но я же не знала ничего этого», — сказала я.

«Знали вы или нет — это уже не имеет никакого значения, — с усмешкой проговорил Генрих Штайн. — Никто не поверит, что вы не наша сотрудница, исполняющая наши поручения, которые на первый взгляд казались ей вполне невинными».

Вот тогда я и поняла, что опутана прочной паутиной, стала предательницей и дороги назад у меня уже нет. — Стефания Слободяник замолчала.

Первым паузу нарушил младший лейтенант Ивашов.

— И вы стали уже сознательно работать на немцев, так? — спросил он.

— Да. К тому времени мне уже некуда было деваться.

— Какие они давали вам задания?

— В основном разведывательного характера.

— А точнее?

— Я опять должна была под видом беженки ходить по селам и выявлять людей, ненавидящих немцев. Мне надо было установить, каким образом они связываются с партизанскими отрядами, чтобы потом узнать и про места их базирования, — последовал ответ.

— И как, успешно? — не без злобного чувства задал вопрос оперуполномоченный полковой контрразведки СМЕРШ младший лейтенант Ивашов.

— Да, — просто ответила женщина. — Мной было выявлено местонахождение двух небольших партизанских отрядов.

— Они были уничтожены? — спросил Егор Ивашов, и его взгляд уперся в лоб Стефании Слободяник.

— Я этого не знаю. В мою задачу входило только найти те места, где базировались отряды, — проговорила женщина совершенно безучастно.

Младший лейтенант хорошо видел, что Стефанию ничуть не интересуют те чужие жизни, которые оборвались по ее вине. А может, она гнала такие мысли прочь, не желала досаждать себе скверными воспоминаниями.

— Кто работал с вами уже как с агентом немецкой разведки? — спросил Ивашов.

Ему с большим трудом удавалось не поменять тон разговора на иной, куда более жесткий. Перед ним сидел враг. Пусть даже это была женщина, но младший лейтенант контрразведки СМЕРШ не испытывал никакого сочувствия к этой особе. Не было для нее и прощения.

— Тот самый пожилой офицер, которого я видела в лагере военнопленных, — ответила Стефания Слободяник.

— Как его звали?

— Я не знаю. Подчиненные называли его господином ротмистром.

— Вы знаете, к какому подразделению немецкой разведки он был приписан?

— Нет, не знаю.

— Кто еще с вами работал? — спросил опер-уполномоченный полковой контрразведки и в упор посмотрел на женщину.

— Еще один русский, помоложе, — ответила она.

— Как его звали?

— Олег Павлович. Но это не было его настоящее имя, — сказала Стефания Слободяник.

— Он был военный, штатский? — поинтересовался Ивашов.

— Не знаю, — ответила Слободяник. — Он ходил в костюме в полоску. Я никогда не видела его в военной форме.

— Чем этот Олег Павлович с вами занимался?

— Он учил меня разбираться в оружии, топографических картах и еще ориентированию на местности.

— Ясно, — протянул младший лейтенант Ивашов и осведомился: — Каким было ваше последнее задание?

— Разведать, где в районе села Терешковка находятся передовые позиции Красной армии, какая у них имеется техника, и что за оборонительные сооружения они строят.

Стефания Слободяник почти выполнила задание, когда была обнаружена солдатами из взвода пешей разведки пятьсот двадцатого полка. Что ж, в этом деле Егору Ивашову, оперуполномоченному полкой контрразведки СМЕРШ, все было понятно.

Рассказ Стефании получился долгим. Наконец-то она смолкла и посмотрела на младшего лейтенанта Ивашова с каким-то облегчением и отчаянием.

В ее взоре явно читалось:

«А теперь будь что будет».

Похоже, что собственная судьба в этот момент ее мало интересовала.

Егор Ивашов переглянулся с сержантом Масленниковым. В изобретательности немцам не откажешь, умеют вербовать агентов. Вон в какую петлю они заманили молодую женщину, которой придется ответить за все содеянное ею по всей строгости военного времени.

Какое-то время младший лейтенант Ивашов занимался оформлением дела Стефании Слободяник с грифом «измена Родине» для передачи его в дивизионный военно-полевой суд.

С весны сорок третьего года приказом Верховного Главнокомандующего делами предателей Родины и их пособниками, в каковую категорию подпадала Стефания Григорьевна Слободяник, занимались именно такие суды. Решение их было скорым и неумолимым. К тому же Стефания Слободяник состояла на службе у немцев в качестве агента-разведчика и уже не являлась гражданским лицом.

Пока Егор Ивашов писал, Стефания сидела молча и безучастно разглядывала пол возле своих ног.

Когда же младший лейтенант закончил свое дело, женщина подняла голову и спросила:

— Куда меня теперь?..

— Вас будет судить военно-полевой суд, — сухо ответил младший лейтенант Ивашов.

— Меня расстреляют? — В этом вопросе явно сквозило безразличие и какая-то коровья покорность.

— Я не знаю, — не сразу ответил Егор Ивашов.

Стефания сумела-таки выдавить из него каплю жалости. Ей бы детей рожать да мужа любить, а оно вон что получилось. Не все в этой истории просто, но во многом виновата она сама.

У Егора вдруг разом упало настроение. Он посмотрел на Масленникова. Тот тоже выглядел задумчивым и хмурым.

— Сержант, приказываю передать Стефанию Слободяник в дивизионный отдел СМЕРШ! — отчеканил младший лейтенант.

— Есть! — ответил Масленников, поднявшись. — Чего сидим? На выход!

Через полчаса сержант вернулся, сел в свой уголок и пару минут молчал, потом пробурчал невесело:

— Жалко бабу. Не повезло ей.

Ивашов услышал это, но промолчал.

— Такое могло случиться и с кем-нибудь другим, — проговорил сержант Масленников.

— А случилось конкретно с ней, — сам не зная зачем, произнес Егор Ивашов с непонятной злобой.

Что командир имел в виду и почему так злился, осталось для сержанта Масленникова не очень понятным.

Но ради подержания разговора он ответил:

— Да, случилось.

— А ведь она несколько раз имела возможность сбежать, — словно оправдываясь, одно-временно споря с оппонентом внутри себя, убежденно произнес Егор Ивашов. — На первом же задании могла послать этого господина ротмистра в задницу и удрать к нашим. Но вот видишь, осталась. Побоялась.

— Конечно, побоялась. Повязана же была намертво по рукам и ногам, — сказал сержант Масленников. — Да и куда от людей-то сбежишь? Ее бы все равно рано или поздно вычислили, привлекли бы за пособничество фашистам и покарали бы.

— С другой стороны, что было бы, не попадись она на глаза нашим разведчикам? — опять так, словно он убеждал себя в чем-то, проговорил оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ младший лейтенант Ивашов. — Эта особа выполнила бы задание и вернулась бы к своему господину ротмистру, — ответил Егор на свой собственный вопрос. — Там, за Терешковкой, опять полегли бы люди. Добавилось бы еще горя, а его и так через край. Интересно, кто он такой, этот самый человечек?

— Из бывших, наверное. Из беляков, — подал голос из своего угла сержант Масленников.

— Скорее всего. Любопытно было бы познакомиться с ним поближе.

Что ж, дело сделано. Вражеский агент пойман и изобличен. Но все равно на душе у младшего лейтенанта было прескверно.

Глава 12. Вербовка ефрейтора Ральфа Херманна

Старший лейтенант Скрынников пришел к младшему лейтенанту Ивашову к обеду.

— Раньше прибыть не мог. Был занят, — ответив на рукопожатие, сказал он. — Сам понимаешь, служба! Ну и где этот твой ефрейтор из секретного отдела штаба армейского корпуса?

— Ты знаком с его историей? — спросил Егор.

— В общих чертах, — ответил старший лейтенант.

— Хорошо. Федор Денисович! — обратился Ивашов к сержанту Масленникову. — Приведи к нам немца и попроси у капитана Олейникова от моего имени писаря-переводчика Холодкова. Часика на… — Егор посмотрел на старшего лейтенанта Скрынникова.

— Два, — произнес тот.

— На два, — повторил Егор Ивашов.

Помощник оперуполномоченного полковой контрразведки СМЕРШ сержант Масленников привел ефрейтора Ральфа Херманна минут через двадцать.

Старший лейтенант Скрынников усадил немца напротив себя и принялся его рассматривать. Пока сержант Масленников ходил за переводчиком, Скрынников так и сидел, не сводил глаз с ефрейтора и не говорил ни слова.

Херманн вначале вроде бы не особо волновался, вопросительно посматривал на русского офицера и ожидал вопросов. Потом лицо немца порозовело, он стал ерзать и отводить взгляд. Оно и понятно. Ефрейтор вермахта не барышня какая-нибудь, чтобы так его разглядывать.

Наконец-то пришел Масленников и привел с собой писаря-переводчика Холодкова.

— Хочу сразу предупредить вас, товарищ солдат, что все, о чем здесь будет говориться, должно содержаться в строжайшей тайне, — заметил старший лейтенант Скрынников, повернувшись к Холодкову.

— Я в курсе. Не в первый раз, — заметил переводчик.

— Вот и отлично! Сейчас вы напишете расписку в том, что обязуетесь не разглашать секретную информацию, которую услышите. В противном случае ваш поступок будет приравнен к измене Родине, и вы будете попросту расстреляны.

Переводчик услышал эти слова и нахмурился.

— Что-нибудь не так? — спросил старший лейтенант, строго посмотрев на него.

— Прежде я не писал никаких расписок. Может, вам кто-нибудь другой переводить будет? — проговорил Холодков.

Всем было видно, что он крепко напуган.

— Нельзя, — сказал как отрезал старший лейтенант Скрынников. — Вот вам лист бумаги. Пишите.

Старший лейтенант продиктовал рядовому Холодкову текст расписки, велел ему поставить на этой бумажке сегодняшнюю дату и расписаться. Потом он сложил листок, уже ставший документом, вчетверо, спрятал его в нагрудный карман, холодно и многозначительно посмотрел сперва на Холодкова, а потом и на Ральфа Херманна. Писарь безрадостно, печально вздохнул и опустил плечи.

Взгляд его выражал одно:

«Вот это я вляпался так вляпался!».

— Мы как, часа за полтора управимся? — спросил сержант Масленников. — Капитан Олейников просил долго переводчика не задерживать. Он же у него писарь, человек нужный, просто незаменимый.

— Мы постараемся, — ответил старший оперуполномоченный отдела контрразведки СМЕРШ сто шестьдесят седьмой дивизии.

Он по-прежнему не сводил пристального взгляда с физиономии ефрейтора Херманна и сказал, обращаясь к нему:

— Итак, вы добровольно перешли на нашу сторону, не желая больше воевать. Так?

— Так.

Рядовой Холодков перевел сначала вопрос старшего лейтенанта, а потом и ответ немца.

— Но вы еще и ненавидите Гитлера, — без всякой вопросительной интонации произнес старший оперуполномоченный отдела дивизионной контрразведки СМЕРШ.

— Да. Я считаю, что он принес Германии неисчислимые беды, которые расхлебывать придется простым немцам.

— Верно считаете, — согласился старший лейтенант Скрынников. — А вы не хотите, чтобы этих бед было меньше?

— Этого хочет каждый честный немец, — ответил ефрейтор Херманн.

— Похвальный ответ. Значит, вы считаете себя честным человеком.

— Да. И таких людей, как я, в Германии немало.

— Возможно. Согласитесь, что одного желания что-то изменить недостаточно, — со скрытым значением констатировал Скрынников.

— Вы намекаете на то, что нужно еще и что-то делать? Я правильно понял ваш вопрос? — спросил Ральф Херманн и посмотрел на старшего лейтенанта Скрынникова.

Ефрейтор сразу уловил значимость предыдущей фразы офицера, ведущего допрос.

— Именно так.

— Но что я могу сделать в моем сегодняшнем положении?

— Очень многое, — ответил старший лейтенант. — Ваши действия реально могут приблизить конец войны и тем самым значительно уменьшить те беды простых немцев, которые принес им Гитлер.

— Что вы имеете в виду? — спросил Ральф Херманн и нервно моргнул.

— Я имею в виду наше с вами сотрудничество, — просто и совсем недипломатично ответил старший лейтенант Скрынников. — То есть сотрудничество с советской военной контрразведкой СМЕРШ. Ее здесь представляем мы, старший лейтенант Скрынников и младший лейтенант Ивашов, — проговорил Станислав Николаевич, поведя головой в сторону Егора.

Теперь уже немец уставился на Скрынникова. Он смотрел на него неотрывно и довольно долго. Что творилось в голове у ефрейтора, какие мысли там бродили, было неведомо ни Станиславу Николаевичу Скрынникову, ни Егору Фомичу Ивашову, ни тем более сержанту Масленникову и писарю-переводчику Холодкову. Испуг бывшего учителя не проходил, а лишь все больше нарастал.

Лицо же ефрейтора Херманна выражало лишь удивленное недоумение, но никак не какое-либо движение мысли. Затем он набрался решительности и очень четко, без какого-либо намека на сомнение произнес:

— Я согласен.

Старший оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ Станислав Николаевич Скрынников удовлетворенно откинулся на спинку стула и проговорил деловым тоном:

— Хорошо. Теперь вам надлежит дать подписку о неразглашении факта того, что у нас с вами установлен контакт, и нами получено ваше согласие на сотрудничество. Добровольное сотрудничество! — добавил Скрынников и спросил: — Правильно я понимаю?

— Да, — коротко и твердо ответил Херманн.

— Тогда давайте уладим с вами еще одну небольшую формальность, — заявил Станислав Николаевич. — Теперь нужно придумать вам оперативный псевдоним.

— Я ведь служил при штабе. Может, подойдет псевдоним Штабной? — предложил через переводчика Ральф Херманн.

— Штабной? — Старший оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ задумался и чуть поправил немца: — Может, Штабист?

— Штабист, — почти чисто повторил Херманн и улыбнулся. — Что ж, я не против.

Подписку ефрейтор Ральф Херманн дал без малейшего промедления. Хотя ему, конечно, нужно было весьма крепко подумать, прежде чем пойти на такой решительный и ко многому обязывающий шаг. Надо полагать, ефрейтор Ральф Херманн все хорошо обмозговал заранее. Ведь у него имелось более чем достаточно времени на то, чтобы определиться со своей дальнейшей судьбой. Ну а то недоуменное удивление, которое он изобразил после предложения старшего лейтенанта Скрынникова о сотрудничестве с советской военной контрразведкой, было скорее всего попросту наигранным.

Подготовка к возвращению ефрейтора Ральфа Херманна на прежнее место службы, то есть в секретный отдел штаба одиннадцатого армейского корпуса восьмой полевой армии генерал-полковника Отто Велера, началась почти тотчас по подписании им документа о добровольном сотрудничестве с советской военной контрразведкой. Да, в тот же самый день.

К немалому удивлению Скрынникова и Ивашова, этот Ральф оказался парнем очень смышленым, все схватывал налету. По прошествии всего-то трех дней занятий с офицерами-смершевцами он уже говорил с ними на одном языке. Языке разведки.

У старшего лейтенанта Скрынникова имелся свой план, вернее, два: «А» и «Б». Так назвал их он сам.

По плану «А» Ральф Херманн должен был вернуться в часть, после получения доступа к секретным документам армейского корпуса сделать с них копии и уйти с ними за линию фронта.

Конечно, Скрынников и Ивашов отдавали себе отчет в том, что Ральф Херманн будет тщательно проверен. Он ведь станет изображать из себя везунчика, баловня судьбы, которому удалось вырваться из русского окружения и пробраться к своим. Германская контрразведка тоже не дремлет. Свою работу она делает весьма умело и качественно.

Поэтому офицеры контрразведки СМЕРШ много времени уделяли отработке легенды немецкого ефрейтора. Они раздумывали, как ему удалось пройти не менее сорока пяти километров на запад по незнакомой местности, без знания русского языка, по какому пути он шел, что по дороге видел, сколько сел обогнул. Тут требовалась детальность, следовало учесть каждую мелочь. Именно плохо отработанная легенда является причиной доброй половины всех провалов.

Несколько раз, выпросив штабной автомобиль, Ивашов со старшим лейтенантом Скрынниковым и Ральфом Херманном выезжали по пути предполагаемого следования ефрейтора к немецким позициям. Агент Штабист должен был своими глазами посмотреть на то, что ему по легенде предполагалось видеть и знать.

По плану «Б» ефрейтор Ральф Херманн по возвращении в свою часть, прохождении проверки и получении доступа к секретным документам и планам гитлеровского командования должен был приготовить копии с секретных документов, собрать максимум прочей важной информации и передать все это советской контрразведке через связника. После этого Ральф Херманн оставался при штабе армейского корпуса. Его можно было бы использовать неоднократно, что выглядело весьма заманчиво. В этом случае эффективность Херманна возрастала в несколько раз.

Но тут имелся и определенный риск. Пришлось бы раскрывать перед ним нашего глубоко законспирированного агента-связника. Если немецкий ефрейтор провалится или, хуже того, окажется засланным агентом абвера, то он непременно сдаст засвеченного человека немецкой контрразведке. Этого допускать никоим образом не следовало. Провал связника мог обернуться крахом всей разведывательной сети, раскинутой во фронтовой зоне фрицев и в их ближнем тылу.

Так или иначе, но оба плана старшего лейтенанта Скрынникова предстояло согласовать с руководством СМЕРШ армейского звена. Там эти соображения наверняка будут сперва серьезно подкорректированы, а затем переданы наверх. Именно управление контрразведки СМЕРШ Воронежского фронта вместе с его штабом будет решать, как можно максимально эффективно использовать немецкого ефрейтора, согласившегося на сотрудничество.

Станислав Николаевич просил в своем рапорте ускорить решение по предварительным планам. При этом он твердо знал, что заключение получит лишь через несколько дней, никак не ранее.

Сидеть сложа руки было не в характере ни старшего лейтенанта Скрынникова, ни младшего лейтенанта Ивашова. Поэтому они решили перечитать все материалы дела на немецкого перебежчика и попытаться найти в них то, что пока ускользало от их внимания.

Настораживало их и то обстоятельство, что сам Ральф Херманн настаивал на принятии варианта «Б», то есть на том, чтобы остаться при штабе армейского корпуса. Как же прикажете это понимать? Сперва Ральф Херманн говорил, что хочет остаться в Сумах, помогать Алевтине, жить вместе с ней. Теперь он вдруг выбирал вариант сотрудничества с советской контрразведкой, отнюдь не предполагающий возвращения на советскую территорию.

Как же в таком случае Алевтина и его чувства к ней? Каково истинное желание немецкого перебежчика: остаться или вернуться к своим? Может, он просто разлюбил девушку и решил вернуться? В жизни всякое случается.

Логика тут заметно хромала. У офицеров контрразведки СМЕРШ оставались серьезные вопросы к этому немцу. Их обязательно надлежало разрешить.

— Я согласен с тем, что его поведение непоследовательно, — проговорил Егор Ивашов, выслушав умозаключения старшего лейтенанта Скрынникова. — Но оно является таковым лишь в том случае, если ефрейтор Ральф Херманн действительно перебежчик, ненавидящий Гитлера и влюбленный в Алевтину Симонюк. Но давай предположим, что он немецкий агент. Этот фрукт воспользовался симпатией к нему девушки, которую якобы спас из лап пьяных солдат. Он был оставлен на нашей территории именно для того, чтобы попасть в нашу оперативную разработку и якобы сделаться нашим агентом. В этом случае его поведение вполне поддается логическому объяснению.

— Именно, Егор Фомич! Точно так оно и есть! — воскликнул старший лейтенант Скрынников и одобрительно хлопнул Ивашова по плечу. — Ненависть к Гитлеру и серьезные чувства к Алевтине Симонюк — всего лишь повод, оправдывающий его предательство по отношению к своим. В действительности же это часть большого хитроумного плана немецкой разведки. Эти милые ребята намеренно подсовывают нам своего агента для дальнейшей его перевербовки. Что получается в результате? — Старший оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ Скрынников встретился взглядом с Егором Ивашовым. — В итоге у них двойная удача. Агент, перевербованный советской контрразведкой, ведет с нами игру в интересах абвера, да еще и получает на блюдечке нашего связного, а то и всю сеть. Ничего не скажешь, умеют немцы работать.

— Но это только наши догадки, Станислав Николаевич, — резонно заметил младший лейтенант Ивашов. — Фактов-то нет.

— Фактов пока нет, — хоть и с оговоркой, но все же вынужден был согласиться с Егором старший оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ. — А вот догадки у нас имеются, причем весьма серьезные. Мы обязаны их проверить. — Старший лейтенант Скрынников на какое-то время задумался, полистал бумаги из дела, почитал их, а затем вдруг полюбопытствовал: — А ты не находишь, что история нашего ефрейтора Херманна во многом похожа на то, что произошло когда-то с этим венгром?.. Как его? — Станислав Николаевич нашел в деле нужный листок. — Ага, Фредек Балош. — Скрынников снова углубился в бумаги.

Егор Ивашов в это время впал в раздумья.

«А ведь верно, черт побери! Не возьми мы этого Ральфа Херманна в оперативную разработку, он попросту остался бы здесь жить. Вначале на правах пленного, сдавшегося добровольно. Потом этот парень адаптировался бы, стал бы обыкновенным гражданином города Сумы.

Лучшего прикрытия и придумать сложно. Если он в действительности является агентом абвера, то стал бы собирать для немецкой разведки важную информацию. Потом Ральф Херманн через своего связника, возможно, того самого венгра Балоша, переправлял бы ее за линию фронта.

Он осел бы здесь точно так же, как и Балош, тоже некогда бывший военнопленным. Женился бы, наверное, на Алевтине Симонюк, как в свое время Фредек Балош на Наталье Хомченко». Егор Ивашов посмотрел на Скрынникова и заявил:

— Все в точности, прямо как под копирку, только с разницей в двадцать пять лет!

— Ну вот, проникся наконец-то — заявил Егору старший лейтенант Скрынников. — Только здесь имеется еще одно дополнение. Как двадцать лет назад у чекистов не было никакой оперативной информации на этого Фредека Балоша, так и у нас сегодня нет ничего на этого Ральфа Херманна. Но мы не можем ждать, пока наш друг-ефрейтор или кто-то из его команды на чем-то проколется. У нас нет никакой гарантии, что такие опытные шпионы — если, конечно, они таковыми являются — вообще допустят в ближайшее время какой-нибудь промах.

— И что ты предлагаешь? — спросил Ивашов.

— Нужно спровоцировать ситуацию, при которой кто-то из них вынужден будет раскрыться, — предложил старший оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ.

— Согласен. — Младший лейтенант Ивашов явно загорелся идеей Скрынникова. — А давай, Станислав Николаевич, скажем сегодня Херманну, что завтра мы его отправляем к своим. Мол, обучение ты прошел успешно, легенда полностью отработана, нами получен приказ об отправке тебя на выполнение задания. Если он вражеский агент, то обязательно должен будет поставить своих кураторов в известность о скором переходе линии фронта. Ведь при этом с ним всякое может случиться. Его запросто могут пристрелить свои же! Значит, Херманн будет вынужден каким-то образом выйти на своего связника, чтобы тот предупредил кого следует о его переходе через линию фронта. Мне думается, что это скорее всего будет радиограмма, потому что курьер может не успеть по времени.

— Придумано неплохо, — согласился старший лейтенант Скрынников, одобрительно посмотрев на Егора Ивашова. — Поглядим, какова будет реакция нашего ефрейтора на такую новость. — Станислав Николаевич вдруг задумался, потом спросил: — Наблюдение за Балошами и их домом продолжается?

— Так точно! — ответил Егор Ивашов.

— Это хорошо, — проговорил старший лейтенант. — Надо будет присмотреть еще и за Алевтиной Симонюк.

— Зачем? — Егор Ивашов не понял мысль Скрынникова. — Симонюк — девушка правильная, боролась против немцев как могла. Она не станет предательницей ни при каких обстоятельствах.

— Согласен с тобой, — проговорил старший лейтенант Скрынников. — Но Херманн может использовать ее и…

— Втемную! — догадался Ивашов.

— Именно, — подтвердил Станислав Николаевич и продолжил свою мысль: — Вот, смотри, Егор Фомич. Ефрейтор Ральф Херманн влюблен в Алевтину и остался в Сумах во многом из-за нее. Выдерживая эту легенду, перед отправкой за линию фронта он обязательно захочет с нею попрощаться. Это вполне естественно для влюбленного человека. Да и оснований на то, чтобы запретить ему это, у нас нет никаких. Ведь мы поверили Ральфу. Алевтине мы тоже полностью доверяем. При встрече он обязательно попросит ее передать Балошам какое-нибудь вполне безобидное сообщение, что-то вроде: «Прощайте, спасибо за все хорошее». Или: «Век буду о вас помнить». Словом, что-то такое, что будет содержать намек на его отъезд. Если Балош связной Херманна, то он все поймет.

— А мы проследим за Алевтиной. Если она после свидания с Херманном пойдет к Балошам, то это будет означать, что наши подозрения небезосновательны, — продолжил за Скрынниковым Егор Ивашов.

— Именно так, — согласился Станислав Николаевич.

— Неплохо бы знать, что она скажет Балошам. Или передаст, если это будет записка, — проговорил младший лейтенант Ивашов.

— Верно! Об этом мы спросим у нее самой, — весело произнес старший лейтенант Скрынников. — Если это будет записка, попросим ее нам показать. Извини, мол, девушка, служба у нас такая. Хоть Ральф Херманн и честный человек, но все же немец. Мы обязаны соблюдать служебные предписания. В общем, найдем что сказать, чтобы зря не напугать девушку.

— Согласен, — ответил Егор Ивашов. — Ну так что, зовем немца?

— А чего? Зови! — Сказал старший оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ и усмехнулся.

Ему все больше нравилось работать вместе с младшим лейтенантом Ивашовым.

Глава 13. Планы и реальность

— Присаживайтесь, товарищ Херманн. — Старший лейтенант Скрынников был весьма предупредителен и вежлив.

Новоиспеченному агенту советской военной контрразведки было понятно, что далее последует серьезный разговор. Он подобрался. Обращение «товарищ», которое сейчас прозвучало, многое проясняло. Ему, кажется, поверили. Возможно, русские уже получили приказ от начальства о его отправке за линию фронта.

Так оно и оказалось.

Офицер в звании старшего лейтенанта чуть походил по комнате, чтобы, наверное, собраться с мыслями, и заявил:

— Товарищ Херманн, сегодня нами получен приказ руководства о вашем возвращении за линию фронта. Отправляетесь завтра в шесть ноль-ноль. До наших передовых позиций вас будет сопровождать младший лейтенант Ивашов. Командиры подразделений Красной армии, расположенных на соответствующем участке фронта, нами проинформированы. При переходе в вас якобы будут стрелять. Не беспокойтесь, это лишь для реалистичности всего происходящего. Разумеется, ни одна пуля вас не заденет. — Станислав Николаевич выдержал паузу, во время которой его лицо сделалось словно высеченным из камня, потом приблизился к немцу и продолжил: — От имени советского командования и от себя лично хочу пожелать вам удачи и плодотворной работы во имя советского государства и Германии, свободной от фашизма. — Когда старший лейтенант Скрынников говорил эти слова, голос его звучал с пафосными металлическими нотками.

Станислав Николаевич твердо глянул в лицо Херманна и протянул ему руку для пожатия. Немец дождался перевода писаря Холодкова, уже начавшего помалу привыкать к миссии переводчика отдела контрразведки СМЕРШ. Егор Ивашов опять выпросил его на полчаса у помощника начальника штаба по личному составу капитана Олейникова. Херманн выслушал Холодкова, кивнул и крепко пожал руку, протянутую ему.

Потом все уселись возле стола.

После недолгого молчания Ральф Херманн спросил, по какому варианту ему придется работать.

— Не думайте сейчас об этом, — серьезно, но с явным оттенком добродушия произнес старший лейтенант Скрынников. — Сосредоточьтесь пока на ближайших задачах. Вам придется успешно перейти линию фронта, добраться до города Ромны, пройти проверку и восстановиться в секретном отделе штаба вашего одиннадцатого армейского корпуса. Потом мы свяжемся с вами через нашего человека, и вы получите от него конкретные инструкции.

— Как и когда это должно произойти? — задал резонный вопрос Ральф Херманн.

— После того как вернетесь в штаб армейского корпуса, каждую субботу в восемь вечера вы должны будете приходить в кафе, расположенное около кинотеатра, который до войны носил имя Чапаева, и в течение сорока минут неспешно пить кофе, — ответил Скрынников. — В один из этих дней к вам подойдет человек и спросит: «Кофе сегодня не сильно горький?» Это пароль. Запомните его. А вы должны будете ответить ему так: «Нет. Кофе вполне нормальный». Это отзыв.

Ральф Херманн повторил:

— Нет. Кофе вполне нормальный.

— Хорошо, — произнес старший лейтенант Скрынников. — После обмена условленными фразами человек, подошедший к вам, выйдет из кафе и неторопливо двинется по улице. Вы должны будете следовать за ним, не упускать его из виду. Когда он свернет в проулок или арку, вы сделаете то же самое. После того как связник удостоверится в том, что за ним и вами никто не следит, он дождется вас и передаст инструкции насчет того, что вам надлежит сделать в ближайший период. Еще этот человек назовет вам место и время вашей следующей встречи. Вот, собственно, пока и все.

Ральф посмотрел на Холодкова, дождался перевода слов старшего лейтенанта, потом кивнул Скрынникову. Мол, я все понял, не беспокойтесь.

— Вот и славно, — заключил Станислав Николаевич. — А теперь, товарищ Херманн, отдыхайте, набирайтесь сил. Завтра нам всем предстоит очень трудный день.

— У меня к вам будет одна просьба, — после небольшой паузы произнес немец.

— Да? — Старший лейтенант Скрынников доброжелательно посмотрел на него.

Он уже начинал опасаться, что немец не заведет разговор о прощальной встрече с Алевтиной Симонюк. Но Станислав Николаевич зря переживал. Ральф Херманн как раз и попросил дать ему возможность увидеться с Алевтиной.

— Ничего не имею против, товарищ Херманн. — Скрынников понимающе улыбнулся, глянул на Егора Ивашова и поинтересовался: — А вы как на это смотрите, товарищ младший лейтенант?

— Я тоже не против, — ответил Ивашов. — Только помните, товарищ Херманн, что вы давали подписку о соблюдении секретности вашего теперешнего статуса. Никаких разговоров о вашем задании при встрече с Алевтиной Симонюк вами вестись не должно.

— Я это хорошо понимаю, — ответил Ральф Херманн.

— А как вы объясните девушке ваш скорый отъезд из города? — осведомился старший лейтенант Скрынников.

— Я скажу, что меня почему-то переводят в другой лагерь, — чуть подумав, проговорил Херманн.

— Нет, это не годится, — ответил Станислав Николаевич. — Не ровен час, она еще поедет за вами. Вы ведь не хотите причинять такие неудобства девушке, которая вам нисколько не безразлична?

— Не хочу, — согласился Ральф Херманн.

Старший лейтенант Скрынников одобрительно кивнул и сказал:

— Давайте объясним это иначе. Вы ведь служили в секретном отделе штаба армейского корпуса. Поэтому вас забирает к себе отдел контрразведки СМЕРШ, действующий при штабе армии. Там хотят еще раз как следует допросить вас. Мол, Алевтина, не волнуйся. Побеседуют и отпустят. Хорошо? — предложил Станислав Николаевич.

— Хорошо. Я так ей и скажу, — согласился Ральф Херманн.

— Вот и договорились, — сказал старший лейтенант Скрынников и посмотрел на Масленникова, как обычно, тихо сидящего в своем уголке. — Прямо сейчас и идите прощаться. Сержант вас проводит.

— Спасибо, — душевно поблагодарил немец.

— Да не за что, товарищ Херманн, — ответил Станислав Николаевич и довольно усмехнулся.

Внутренне, конечно.

Сержант Масленников проводил товарища Херманна до дома, в котором жила Алевтина. Внутрь он заходить не стал, проявил деликатность, сел на лавочку у калитки и сказал новому товарищу по оружию, чтобы тот не торопился. Мол, прощайся по-мужски, как и положено. Немец кивнул в знак того, что все понял, благодарно улыбнулся, вошел во двор, поднялся на крыльцо и постучал в дверь.

Известие Ральфа об отъезде застало Алевтину врасплох.

Она явно растерялась и засыпала своего обожаемого немца вопросами:

— Когда?..

— Завтра утром, — подобрал русские слова Ральф.

— Куда?

— Армия. Штаб, — ответил немец, как уж смог.

— Тебя забирают в штаб армии? — уточнила Алевтина.

— Да.

— Зачем?

— Там меня будут снова допросить.

— Надолго?

— Я не знаю, — ответил Ральф.

Алевтина все поняла. Ральфа завтра увезут на допрос в штаб армии. Когда он вернется, и произойдет ли это вообще — неизвестно.

«Конечно, идет война, Ральф из стана врагов, но ведь он сам перешел к нашим и рассказал все, что знал! — раздумывала девушка. — Это обязательно надо учитывать. Разве нельзя оставить Ральфа в покое? Ведь он уже столько всего перенес! В общем, я завтра же пойду и буду просить, нет, даже требовать, чтобы Ральфа вернули в Сумы, ко мне. Только вот куда идти и у кого требовать?»

— Я хочу… — начал Херманн, запнулся, не нашел русских слов и проговорил что-то по-немецки.

Алевтина поняла его по-своему, абсолютно по-женски, и стала расстегивать пуговички платья.

Он задержал ее руку и сказал:

— Тебе надо сходить к моим знакомым и сказать им, что я уезжаю завтра утром. — Когда Ральф волновался, у него почему-то куда лучше получалось говорить по-русски.

— А каким твоим знакомым мне это передать? Где они живут? — осведомилась девушка.

— Балоши. Курск-штрассе.

— Поняла, — проговорила Алевтина. — Я однажды видела, как ты к ним приходил.

Ральф удивленно и чуть настороженно посмотрел на нее.

— Ну да, — улыбнулась девушка. — Я шла на работу и видела, как ты заходил в тот дом. Так что не беспокойся, я передам им, что ты уезжаешь.

Херманн хотел что-то сказать, но передумал. Через минуту он уже сам расстегивал пуговички на ее платье.

Сержант Масленников отвел его обратно через полтора часа.

Егор Ивашов решил следить за домом Алевтины из соседнего здания. Там на втором этаже как раз пустовала одна квартира, окна которой выходили на улицу.

Масленников успел вернуться к командиру. Он вооружился биноклем, стоял у окна и внимательно смотрел на дверь дома, в котором жила Алевтина.

Сержант вдруг встрепенулся, затем замер.

— Что там? — спросил младший лейтенант, подойдя к нему.

— Она вышла из дома.

Младший лейтенант Ивашов посмотрел на сержанта Масленникова и осведомился:

— Куда она идет, как по-твоему?

— Пока неизвестно.

— Что ж, давай спустимся и пойдем за ней, только поаккуратнее.

Сержант кивнул и спрятал бинокль в полевую сумку.

Близился вечер. Алевтина шла довольно быстро, не оглядываясь. Наверное, она хотела сходить к Балошам и вернуться домой до темноты.

Прибавили шагу и Ивашов с Масленниковым. В переулке Рабочем, который упирался в улицу Курскую, они догнали девушку.

— Здравствуйте, — сказал Егор, легонько придержал ее за руку и спросил: — Вы, случайно, не к Балошам направляетесь?

— К ним, — немного удивленно ответила девушка. — А вы откуда знаете?

— А зачем вы к ним идете? — осторожно поинтересовался Ивашов, проигнорировав вопрос.

— Ральф просил передать им, что завтра уезжает, — ответила Алевтина.

— И все? — Егор Ивашов внимательно посмотрел на нее.

— И все, — ответила девушка слегка удивленно.

— Хорошо, ступайте, — сказал младший лейтенант, переглянувшись с сержантом Масленниковым.

— А он скоро вернется? — с надеждой спросила Алевтина Симонюк.

— Думаю, что скоро, — стараясь быть убедительным, ответил Ивашов. — А вы, пожалуйста, не говорите никому о том, что видели нас и что мы вас о чем-то спрашивали. — Он поймал недоуменный взгляд девушки и добавил: — Это важно. Договорились?

— Как скажете, — озадаченно произнесла Алевтина, кивнула на прощание и пошла дальше.

Ивашов с Масленниковым заняли наблюдательную позицию в зарослях кустов, у разрушенного дома, стоявшего недалеко от жилища Балошей.

— Вы мне на смену, товарищ младший лейтенант? — не скрывая радости, спросил рядовой Зозуля.

Командир видел, что он изрядно заскучал в засаде и был рад, что его сейчас сменят.

Но солдат услышал совсем иное.

— Останешься пока с нами, — приказал Егор. — Поможешь, если что.

Муж и жена Балоши очень удивились, когда открыли дверь, в которую кто-то постучал, и увидели незнакомую девушку.

— Я от Ральфа Херманна, — ответила Алевтина на недоумевающий взгляд женщины. — Он просил передать вам…

— Вы зайдите в дом, — несколько поспешно пригласила женщина. — Что нам на улице разговаривать.

Они миновали сени и вошли в комнату. Мужчина, сидевший за столом, увидел Алевтину, вежливо поднялся и поздоровался. Потом он тоже вопросительно уставился на гостью.

— Меня зовут Алевтина. Я… знакомая Ральфа Херманна. Он просил передать вам, что завтра утром уезжает.

Ни мужчина, ни женщина не стали спрашивать, куда именно и почему отправляется Ральф. Они переглянулись и поблагодарили девушку. Женщина предложила ей чаю, но Алевтина отказалась.

— Спасибо, я пойду. Поздно уже, — сказала она.

— А вы еще кому-нибудь говорили об этом? — вдруг негромко спросил мужчина.

— Нет, никому, — уверенно ответила Алевтина, помня наказ младшего лейтенанта Ивашова.

— Хорошо, — сказал мужчина. — Спасибо вам.

Когда женщина проводила ее и вернулась в комнату, Фредек Балош задумчиво произнес:

— Похоже, его завтра переправляют за линию фронта.

— Да, — коротко ответила Наталья.

— Может, после этого от нас отстанут, и мы снова сможем жить спокойно? — проговорил Фредек и посмотрел на жену.

— А это вообще возможно, чтоб от нас отстали? — спросила его Наталья.

— Жили же мы столько лет без такой мороки, — устало произнес Фредек Балош. — Я и думать о ней забыл.

— Зато про тебя помнят, как видишь, — констатировала Наталья.

— Ты дверь на крючок закрыла? — вздохнув, спросил Балош.

— Да, — ответила женщина.

— Надо сообщить.

Наталья молча кивнула и пошла на кухню. Следом за ней шагал Фредек. Он поднял небольшой коврик, закрывавший пол недалеко от кухонного стола, открыл крышку погреба и стал медленно спускаться туда.

Какое-то время его не было видно. Затем из темной дыры показалась его голова.

— Принимай, — сказал он и выставил на пол большой узел из старого лоскутного одеяла.

Наталья подняла его и поставила на кухонный стол. Она развернула одеяло, в котором обнаружились портативная радиостанция с отдельным блоком питания, раскладная антенна, головные телефоны и телеграфный ключ. Женщина присоединила блок питания и фурнитуру к передатчику, совмещенному с приемником, разложила антенну, надела на голову наушники и принялась настраивать рацию.

Фредек в это время шифровал короткое сообщение:

«Французу.

Переход Альфреда за линию фронта завтра утром.

Подвижник».

Он закончил писать и собрался передать листок Наталье.

Алевтина пробыла у Балошей минуты три-четыре, вряд ли более. Егор видел, как она вышла от них и подалась обратно.

Младший лейтенант Ивашов механически посмотрел на наручные часы. Девятнадцать двадцать. Если Фредек Балош немецкий агент, то, получив такое известие, ему следует поспешить передать сообщение своим хозяевам, прямо в абвер.

Прошло пять минут. Семь. Из дома никто не выходил.

«Может, он сам будет передавать радиосообщение? Радиопередатчик находится в его доме? — подумал офицер контрразведки СМЕРШ. — Девять минут долой. Хорошо. Допустим, Фредек Балош связник и радист в одном лице. Аппарат находится в его доме. Он, конечно, надежно спрятан. Получается, что его надо из тайника достать, расчехлить, собрать модули и настроить. Все это займет минут десять-двенадцать минимум.

Потом Фредеку придется написать сообщение-радиограмму и зашифровать ее. Это еще пять-семь минут. Всего выходит минут двадцать — двадцать пять. Сколько времени прошло с момента ухода Алевтины Симонюк? — Младший лейтенант снова посмотрел на часы, которые показывали двадцать шесть минут восьмого. — Одиннадцать минут.

Стало быть, рацию Балош уже достал. Сейчас он ее расчехлит, соберет все узлы и станет писать сообщение. Чтобы застать его врасплох, надо выждать еще минут семь-восемь».

— Что будем делать, товарищ младший лейтенант? — шепотом осведомился сержант Масленников. — Никто из дома не выходит.

— Погоди! — заявил Егор Ивашов Масленникову, не сводя взора с циферблата.

— Так, может, нет у них никакого радиста? Балош сам это делает? — прошептал Масленников, подтвердив идентичность своих мыслей с раздумьями младшего лейтенанта.

— Погоди, я сказал! — прошипел в ответ Егор Ивашов.

Он дождался, когда стрелка часов покажет тридцать три минуты восьмого, а потом коротко произнес:

— Пошли!

— Куда? — спросил ординарец Зозуля.

— Брать Балоша.

Они вышли из своего укрытия. Если бы кто-нибудь из жителей улицы увидел их, появившихся словно из-под земли, то был бы как минимум сильно удивлен. А если бы этот субъект имел склонность к мистическому мировоззрению, то счел бы этих людей за призраков, появившихся из ниоткуда и исчезнувших в никуда. Но на улице никого не было.

Ивашов, Масленников и Зозуля быстрым шагом пересекли улицу, открыли калитку и вошли во двор дома Балошей. Они встали у крыльца так, чтоб их не было видно из окон.

Егор выбросив руку вверх, что означало приказ остановиться, один поднялся по ступенькам крыльца настолько осторожно, что они ни разу не скрипнули. Он быстро осмотрел входную дверь, потом достал нож, просунул лезвие между косяком и полотном, аккуратно приподнял запорный крючок.

Придерживая его ножом, младший лейтенант приоткрыл дверь, прислушался. Он медленно опустил крючок, убрал нож и достал пистолет. Затем Ивашов оглянулся. За мной, мол, ребята. Егор бесшумно шагнул за порог. Следом за командиром вошли в сени сержант Масленников и рядовой Зозуля.

Дверь в комнату была приоткрыта. Младший лейтенант заглянул в проем. Вроде бы никого.

Он вошел в комнату и вдруг услышал довольно громкий женский голос, донесшийся из кухни:

— Я готова.

Егор Ивашов оглянулся на Масленникова и Зозулю, стоявших за ним, и повел подбородком в сторону кухни. Там, мол, они, родимые.

Сотрудники контрразведки СМЕРШ дошли до открытой кухонной двери.

Фредек Балош сидел спиной к ней и протягивал жене какую-то бумажку. Наталья этого не видела. Она устроилась к двери боком и неотрывно смотрела на подрагивающую индикаторную стрелку приемопередатчика. На голове ее были надеты наушники.

Егор указал сержанту Масленникову на Балоша, а сам осторожно двинулся вдоль по стеночке в сторону Натальи.

Масленников долго рассусоливать не стал. Он шагнул к Балошу, положил руку ему на плечо, упер ствол автомата в темечко и заявил:

— Только дернись, сука! Руки на затылок!

Ивашов быстро скользнул к женщине, навел на нее ствол пистолета и громко скомандовал:

— Вы тоже! — Младший лейтенант Ивашов снял наушники с головы Натальи и добавил, обращаясь уже к обоим фашистским агентам: — Граждане Балоши, вы арестованы! — Он взял из рук опешившей женщины шифровку, положил в карман.

Потом офицер контрразведки СМЕРШ обернулся к своему ординарцу. Тот стоял в дверном кухонном проеме и с нескрываемым любопытством наблюдал за происходящим.

— Зозуля, забери рацию со всей фурнитурой, сложи все аккуратно и отнеси ко мне в кабинет, — распорядился младший лейтенант Ивашов. — А ты, Федор Денисович, захвати с собой не только фашистского шпиона Фредека Балоша, но и вон ту бумажку, которая лежит у его левого локтя.

— Не дергайся! — заявил Масленников и ткнул стволом автомата в темечко фашистского шпиона, только что помянутого командиром. — А то вмиг башку прострелю. Я тоже человек нервный. Насмотрелся на таких оборотней, как ты. — Сержант чуть наклонился и взял бумажку, на которую указал его командир.

Это был текст радиограммы.

— Ну вот и все, господа фашистские прихвостни, — весело поглядывая на шпионскую семейку, произнес младший лейтенант. — Теперь милости просим в гости к нам, в военную контрразведку СМЕРШ.

Глава 14. Допрос

После того как Фредек Балош был приведен в комнатку полкового отдела СМЕРШ, там появился и старший лейтенант Скрынников. Он, может, и хотел принять личное участие в задержании фашистских прихвостней, но никак не мог этого сделать. Его срочно вызвал к себе майор Стрельцов по какому-то делу, распространяться о котором старший лейтенант, разумеется, не мог ни под каким соусом.

Он только что вернулся в штаб пятьсот двадцатого стрелкового полка и сразу каким-то чудом почувствовал, что у Ивашова именно сейчас начнется самое интересное. Интуиция — штука тонкая, почти материальная. Она включается в тот самый момент, когда где-то происходит нечто особенно важное для тебя. К ней всегда надо прислушиваться и следовать ее нашептываниям.

Станислав Скрынников так и поступил, и ноги принесли его к Егору Ивашову в точности к началу допроса глубоко законспирированного агента немецкой разведки Балоша.

Младшему лейтенанту контрразведки СМЕРШ теперь уже было предельно ясно, что этот тип вне всякого сомнения связан с субъектом, выдававшим себя за ефрейтора Ральфа Херманна, служившего в секретном отделе штаба одиннадцатого армейского корпуса.

«Нужно выяснить настоящее имя Херманна, — размышлял Егор. — Ведь он где-то учился, служил в каких-то частях, с кем-то дружил. Не исключено, что эти люди уже находятся в нашем поле зрения. Дальше будет легче узнать его ближайшее окружение, агентуру. Из шифровки известен его псевдоним — Альфред, что уже немало.

Сначала следует надавить на этого Подвижника, то есть Фредека Балоша. Он-то как раз, скорее всего, и может рассказать немало любопытного о ефрейторе Ральфе Херманне. С виду этот венгр — крепкий орешек. Мне придется постараться.

Но следует учитывать один совершенно очевидный факт. Когда человек стоит перед выбором, быть ему убитым или жить дальше, то психика его сплошь и рядом ломается. В большинстве случаев побеждает инстинкт самосохранения».

Когда старший лейтенант Скрынников вошел к Ивашову, допрос только начался. Балош выглядел хмурым, ни на кого не смотрел.

— Вы должны понимать, что вам нет никакого смысла запираться, — заканчивал психологическую обработку немецкого шпиона младший лейтенант Ивашов. — Нам все известно. В том числе и то, чьим именно связником вы являетесь. У нас имеется на руках радиограмма, которую вы хотели передать немцам, есть ваш шифр. Мы знаем как ваш собственный оперативный псевдоним, так и того человека, который называет себя ефрейтором Ральфом Херманном. Нам известно практически все! Подумайте, Балош.

Младший лейтенант Ивашов давал арестанту время на то, чтобы тот осознал очевидную истину. Разыгрывать из себя патриота фашисткой Германии, которым Фредек Балош вряд ли являлся — губительное дело.

«Пусть он спокойно посидит и поймет, что нам действительно все известно. Запираться в данный момент совершенно бессмысленно», — решил Егор.

Старший лейтенант сделал ему знак. Он хотел переговорить с Ивашовым наедине.

— Присмотри за арестованным, — сказал Егор Масленникову. — Мы со старшим лейтенантом воздухом свежим подышим.

— Есть, товарищ младший лейтенант! Никуда он от меня не денется!

Когда офицеры-смершевцы вышли на улицу, старший лейтенант закурил и спросил:

— Когда вы его взяли?

— Часа полтора назад, — ответил Егор. — Вместе с женой-радисткой. Теперь я точно знаю, что они вместе на немцев работали.

Скрынников одобрительно кивнул, пыхнув дымком, потом осведомился: — А куда ты дел Херманна?

— Не беспокойся, заперт он надежно. Предлог — обеспечение полного покоя и безопасности, — ответил младший лейтенант Ивашов.

— А как ты ему объяснил, почему его переход через линию фронта не состоялся?

— Сказал, что его внедрение в качестве нашего агента армейское командование отложило на несколько дней.

— И как он отреагировал?

— Был недоволен и явно занервничал. Но потом быстро взял себя в руки. А Балоша, вижу, уже припекло. Скоро он у меня дойдет.

— Да, — согласился Скрынников. — Думаю, через пару минут твой венгр начнет говорить.

— Что ж, тогда пошли. Пора уже. Давай послушаем этого соловья.

— Пошли.

Фредек Балош кособоко сидел на стуле, скорбно повесив голову. О своей участи он знал, но в нем продолжала теплиться надежда на то, что ему все-таки сохранят жизнь. Нужно честно рассказать все, и тогда он спасет себя и, главное, Наташу.

Словно прочитав его мысли, младший лейтенант Ивашов спросил:

— Скажите, а какова роль вашей жены во всех этих делах?

Фредек вздрогнул, поднял голову и ответил:

— Она просто радистка.

— Это вы завербовали ее? — подключился к допросу старший лейтенант Скрынников.

— Нет, — сказал Фредек Балош, повернувшись в его сторону. — Она уже была завербована, когда нас свели.

— Свели? — Станислав Николаевич поднял брови и спросил. — Это как?

— Нас познакомили, — ответил Балош. — И велели жениться.

— Кто? — тут же полюбопытствовал Егор Ивашов.

И Балош начал рассказывать.

Его призвали в армию в конце девятьсот пятнадцатого года, когда австро-венгерские дивизии терпели одно поражение за другим и не успевали пополняться новыми маршевыми батальонами. Тогда нижний предел возраста военнообязанных был снижен с двадцати одного года до восемнадцати лет. Фредек, которому именно столько и исполнилось, угодил под ружье.

Но воевал Фредек Балош недолго. Сначала его дивизию крепко потрепали под Ровно. Батальон, в котором он служил, был почти полностью уничтожен. Ему повезло. Во время бегства русские казаки в двух местах прострелили лишь его ранец. Еще одна пуля угодила в банку мясных консервов, которая лежала в полотняной сумке вместе с прочим сухим пайком.

Потом начался знаменитый Брусиловский прорыва. В июне шестнадцатого года генерал Каледин взял город Луцк, а армия эрцгерцога Иосифа-Фердинанда потеряла все свои дивизии. Там-то рядовой Балош и попал в плен.

Таких бедолаг, как он, было сначала сорок тысяч, потом стало восемьдесят пять. К середине июня в плен к русским угодили почти двести тысяч солдат австро-венгерской армии. Многие из них сдались сами, без единого выстрела. Они не желали больше воевать в чужих землях неизвестно за что.

Во второй раз повезло Фредеку Балошу, когда в самый последний момент кто-то почему-то вычеркнул его фамилию из списка военнопленных, которым было определено место назначения за Уралом. Иначе строить бы ему опоры для мостов под Омском, рыть траншеи или тянуть железнодорожные рельсы, укладывать шпалы где-нибудь под Троице-Печерском, вырубать просеки в дремучем лесу.

Многие пленные венгры так и остались лежать в далекой Сибири.

Жить ему определили под Киевом, в дачном поселке Дарница, где был устроен большой лагерь военнопленных, разбитый в редком лесочке. Его окружала невысокая изгородь из колючей проволоки, хотя это было без надобности. Из где-то двадцати тысяч военнопленных — когда больше, когда меньше — половина так или иначе сотрудничала с лагерным персоналом, служила в охране. Люди свободно выходили за пределы лагеря и даже наведывались в близлежащие села. При желании они запросто могли уйти в побег. Их называли надежными.

Ненадежными считались немцы. Они жили в отдельных бараках и охранялись особо. Не очень-то и удерешь. Да и куда им было бежать? До первого патруля? Тут и двадцати верст не пройти без знания русского языка.

Фредек Балош попал в первую группу, однако в охране лагеря не служил и никаких дел с администрацией не имел. Он всего лишь отцепил со своего головного убора кокарду с инициалами австрийского императора, как сделали и многие другие пленные.

В бараках для военнопленных были больница с операционной палатой и аптека. Стирались они в специально отведенном месте возле больницы. Их одежда выпаривалась и проходила обработку в специальных бочках-вошебойках.

Кормили пленных довольно сносно, точно так же, как и солдат русской армии. Каждый день щи или суп с четвертью фунта мяса и тремя фунтами хлеба. Им полагалось еще чуть менее половины золотника чаю и шесть золотников сахару.

Пленные офицеры в лагерных бараках не содержались. Им полагалась квартира, отдельное питание и жалованье от пятидесяти до ста рублей в месяц в зависимости от чина.

Начальники лагеря менялись едва ли не каждый месяц. Нынешний комендант генерал-майор Кузьмин-Караваев, имеющий весьма высокопоставленных родственников, был очень недоволен назначением, а потому в Дарницу наведывался редко.

Лагерем стал верховодить комитет, сплошь состоящий из чехов, вербующих добровольцев в русскую армию и национальные легионы, которые должны были сражаться против немцев. Запись в них давала вполне легальную возможность уйти из лагеря.

Фредек Балош, конечно, хотел вырваться из лагеря, однако в добровольцы записываться не спешил. И не прогадал! Вскоре вышел приказ императора Николая Второго разгрузить Дарницкий лагерь, распределить людей, содержавшихся в нем, по сельскохозяйственным и общественным работам, в том числе и на украинских землях. Это было выгодно русскому военному руководству и являлось почти полной свободой для пленных.

Бывший рядовой пятого маршевого батальона второго корпуса четвертой австро-венгерской армии Фредек Балош попал в город Ровно. Таких людей, как он, было там около сотни. Разместили их в наемных домах, расположенных в Старом городе. Партиями по десять-пятнадцать человек водили на работы и на обед. По вечерам им не возбранялось выйти прогуляться в город.

Местные жители относились к австриякам и венграм довольно благодушно. По крайней мере, взрослые не плевали им в след, а стайки мальчишек не запускали в их спины камни и конские яблоки.

Контакты с горожанами не поощрялись, но и не запрещались. Да и не приставишь к каждому пленному по надсмотрщику. Так что у некоторых особенно удачливых ребят даже завелись романы. Вдов в городе было много, и некоторые из них не отказывали в ласке молодым парням, не успевшим налюбиться. А какой они национальности, было не столь и важно.

После отречения русского царя от престола у пленных появилась возможность уехать домой. Надо было только вернуться в лагерь под Киевом, что стал пересыльным, пройти регистрацию и спокойно дожидаться своей очереди, чтобы потом отправиться восвояси. Фредек Балош в Дарницу не вернулся.

Русские свалили своего царя, но не успокоились и замутили новую революцию. На этот раз социалистическую. Что это означало, Фредек не очень-то понимал, но тот факт, что эти самые большевики, о которых он прежде ничего не слышал, уравняли в правах князей и графов с окопным солдатом, ему очень по-нравился.

О пленных после социалистической революции как-то совсем позабыли, и они просто разбрелись по домам. Те, которые не пожелали возвращаться, зашагали по бескрайним просторам бывшей Российской империи в поисках лучшей доли. В их числе был и Балош.

В январе восемнадцатого года была провозглашена независимость Украины и началась война с большевиками. А на следующий месяц в Ровно вошел гетман Скоропадский, с коим пришли немецко-австрийские войска.

О том, как это скажется лично на его судьбе, Фредек Балош пока не ведал. Но однажды вечером в дом, где он проживал, заявился военный комендантский патруль. Солдаты предусмотрительно держали карабины наперевес. От стволов тянуло жженым порохом. Начальник патруля, офицер в чине лейтенанта, не снимал ладонь с эфеса сабли.

— Фредек Балош, — без всякой вопросительной интонации произнес начальник патруля.

Внутри Балоша все похолодело.

— Да, — негромко отвечал он.

— Попрошу следовать за нами.

Фредек посмотрел на винтовки солдат, на офицера, настроенного весьма решительно, и спорить не стал.

В военной комендатуре, занявшей одноэтажный особняк с башенками на торцах и высокими арочными окнами, было на удивление тихо. У дверей кабинетов стояли по несколько человек в гражданской одежде и терпеливо дожидались своей очереди. Лица у всех были сосредоточенные. О том, что им требовалось от военных, оставалось только догадываться.

Лейтенант провел Балоша в самый конец коридора и негромко постучал в двустворчатую дверь.

— Да! — донеслось из-за двери.

Лейтенант вошел и доложил на венгерском языке, что привел Балоша, как ему и было приказано.

— Благодарю вас, — услышал Фредек Балош, еще не видя человека, сказавшего это.

Лейтенант раскрыл дверь пошире, предложил Балошу войти. Фредек нерешительно перешагнул порог и ступил на ковровую дорожку, ведущую к большому массивному столу с чернильным прибором, изображающим башню средневекового замка с частью зубчатой крепостной стены.

За столом, под портретом черноволосого императора Австрии, короля Венгрии и Чехии Карла Франца Иосифа восседал лысоватый офицер сорока с небольшим лет с высоким лбом и прон-зительным взглядом серо-голубых глаз. На нем был синий армейский китель.

Он мельком глянул на Балоша, жестом пригласил его подойти, не предложил сесть и начал сверлить взглядом.

Этот человек выдержал значительную паузу, не отводя строгого взора от человека, доставленного к нему под конвоем, а потом произнес:

— Меня зовут Макс Ронге. Я полковник генерального штаба и начальник «Эвиденцбюро». Если вы не знаете, что это такое, то я поясню. Именно так называется управление военной разведки Австро-Венгрии. Но речь пойдет не обо мне, а о вас. Вы, рядовой пятого маршевого батальона второго корпуса четвертой австро-венгерской армии Фредек Балош, сдались в плен под Луцком в июне шестнадцатого года. Попали в лагерь для военнопленных, расположенный в Дарнице, недалеко от Киева. Бежать не пытались ни разу, хотя всегда могли так поступить. Вы не пожелали вернуться на Родину даже тогда, когда представилась уже законная возможность сделать это. Она и сейчас никуда не делась. Но вы предпочли остаться в стане нашего врага, с которым мы вот уже четыре года ведем изнурительную и кровопролитную войну. Ваше поведение можно и нужно классифицировать как измену Родине. По закону военного времени вы подлежите расстрелу.

Балош понял, что белая полоса в его жизни кончилась. Оно и понятно. Не может везти все время одному и тому же человеку.

Фредек нервно сглотнул. Под мышками у него стало мокро. Так часто бывает, когда человека охватывает неподдельный страх.

— Итак, что вы можете сказать в свое оправдание? — продолжил полковник Макс Ронге. — Может, вы попали в плен по ранению или контузии?

— Нет, — глухо ответил Балош. — Понимаете, господин полковник, все стали сдаваться, ну и я…

— Все — это кто? — жестко спросил Макс Ронге, оборвав лепет Фредека. — Второй и третий батальоны второго корпуса полегли под русскими пулями и штыками почти до единого солдата. Равно как и оба дивизиона пятого кавалерийского полка императорских и королевских гусар графа Радецкого.

Наступило молчание, весьма тягостное для Балоша.

— Что это вы вдруг онемели? — спросил Макс Ронге. — Вам нечего сказать?

— Нечего, господин полковник, — ответил Балош и опустил голову.

— Вину свою признаете?

— Так точно.

— И желаете ее искупить?

Фредек Балош с надеждой посмотрел на Ронге и спросил:

— А как?

— Мы, конечно, можем мобилизовать вас в армию. Но вы, скорее всего, при первом же удобном случае опять сдадитесь в плен или дезертируете, — безапелляционно заявил Макс Ронге.

— Нет, я вовсе не…

— Молчать! — рявкнул полковник Ронге и крепко хлопнул по столу ладонью.

Какое-то время начальник военной разведки Австрийской империи и Венгерского королевства ничего не говорил, вчитывался в бумаги, вынутые из папки, которая лежала перед ним.

Потом он отодвинул ее в сторону, на какое-то время сделался задумчивым или опять только прикинулся таковым, после чего произнес:

— Я предлагаю вам искупить свою вину сотрудничеством с нами. То есть с военной разведкой императорского и королевского генерального штаба. Иными словами, стать нашим агентом, работающим на вражеской территории.

— Вы хотите, чтобы я сделался шпионом? — спросил Фредек Балош.

— Да, — ответил начальник военной разведки Австрийской империи и Венгерского королевства. — Для нас вы будете разведчиком, а для врага — шпионом. Станете проживать на украинской территории, там, где мы вам укажем, и приносить пользу своей Родине. Может, она вас и простит. Со временем, конечно.

Да уж, выбор у Фредека Балоша был невелик, всего-навсего три варианта. Первый — расстрел. Нет уж, спасибо, это совершенно неприемлемо. Второй — насильственная мобилизация в австро-венгерскую армию и отправка на фронт. Там он опять-таки мог погибнуть. Третий — сделаться шпионом. Такой выход из тяжелого положения явно был самым целесообразным.

Фредек Балош кивнул и заявил:

— Давайте. Я согласен, буду шпионом.

После этих слов отношение полковника к нему изменилось. Ронге наконец-то предложил Балошу присесть, стал вежлив. Его интонация со строгой поменялась на мягкую и где-то даже дружественную.

— Вы будете действовать строго по инструкции, которую я вам предоставлю, — доброжелательно посматривая на Фредека Балоша, проговорил Макс Ронге. — Хранить ее вы должны будете в потайном месте, недоступном для глаз посторонних людей. Пока идет война, вы станете исполнять наши конкретные поручения, которые доведут до вас наши люди. Но война когда-нибудь кончится. В мирное время никаких серьезных и рискованных поручений вам даваться не будет. Вы станете числиться как бы в резерве. Кроме сбора и накопления той информации, о которой будет сказано в инструкции, ничего более от вас не потребуется. Однако все это не исключает того, что вы должны будете начать активно работать по первому же условленному сигналу. Вам это понятно, господин Балош?

— Так точно! — по-военному ответил Фредек.

— Это хорошо, — сказал полковник Макс Ронге и откинулся на спинку кресла. — А пока давайте оформим вас надлежащим образом.

Фредека Балоша сфотографировали в фас и профиль на карточку для личного дела, взяли отпечатки пальцев, взвесили, зафиксировали рост, подвергли некоторым антропометрическим измерениям и описаниям. После чего он лично заполнил анкету и расписался в том, что готов добровольно служить агентом управления военной разведки «Эвиденцбюро».

Когда формальности были улажены, Фредек Балош возвратился в кабинет полковника Ронге. Руководитель «Эвиденцбюро» поздравил его с вступлением в ряды патриотов империи и королевства и выдал ему инструкцию, по которой теперь новоиспеченному агенту надлежало действовать и вообще жить.

— Помните о том, что эта инструкция не должна попасть в руки врага и вообще на глаза постороннему человеку, — предупредил Балоша Макс Ронге. — Документы у вас в полном порядке. Мы выдадим вам еще разрешение на проезд в город Сумы и деньги, которых вам хватит на несколько месяцев. Но если вы все же почувствуете какую-нибудь опасность, то должны будете уничтожить инструкцию. Лучше сжечь! Если не будет такой возможности, то следует порвать ее на мелкие кусочки и проглотить их. Вам это понятно?

— Так точно! — снова ответил Фредек Балош.

— Сумы — это крупный уездный город с железнодорожным узлом, — продолжил полковник Ронге. — Попробуйте устроиться на станции. Если не получится, будете работать на машиностроительном заводе, что также входит в сферу наших интересов. Желательно, чтобы вы занимались непосредственно изготовлением или ремонтом оборудования для железных дорог. Как обживетесь, начнете собирать информацию касательно передвижений товарных и военных грузов. Если закрепитесь на заводе, старайтесь быть в курсе того, что именно он выпускает, для кого и куда идет основная готовая продукция. Вот, собственно, и все. Нет, не совсем так. В Сумах проживает еще один наш агент. Вы командируетесь ему в помощь. Запомните его адрес: улица Курская, двенадцать. Повторите!

— Улица Курская, двенадцать, — охотно повторил Фредек Балош.

— При встрече с агентом вы должны будете сказать ему условленную фразу: «Вам привет от дядюшки Панкрата». Это пароль. В ответ вы должны услышать: «Спасибо. Странно, что он меня еще помнит». Это отзыв. Повторите! — снова потребовал Ронге.

— Я говорю пароль: «Вам привет от дядюшки Панкрата». В ответ слышу отзыв: «Спасибо. Странно, что он меня еще помнит».

— У вас отличная память, — сказал полковник Ронге и улыбнулся. — И вот еще что. — Он нарочно выдержал небольшую паузу, потом продолжил: — Этот наш агент — женщина. Зовут ее Наталья Хомченко. Вы должны будете на ней официально жениться. То есть составить настоящую семью. — Сказав это, Макс Ронге метнул на Фредека Балоша быстрый и острый взгляд, чтобы оценить его реакцию на свои слова.

Начальник императорской и королевской разведки заметил, как по лицу Балоша пробежала тень, и быстро добавил:

— Не беспокойтесь. Она молода и весьма недурна собой. — Полковник Ронге изобразил подобие улыбки. — Я почему-то уверен, что у вас все сладится.

Через два дня Фредек Балош уехал. Он имел при себе деньги, личные и проездные документы и шпионскую инструкцию, спрятанную под подкладкой поношенного пиджака. Если бы не долгие стоянки в Житомире и Киеве, связанные с ремонтом железных дорог, то эти без малого семьсот километров от Ровно до Сум можно было бы проехать менее чем за сутки. А так пришлось добираться почти три дня.

Наконец-то Фредек Балош сошел с поезда, покинул деревянное здание вокзала и спросил какую-то женщину, куда следует идти, чтобы попасть на улицу Курскую. Он потопал туда пешочком, поглядывая по сторонам и читая вывески магазинчиков и лавок.

Военных в Сумах было немного. Пока он шел по городу, ему повстречались лишь несколько конных немецких солдат да марширующий отряд кадетов в черных брюках, суконных солдатских гимнастерках и фуражках без кокард.

Улица Курская сплошь состояла из деревянных частных домов с палисадниками, садами и огородами. Фредек Балош нашел двенадцатый дом, отворил калитку и вошел во двор.

Из низенького сарая с потемневшими досками, стоявшего напротив дома, вышла молодая, вполне приятная женщина. Она вытерла руки о передник и выжидающе уставилась на визитера.

Фредек Балош за несколько лет научился вполне сносно говорить по-русски.

Он поздоровался и произнес:

— Вам привет от дядюшки Панкрата.

— Спасибо, — ответила женщина и добавила: — Странно, что он меня еще помнит.

Теперь пришла очередь Балоша выжидающе смотреть и молчать. Но длилось это недолго. Молодая женщина тут же пригласила его в дом. Она совершенно не заботилась о том, что про нее могут подумать соседи.

— Вы, наверное, проголодались с дороги, — скорее констатировала, нежели спросила Наталья и, не дожидаясь ответа гостя, стала собирать на стол.

Обедали они молча, поглядывая друг на друга.

Наталья была одного возраста с Фредеком, ну, может, на годик-другой помоложе. Проживала она одна.

Позже Балош узнал, что ее родители в январе восемнадцатого года попали под большевистские жернова. За пособничество петлюровцам они были расстреляны солдатами отряда особого назначения, присланного из Москвы и возглавляемого товарищем Знаменским.

В апреле восемнадцатого года, когда в Сумы пришли немцы, Наталья отправилась в военную комендатуру и назвала несколько адресов, по которым проживали советские активисты, не успевшие уйти с остальными сумскими большевиками. Уж очень быстро немцы оккупировали всю Украину.

Активистов, указанных Натальей, они арестовали, допросили с пристрастием и расстреляли. Но женщину это мало интересовало. Главное состояло в том, что ее родители получили отмщение. Однако, как считала сама Наталья, только частичное. Она продолжала свое тайное сотрудничество с оккупационными властями.

В конце апреля в Сумы приехал молодой человек, одетый в штатское. Это был офицер императорской и королевской военной разведки «Эвиденцбюро». Он сказал, что его зовут Доминик. Для Натальи так и осталось тайной, настоящим или вымышленным было это имя.

После короткого разговора Доминик увез Наталью с собой. Отсутствовала она три с половиной недели и вернулась с двумя дорожными саквояжами, в которых находились три блока переносной ранцевой радиостанции «Телефункен».

За три дня до приезда в Сумы Фредека Балоша Наталья вышла в эфир под своим позывным Марта. Она получила инструкции относительно Балоша и пароль для его встречи. О том, что он ее будущий законный муж, ей тоже сообщили.

Теперь они сидели за столом напротив друг друга и думали каждый о своем. А может, не особо и напрягались. Ведь все было решено за них.

Молчание затянулось.

Наталья на правах хозяйки первой нарушила его.

— Фредек Балош — это настоящее твое имя? — спросила она.

— Да, — ответил он.

— А меня зовут Наталья.

— Знаю, — произнес Фредек.

Наталья отхлебнула чаю из блюдца, какое-то время молча смотрела на Балоша, а потом сказала:

— Я думала, ты будешь старше. — Она улыбнулась и добавила: — Неплохо выглядишь.

— Ты тоже, — ответил Фредек и тоже улыбнулся.

Их неловкость прошла как-то сама собой. Что делать дальше, известно было обоим. Кроме того, Балош был жив и здоров, что в его положении оказалось большой удачей. Жениться на такой приятной женщине, пусть даже она агент австро-венгерской разведки — не такое уж худое дело. Сам-то он ведь тоже шпион. Работать им с Натальей предстоит не один год, так почему не совместить полезное с приятным?

Наталья застелила широкую кровать и просто объявила:

— Я буду спать с краю.

Балош едва кивнул. Он не возражал.

Ночью они практически не спали, наслаждались близостью. На следующий день случилось то же самое. А еще через две недели по Курской улице разнеслась весть о том, что Наталья Хомченко выходит замуж за своего постояльца, приходящегося ей то ли дальним родственником, то ли хорошим знакомцем ее киевской родни. Гуляли свадьбу громко и весело, с самогоном, гармошкой, плясками, песнями и неизменным мордобитием до первой крови.

Таким вот образом одно из поручений военной императорской и королевской разведки «Эвиденцбюро» было выполнено обоими агентами.

Второе поручение полковника Макса Ронге Фредек Балош исполнил, когда немцы в октябре восемнадцатого года как-то разом снялись и ушли. Они вывезли все оборудование с машиностроительного завода, который местное население звало бельгийским.

Людей, желающих получить твердый заработок было много, но Балош все же умудрился устроиться на работу в вагонное депо. Он сказал, что прежде, еще в Венгрии, ему приходилось заниматься ремонтом составов.

Работы хватало. Паровозы и вагоны были основательно изношены и требовали капитального ремонта. Так что Балошу в депо скучать не приходилось.

Еще через неделю Наталья вышла в эфир и доложила сразу о двух событиях: о состоявшейся свадьбе и об устройстве Фредека в вагонное депо.

А потом о Балошах надолго забыли. В Германии была свергнута монархия. А Австро-Венгрия вообще исчезла с карты мира, распалась на отдельные государства. Не стало и «Эвиденцбюро» с его без малого семидесятилетней историей.

Балоши зажили спокойной и размеренной жизнью. Они надеялись, что их больше никто не потревожит, а Советы попросту не узнают об их прошлом.

Так оно и было аж до тридцать шестого года.

Однажды поздним вечером к ним кто-то постучал. Наталья открыла дверь и увидела перед собой человека лет тридцати с небольшим в приличном костюме и шляпе. Он был похож на городского чиновника средней руки. Внешность его была самая заурядная.

— Вам привет от Доминика, — приятным голосом сообщил незнакомец, чуть приподнял шляпу, но представиться и даже поздороваться не пожелал.

Наталья побледнела и пригласила гостя в дом.

Его приход был неожиданностью для супругов. Они восемнадцать лет жили обычной человеческой жизнью, напрочь забыли о прошлом, а теперь вдруг получили привет от Доминика. Удар под дых, иначе не скажешь.

Человек с заурядной внешностью, не пожелавший представиться, знал и про Балоша. Он не передавал ему привет от полковника Макса Ронге, а просто показал копию подписки о добровольном согласии служить агентом «Эвиденцбюро» с проставленным числом и собственноручной росписью Фредека. Он предупредил его, что в случае отказа от сотрудничества теперь уже с абвером, немецкой военной разведкой, копия этого документа обязательно попадет в городской отдел НКВД.

— Мне очень не хотелось бы доводить дело до такой крайности, — вполне дружелюбно и абсолютно не стараясь напугать Фредека Балоша и Наталью, проговорил нежданный гость. — Но поймите меня правильно. В случае вашего отказа у меня просто не останется выбора. Тогда я непременно сделаю то, что обещал.

Выбора не имелось и у Балошей. Так что вторая их вербовка, на сей раз уже немецкой разведкой, свершилась в течение получаса. После этого они получили новые инструкции, а Наталья — еще и коды для работы на ключе. Позывной у нее остался прежний — Марта.

Фредек тоже получил позывной и оперативный псевдоним — Подвижник.

— А почему именно Подвижник? — поинтересовался Балош.

— Это одно из толкований вашего имени, — просто ответил человек с заурядной внешностью. — Таким псевдонимом вы будете подписывать ваши радиограммы.

— Как скажете, — согласно произнес Фредек Балош и больше по поводу псевдонима вопросов не задавал.

Старую ранцевую радиостанцию «Телефункен» гость посоветовал вынести из дома.

— Если она, конечно, хранится именно здесь, — добавил он. — Постарайтесь зарыть эту старую шарманку так, чтобы ее никто никогда не нашел. Я вам привез новую радиостанцию, куда более мощную и в то же время достаточно легкую, — заявил человек с заурядной внешностью и посмотрел сначала на Наталью, а потом на Фредека так, как если бы ожидал от них какого-то одобрения своих действий.

Он не дождался никаких проявлений радости и сказал:

— Инструкцию по работе вы найдете там же, где и саму радиостанцию. Сейчас она хранится за городом, в надежном месте. Сами понимаете, я не мог рисковать и нести ее сюда. Так что вам придется забрать ее.

Человек с заурядной внешностью объяснил супругам Балошам, где находится тайник, вежливо попрощался с ними, пожелал им удачи и отбыл в одному ему известном направлении.

Какое-то время после его ухода Фредек и Наталья сидели молча, поглядывая друг на друга.

— Я думал, что все это уже закончилось, — угрюмо произнес Балош, первым нарушив молчание.

— Я тоже, — глухо отозвалась Наталья.

— Теперь-то от нас уже не отстанут.

— Нам надо быть очень аккуратными и внимательными, — заключила Наталья. — Любая оплошность, допущенная нами, приведет к тому, что мы окажемся в лапах НКВД, — добавила она, положила руку на ладонь мужа и ласково посмотрела на него: — Ничего. Авось обойдется.

— Ох уж это ваше русское авось, — проворчал Фредек.

Он очень дорожил Натальей. Как и она им. За столько лет они просто вросли друг в друга.

Старую радиостанцию муж и жена закопали в огороде. Потом Балош сходил к тайнику, оказавшемуся неглубокой ямой, заваленной листьями, и принес новую, которая и в самом деле была намного легче. Они определили ее в сухой погреб под кухней, где имелся грамотно устроенный тайник, который постороннему человеку было практически невозможно обнаружить.

В оговоренные дни и часы Балош залезал в погреб и доставал радиостанцию. Наталья разворачивала ее, передавала сведения, добытые Балошем, и получала новые инструкции.

Они были крайне осторожны. Никаких оплошностей не совершали, но вот в лапы НКВД едва не угодили.

В начале лета сорок первого года, поздним прохладным вечером к ним снова пришел тот же самый человек с заурядной непримечательной внешностью. Он передал Наталье новые коды и шифры, а Балошу приказал тщательнейшим образом отслеживать передвижение эшелонов с воинскими грузами, идущими в киевском и харьковском направлениях.

Ночью гость ушел, а через два дня Балошу пришла повестка с предписанием явиться в городской отдел НКВД. После некоторого раздумья он решил прийти туда. Авось обойдется, мало ли чего там надумали. Захотели бы взять, так повесткой не вызывали бы.

Дежурный милиционер провел его в кабинет, занимаемый капитаном госбезопасности.

Капитан задавал разные вопросы, в том числе и такой:

— Почему вы, будучи венгром по национальности, остались на территории Украины?

Балош уверенно выдержал суровый взгляд и дал исчерпывающие ответы на все вопросы.

Потом капитан неожиданно спросил:

— А почему у вас нет детей? Ведь вы женаты уже более двадцати лет.

— Бог не дал, — просто ответил Балош.

— А может, Бог здесь совсем ни при чем? Вы просто не захотели обременять себя лишней обу-зой, являясь шпионом и выполняя задания немецкой или австро-венгерской разведки?

— Да какой я шпион. Сами посмотрите. — Фредек Балош продемонстрировал капитану госбезопасности свои ладони, в которые навек въелись солидол и грязь.

— То, что вы рабочий, еще ничего не значит, — изрек капитан. — Учтите, все ваши показания мы будем проверять самым тщательнейшим образом, — предупредил он со зловещими нотками в голосе.

Через три дня такая же повестка пришла Наталье. Ее тоже довольно долго допрашивали в отделе НКВД, после чего отпустили, предупредив, что все показания непременно будут проверяться.

Их вызывали еще несколько раз. Завели на обоих оперативные дела в папках с тесемками. Однако ничего, кроме самих показаний Фредека и Натальи, а также справок, подтверждающих верность этих показаний, у чекистов не имелось.

А потом началась война. Немцы продвигались по Украине столь быстро, что 28 июня заняли Ровно, 9 июля — Житомир, 19 сентября — Киев, а 10 октября — Сумы. НКВД в этих местах попросту не стало.

Немцы Балошей зря не дергали. У них изменились инструкции, которым они неукоснительно следовали. Теперь Фредеку и Наталье надлежало выявлять партийный и комсомольский актив, не успевший эвакуироваться и уйти в леса, подпольные группы и лиц с антигерманскими настроениями. Они должны были сообщать о них в военную комендатуру.

Балош по-прежнему работал в железнодорожных мастерских, никаких подпольщиков не знал. А единственного коммуниста, оставшегося работать на железной дороге, на второй день по приходе немцев в город выдал помощник начальника железнодорожной станции.

— Недавно, в августе, мы получили радиограмму. В ней говорилось о том, что на днях к нам придет человек, немецкий ефрейтор, и назовется Ральфом Херманном. Мы должны будем исполнять все его поручения.

Так Фредек Балош закончил свой рассказ.

Какое-то время Ивашов и Скрынников молчали.

Первым задал вопрос Станислав Николаевич:

— Вы знаете, какое конкретно задание имел Херманн?

— Нет, конечно, — ответил Балош. — Я был у него простым связником, и о задании резидента мне было знать не положено.

— Сколько раз был у вас Ральф Херманн, когда в городе стояли немцы? — снова спросил старший лейтенант Скрынников.

— Два раза.

— Какие поручения он вам давал?

— Первый раз он попросил собрать все сведения, какие только можно, о девушке по имени Алевтина Симонюк. Сказал, что живет она одна, дом стоит в Низовом переулке. Поскольку я был занят в ремонтных мастерских, этим делом занялась Наталья.

— Ну и что, собрали сведения?

— Собрали, — охотно ответил Фредек Балош. — Алевтине Симонюк только-только исполнилось девятнадцать лет. Она работала на кирпичном заводе. Ходила туда и обратно пешком мимо Красной площади. Несколько раз ее видели в компании с Дмитрием Косаренко и Владимиром Худяковым, занимающимися подпольной деятельностью против немцев. Оба эти парня еще в апреле сорок третьего года были казнены за связь с партизанами и подготовку побега пленных красноармейцев. — Балош немного помолчал и добавил: — Точно выяснить не удалось, но Алевтина Симонюк также была связана с подпольной группой «Прапор», которой, как писали немецкие газеты, руководил Дмитрий Косаренко. Она выполняла разовые поручения подпольщиков. Этими сведениями Ральф Херманн остался очень доволен.

— А второй раз?

— А когда он приходил второй раз, то сообщил место тайника для закладки записок-радиограмм.

— Где? — едва ли не хором спросили Скрынников и Ивашов.

— У электрического столба на набережной реки Псел, самого близкого к мосту.

Смершевцы переглянулись, что означало: «Надо бы проверить».

Ивашов и Скрынников закончили допрос Балоша, отложили работу с Натальей до завтра, пошли на набережную Псела, замощенную некрупным булыжником. У моста стоял электрический столб. Под ним офицеры контрразведки СМЕРШ обнаружили пакетик из фольги, прикрытый парой кирпичных обломков. В нем ничего не было. Надо полагать, что именно в этот пакетик должна была помещаться записка-радиограмма. Не соврал Фредек Балош, когда сказал о тайнике. Похоже и обо всем остальном он тоже говорил правду.

Вечером, когда старший лейтенант Скрынников убыл в дивизионный отдел контрразведки СМЕРШ, чтобы доложить о допросе Балоша майору Стрельцову, а Ивашов с сержантом Масленниковым и рядовым Зозулей сели за нехитрый ужин, в дверь кто-то робко постучал.

— Войдите! — сказал Ивашов, обернулся и застыл с полным ртом вареной картошки.

В дверях, переминаясь с ноги на ногу и смущенно поглядывая на Масленникова и Зозулю, стояла Рита.

Младший лейтенант спохватился, мгновенно прожевал и проглотил картошку. Его глаза засветились радостью.

— Проходите, — произнес Егор Ивашов, тоже косясь на своих подчиненных.

Едва Маргарита ступила за порог, как Масленников хлопнул себя по лбу.

— Вот черт, совсем забыл! — воскликнул он, вставая из-за стола. — Зозуля, нам же с тобой надо срочно продовольственные аттестаты продлить. А то без пайка останемся. Разрешите идти, товарищ младший лейтенант? — Масленников посмотрел на Ивашова, пытаясь потушить смешливые искорки в глазах.

— Конечно, идите, товарищи. Для настоящих бойцов плотный обед, — это первейшее дело! — стараясь выглядеть серьезным, ответил Егор Ивашов, хотя прекрасно понимал, что продовольственные аттестаты у сержанта Масленникова и рядового Зозули в полном порядке, как и все остальное.

Просто Федор Денисович таким вот образом проявлял понимание и тактичность, желал оставить своего командира наедине с девушкой.

Когда сержант и солдат вышли, Рита бросилась к Егору и заявила:

— Милый мой, родненький. Как же я по тебе соскучилась!

Она осыпала его поцелуями. Совершенно нескончаемыми, потому что время остановилось.

Потом девушка как бы очнулась, отпрянула от Егора, опьяневшего от ласк, подошла к двери и спросила:

— Она у тебя что, не закрывается?

— Почему? Очень даже закрывается, — хрипло ответил Ивашов.

Егор подошел к двери, достал ключ, вставил его в замочную скважину и сделал оборот, затем еще один.

Для верности он подергал дверь обернулся и буркнул:

— Ну вот!

А потом время снова остановилось.

Их никто не побеспокоил. Прощались они рано утром.

— Ты куда сейчас? — спросил он.

— Наше прачечное войско сегодня отправляется в Терешковку, ближе к передовой, — ответила Рита. — В Сумах мы только на день остановились. А вы?

— Думаю, и мы в Сумах ненадолго. Скоро на Ромны пойдем, — ответил Егор. — Ты пиши мне. А я буду отвечать. Хорошо?

— Хорошо, — сказала Рита.

Их поцелуй был столь долгим, что когда он закончился, Егор был похож на спринтера, преодолевшего марафон. Едва отдышавшись, он отпер дверь и провожал Риту взглядом до тех пор, пока она не прошла весь коридор и не повернула на лестницу. Перед тем как скрыться из виду, девушка оглянулась, встретилась с Егором взглядом и улыбнулась.

Он еще не знал, что всю жизнь будет помнить эту ее прощальную улыбку.

Глава 15. Разоблачение

На допрос в кабинет младшего лейтенанта Ивашова Ральфа Херманна привел старший лейтенант Скрынников. Немец немного осунулся, но держался довольно бодро, как свой среди своих.

Для беседы с ним Ивашов снова выпросил у помощника начальника штаба по личному составу капитана Олейникова писаря-переводчика Холодкова.

— Думаю, что в последний раз, — сказал он.

— Что, дело с вашим фрицем близится к развязке? — поинтересовался сообразительный Олейников.

— Похоже на то, — не стал запираться и напускать оперативного тумана младший лейтенант Ивашов.

— Значит, СМЕРШ не спит, — заключил помощник начальника штаба по личному составу.

— И даже не дремлет! — ответил ему опер-уполномоченный контрразведки СМЕРШ младший лейтенант Ивашов и повел к себе рядового Холодкова.

Старший лейтенант Скрынников усадил немца напротив себя.

Какое-то время он молчал, а потом вдруг спросил:

— Может, хватит разыгрывать из себя перебежчика, ненавидящего войну и фюрера, господин Альфред?

Ральф Херманн на миг потемнел лицом, а потом непонимающе уставился на Станислава Николаевича.

— Вы что-то путаете, господин офицер. Я — ефрейтор Ральф Херманн, — перевел слова немца писарь Холодков.

— Да, я помню, — заявил старший лейтенант и улыбнулся. — По легенде, придуманной вашим начальством, вы действительно ефрейтор Ральф Херманн, служили в секретном отделе штаба одиннадцатого армейского корпуса восьмой полевой армии. По мнению вашего начальства, этот факт должен был послужить для нас приманкой. Надо признать, что мы на нее клюнули. Все могло бы выйти иначе. Вы вошли бы к нам в доверие, благополучно перешли бы линию фронта уже в качестве нашего агента, возвратились бы в свою часть и начали гнать нам дезинформацию через нашего же связника, которого в любой момент могли изобличить и сдать в гестапо. — Тут Скрынников мгновенно пресек жестом попытку Херманна что-то возразить и продолжил: — Это было у вас, скажем, планом «А». Мы могли бы и не клюнуть на приманку, не стали бы вас вербовать. Тогда вы в качестве добровольного перебежчика, пожелавшего остаться в России, стали бы осуществлять план «Б», то есть собирать информацию, нужную вашим хозяевам, и передавать ее в абвер через своего связника. У вас ведь имеется такой человек, не правда ли? Признавайтесь, Альфред. Видите, нам многое известно.

— Мне не в чем признаваться, — упрямо произнес человек, именующий себя Ральфом Херманном. — Вы напрасно мне не доверяете.

— Более того, — продолжил спокойным голосом старший лейтенант Скрынников. — Мне и моему коллеге, младшему лейтенанту Ивашову, известно, кто ваш непосредственный начальник и какое подразделение абвера вас сюда, так сказать, командировало. Младший лейтенант Ивашов весьма хорошо знаком с вашим руководителем, правда, пока только заочно. Он уже имел возможность познакомиться с некоторыми его подчиненными, изобличил их и добился признательных показаний. — С этими словами Станислав Николаевич буквально впился взглядом в лицо Херманна.

Диверсант держался стойко, не подавал никаких признаков волнения.

— Так вот, направил вас к нам господин капитан Эрнст Мишелевский, начальник «Абвергруппы-206», — заявил Скрынников. — Его позывной и псевдоним Француз. Ну так что? Поговорим начистоту?

При упоминании капитана Эрнста Мишелевского человек, называющий себя Ральфом Херманном, вздрогнул, не сдержался и с лютой ненавистью глянул на старшего лейтенанта Скрынникова. Если бы сейчас у Херманна в руках находился нож, то он без всяких раздумий всадил бы его прямо в сердце Станислава Николаевича.

Старший лейтенант Скрынников, пристально наблюдавший за немцем, понял его состояние. Пришло время, когда следовало добиваться признания.

Станислав Николаевич едва ли не по-приятельски улыбнулся и произнес:

— А теперь ответьте мне на вопрос. Кто вы такой, и как вас на самом деле зовут? Если вы расскажете всю правду, то у вас будет шанс остаться в живых.

Ефрейтор Ральф Херманн выглядел подавленным.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — выдавил он из себя.

А в голове его крутилась единственная мысль:

«Откуда, черт побери, русским известен псевдоним капитана Мишелевского?»

— Гадаете, откуда нам столько известно? — прочитал его мысли старший лейтенант Скрынников. — Так мы можем вам ответить. — Станислав Николаевич посмотрел на Егора Ивашова.

Младший лейтенант понимающе кивнул, вышел из кабинета и через несколько секунд вернулся в сопровождении Фредека Балоша и сержанта Масленникова.

Ральф Херманн взглянул на Балоша и побледнел. Это заметили все, включая сержанта Масленникова, криво усмехнувшегося.

— Вижу, вы узнали своего связного. А вы, гражданин Балош, узнаете человека, который называет себя Ральфом Херманном? — спросил старший лейтенант Скрынников.

— Я не Ральф Херманн, — неожиданно ответил по-русски с легким прибалтийским акцентом немецкий агент. — Я гражданин независимой Эстонской Республики Уно Калдма, унтер-офицер вермахта. Я ненавижу вас, русских, принесших моему народу столько невыносимых страданий. Да, я являюсь агентом абвера, — сказал Уно Калдма и зло посмотрел прямо в глаза старшему лейтенанту Скрынникову. — Да, мой командир — капитан Эрнст Мишелевский, начальник «Абвергруппы-206». Моим заданием было остаться на вражеской территории для сбора сведений о передвижении советских войск и техники. Полученные данные я должен был передавать капитану Мишелевскому через связника. — Он метнул взгляд в сторону Фредека Балоша и продолжил: — Либо согласиться на вербовку советской военной контрразведкой. Это был второй вариант. Капитан Мишелевский считал его намного более важным и очень на меня рассчитывал. После вашей вербовки я должен был вернуться в свою часть и как можно дольше снабжать ваше командование дезинформацией. — Калдма сглотнул, криво усмехнулся и заявил: — Да, у меня не получилось выполнить это задание. Но можете быть уверенными в том, что это сделают другие люди! — Он вскинул голову. — Я горд тем, что имел честь служить великой Германии и ее фюреру. Хайль Гитлер! — Уно Калдма хотел было встать, но сержант Масленников, стоявший за спиной разоблаченного агента абвера, ухватил его за плечи и с силой вжал в стул. — А больше я вам ничего не скажу. Можете теперь меня расстрелять.

— Не беспокойся, расстреляем, — твердо заверил его старший оперуполномоченный контрразведки СМЕРШ Станислав Скрынников.

Уно Калдма и правда больше ничего не сказал. Он только презрительно смотрел в глаза Скрынникову и Ивашову, задающим ему вопросы.

Фальшивый ефрейтор был отправлен под замок.

Офицеры контрразведки начали допрос Натальи Балош. Она тоже не стала молчать, рассказала все, что знала.

После этого всех разоблаченных агентов забрал с собой старший оперуполномоченный Скрынников.

А еще через несколько дней в Главное управление контрразведки СМЕРШ Наркомата обороны полетела шифрованная телеграмма:

«Комиссару государственной безопасности второго ранга генерал-лейтенанту тов. Абакумову В.С.

Оперсоставом УКР СМЕРШ НКО Воронежского фронта разоблачена агентурная сеть немецких шпионов во главе с агентом немецкой разведки унтер-офицером «Абвергруппы-206» Уно Калдмой. По заданию начальника «Абвергруппы» капитана Эрнста Мишелевского унтер-офицер Уно Калдма под видом добровольного перебежчика на сторону Красной армии намеревался осесть в городе Сумы Сумского района Харьковской области для сбора шпионской информации. Абвером предусматривался и возможный план вербовки Уно Калдмы нашей военной контрразведкой, поскольку он выдавал себя за ефрейтора Ральфа Херманна, служащего в секретном отделе штаба одиннадцатого армейского корпуса восьмой полевой армии, дислоцирующегося в Харьковской области. В результате оперативных мероприятий, унтер-офицер вермахта Уно Калдма вместе с агентом-связником Фредеком Балошем и агентом-радисткой Натальей Балош арестованы и дали признательные показания.

Начальник УКР СМЕРШ НКО Воронежского фронта, комиссар госбезопасности генерал-майор Осетров Н.А.»

На следующий день после отправки немецких шпионов в дивизионный отдел контрразведки СМЕРШ командир пятьсот двадцатого стрелкового полка подполковник Акулов и начальник штаба майор Степанов собрали у себя всех штабных офицеров, командиров батальонов и политруков. Был приглашен и младший лейтенант Ивашов как начальник отдела контрразведки СМЕРШ полка.

— Я получил приказ комдива, — начал Акулов. — Завтра после артиллерийской подготовки наш полк переходит в наступление. Наша задача: захватить населенные пункты Печище и Голубовка, вместе с остальными полками дивизии двигаться в направлении поселков Недригайлов, Коровинцы, Правдюки и выйти к городу Ромны с северо-востока. С юго-востока будет наступать сто шестьдесят третья стрелковая дивизия полковника Карпова. Шестнадцатого сентября Ромны должны быть наши. Затем сто шестьдесят третья дивизия пойдет на Прилуки, а мы должны форсировать Десну в районе села Пуховка и двигаться на Вышгород, охватывая Киев с севера. Вот такова наша оперативная задача, товарищи офицеры. Прошу привести свои подразделения в состояние полной боевой готовности. Выступаем завтра в пять утра.

— Ну что, идем в наступление? — спросил сержант Масленников младшего лейтенанта Ивашова, когда тот вернулся от командира полка.

— Как ты догадался? — спросил Егор и вскинул брови.

— Сейчас только об этом все и говорят, — ответил Масленников.

— Все так. Идем, — сказал Ивашов. — Бери Зозулю, пакуйте документы и вещи. Да чтобы все четко, по описи! Я вечером проверю.

— Есть!

В середине дня к нему приходила Алевтина Симонюк, расспрашивала про Ральфа Херманна. А что мог ответить ей младший лейтенант Ивашов? Разве только то, что сейчас мнимый немецкий ефрейтор находится в армейском отделе контрразведки СМЕРШ, где с ним ведется серьезная работа. Какая именно, он уточнять не стал. Не положено.

— Но он же хороший, — как-то по-детски наивно произнесла Алевтина, и глаза ее наполнились слезами.

— Хороший, — не без едкого сарказма проговорил Егор Ивашов, не удержался и добавил: — Когда спит зубами к стенке.

Этой ночью младший лейтенант Ивашов никак не мог забыться. Он с легкой завистью поглядывал на сержанта Масленникова и рядового Зозулю, мирно посапывающих между коробками и тюками с документами и вещами, без которых никакой контрразведки попросту не бывает.

Мысли Егора Ивашова путались. Он только что думал о завтрашнем наступлении, а через миг перед его глазами вставал облик Риты, который вдруг сменялся мыслями об этом Херманне-Альфреде.

«Это же надо так ненавидеть русских! Хуже немцев! И что такого лично ему, Уно Калдме, мы сделали?»

Сон сморил-таки Егора Ивашова где-то в половине второго.

А ровно в четыре утра его разбудил рядовой Зозуля:

— Вставайте, товарищ младший лейтенант. Пора!

Content

Евгений Сухов
Перебежчик

Глава 1. Любовь нечаянно нагрянет

Глава 2. Задумка капитана Мишелевского

Глава 3. Уно Калдма, он же агент Альфред

Глава 4. Орден Красного Знамени

Глава 5. То, что случается помимо воли

Глава 6. Сумы теперь наши!

Глава 7. Я хотеть остаться

Глава 8. Ефрейтор Ральф Херманн

Глава 9. Кто вы, ефрейтор Херманн?

Глава 10. Разговор с майором Стрельцовым

Глава 11. Событие за событием

Глава 12. Вербовка ефрейтора Ральфа Херманна

Глава 13. Планы и реальность

Глава 14. Допрос

Глава 15. Разоблачение