Сергей Кузнечихин

Игры на интерес

© Кузнечихин С., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

Крестовый дом

1

И, как бы между прочим, она говорила:

– Вот еще! Буду я плакаться из-за несчастной прописки. У меня в Качинске крестовый дом. Наследственный.

Следом ей приходилось объяснять, что карточная масть не имеет к ее дому никакого отношения. Крестовый – потому что перегородки расположены крест-на-крест. Для пущей наглядности вспоминала известный почти каждому пятистенок. Пятистенок большой, а крестовый – еще больше.

– Наследственный замок, можно сказать, – добавляла она, смеясь. – Родовое поместье.

А тем, кто не слышал о славном городе Качинске, советовала перелистать на досуге учебник географии. И это убеждало.

Но прежде чем заговорить о доме, она не забывала встать и пройтись, чтобы не знающие тонкостей деревенской архитектуры смогли рассмотреть и прочувствовать, что женщина с такой роскошной фигурой не могла вырасти в завалюхе с двумя кривыми окошками, равно как и в железобетонной коробке.

Этому научил ее Анатолий. А Настя верила своему учителю. Она и Настей-то стала с его слов. Мать нарекла ее Надеждой. И в паспорте было записано – Надежда. Но Анатолий полагал, что имя Надежда слишком немощно и легковесно для нее. Надежда – это нечто зыбкое, отдаленное; женщина приятных грез и горьких разочарований при ближайшем рассмотрении. А Настасье нет нужды закутываться в туман, она может смело входить в ярко освещенную комнату или, еще лучше, на поляну, залитую солнцем. Она может позволить рассматривать себя сколько угодно с любого расстояния – ей нечего бояться. Пусть боятся другие, те, кто смотрит. Даже в песнях заметна разница между Надеждой и Настасьей.

– Надежда – мой компас земной, – кривился Анатолий. – Хорошо еще осциллографом не обозвали.

– Так это же о другой надежде, – пыталась возразить она.

– Какая разница, все равно нельзя. То ли дело «Ах, Настасья, эх, Настасья, отворяй-ка ворота». Здесь уже без обмана, здесь сразу ясно, что Настасья не какая-нибудь штучка на ремешке, а именно та женщина, которую не терпится увидеть и обнять.

И Анатолий обнимал ее или сажал на колени и еще раз повторял: «Ах, Настасья, ах, Настасья…»

Он любил петь. Но «Настасья» у него получалась не очень хорошо, в ней он ограничивался одним куплетом, не потому, что не знал слов, просто мотив не подходил голосу. Чаще всего Настя слышала от него «Бухенвальдский набат». Стоило собраться компании, выпить немного, и Анатолий заводил: «Люди мира, на минуту встаньте…», а повторенный несколько раз «колокольный звон» из припева – звучал не хуже, чем по радио у настоящего артиста.

В компаниях они бывали часто. Анатолий не прятал ее от людей. Настя замечала, что мужчины его круга в основном конспираторы и стесняются своих любовниц. Анатолий и здесь оставался настоящим мужиком, мало того, что не стеснялся, он даже гордился Настей. И она старалась не подводить своего любимого. Если и приходилось немного подправлять ее, подучивать, то в самом начале, в первый месяц. Настя не вынуждала его пускаться в долгие разъяснения, стоило лишь намекнуть, направить – подробности она угадывала сама. Она быстро поняла, что за образованными девицами ей не то чтобы не угнаться, но и гнаться нет нужды. Анатолий по горло сыт переученной женой. А девицы эти лезут со своими рассуждениями, только мешают мужикам разговаривать.

– Умная женщина показывает свои достоинства, а грамотная – недостатки, – сказал Анатолий о приятельнице одного из своих дружков.

И Настя помалкивала. Зато могла спеть подходящую к случаю песенку, а если очень просили и у нее было настроение, могла и сплясать под соленую деревенскую частушку. Впрочем, и песенки, и пляски были уже сверх программы. Настя легко обходилась и без них, достаточно было пройтись по комнате, и ее уже замечали и запоминали, и не надо было бегать для этого по барахолкам и модным портным.

– Там, где достаточно намека, кричать совсем не обязательно, – подсказывал Анатолий. – Будь естественной. Ты же – дитя природы, к тому же самое балованное дитя. Твой шарм в натуральности.

Он вообще любил подчеркивать свое неприятие всевозможных заменителей. Когда ему предложили путевку в солидный пансионат на искусственном море, он целую неделю возмущался: «Нет уж, лучше я буду купаться с жуликами в натуральном море, нежели с министрами в искусственном». Он не признавал никаких салатов, требовал, чтобы овощи подавали штуками, брал помидорину или огурец и кусал, не разрезая. Смеялся над любителями коктейлей. Не выносил женщин с мужскими замашками, никакой угловатости – обязательно с высокой грудью, обязательно с покатыми плечами, непременно с длинными волосами и, желательно, с певучим голосом.

Это в теории. А в жизни иногда случались уступки, кому-то что-то прощалось. Например, той девчонке с пляжа, которая попала в него мячом и побежала к воде, вроде как испугавшись, но, может быть, и зазывая догнать. У нее была мальчишеская прическа и мальчишеские повадки, но все-таки бросился догонять. Она легко выгребла на середину реки, а когда до берега оставалось метров пятнадцать, пропала под водой, а вынырнула уже возле кустов и притаилась, наблюдая за растерянно озирающимся мужчиной.

– Что же вы на помощь не зовете? Боитесь, что кто-нибудь другой спасет?

– Угадали. Красивых девушек я предпочитаю спасать без помощников.

Анатолий пригласил ее в кино. Она отказалась, но сразу же объяснила, почему не может – за ней полгода ходит парень и грозится прирезать любого, кого с ней увидит. Анатолий снисходительно улыбался. А она закатывала глаза, прижимала руки к груди, почти как взрослая, и заклинала его не связываться с этим бандитом, убеждала, что зря Анатолий думает, будто справится с ним, потому что честной драки не будет, его обязательно подкараулит целая шайка. Лучше уж она сама придет к нему в гостиницу.

И пришла. Отважилась ради забавы поиграть в разбитную девицу, поучиться кокетничать, навестила из любопытства заезжего принца. Пришла покуражиться и уйти. Но уйти не смогла.

А наутро попросила забрать ее с собой, потому что невмоготу жить у сестры, которая постоянно ревнует к своему задрипанному хахалю. Попросила опять же ради куража, преувеличивая ревность сестры, как преувеличивала при знакомстве ревность и необузданность своего придуманного поклонника. Не говорить же, как первая поцеловала робеющего перед ней одноклассника. Попросила, надеясь хоть немножечко напугать или хотя бы смутить слишком уверенного в себе мужчину. А он возьми да и прикажи собираться.

Первый месяц она жила на чьей-то даче, а к осени Анатолий снял для нее однокомнатную квартиру и устроил на работу, свободную и не пыльную. Насте даже нравилось быть страховым агентом. Анатолий уже тогда лучше Насти знал, что ей надо. Не сидеть же целый день в четырех стенах, одичать можно и с ума сойти; с ее характером обязательно с людьми надо быть, а сам он человек занятой, семейный все-таки, и должность серьезная тоже отвлекает. Настя верила ему и большего, чем он давал, не требовала. Знала, что как бы его ни теребили, ни растаскивали, все равно лучшие часы он бережет для нее.

Так пролетело шесть лет. Сгорели, как сухой хворост: с треском, с жаром, с искрами и без дыма. Насте пошел двадцать пятый год, Анатолию – сорок второй.

Настя не надоела ему, если бы это случилось, она бы сразу заметила. Просто подвернулось очень выгодное предложение. У Анатолия подрастали дети, надо было позаботиться об их будущем, и он собрался на Кубу, может, на три года, может, на пять, он еще не знал, одним словом – надолго, и настаивать, чтобы Настя ждала его, он не хотел, он даже сказал: «Не имею права», – вроде и слишком красивая фраза, но каких мучений она ему стоила, Настя видела. Все-таки Анатолий был настоящий Мужик, и она считала, что ей здорово повезло – попасть мячом именно в него. Окажись на его месте какой-нибудь прохвост, и осталась бы она в своем Качинске, жила бы с каким-нибудь забулдыгой с гидролизного завода, выгребала бы из его карманов заначенные рублевки и считала бы такую жизнь вполне нормальной. Что бы она увидела без Анатолия? За хорошее не обижаются. А если настало время прощаться, так ничего не поделаешь. Не могла же их любовь тянуться бесконечно. Такого не бывает. Настя знала, что когда-нибудь все кончится, храбрясь, уверяла себя, что готова к расставанию. Вот только подкралось оно как-то неожиданно. И непонятно было – что делать дальше.

– Не знаю, – сказал Анатолий.

И Настя сказала:

– Не знаю.

– Может, три, но вероятнее – пять. Тебе тридцатый пойдет. Может, замуж выйдешь…

– За кого? Открой еще бутылку.

– Это я запросто. Тут я герой.

– Нет, подожди, не хочу шампанского. Налей и мне коньячку, помирать, так с музыкой.

Ей было жалко Анатолия. Он впервые не мог ничего посоветовать, впервые не мог угадать, что ей нужно. Да и как угадать, если она сама не знала. Зато она знала, как помочь ему, как спасти от тяжелых, но обязательных разговоров, ведь квартиру сдавали ему, а не сомнительной провинциалке… Знала, как помочь, но сначала надо было хотя бы опьянеть.

– Слушай, нашел бы ты мне мужичонку на первое время, чтобы в себя прийти, потом я уж соображу, как выпутаться. Какого-нибудь состоятельного и в возрасте, но неизбалованного, без гонора, чтобы я для него последней радостью была…

Говорила, как с обрыва прыгала, с закрытыми глазами, задыхаясь, но не замолкая, боялась остановиться, потому что не знала, хватит ли духу на повторный прыжок.

Выслушал, не возразил, не ударил – все стерпел. Выпил полный стакан коньяка и спешно засобирался домой. Даже не поцеловал на прощание. Побрезговал дотронуться. Вот и спасай, вот и взваливай на себя самое грязное и тяжелое.

Правда, утром прилетел чуть свет. Прощения просил. Да чего уж там…

А замену подобрал.

Сменщика звали Николаем Филипповичем. Мужчина в возрасте, но не обрюзгший, с возможностями и не скупой – в общем, какого заказывала, такого и получила. Анатолий никогда не выполнял ее просьбы наполовину.

После отъезда Анатолия Настя постриглась под мальчика и купила джинсы.

Аккуратный до занудливости Николай Филиппович приезжал к Насте раз в неделю в один и тот же день, в четверг, и в одно и то же время, в семь вечера.

– Жди меня в девятнадцать ноль-ноль, – предупреждал он.

– Буду ждать в девятнадцать ноль-ноль, – передразнивала она.

В двадцать три ноль-ноль за ним приходила машина. Появляться в компаниях, где Настю видели с Анатолием, ни он, ни она не хотели. Когда он приходил голодный, а Насте нечем было его угостить, они выбирались в ресторан, у Николая Филипповича имелось укромное заведение, где для него всегда находился столик. Но больше всего он жалел, что не может пригласить ее на дачу.

– Грядки, что ли, некому полоть?

– Они у меня прополоты. О тебе забочусь. От города бы отдохнула, там свежий воздух, лес рядом, речка… А с грядками я сам с большим удовольствием занимаюсь, наверное, корни крестьянские ожили на старости лет.

Иногда Настю подмывало сказать ему, что на грядки он ездит с большим удовольствием, чем к ней. И сказала бы, если бы разозлил. Но мужик он был безвредный, и поводов для скандала не случалось – как тут не вспомнить Анатолия. Раз в неделю, при четком расписании, без неожиданных проверочных визитов – такую плату за уютную квартирку можно было терпеть. Остальным временем распоряжалась как хотела. О скрашивании жизни заботилась сама. Появились новые подруги, и друзья нашлись, если, конечно, партнеров можно называть друзьями. Жить-то надо. А ответ ей держать не перед кем. Не заслужили, чтобы она оправдывалась.

Между тем любовь к дачным грядкам постепенно оттеснила Настю. Грядки оказались желаннее. И все-таки у Николая Филипповича хватило благородства и уважения к Анатолию, чтобы не бросить женщину посреди улицы или в ресторане с неоплаченным счетом. Он передал ее одному из своих заместителей по службе – молодому, холостому, подающему надежды. А ордер на квартиру, полученный заместителем, был чем-то вроде приданого. Насте он подарил на прощание серебряный браслет, даже сострил, вручая, сравнил его с кандалами, потому как планировалось, что заместитель его, Селиванов, зарегистрируется с Настей и пропишет ее, а потом могут разводиться, а могут и детей рожать, как получится. Браслет был аляповатый, шутка – неуклюжая, но то и другое от чистого сердца.

Откуда ему было знать, что скромный Селиванов окажется последней сволочью.

2

Она бы нашла что ему ответить. Она бы многое могла сказать. Но стоит ли спорить с насекомым? Конечно, насекомое. Комар малярийный. И голосок писклявый, и носик шильцем, и постоянное желание в кого-нибудь впиться исподтишка. Хватануть кровушки и улететь. Ах, он что-то узнал. Колумб Америку открыл. Первооткрыватель выискался. Из него первооткрыватель, как из нее английская королева. В поджилках жидковат для Америки. Молодец среди овец. Характер вздумал показать. Где же он был, этот характер, когда с Николаем Филипповичем разговор, а точнее, договор шел. Характер – он или есть, или нет его, это не гитарная струна, которую при надобности можно подтянуть или ослабить. Был бы с характером, не стал бы строить из себя подслеповатого и тугоухого. Неужели ничего не знал? Неужели не видел? Все знал. И кто перед ним был, и кто – до того. Знал и все-таки взял, потому что в квартирку хотелось въехать. Вот и получил по заслугам. Не она виновата, что заслуг этих маловато набралось, что хватило только на квартирку с подселением, с квартиранткой так называемой. Без квартирантки-то и разговаривать бы не стали. На таких условиях и давали. Николай Филиппович джентльмен – на приданое не поскупился. Или не было такого уговора?.. То-то. Не поздновато ли ревность проснулась? Пока она спала, столько снегу намело, что все следы перепутались. А он с вопросами: кто этот, кто – другой? Носится по городу, досье собирает. Даже про Лариску выведал. Ну, дружили. Ну, выслали Лариску из Москвы в Лесосибирск. Хотя какой там Лесосибирск, когда всю жизнь Маклаково было, Маклаковом и осталось. Только мужики-то для нее и там найдутся. А что до Олимпийских игр, так их и по телевизору можно посмотреть, если желание появится. Да вряд ли у Лариски появится оно. У нее к спортсменам свои счеты. Как она их костерила, физкультурничков наших славных. Гера у нее был, футболист из класса «Г». Кроме дворовой шпаны никто не знает, а гонору на семерых: он – звезда, а она… – неприличное слово. Только, если разобраться, какая между ними разница? Оба числятся в одном месте, а зарабатывают в другом, чем бог наградил. Но ее за это чистят кому не лень, а его в школы приглашают перед юными пионерами выступать. Гера этот в двадцать девять лет опустился до грузчика в продовольственном магазине, не «подснежником» уже, а самым настоящим амбалом заделался, пузыри в неурочное время выносил, пьяных работяг обсчитывал. Но Геру перед Олимпиадой в Маклаково не выслали. Он вроде как безвредный, некоторые его жалеют даже – форму человек потерял. А если Лариска форму сохранила, значит, ее в Маклаково? Справедливость, называется.

И этот прощелыга, Селиванов, туда же.

– А что у тебя с Николаем Филипповичем было?

– С каким Николаем Филипповичем? Который нам с тобой квартиру сделал?

– Квартиру я честно заработал.

– Только я почему-то в нее первая въехала.

– С пенсионером.

Тогда он еще не был пенсионером. Недавно стал. Оттого и осмелел Селиванов. Оттого и про Лариску вспомнил, и про Лесосибирск. Не хочется ли к дорогой подруженьке в гости съездить? А что, с него станется, ради квартиры на все пойдет. Стукнет куда следует, и подхватят под белы рученьки, вещи собрать не дадут. Поневоле задумаешься. Лариску в принудительном порядке отправили. Если выехать добровольно, будет, пожалуй, спокойнее. Тем более что в Качинске дожидается крестовый дом. Может быть, и не очень ждет, но хотя бы на одну из комнат она имеет право. А большего ей и не надо, отсидеться до конца лета, переждать Игры доброй воли, а там – видно будет. Самостоятельно уехала, самостоятельно и вернется. С деньгами, жаль, туговато. А по чьей вине? Опять Селиванов. Путается под ногами. А без подарков ехать нельзя – сестрица сразу неладное учует. Надо обязательно что-нибудь купить для нее. А для племянницы можно выбрать из своих тряпок, не велика принцесса.

До свидания, комарик, век бы тебя не видать.

А река зовет, бежит куда-то, плывут сибирские девчата навстречу утренней заре, приезжай ко мне на БАМ…

3

Она не узнала родной вокзал, засомневалась, замешкалась в тамбуре и только после тычка в спину от нервной землячки сообразила, что к старому зданию успели пристроить коробку из стекла и бетона. Остальное, как в прежние годы: и продуктовая лавка на перроне, и пакгауз, и туалет – все деревянное, все та же бугристая и растресканная коричневая краска. И ранетки на привокзальной площади остались все такими же низкорослыми и разлапистыми. Все те же улочки одноэтажных домишек и водонапорная башня из красного кирпича. Разве что такси возле автостанции появилось, но, может, оно и раньше было, только не про нее.

Женщина с ребенком на руках обогнала Настю и подбежала к такси. За ней тащились мужчина, обвешанный сумками, и мальчик с пучком бамбуковых удилищ. Наверное, отпускники. Спешат показать внучат деду с бабкой. И не стесняются, что глаз у старшего внучонка залеплен пластырем. Разве такие дети были бы у Насти? Но их пока нет, никаких. Да и есть ли кому показывать? Как там еще примут?

Когда девчонкой жаловалась Анатолию, что сестрин муж домогается ее, она сочиняла. Разве что подглядывал за ней. Но надо же было как-то разжалобить. Другое дело, что в крестовом доме не больно горевали о беглянке. И ждут ли теперь?

Крестовый дом оказался не таким большим и красивым, как ей вспоминалось в Москве. Но все-таки дом. И не хуже соседских. Дом, в котором выросла. «Родительский дом, пускай много лет горит твоих окон…» – вспомнился далеко не мужественный голос певца. И робость подступила или неуверенность? Или даже стыд?

А на окнах занавески. И ничего сквозь них не видно.

Настя еще топталась возле калитки палисадника, когда из родительского дома вышел незнакомый мужчина. С вороватой торопливостью он прошмыгнул мимо Насти, мягко перепрыгнул через заросшую травой канаву и только с дороги, с нейтральной территории, оглянулся, уже оценивающе.

Но что мог делать этот хлюст в ее доме? От кого он возвращается?

Для сестры вроде моложав, и свой мужичонка, плох или хорош, а все равно не позволит. Неужели от племянницы? Так не при матери же?

Племянница, чего доброго, и не узнает.

И тогда она спросила:

– Людмила дома?

– Дома. А у вас к ней дела?

– А у вас?

И смутился кобелек, завилял, озабоченность на лице появилась.

А Настя уже распахнула калитку. Не до него. Теперь не терпелось увидеть сестру, о которой в Москве вспоминалось гораздо реже, чем о крестовом доме – родовой замок, по ее выступлениям, принадлежал только ей, Насте.

Сестра сидела на кухне и пила чай, нечесаная, в самошитой ночной рубахе серо-голубого цвета. Чай был налит в большую красную чашку, которую Настя сразу вспомнила, сестра всегда ворчала, если кто-то брал ее. Уцелела чашечка, только ручка откололась. Может, и рубаха на Людмиле с тех же доисторических времен. А вот сама – встреться на улице, и не узнала бы, прошла бы мимо и не оглянулась. Все-таки не из ее постели выбрался этот любознательный в галстуке.

– Надька, что ли? – неуверенно протянула Людмила, а потом уже во весь голос: – Сеструха, ядрена вошь! Родная сеструха прикатила!

Сколько радости в голосе. И руки распахнула, приглашая младшенькую к себе на грудь.

Настя легко подалась вперед, прижалась к ней, что-то бормоча, ткнулась губами в мягкую, соленую от пота щеку.

А за спиной уже стукнула дверь – кто-то спешил на радостный крик.

– Любаха, смотри, какая мадама к нам заявилась. Самая настоящая мадама.

Племянницу звали Верой, значит, у сестры еще кто-то живет. Настя оглянулась и увидела миленькую на мордашку, но коротконогую, как тумбочка, девицу.

– Нет, Любах, ты только посмотри, какая мадама. Сеструха моя, что характерно.

Девица выглядела лет на двадцать, даже постарше, но очень походила на Людмилу, и Настя засомневалась, не забыла ли имя племянницы.

– Да посмотри ты!

Но Любаха и без подсказок прилипла взглядом к столичной даме так, что в пору было одернуть – чего, мол, уставилась.

– Сеструха моя, – повторяла Людмила не без гордости, даже с превосходством каким-то, и тут же напомнила: – Ты на автобус не опоздаешь?

Все-таки не дочь, с дочерью бы так не разговаривала, – решила Настя. А потом и сестра подтвердила, что Любаха всего-навсего квартирантка.

Она и выпроводила ее до того, как Настя стала доставать из сумки столичные подарки.

4

– Ну, как ты там?

– Да нормально. Жить можно. А как вы тут?

– Живем понемножку.

Одна вздохнет, потом – другая.

Насте все-таки полегче: что ни скажи – проверять некому, если сама не запутается, а чтобы не путаться и не плутать, надо держаться поближе к своей тропе: работает страховым агентом, муж – большой начальник, уехал на полгода за границу, жила как за каменной стеной, одна беда – с прежней семьей развестись не может, боится неприятностей в главке.

– Так живет-то с кем?

– Со мной, с кем же ему жить. Просто не расписаны. Развод затевать – себе дороже. После развода не только за границу, с работы полететь можно. А мне штамп необязателен, главное, что любит.

Настя вытягивает руку с обручальным кольцом. Рука гладкая, кольцо широкое. Вроде бы и убедительно, однако в губах у сестры какое-то недоверие, хотя и поддакивает. Но зависти не видно, потому что не находит чему завидовать. Если бы привезла своего, за которым как за каменной стеной, да еще бы и паспорт с печатью показала, – тогда другое дело, а так, язык без костей, а уши с перепонками. Сама она своего законного скоро четыре года исполнится как выставила, совсем запился, стоило бы посадить, да пожалела, дочку не захотела позорить. Верочку – год уже, как в город проводила, на бухгалтера выучила. Серьезная девка, в общежитии жить не захотела, комнату снимает, сорок рублей в месяц платит. Потому и самой приходится квартирантов держать, хоть и хлопотно, да без приварка не вытянуть. Зарплата в столовой маленькая. Перебивается с латаного на перелицованное.

– А у калитки встретила? В галстучке выходил… тоже постоялец?

– Любахин ухажер. Командировочный с гидролизного. Я не встреваю. Пусть уж лучше здесь, чем под кустами. Солидный мужчина, не чета нашим.

Вздыхает Людмила, и Настя – за компанию.

– Может, к маманьке на могилку съездим?

Людмила не сказать что с большим желанием, но соглашается.

Закручивают пробку на коньяке, привезенном из Москвы, благо, что бутылка с резьбой, и, недолго собираясь, – в путь. По дороге заворачивают в столовую – сестренкой похвастаться и выпросить отгул.

Могилу находят не сразу. Сиротская могилка, без цветочка, без деревца, с гнилым штакетником оградки. Людмила садится на траву, глаза ее влажнеют, голос дрожит.

– Что молчишь-то? Выговори мне: такая-рассякая оградку поставить не может, у других вон серебрянкой покрашены, а там вон, смотри, даже плита мраморная стоит.

– С чего я тебе буду выговаривать?

– А ты найди с чего. Найдешь, если захочешь. Только не забудь спросить, как я все это без мужика смогу сделать, на какие шиши-барыши.

– Перестань, что я, не понимаю, что ли, вчера на свет родилась?

Настя присаживается рядом с сестрой, достает из сумки бутылку, яблоки.

– Давай, помянем маманьку.

Людмила пробует яблоко.

– Сладкое. Почем брала?

– Не помню.

– Значит, хорошо живешь, раз не помнишь.

И всхлипывать перестала, и в голосе какое-то сомнение, если не подозрительность. Шумно понюхала стакан.

– За маманьку. – У Насти подступили слезы.

– Помянем великомученицу. – Людмила легко проглатывает коньяк и с жадностью вгрызается в яблоко. – Нет, ты скажи, почему у нас доля такая?

– Какая?

– Ломаная. С батькой моим она двух лет не прожила. Я на четвереньках ползала, когда его на войну забрали. В двадцать пять лет овдовела. А уж от какого красавца тебя принесла – одному богу известно. Ей тогда под сорок подкатывало. И оставила. К доктору идти постыдилась.

– А может, не от стыдливости? Может, от любви?

– Какая любовь в ее годы, сказанула.

– А что…

– Да то. Будто не знаешь, какая пытка к доктору идти. Откуда ей здоровья было взять?

– Помню, как волосы расчесывала. Красивые были волосы у нее. Платье в синий горошек помню, а вот слов ее, о чем говорила, – не помню.

– Откуда тебе ее помнить, когда я с тобой всю дорогу нянькалась. Ты же мне руки-ноги связала. Матери-то некогда. Днем – работа, вечером – хозяйство. Попробуй без мужика дом содержать. Теперь своим горбом поняла. А тогда, был грех, обижалась, на улицу к подружкам хотелось.

– Дом, конечно, большой.

– Единственное, что осталось от папаньки. От твоего – красота, а от моего – дом. Дедушка с расчетом на двух сыновей строил. Откуда было знать, что война никого не пожалеет. А дедушка мой работящий был.

Уточнила. Напомнила все-таки, что дом именно ее деда, которому нагулянная Настя седьмая вода на киселе. Поставила ударение. Настя вроде и повода не давала, так она и без повода поспешила намекнуть. И намек – толще некуда.

А что Насте делать? Не рассказывать же о том, как хвасталась московским знакомым своим родовым замком. Не поймет сестрица ее куража, не поверит, что чужих людей дразнила, а претензий на свою половину и в думах не держала – не поймет, не оценит ее юмора.

– Дедушка и о внучке подумал, – говорит Настя с простецкой улыбочкой.

– Этим и выжили. Тут и курята, и поросята. Куковали бы в казенном, с голоду бы сдохли. Да что теперь об этом вспоминать. Я ведь вот о чем начала – мать, считай, всю жизнь без мужика сохла, мой тоже груш объелся, тоже мыкаю.

– Сама же, говоришь, прогнала.

– Какая разница.

– А где он сейчас?

– Алименты из Абакана приходили. Слезы, а не деньги. Другие мужики на БАМ едут или в Норильск, а этот устроился на сто двадцать рубликов – ни вару, ни товару. Знала бы, что так получится, родила бы от какого-нибудь красавца залетного, на ночь-то бы нашла уж, чтобы девчонка красавицей выросла, навроде тебя.

– Так не уродка же.

– Других не хуже. А красота, она тоже бывает не впрок.

И снова вопросительный прищур в Настину сторону. Только зачем, когда и без прищура тошно. И место не совсем подходящее. И злорадства надо бы поубавить – родная все-таки. Если по-доброму, да с пониманием, неужели бы она таилась, ей ведь и самой хочется душу облегчить. А так – нет. Извини, сестрица. Обидчиков и без тебя достаточно. И поумнее, пожалуй, были – такие кобры, такие гадюки, не говоря уже о шакалах… Да не на ту нарвались.

– Давай еще по одной, да поехали, а то разморило малость на жаре, да и поспать с дороги не мешает, – говорит Настя и встает, не хватало еще поругаться на могиле матери.

5

И пыль дорожную смыла, и на прохладной простыне вытянулась, и уснула, а поспать не дали. Гостей принесло.

И каких.

Встретились утром у калитки и разбежались, вроде бы и достаточно для первого дня. Да зацепило, видать, ходока. Заявился касатик и дружка с собой привел. Стеснительный, без чужой спины не может обойтись, уверенности не хватает. Дружок на вид посмелее. Мелковат, правда, помощничек, но с черными усами и при галстуке. Вроде как Любашу проведать пришли, только зачем же вдвоем, да еще и с шампанским. С Любашей поди портвейнчиком обходились.

– Она же через день вернется, – не может докумекать Людмила. – Память, что ли, отшибло?

– Действительно, совсем считать разучился, – мямлит гость и на дружка косится, приглашает оценить приезжую кадру.

– Эх ты, арифметика дырявая, – игриво упрекает усатый и спрашивает, обращаясь уже к Насте: – А как быть с напитком? Вдруг испортится?

Только вопросик не по адресу: хозяйка в доме – старшая. Настя опускает глаза. Она здесь Золушка. Однако Людмиле не до церемоний, если с утра попало, то почему бы не продолжить? Раньше за ней такого не замечалось, а теперь, не теряя времени на отговорки, тащит на стол закуску. Правда, не слишком щедра на угощение. Банка посеревшей капусты в мутном рассоле, желтое, опять же прошлогоднее сало. Разве что редисочка хороша: веселая, свежая, сама в рот просится, но она появляется на столе в последнюю очередь.

Настя не вмешивается, с подсказками не лезет, привезенные гостинцы уже отданы, и не ей ими распоряжаться, хотя там и конфеты есть, и колбаса, и консервы. Настя и с гостями не шибко вольничает. А если при знакомстве усатый ручку ее к губам поднес, так Настя его не просила, – пусть, если галантностью хочет блеснуть.

Усатый назвался Андреем, второй – Виталием. Приятные мальчики, красивые имена.

Андрей открывает шампанское уверенно, с легким хлопком и без брызг. Можно в официанты принимать. Только не пойдет, слишком самолюбив для официанта. Такой готов просидеть до пенсии сторублевым инженеришкой, но ни за что не согласится на лакейскую работу. Это не Селиванов, который за лишний четвертак сортиры чистить не побрезгует. И с легким хлопком, и без брызг, но все-таки с напряжением душит пробку. До Анатолия ему далековато, тот говорил, что открывать шампанское и раздевать женщину – искусство, доступное редким мужчинам.

Опять Анатолия вспомнила? Сколько можно?

Есть у Насти примета: если начала сравнивать мужчину с Анатолием, значит, знакомство закончится постелью. Обнаружив такую странность, рассердилась на себя, пробовала бунтовать – не получилось, словно бес на аркане подтаскивал.

И теперь, если по-честному, ей больше нравится Виталик, не то чтобы влюбилась, пульс пока нормальный, и вообще, не до приключений, но если бы вздумала выбирать… поманила бы и никуда не делся. Но с Анатолием почему-то сравнила другого, случайного и не в ее вкусе. А может, и не совсем случайного? Может, ей показалось, что Виталий пришел ради нее? Может, он ее дружку пообещал или, еще хуже, – начальничку своему? Неужели и этот такой же?

И Настя спрашивает:

– А вы, ребята, вместе работаете? – невинный вроде бы вопросик.

Виталий молчит, словно дорогу уступает, а дорога-то к ней, к Насте.

– Живем в одном номере, а работа разная. Виталик – проектировщик, я – дефектоскопист.

– Дефективный?! – Настя уже передразнивает, забыв о роли Золушки. – Первый раз вижу мужчину, который сам себя называет дефективным.

– Ну, зачем же так?

Андрей начинает объяснять, в чем смысл его работы. Он обижен. Только Насте наплевать на его обиды. У нее нет желания слушать скучные разговоры. Тяжеловато притворяться скромницей. Навыков не хватает. Не хочется, чтобы мальчики думали, будто в столице ее по чуланам да подпольям прятали. И Виталию хочется отомстить.

– Проектировщик, говоришь, цивилизованный, значит, мужчина?

– В некотором роде.

– А к женщине относишься хуже конюха.

– Почему? – Виталий даже покраснел. – Я вроде ничего неприличного не сделал.

– И приличного тоже. Как ты с Любахой обходишься? Посмотрела я утром на нее. Молодая девка, а халат под мышками рваный. Тебе уже под сорок, наверное? А ей двадцать. За такую разницу доплата полагается.

Виталий молчит, соображает, чего больше в словах Насти – укора или розыгрыша. Андрей исподлобья наблюдает за ней, но пока выжидает. Первой подает голос Людмила, тоскующая и зевающая, она вдруг оживает.

– Неужели доплата?

– А вы как думали? В приличном обществе такие развлечения недешево обходятся.

– В Париже, например, в Рио, в Сингапуре…

Виталий иронизирует. Ему выгодно свести разговор к шутке. Рыльце-то в пушку. Настя видит его желание увильнуть и наступает еще настойчивее.

– Зачем же так далеко забираться? У нас и свои города есть.

Людмила то на Виталия уставится, то к Насте голову повернет, силится понять, о том ли идет речь, о чем ей показалось.

– У нас доплата не практикуется. У нас психология другая.

– Правильно он говорит, – подхватывает Людмила. – Наши девки так не приучены.

– Может, приучать некому.

– Это же позор какой, страмотища, – Людмила даже приосанилась от возмущения. – Скажите, мужики, нет у наших таких привычек?

С Виталия уже сошла лишняя краска. Если не переходить на лица, он согласен продолжать щекотливую тему.

– Молодец, Людмила, истинная патриотка. Наши девушки все делают по велению сердца и не ищут выгоды в любви. Деньги унижают достоинство не только женщины, которой их предлагают, но и мужчины, который платит.

– Ох мы какие! У нас, оказывается, и достоинство есть. Вот бы посмотреть на него.

– Кроме шуток, от одной мысли, что тебя любят за деньги, всякое желание может пропасть. Если человек с дефектами, тут еще можно понять, а если нормальный мужик… Правильно я говорю, Андрей?

Заботится о товарище, помнит, для чего привел, и дает возможность показать себя, заработать победные очки. А товарищ не торопится поддержать. У него своя игра. Соло. Такие работают только на себя. Частенько за счет других. И пока Виталий сидит с глупой физиономией и ждет его поддержки, он неторопливо достает из портфеля новую бутылку, с наслаждением душит пробку, стравливая лишнее давление, ждет, когда осядет первая пена в стаканах, потом доливает, кивком приглашает выпить и только после этого изрекает:

– Почему же. Я бы, например, предпочел заплатить деньги, чтобы не тратить нервы и время на обхаживание и соблазнение. Во-первых, это честнее, никаких обещаний, никакого лицемерия, во-вторых, дешевле, на рестораны, цветочки и прочие ухищрения тратишь гораздо больше.

Виталий не возражает, не мешает товарищу забавляться. Настя тоже молчит, ей-то что, пусть болтает, она и не такое слышала. Одна Людмила опускает глаза и рдеет чище гимназистки.

– Более того, существуй у нас публичные дома, сократились бы разводы и семьи бы стали крепче.

– А крепкая семья – оплот государства.

– Зря иронизируешь. Я абсолютно уверен, что цивилизованность страны и количество публичных домов на ее территории – прямо пропорциональны.

Высказал сокровенное и ждет. Настиных возражений ждет. На нее смотрит. А она редисочку чистит. Очистила, солью посыпала и в рот. Волнуется одна Людмила, ей такие речи в диковинку, а шампанское удваивает страсть.

– Ну, наколбасил! Может, ты скажешь, что и дома терпимости открыть следует?

Андрей не спрашивает, что она подразумевает под терпимостью. Держится не хуже артиста, в голосе и намека на иронию нет. Он соглашается, заманивает.

– Дома терпимости – это нехорошо, я имею в виду обыкновенные публичные заведения. Вот представьте: приходит парень из армии, ему двадцать лет, кровь играет, от физиологии никуда не денешься, не мы ею управляем, а наоборот; у парня по ночам бессонница, работа на ум не идет – что ему остается?

– Ясно чего, искать.

Правильно. Только не у каждого получается. Иного эти поиски так вымотают, что он женится на первой, которую сумеет уговорить, поскольку в этой гонке чувство бдительности притупляется, если не атрофируется. А через год-другой паренек спохватывается. Хочется погулять. И начинается счастливая семейная жизнь – скандалы, драки, разводы… А потом – дети без отцов.

– Гляди-ка ты, верно. Детей без отцов теперь больше, чем собак бездомных.

– И все потому, что сервис отсутствует, – торжественно, разделяя каждое слово, говорит Андрей. – Имейся он – получил парень зарплату и в заведение. Все честно. Все довольны.

– А сервиз-то для какой нужды, кофе, что ли, пить перед этим делом полагается на заграничный манер?

Андрей и тут выдерживает игру. Людмила морозит одну глупость за другой, а он, ехидна, только поддакивает.

– Правильно, хозяюшка, кофий они для отвода глаз применяют, а если нет кофия, можно и чаек из стаканчика.

– И сколько же платят за такой сервиз?

– Не знаю, не приходилось, но попробовал бы с удовольствием. Жаль негде.

– И все-таки лучше, когда по любви, – уточняет Виталий, для Насти уточняет, вроде как в союзницы зовет.

А зачем ей такой союзник. Ей защитник нужен. Расфилософствовались, кобели несчастные. Не с той стороны подъезжаете. От такого зелья она не хмелеет. Скучно ей. И она спрашивает:

– Хочешь сказать, что у тебя была возможность сравнить?

– Нет. Просто мне так кажется.

– Или денег жалко! – радостно кричит хмельная Людмила. – Все мужики жмоты! Жмоты!

От такой радости и до истерики недалеко. Настя как-то просмотрела, когда Людмила успела напиться, может, к шампанскому не привыкла, разошлась, того и гляди, скандалить начнет, а это уже совсем ни к чему – многовато для первого дня.

Настя первая встает из-за стола. Пора, ребятушки, пора закругляться, хорошего понемногу. Людмиле завтра с утра на работу. Сейчас она их проводит до калиточки, не дальше. Проветрится перед сном.

У калитки Виталий ускоряет шаги. Без прощаний, без намеков, как бы по рассеянности, оставляет дружка с красивой женщиной. Ну и черт с ним. Пусть катится, Настя не думает окликать его.

– Хороший Виталик мужик, надежный, – говорит Андрей.

– Тебе лучше знать.

Поддерживать пустую беседу ей лень. Если мужчина хочет развлечь ее, пусть напрягает извилины, помогать ему она не собирается.

– Кстати, очень толковый специалист.

– Молодец.

Рука Андрея крадется к ее руке. Настя как бы не замечает его ухищрений. Она не отстраняется. Она его понимает и оттого не боится. К тому же на улице свежо. Пусть поиграет. Это он на людях храбрец, о публичных домах рассуждает, над полуграмотной Людмилой издевается, а дошло до дела, и прыти поубавилось. Анатолий таких героев теоретиками называл и не то чтобы презирал их, скорее жалел, они постоянно крутились возле него: и научные теоретики, и деловые, и такие вот, сексуальные, – сам их приваживал, интересный народ и безопасный.

Опять Анатолий. Опять взялась сравнивать. Вот уж действительно бесовская сила, хуже щекотки: сначала смех, смех, а потом нет сил остановиться, даже слезы не помогают.

– Значит, говоришь, всю жизнь мечтал попробовать за денежки?

Настя слышит свой голос и не то чтобы не узнает – ее голос, чей же еще, только слова чужие, не собиралась она такое говорить. Но интересно же посмотреть, как он себя поведет. Очень интересно. Вон как растерялся, как онемел от волнения или поглупел с перепугу.

– Ну так мечтал или нет?

Теперь можно прильнуть к нему. Ненадолго. На секундочку. И сразу же отшатнуться, чтобы успеть рассмотреть.

А посмотреть есть на что – вон как неуверенно растянулись губы, улыбочкой хочет прикрыться, да не очень-то получается, усы топорщатся, вздрагивают, а проку мало, еле-еле вымучивает коротенький смешок, а за ним и смятые слова.

– Не сказать, что мечтал…

– Да не стесняйся.

– Я не стеснительный, – голос понемногу возвращается, – мечта – слишком громко сказано, а желание такое есть.

– Тогда я могу помочь.

– Как?

Настя медлит – не из кокетства, не ради игры, – она не знает, какую таксу потребовать с командировочного инженеришки, чтобы не перепугать беднягу, но и не слишком уронить себя. Сложная математика, однако решать надо, иначе не стоило затевать спектакль.

– Давай пятьдесят рублей и пошли.

Говорит, а сама во все глаза на клиента и, самым краешком, на всякий случай, на окна в комнате сестры – не горит ли свет? Интересно наблюдать за растерянным мужчиной. А рассмеяться и свести все к шутке она всегда успеет.

– Пятьдесят? – переспрашивает Андрей.

– А ты думал – пять?

– Я ничего не думал.

– А ты подумай, только недолго. А то и я думать начну.

– У меня с собой всего сорок два рубля.

Видно, что слова срываются помимо его воли. Голосок такой несчастный, что хоть самой плачь от жалости. Но она смеется, и с удовольствием, от души. Она и вспомнить не может, когда еще так безудержно смеялась.

– Что же делать, давай сорок два. Или жалко?

– Я это добро никогда не жалел.

– Тогда давай.

Червонцы у него лежали в бумажнике, а рубли ищет по карманам, две линялые бумажки с надорванными краями.

– Слава богу, что не мелочью.

Жестковато немного, а что делать, и она тоже рискует, и она открыта для удара. Настя кладет деньги в карман и направляется к дому.

Андрей стоит у калитки.

– Пойдем, что же ты?

Она пропускает его вперед, идет следом. Походка у Андрея пугливая, недоверчивая, ожидающая подножки или удара. Пусть понервничает. В сенях Настя берет его за руку и ведет в свою комнату. Еще днем она видела в доме радиолу, но не перетаскивать же ее среди ночи, а музыка не помешала бы – негромкая, на полушепоте. Пьяная Людмила все равно ничего не услышит. В комнате Андрей смелеет, проходит к кровати и садится – молодец; не стоять же возле двери. Настя и сама рядышком присядет, она и обнимет его, и поцелует, но не крепко, крепче – немного погодя, им некуда торопиться, сначала она разведет его руки и отбежит к двери. Не затем, чтобы выключить свет, – нельзя же и без музыки, и в темноте. Ей очень хочется станцевать для него, он и не подозревает, как легко она танцует, такого танца он еще не видел. Туфли, конечно, придется сбросить, чтобы не разбудить старшую сестру, такие танцы не для ее нервной системы, но не только поэтому, если честно, Насте хочется, чтобы он увидел, какие ровные пальчики у нее на ногах. Пальчики у нее изумительные, но колени еще лучше. Точеные колени. Пока она кружится, он может ими любоваться, как мимолетным видением. Потом у него будет время их рассмотреть. А сначала она обнажит плечи, прикрытые материей, они все-таки не так соблазнительны. Кофточку можно снять, не прекращая танца, снять и бросить рядом с ним на кровать, даже не бросить, а уронить, проплывая мимо. Живописные плечи, и белье, достойное этих плеч, вряд ли он видел подобное и уж точно никогда не прикасался к нему, а теперь может дотронуться, немного терпения, и она небрежно освободится от него, не нарушая танца, потом небрежно уронит на колени своего повелителя, но не все скопом, мужчина должен быть терпелив, сначала упадет сорочка. Теперь он может оценить, насколько щедра была к ней природа, но, когда тело лишится последних, мешающих его свободе тряпочек, оно станет еще прекраснее. Жаль, что голова слегка закружилась и надо присесть. Только на минуточку и, конечно, рядом со своим повелителем. Только зачем он торопится? Это недостойно его. Ни к чему хозяину воровская суетливость. Еще немного, и все будет хорошо. Голова перестала кружиться, и она снова может танцевать. Неужели не нравится танец? Еще два или три круга, и к ногам победителя упадет самая интимная вещь ее туалета. Ее можно поднять, не надо стесняться, притворство не идет мужчине – если хочется, надо поднять и положить к остальному белью, но можно и подержать в руках, пока не кончится танец. И совсем не обязательно раздеваться самому – для этого существует женщина. Еще немного терпения, и она освободит его от ненужной одежды. Сначала она снимет с него пиджак. Жалко, что в комнате нет стула… Она не бросит его на пол, она повесит его на гвоздь, пусть повисит на гвозде. Теперь надо снять галстук. Он не умеет завязывать узел? Не стоит печалиться – она не допустит, чтобы утром он уходил без галстука. Теперь рубашка… Но сначала можно поцеловаться. Не желает ли он поцеловать вот здесь? Крепче.

Голый по пояс Андрей отталкивает Настю и падает лицом в подушку.

– Все, – рычит он.

– Что все, миленький? – Настя присаживается рядом и гладит его по спине.

– Уйди!

– Ах вот оно что, это бывает; не переживай.

– Уйди!

– Уйду, мой хороший, но прости – сдачи в этом деле не бывает.

Издевка срывается, как пощечина, хлесткая, со всего плеча.

Андрей молча натягивает, рубаху, сует скомканный, галстук в карман пиджака. Лицо словно у ребенка перед слезами. Хотелось проучить, чтобы не важничал, не болтал лишнего. И проучила, а теперь и самой жалко.

– Ну что ты, право, как маленький.

Андрей, не отвечает.

– Присядь, успокойся, и все будет нормально.

Чтобы не встречаться с ней глазами, он старается держаться спиной к ней. Она подкрадывается на цыпочках, сжимает ладонями его голову и пробует повернуть к себе. Но Андрей уже не верит ей.

Не накинув халата, Настя идет проводить его и закрыть двери. Она останавливается на крыльце. Он, сутулясь, вышагивает к калитке. Ну и пусть катится, не велика потеря…

6

В маленьком городе случайных встреч почти не бывает, и не хочешь, да встретишь, а если хочешь – тем более.

К приходу Людмилы Настя решила прогуляться по магазинам, взять что-нибудь к столу, чтобы не чувствовать себя нахлебницей.

Промтоварный магазин ее ничем не порадовал, а в продуктовом был Андрей. Он покупал сигареты. Увидев Настю, он отвернулся, но она сама подошла к нему.

– У воспитанных людей, между прочим, принято здороваться со знакомыми, – сказала вроде бы с некоторой обидой, но тут же примиряюще улыбнулась.

– Здравствуйте, Настя.

Не обращая внимания на сухость голоса и убегающий взгляд, Настя взяла его под руку и повела к выходу.

– А я вот решила посмотреть, не торгуют ли здесь медвежатиной. Раньше, помню, выбрасывали.

– Не знаю, не встречал.

На улице дождик. Настя раскрыла зонт и, чтобы на Андрея не капало, плотнее прижалась к его руке.

– По такой погоде не разгуляешься. Может, сходим в кино?

– С удовольствием бы, но меня ждут.

– Кто, женщина?

– Товарищ по работе.

– Виталик, что ли?

– Нет, Жора, из нашей лаборатории. Взяли на службе канистру спирта, он пошел к своей подруге, а я за куревом. Подлечиться надо.

– А меня пригласить ты стесняешься? Может, меня стыдно людям показать?

Она выпрашивала комплименты и задавала глупые вопросы с единственной целью – защититься и, может быть, слегка подразнить Андрея, а он вдруг стушевался.

– С чего ты взяла? Просто там не совсем изысканная компания.

– Андрюшенька, милый. – Она чмокнула его в щеку. – Я же выросла на этой окраине, меня здесь ничем не удивишь.

Андрея поджидали в доме Нинки Тумановой. Дружбы с ней Настя не водила, но знала, учились в одной школе, только Нинка на три класса впереди, тоже – безотцовщина, но из тихонь, вечно на школьных вечерах в углу скучала. Мать у нее работала проводницей. Когда Настя убегала с Анатолием, боялась, как бы не напороться в поезде на тетю Таню, но обошлось.

Скособоченная хибарка Тумановых вросла в землю чуть ли не по окна. Именно с такой завалюхой сравнивала Настя свой дом, когда называла его родовым замком.

– Мы на полчасика, – предупредил Андрей.

– Не суетись, все равно не помешаете, – сказал рыжий мужик и, посмотрев на Нинку, засмеялся.

– Болтаешь много, – одернула Нинка.

Она почему-то нервничала. Едва кивнув гостям, сразу же замкнулась. Жорка усаживал их за стол, мыл для них рюмки, а хозяйка сидела, забившись в угол. Настю она не узнала, а когда вспомнила, не проявила ни интереса, ни радости. Раздраженность ее можно было принять и на свой счет, но шипела она только на Жорку. Этот кудрявый бугай успел до их прихода серьезно приложиться к стакану и балагурил, не замолкая. За некоторые шуточки его действительно стоило бы одернуть, но очень уж добродушна была его круглая физиономия с белыми бровями, а синие глаза – удивительно невинны. Хотя у его подруги могли быть свои счеты к этому невинному добродушию. Когда хохот Жорки набирал силу, она пихала его в бок острым локтем и показывала пальцем в сторону занавески, отделяющей кухню от комнаты.

– А что я могу поделать, если у меня голос такой?

– Разбудишь, она тебе покажет, что делать.

– Суровая у меня теща. А если ей дать законные права – даже мне представить страшно.

– Оборзела совсем.

– Милая моя Нинулечка, нельзя так о матери.

– Пожил бы ты с ней.

– Теща как теща. У меня и хуже бывали. Эта хоть выпить со мной не отказывается.

– Потому и не отказывается, что у тебя спирту полно. Попробовал бы ты с пустыми руками сунуться.

– А зачем? Для тещеньки отравы не жалко. Канистра кончится, новую принесу.

– Ей хоть весь завод перетаскай, – не унималась Нинка. – Часа не прошло, как Жорка ей почти полный стакан выпоил. И думаете, долго проспит? Как же. Попробуй пройди в комнату – сразу вскочит.

– И что бы не спалось под шум дождичка, – вздохнул Жорка.

– Тебе бы все хиханьки.

Пока они переругивались, Настя подсматривала за Андреем, видела, как он мрачнел, и гадала, что его сильнее угнетает – вчерашний конфуз или вид некрасивой, издерганной Нинки. Она была уверена, что, запросись она домой, и Андрей с радостью кинулся бы ее провожать. Но оставаться с ним вдвоем ей пока не хотелось, не было вчерашнего куража.

А Жорка тем временем развел новую банку спирта и поставил ее в морозилку.

– Может, уже остудилась? – напомнил Андрей.

– Слишком хорошо думаешь о тещином холодильнике. Это же «Саратов». А в Саратове не до качества. Там сплошные страдания. Парней так много холостых, а я люблю женатого…

– Взял бы и подарил «Бирюсу».

– Подарю, Нинулечка, с первой шабашки подарю.

– А жене что обещал с первой шабашки?

– Жене, моя кошечка, я зарплату отдаю. Сейчас проверю, если напиток не остыл, то обязательно подарю.

Он пошел к холодильнику, и в это время на пороге комнаты появилась мать Нинки. Глаза у нее были открыты, но, словно слепая, она вытягивала руку вперед, чтобы ощупывать дорогу перед собой, а может быть, и для страховки, надеясь, ухватиться за что-нибудь, если непослушные ноги поведут в ненужную сторону. Не обращая внимания на гостей, она прошла к умывальнику, задрала подол халата и присела над помойным ведром, но не устояла и плюхнулась в него. Из переполненного ведра полетели брызги. Упираясь руками в пол, она все-таки сумела приподняться и справить свою нужду. Потом, на ходу вытирая подолом мокрый зад, двинулась к столу, но пошатнулась и, если бы Жорка не успел подхватить ее, врезалась бы головой в печку.

– Спокойненько, Татьяна Ивановна, баиньки надо.

Она вскинула голову, посмотрела на Жорку и, сложив худые пальцы в сухонькую дулю, сунула фигуру ему под нос.

– Хрен тебе, а не моя дочка.

– Мамка, заткнись!

– Не кричи на меня. Тоньку Петракову монтажники в горсаду хором драли, и то замуж вышла, а ты, раскрылетенная, до сих пор на моей шее сидишь.

– Спокойненько, Татьяна Ивановна, сейчас мы вам лекарства нальем. – Жорка взял ее за плечи и усадил на свое место. – Подлечитесь – и баиньки.

– Неразведенного давай.

– Не учите ученого, для любимой тещеньки самого чистого, как моя слеза. – Жорка плеснул прямо из канистры и вложил ей ковшик в руку.

Старуха отхлебнула воды, потом, лихо запрокинув голову, вылила в себя спирт и снова приложилась к ковшу.

– Ну как, полегчало?

– Хрен тебе в нос, а не моя дочка.

– Понял, Татьяна Ивановна, а теперь баиньки. – Жорка хотел ее приподнять, но она шлепнула его по руке и повернулась к Андрею.

– Женись на моей дочке, с этого рыжего алкаша все равно проку нету.

Андрей нагнулся к канистре, налил в свою рюмку, выпил и накинулся на закуску. Но пьяная поняла его уловку.

– Не хочет, тогда пусть выметается.

– Мамка, заткнись!

– И ты выметайся. Кому я говорю… Все катитесь!

– Не слушайте ее.

Но Андрей уже встал. Он словно боялся, что к нему подобреют и раздумают выгонять. Настя, на всякий случай, пошла за ним. Жорка догнал их в сенях.

– Подождите, ребята, она сейчас угомонится. Еще пятьдесят миллилитров и захрапит.

– Угробишь старуху.

– Что ты, Настенька, она сама кого угодно угробит. Железная теща.

– Слушай, Жора, бери в одну руку свою канистру, в другую – Нинку, и пойдем к нам.

– А удобно?

– Время еще не позднее. Посидим, песни попоем.

– За песнями – хоть на край света. Сейчас зазнобу переодену – и вперед.

До края света они дошли за пятнадцать минут, могли бы и быстрее, но Нинка в дороге раскапризничалась, надумала убегать, и Жорке пришлось ловить ее и уговаривать.

Дома, усадив гостей, Настя вызвала сестру на улицу.

– Слушай, у них целая канистра спирта. Ты же говорила, что дом собираешься ремонтировать, теперь будет чем рабочих угостить.

– Водки на ремонт не напасешься, это уж точно.

– И я про то. Так что пусть Жорка с подругой здесь ночевать останутся. Койку не продавят.

– Пусть остаются. А канистра-то полная?

– Почти.

– Ну, так отлить надо.

– Успеется, вечер долгий.

Места для ночлега хватило всем, расщедрившаяся Людмила готова была выделить каждому по отдельной комнате, даже Андрею, но он промямлил о каких-то срочных делах в гостинице и ушел еще засветло. Может, подумал, что с него снова потребуют деньги, а денег в конце командировки не бывает; может, спасался от новых розыгрышей Насти – уточнять она не стала, пожалела.

7

Нинка убежала чуть свет, а Жорке спешить некуда. Он всем доволен, аж морда лоснится от блаженства. По дому ходит, как по собственному, – мало того что никого не стесняется, но и не стесняет никого.

– Первый раз по-людски с Нинкой переспал. Зря смеетесь. Вы представить себе не можете эту шехерезаду: только приляжешь – бабка поднимается и в крик. Приходится вставать и снова к столу. Наливаю ей стопаря, укладываю баиньки, дождусь, пока захрапит, и возвращаюсь к Нинке под бочок. Лежим, дышать боимся… И все равно, только дело до горячего доходит, храп прекращается. Голову поднимаешь, а она уже к выключателю ковыляет.

– Совсем совесть потеряла, – возмущается Людмила.

– Я-то ее по-человечески понимаю, а Нинка вот извелась совсем, оттого, наверное, и худая такая.

– И понимать нечего, – наседает Людмила.

– Ну почему же, каждая мать мечтает выдать дочку замуж. Я бы и сам на Нинке женился, да боюсь, посадят за многоженство. Если б был я турецкий султан – другое дело.

– И султанша бы у нас появилась…

Людмила вроде как ревнует. Для Нинки приличного слова найти не может, а вокруг Жорки словно наседка. И рассольчику ему с утра из погреба, и к холеной своей редисочке в огород вывела. Стоят у грядки, шушукаются, секреты заводят. А когда провожала – аж на дорогу выползла.

– Чего это ты вокруг него вьешься? – спрашивает Настя.

– Да мужик больно хорош. Жалко, что стиральной доске достался.

– Отбить, что ли, надумала?

– Чего болтаешь-то, – пугается Людмила, – с ума сошла? Я ему сдобную кралю устрою, век будет благодарить.

– Других забот у тебя нет.

– А ты думаешь, с плохоньким литром, который после вчерашней гулянки остался, можно избу отремонтировать?

– Вот оно что. А вдруг он крале не понравится? – о том, что в канистре должно было остаться гораздо больше чем литр, Настя не напоминает – пусть хитрит. – Вдруг ей рыжие не по вкусу?

– Как это не понравится? Здоровый мужик с дармовой выпивкой.

– Мало ли их с дармовой выпивкой.

– У нас немного, – не без намека отчеканила. – И отдельная комната на ночь – это разве не в счет? Ты пойди поищи для этого дела комнатку.

Крыть нечем. Для игры в подкидного – козыри самые надежные. О существовании других игр Людмила не догадывается, зато здесь считает себя мастерицей.

Краля появляется на следующий вечер. Настя приходит из магазина и застает их с Людмилой за чаем. Сидит кралечка, воркует, а нормальным голосом двух слов связать не может и чуть ли не половину букв с трудом выговаривает. Головка с кулачок, волосики, что цыплячий пух. И только потом, когда она приподнимает с табуретки свое сокровище, Настя угадывает, чем новая краля собирается оттеснить Нинку.

А Жорке что, он не привереда, ему без разницы.

– Неужели ты себе приличную девку найти не можешь? – спрашивает Настя утром, с глазу на глаз – не дай бог сестра услышит, как хают ее товар.

– А этим куда деваться? Им тоже ласки хочется.

Не понимает ее Жорка. Редкостный мужик. Стоит перед ним Настя, разомлевшая спросонья, а спросонья она еще соблазнительнее, об этом ей многие говорили, стоит перед ним избалованное дитя природы в халате, наброшенном на голое тело, а ему хоть бы что. Морду, конечно, не воротит – балагурит, смеется, но жадности в глазах нет. Языку можно приказать говорить что следует, и руки утихомирить можно, а с глазами так просто не управишься, глаза всегда выдают. А этим синим – никаких забот. Непривычно такое Насте и немного обидно, и очень даже любопытно. А любопытной Варваре на базаре… в том-то и дело.

И на Любаху глаз не загорелся. А ей всего двадцать. Не подействовало. Чужого не надо. Удивительный мужик. И какой все-таки рыжий. В жарках, наверное, нашли, а не в капусте.

Любаха вернулась из деревни как раз в тот момент, когда Людмила устраивала на ночлег Жорку с новой кралей. Не помешала, но все-таки лишний свидетель мог бы спугнуть, окажись бабенка поприличнее. А этой – девчонка не помеха, она бы и ее Виталия не постеснялась.

Виталий приходит на другой день, но встречают его неласково, на двери пока не указывают и к чаю зовут, и тут же говорят, что гости замучили, отдохнуть в собственном доме нельзя.

– Ты что-то переменилась к нему? – спрашивает Настя.

– Ходит, ходит, а толку, что с козла молока, – ворчит Людмила. – Пудрит девке мозги за здорово живешь, а я ему за это улыбаться должна.

– Он сам хорошо улыбается.

– Что мне его улыбки, на зиму солить или в погреб складывать посоветуешь?

В погреб она складывала подарки любимого Жорочки. За кралю он пожаловал трехлитровую банку. Правда, на следующее свидание заявился с бутылкой водки в кармане. Принес только для стола. Может, посчитал, что краля с косой саженью в бедре не стоит второй трехлитровки, может, не подвернулось случая достать спирта. Людмила не допытывается, находит более тонкий подход – обещает новую подружку.

– Такую шалунью приведу, за которую тремя литрами не отделаешься.

– Веди, а за мной не заржавеет.

И приводит. Если сравнивать ее с той, курдючной овцой, новая – писаная красавица. У Жорки никаких претензий. Недовольна сама Людмила, – девчонка, на ее взгляд, плохо себя ведет, слишком похабно: после второй рюмки за пазуху к Жорке лезет, целует на виду у всех.

– Последний стыд потеряла.

– Для того и приглашала, – удивляется Настя.

– Так не при людях же. Под рубаху к нему полезла. Все равно у мужика там ничего нет. Зачем тогда шарить?

– Захотелось, вот и залезла.

– А если захотелось, для этого отдельная комнатка предназначена.

Не понравилась – и получила отставку. Излишней прытью напугала. Такая быстро разнюхает, что к чему, и своей доли потребует, а Людмиле компаньонки не нужны. Ей проще новую девицу подыскать. За новую и лишнюю банку потребовать не стыдно.

Жорка против новой не возражает. Дают – бери, бьют – беги.

– Почему Андрей носа не кажет? – спрашивает у него Настя.

– Командировка кончилась, четыре дня как отчалил. Может, передать что-нибудь надо?

– Передай привет, больше вроде нечего.

– Постой, постой, – настораживается Людмила. – Ты разве тоже намылился?

– Начальство требует.

– И когда вернешься?

– Кто его знает. Когда вызовут.

На Людмилу находит грусть. Некстати это прощание. Система только отладилась, притерлась едва, самое время набирать обороты, и вдруг – вынужденная остановка.

– Как же мы без тебя? Меня девки живьем съедят. Я стольким наобещала, – на ходу сочиняет Людмила.

– Ничего, пусть потомятся. Приеду – спелее будут.

– Когда приедешь-то?

– Может, через месяц, может, в конце года.

– К концу года я тебе новых найду. А ты бы, если такой добрый, взял бы и подыскал себе сменщика.

Людмила прет напролом, считает, что с Жоркой можно по-родственному. Опасаясь, как бы сестра не наговорила лишнего, Настя спрашивает:

– Слушай, Жора, если не секрет, как ты ухитряешься добывать спирт? Насколько я помню, ты не кладовщик, неужели большой начальник?

– Не начальник я, Настенька, я вроде врача-рентгенолога, только для железок, но дело в другом – я слово петушиное знаю.

– Теперь за слово не больно-то расщедрятся.

– Слова, Людмила Батьковна, разные бывают, и не каждый умеет волшебное слово шепнуть. Андрея с Виталиком взять – много разных слов знают, а за спиртом ко мне идут.

– Виталик – размазня.

– Зачем же так, Людмила Батьковна, парень толковый, но для добычи другие способности нужны. А знаете, как местные работяги спирт добывают?

– Знаю наших алкашей. Выудил червонец у бабы и – на добычу.

– Не всегда. Есть и похитрее дельцы. Заливают, к примеру, цистерну. Залили, шланг повесили, цистерна поехала, начальство потопало. И тогда заливщик снимает шланг, опускает в ведро, и в ведре появляется то, что можно перелить в банку.

– А откуда берется?

– Из шланга. Когда вешают, ему дают провиснуть. В прогибе и скапливается.

– И что они с ним делают, со спиртом?

– Ну ты, Людмила Батьковна, как маленькая. Неужели не знаешь, что делают со спиртом?

– Знаю. Насмотрелась на таких за свою жизнь. Ты приведи самостоятельного, вроде тебя.

– Второго такого рыжего во всей Сибири не найдешь.

– Не обязательно рыжего, – сердится Людмила. – Мне что лысый, что кудрявый, лишь бы к спирту поближе. А кралечками я всегда обеспечу, сам убедился – зря трепаться не буду. Девушки у меня все чистенькие, с гарантией: две с хлебозавода, из детского сада одна, потом еще медсестра не против, все через три месяца в больнице проверяются, у каждой справка на руках.

– Убедила, Людмила Батьковна.

– Только смотри, чтобы солидные мужики были. Местных алкашей и в чушкины ясли не пущу.

На прощание Людмила еще раз напоминает требования к будущим клиентам, но к солидности прибавляет еще одно условие – молчаливость.

8

Жорка уехал, и в доме стало совсем скучно.

После ужина Людмила убирает со стола и достает распухшую колоду линялых карт. Любаха, из уважения к хозяйке, присаживается рядом. Настя отказывается. Играть в карты без мужчин – все равно что пить в одиночку, неинтересно ей. Из Любахи партнерша тоже неважная. Не тем голова у девки забита. Тоскует о своем Виталике. В письме бы тоску облегчить, да адреса не оставил. Обещал через месяц приехать, так в месяце-то тридцать дней и тридцать ночей – со счета собьешься.

Людмила каждый день ждет гостей, обещанных Жоркой, а гости не идут.

– Натрепался рыжий.

– Он тебе ничего и не обещал.

– Как не обещал, при тебе же разговор вели.

– Потому и говорю, что при мне. Он пошутил, а ты губы раскатала.

– Ничего себе шуточки. У одинокой бабы дом разваливается, а ему шуточки.

Людмила прибедняется – для ремонта спиртовый запас уже накоплен, если, конечно, не ставить по рюмке за каждый забитый гвоздь. Банки и бутылки со спиртом стоят и в погребе, и в сарае. Но разве нельзя говорить о ремонте, а мечтать о свадьбе доченьки, ее тоже насухо не сыграешь, так почему бы не запастись дармовым зельем, если подворачивается случай.

Побластился и пропал, наобещал и скрылся, поневоле затоскуешь. Хозяйка тоскует по барышу, квартирантка – по любви, а Настя вынуждена каждый вечер смотреть на их озабоченные постные лица – это еще тоскливее.

Когда попадается объявление, что ресторану «Кедр» требуется официантка, Настя не раздумывает, деньги не лишние, не с чулком червонцев приехала, к тому же будет место, где можно отдохнуть от унылых физиономий сестры и Любахи.

Директор ресторана, худенький, ухоженный до чопорности, услышав от Насти о желании поработать, усаживает ее в кресло и начинает варить кофе.

– Всегда мечтал набрать штат из молодых и обаятельных девушек.

Настя вздыхает обреченно и чуточку неестественно, с усталостью красивой, пресыщенной вниманием женщины. Вздыхает так, чтобы не отпугнуть, но и не обещать лишнего.

– Нет, нет, вы неверно поняли. Мне шестьдесят три года. Просто я люблю свою работу и хочу, чтобы люди в моем ресторане получали истинное удовольствие. Хочу, чтобы швейцар был двухметрового роста и с окладистой бородищей, чтобы у официанток самым выпуклым местом был, простите, не живот, а бюст.

После таких слов живот втягивается помимо воли, инстинкт. Хотя саму Настю такие требования пугать не должны – с фигурой у нее все в порядке. Ей вообще нечего пугаться, тем более – заранее. Сначала надо устроиться на работу, а там видно будет…

– Желания у меня большие, а возможности, увы. Провинция.

– Понимаете, – говорит Настя как можно доверительнее. – У меня некоторая неувязка с документами. Трудовая книжка лежит на прежней работе, в другом городе. Ехала на неделю, но пришлось задержаться, может быть, до конца года пробуду. Туда я позвонила, договорилась, чтобы место за мной осталось…

– Но паспорт у вас есть?

– Конечно.

– И чудненько. С завтрашнего дня можете приступать.

Ресторан небольшой, в будние дни почти пустует, настоящее веселье только по пятницам и субботам, с таким режимом много не заработаешь, но все лучше, чем дома сидеть. Можно, конечно, и на стройку пойти, штукатуром-маляром, например, почетнее должность, а может, и денежнее – Настя с удовольствием посмеивается над собой. Вспоминается Лариска, высланная в Лесосибирск. Как она там? На какую должность ее определили?

Жорка все-таки не обманул.

Пришли его посланники. Пришли, как по заказу: и солидные, и со спиртом. Небогато, правда, принесли, но после стольких дней уныния, когда уже казалось, что предприятие лопнуло, Людмила и принесенному рада.

Разволновалась, каждый зубчик на вилках полотенцем протерла. Разохалась, что не предупредили заранее, потому как время вечернее, девочки у нее молодые, могут в кино уйти, могут и на танцы усвистать. Обещать она не обещает, сбегать ей нетрудно, накинет плащ и побежит, но никаких гарантий, вот если на завтра – тогда уже без осечки. Распинаясь перед гостями, она делает Насте знаки, чтобы та вышла на улицу.

– Как ты думаешь, Любаха согласится с ними?

Зачем спрашивать такое у Насти? Девка свою голову имеет. Или сестрица надеется, что Настя пойдет уговаривать? Зря время теряет. Чужие грехи на душу брать она не собирается – своих достаточно. А может, надеется, что Настя…

– Мужики видные, не хуже ее Виталика.

– Вряд ли согласится.

– Это почему же? – В голосе и возмущение, и недоумение.

– Ей Виталик нужен.

– Ишь, какая барыня. Вот получит собственную квартиру, тогда пусть водит, кого хочется. Может, все-таки сходишь, поговоришь с ней?

– Без толку.

– Не хочешь. Тогда пойду сама.

Настя остается на крыльце, вытягивает ладонь вперед и подставляет ее под дождь. Днем было жарко, а вода с неба идет почему-то холодная, и густо сыплет. Вытереть мокрую руку нечем, надо возвращаться в дом, к Любахе заглядывать необязательно, пусть сами разбираются, но понимает, что не удержится, встрянет, жалко девку.

Людмила выходит в плаще и в сапогах, злая.

– Я ей устрою порядочную жизнь.

– Говорила тебе: не ходи.

– Теперь пусть попробует привести кого-нибудь. Я ей устрою свиданьице.

– Не трогала бы ты ее.

– Ладно, посмотрим. Надь, не в службу, а в дружбу: посиди с гостями, пока я за девчонками сбегаю, поухаживай за ними.

– Не боишься, что после меня они на твоих краль смотреть не захотят?

– Это уж твое дело.

Не испугалась, не обиделась, даже голос отмяк.

Настя болтанула для затравки, а она и поверила, рада-радешенька на чужом горбу через болото. Но не рановато ли радоваться? Настя еще свой норов не показала. Она такой концерт может устроить, если захочет. И уж последнее слово всегда за собой оставит. А для начала отвлечет гостей от Любахи.

Да не так просто отвлечь. Иные мужики любопытнее баб.

– Кого это вы во флигеле прячете? – интересуется тот, что постарше, Николаем Николаевичем которого зовут.

– Горе у девчонки, не трогайте ее.

– А Володя у нас для чего? Он ее быстро утешит. Великий умелец, – хвалит другого, но и о себе не забывает. Володе – пугливую девицу из флигеля, а сам спешит приобнять ту, что рядом.

Настя хитрит, плечи у нее доверчивые, скучающие по крепкой мужской руке.

– Смелее, Володя.

– Не спешите, Володя, не в форме она.

– Как понять?

– Вы что, совсем маленькие, или вам по-медицински объяснить?

– Дальше не надо, прошу пардону.

Вот и хорошо. Считайте себя крупными знатоками женских тайн. Тешьтесь, а Настя будет смотреть, как вы радуетесь. Она очень любит наблюдать за самонадеянными мужчинами. И что ей надо, она увидит. Ей это не трудно. Ее ничего не отвлекает. Это у вас, уважаемые кобели, пора волнений. Это вас надежды туманят и ожидания томят.

Хотя и у Насти имеются некоторые волнения – вдруг Людмила прибудет порожняком? Кому тогда рассчитываться за спирт? Может быть, понадеяться на благородство мужчин? Николай Николаевич наверняка на такие подвиги не способен. Он уже все распределил. Себе Настю наметил, а напарнику – кошку в мешке. И тот смирился, даже взглядом коснуться не смеет, словно забыл, что и постатнее будет, и помоложе лет на десять. Да, видно, знает свое место. И еще он знает много анекдотов, смешных и вполне приличных. Трещит без умолку. Заливается Настя. Хохочет Николай Николаевич. Смех у него красивый, полный достоинства, смех, к которому невозможно не присоединиться. А вот ручка – того, ручка излишне любопытна.

Людмила приводит курдючную кралю, ничего более приличного не нашла. Возвращается удрученная, но, увидев, что дорогие гости вроде как и не в обиде, смекает, и юлой вокруг Насти. Только обхождение какое-то странное, будто и не сестра она, а подружка или квартирантка. Норовит поближе к Николаю Николаевичу придвинуть – короля от валета отличить великого ума не надо.

Курдючная от Володькиных анекдотов морщится, а стоит Николаю Николаевичу голос подать – все внимание на него. И этой солидные больше нравятся.

А коли нравятся, так почему бы и не уступить.

Чудить так чудить. Это ничего, что любознательная ручка успела привыкнуть к ее колену. Это даже хорошо, что Николай Николаевич торопится закруглить застолье, а Людмила уже хлопочет в комнатах, ночлег для гостей готовит. Всем все ясно. Даже когда Настя уводит Володьку из-за стола, у них ни беспокойства, ни подозрений – настолько уверены, а как же иначе – оба хозяева жизни: и смешливый Николай Николаевич, и заботливая сестрица.

Какими будут у них физиономии, когда спохватятся. Насте, к сожалению, не подсмотреть, зато с Володей настоящая комедия. Настя заводит его в комнату, дверь на защелку, и руки вокруг шеи, а он к двери пятится. Настя его целует, а он губы поджимает. Такого с ней не случалось. Смех. Жаль только, смеяться нельзя – доигрывать надо. Молодой, здоровый парень, а боится. Не ее, конечно, шефа своего боится. Но она заставит его осмелеть. Или себя уважать перестанет.

А в комнату уже скребутся. Володя поворачивается к двери. Настя зажимает ему рот – не руками – для этого у нее губы есть, и жаркие губы.

– Надька.

Не по-родственному как-то получается, нельзя же так с младшей сестренкой, нельзя указывать ей, с кем спать.

– Надька!

Она умеет целоваться, губы у нее, наверное, особенные, невыпиваемые, как говорил Анатолий. И в Володе начинает просыпаться мужик. Руки его уже не болтаются вдоль тела, вцепились в неожиданный подарок.

– Надька! – не отстает сестра.

Настя не отзывается. Володька немного осмелел, языком ключицу щекочет.

А за дверью шушуканье. И вдруг голос Николая Николаевича:

– Владимир, я пошел домой.

Так-то еще интереснее. Побрезговал, значит, курдючной. Такой победы Настя не ожидала. Экий верный мужчина. Теперь очередь за Володей. Молчит, красавчик, удрать уже не пытается, но и на ласки сил не достает, все ушло на борьбу с трусостью. Настя его понимает и не беспокоит, дает отдышаться. Пусть помучается, пусть погадает – что слаще.

– Владимир! – еще раз окликает Николай Николаевич, но без прежней требовательности.

Володя склоняется над Настей и жадно целует ее, излишне жадно.

Устоял. Честно заработал. И Настя не поскупится на заслуженную награду, она не из тех, кто нарушает правила игры.

Настя провожает его около шести утра, запирает двери и заходит на кухню попить воды. А на пороге уже поджидает Людмила.

– Вот бы мужик сейчас на тебя посмотрел.

– Какой мужик?

– Твой, который за границей.

Вот оно что: не верила, не верила в существование мужа, а теперь вдруг поверила. Где же ты вчера была, когда под Николая Николаевича подталкивала? Для начальника, значит, одинокая, а для заместителя – верная супружница.

– Из-за границы, сестра, не видно.

– Увидит, если захочет, а не увидит, так поймет.

– Не захочет, не до меня ему. Негритяночки-то пожарче нас.

– Неужели и с негритянками? – пугается Людмила.

– Для того и едут за границу, – дразнит Настя.

– Вот позорник. Так он и заразу может привезти.

– Зараза к заразе не пристанет. Да и врачи там получше наших, – добавляет Настя, чтобы сестра, чего доброго, не погнала ее за справкой к венерологу.

– И ты его подпустишь после черной?

Спрашивает, а сама уверена, что подпустит, никуда не денется. После таких ошеломляющих откровений она перестает злиться на беспутную сестру за вчерашний концерт, она ее почти жалеет, как не пожалеть беднягу, которая не смогла найти путного мужа. Но надо же на ком-то разрядить накопленное за прошлый вечер, и Людмила вспоминает о квартирантке.

– А эта, потаскуха, целку из себя надумала строить. Припомнится ей. Приведет она своего Виталика, я ему укажу с какой стороны двери закрываются, – повторяет Людмила прежние угрозы. – Он эти двери лбом будет открывать, и она вслед за ним полетит.

– Какая она потаскуха, если верность хранит?

– Знаем мы эту верность. Сейчас пойду разбужу и отправлю новую квартиру искать.

– А она возьмет да и расскажет, что ты ее вчера подставить хотела.

– Это еще доказать надо.

– Он что, спирт вчера забрал?

– Так бы я и отдала. И не такой он мужчина, чтобы забирать.

– Тогда чего разоряться?

– Так ведь уважить хотелось порядочного человека, глядишь, еще раз придет, а этот с пустыми руками постесняется заявиться.

– Тогда жди, а я пошла досыпать.

И заснула, сразу же, едва вытянулась на постели, провалилась в густую черноту, такую глубокую, что едва не опоздала на работу.

9

В ресторане свободнее, чем дома. Меньше порогов, о которые спотыкаешься. Меньше углов, за которые задеваешь. Больше уверенности в себе.

– Вас рассчитать или обсчитать? – спрашивает Настя у симпатичного дядьки.

– Мне – первое, а вот тому столику – второе, – показывает он на трех офицеров.

Веселый мужчина, он и в прошлую смену садился к ней. Веселый и жадничать стесняется, сдачу не ждет. Но с трезвых чаевых шубы не сошьешь.

Клиент уходит, а за соседним столиком поджидает новый.

– Виски? Джин? Бренди?

– Пива, девушка, если можно – пива.

Лицо опухшее, белки глаз в красных прожилках, однако на забулдыгу не похож – упакован в самые модные шмотки, скорее всего – приезжий.

– Виски, стало быть, не желаете?

– Виски я в Сингапуре выпью, а сейчас пива хочу, помираю, девушка.

– Что так? Из виража не можете выйти?

О вираже она знает из опыта Анатолия. После многодневной пьянки он ничего, кроме пива, не признавал.

– Войдите в положение.

– Вообще-то пива сегодня нет, но у меня в заначке немного найдется. Я вам в сетке вынесу, а вы, если кто спросит, скажете, что в магазине брали или с собой привезли.

– Не беспокойтесь, все сделаю как надо.

Пива в ресторане действительно нет, но еще в прошлую смену она купила десять бутылок. Людмила заказывала для каких-то своих делишек, но после утренней стычки она даже рада, что поленилась отнести пиво в тот же день – куда приятнее помочь страдающему. И опять же Анатолия вспомнила. Ох уж этот бес…

Стараясь не греметь, она ставит сетку возле стола и достает из кармана передника открывалку.

– Только помните, что вы принесли его с собой. Сетку я потом заберу.

– Как можно забыть. Спасибо вам огромнейшее.

Настя косится на офицеров – не заметили. Лейтенантам уже не до пива. Им теперь спиртику бы не помешало. Жаль, что не догадалась прихватить. Спирта полный погреб, и теперь она имеет полное право на свою долю за честно отработанную ночную смену. Сестрица помогла. В следующий раз надо обязательно прихватить бутылки три, развести дома до нормы, и выпьют как миленькие, и не догадаются, чем напоили.

Офицеры подзывают ее и просят очередной графин.

Нет, если серьезно, совсем не лишнее иметь спирт на такие случаи – удивительно, как раньше не сообразила.

А ресторан почти пустой: столик с лейтенантами, в углу два болтливых командировочных третий час не могут управиться с бутылкой вермута, за тремя столиками по человеку – ужинают, и тот, что собирался пить виски в Сингапуре. Может, и не хвастается?! Вполне может быть моряком.

– Как наше пиво, не хуже, чем в Сингапуре?

– Превосходное, и, главное, ко времени. Целительница вы моя.

– Зачем так гробить себя?

– Приехал отца хоронить, да опоздал на шесть часов, а вчера девять дней было.

– И у меня здесь мать похоронена. – Настя присаживается с краешку. – Недавно ходила могилку проведать.

– А я думал, что вы приезжая.

– Теперь – приезжая, но когда-то местной была. К зиме снова уеду.

– Мимо Таллина случайно не будете проезжать?

– Не знаю, всякое может случиться.

– Тогда, – он достает из пестрого бумажника визитную карточку, – вот вам мои координаты. Если окажетесь в Таллине, звоните. Я постараюсь быть таким же гостеприимным, как вы.

– Вряд ли приеду, но все равно – спасибо. Аппетит еще не появился?

– Вроде бы, несите еще один антрекот.

Перед уходом он напоминает, что всегда будет рад ее звонку и, не спрашивая расчета, опускает в карман передника четвертной, без лишних слов и без вольностей.

Точно так же рассчитывался в ресторанах Анатолий.

А дома ее ждет сюрприз.

На кухне сидит Николай Николаевич. Удивительное упорство. Неужели настолько серьезно?

Явился, разумеется, без Володи.

Едва кивнув, Настя скрывается у себя в комнате. Надо перевести дух, переодеться для продолжения поединка, а потом можно будет посмотреть, что он приготовил после позорной отставки, чем собирается удивить.

Для переговоров является Людмила.

– Твой-то целый вечер ждет.

– Ну и что?

– Присушила, видать. Теперь не отстанет.

– А вдруг муж узнает?

– Так он же все равно с негритянками.

– Спирту принес? – спрашивает Настя как можно наглее. – Или вчерашним решил обойтись?

– Принес, принес, – обрадованно шепчет сестра, – много принес. Эх, присушила.

– Тогда зови. Удивить ему все равно нечем. Хотя подожди.

– Неужели прогонишь?

– Ладно уж, зови, черт с вами.

Удивить ему нечем. Придется удивлять самой. Она раздевается и садится на подоконник – самое видное место, чтобы сразу же ослепить. А потом сказать, что для первого дня достаточно, и выставить.

Только день-то уже второй.

Тогда пусть встает на колени и ползком через всю комнату.

Глупости, разумеется, но надо же хоть чем-то разбавить кислятину…

10

Спирт – хорошо, но деньги – надежнее. Людмила с этим не спорит.

Для начала Настя берет на работу четыре бутылки. Ставит в сумку и прикрывает полотенцем, чтобы не бросались в глаза. Бутылки с проштампованными этикетками – все продумала.

Готовилась тщательно, а избавилась от них за полчаса. Разлетелись, как птички из клетки.

Вечер в полном разгаре, народу, по случаю пятницы, полный ресторан, а сумочка уже опустела, даже неинтересно стало, пресно как-то. Народец в основном простой, непривередливый, ему только подноси, ему без разницы; самогон или пулемет – лишь бы с ног валило. Впрочем, одна компания выделяется. Сдвинули два стола и словно отгородились от всего ресторана, им бы в отдельный зал, там бы они гульнули от души, но отдельного зала нет, поэтому они чинно ужинают. Над столом ровный гул делового разговора, ни выкриков, ни песен. Дамы танцуют только со своими, мужчины не рыскают по чужим столам в поисках случайных знакомых. Таких спиртягой лучше не дразнить. Эти быстро унюхают. Анатолий рассказывал, что на дачах они чаще всего глушат спирт или настойки на нем, всегда находятся товарищи, имеющие доступ к огненной водичке. Уроки даром не проходят. Разбираться в людях ее научили. Компания Настю не интересует, только один из женских голосов вроде как знакомый. Настя приглядывается повнимательнее и узнает Светку Тимченко. В одном классе учились. Ее глазенки с другими не спутаешь: черные и круглые, как по циркулю, этакая двустволка из-под челки выглядывает, того и гляди пальнет. И голосок остался прежний, вечно горло на собраниях драла. Голос и глаза выдают, иначе бы не узнать, такая кобылка выгулялась. Но одеваться не научилась, ладно в детстве ходила растрепой, тогда выбирать не из чего, но теперь пора бы и свою фантазию иметь, не залезать в полумужской пиджак при таком-то бюсте. И на соседке по столу такой же – местная мода, что ли… А может, форма?

Настя задерживается возле компании, однако одноклассница занята беседой. Приходится окликать:

– Здравствуй, Света!

Поворачивает голову, но не узнает.

– Можно тебя на минуточку?

– Меня?!

Неужели так изменилась? Может, притворяется?

– Тебя, Светочка.

Встает, вскидывает двустволку, прицеливается, потом очень медленно говорит:

– Неужели Надежда?

– Угадала.

– Мне говорили, что ты в Москве. – Не спеша выходит из-за стола, берет Настю под руку и ведет из зала.

Может, от взглядов друзей? Может, от трескотни оркестра?

Но и в тишине разговаривать не о чем. Какими ветрами? Давно ли? Надолго ли? Бегло по верхушкам, а двустволка, не мигая, держит на прицеле входную дверь. Одноклассницу тянет к новым товарищам. Не ко времени встреча.

– Ну, ладно, заходи, теперь знаешь, где меня найти, – говорит Настя. – Посидим, детство вспомним.

– Неплохо бы отвлечься, – рассеянно соглашается Светка.

Но пригласить к себе забывает. Или стесняется водиться с официанткой – городишко маленький, а она, небось, на виду?! Ну и пусть, коли так. Настя переживет. Чихать она хотела на всю эту знать, похлеще видала.

Расстраиваться по мелочам – не в ее характере. Однако к концу смены наваливается усталость, состояние словно перед запоздалыми месячными, когда измотанное безразличие легко переходит то в страх, то в агрессивность. И вот уже чья-то вороватая рука ползет по ее талии, в другой бы раз и увернулась, и никаких нервов, а теперь психанула и наотмашь по наглой руке – брак в работе. Увидел бы директор – не похвалил.

Дотащилась до дома, а на крыльце Людмила поджидает. Нет, это уже слишком, превращаться в многостаночницу она не собирается и веселить чужих гостей не намерена, кто их звал, тот пусть и ублажает.

Но тревога ложная. Сестрица чуть под хмельком, привалилась к стене и напевает вполголоса: «А мне мама, а мне мама целоваться не велит…» У нее прибыльный вечер – три мужика пожаловали и каждый со своим взносом, и девчонок быстро собрала, и по комнатам без капризов устроила – как по нотам разложила. Только вот Настину койку пришлось занять. Потому и дожидалась, чтобы Настя голубков ненароком не спугнула, а переночевать можно вместе, кровать у нее широкая.

– И все-таки здорово ты, Надька, придумала, золотую жилу нашла, вот что значит городская наука, – шепчет сестра, укладываясь. – Ну, куда бы я без тебя, так бы и сгноила дом. А теперь и сруб подновлю, и внутри кое-что сделаю. Эту комнату, пожалуй, так и оставлю, а в остальных, думаю, перегородочки смастерить. Шесть пар можно будет разместить. Слышь, Надь…

Настя слышит, но не отзывается, хочется быстрее уснуть.

Утром она узнает, что ушла Любаха.

– Выгнала, что ли?

– Вот еще не хватало, сама сбежала. Вернулась с работы, собрала чемодан – и в общежитие. Ни спасиба, ни до свидания.

– А чего сказала?

Ничего. Меня дома не было. Я в это время как раз за девчонками бегала.

– Ты ее что, с мужиками оставила?

– А то она с мужиками не оставалась.

– Смотри, разнесет по всему городу, не отмоешься.

– Я ей разнесу.

– Поздно будет.

Людмила молчит, соображает, потом потяжелевшее от обиды на неблагодарную квартирантку ее лицо радостно светлеет.

– Она мне деньги за последний месяц не заплатила. Пусть только пикнет.

11

И понеслись денечки.

– Карусель, да и только.

– Какая-такая карусель?

– Обыкновенная. Знаешь, когда карусель ходу наберет – юбки у девок задираются, голова кружится. – И, дождавшись одобрительного кивка старшей сестры, Настя добавляет: – И подташнивает слегка.

– Постой, неужели залетела?

Насте смешно – об этом она как-то и не подумала.

– Я другое имела в виду.

Теперь Людмила понимает ее намек, но отмалчивается, к чему пустые разговоры, когда дело раскрутилось.

Гости идут хорошо. И не с пустыми руками: иной – с канистрой, иной – с банкой, иной – с грелкой. Особо ушлый тащит подразбавленную поллитровку, которую сам же и выпить норовит. На такую хитрость у Людмилы хватает надежной простоты, – если не решится выгнать пьяного, в следующий раз выпроваживает еще с порога, отговорка у нее безотказная – нет девушек, и вся недолга.

Из каждой промашки извлекается урок. Два раза об одну кочку она не спотыкается. Не успела спирт вовремя убрать, вернее, убрала, но недалеко, на окно поставила. Пока утром вошкалась у плиты, гости банку высмотрели и за стаканы, торопиться им некуда, народ вольный, командировочный, – опохмеляются, уничтожают продукт. Стала выгонять, не внаглую, под предлогом, что ей на работу, они послушались, люди культурные, но недопитое в гостиницу прихватили.

С тех пор, если гости не внушают доверия, Людмила устраивает подъем в семь утра, уходит сама и Настю с собой уводит, чтобы дом запереть. Потом Настя огибает квартал или два и возвращается досыпать.

Посетители разные, и к каждому свой подход требуется. Кому кралю привести, кому на дверь указать – не сразу сообразишь, наметанный глаз нужен. По первости выбирать не приходилось, негусто шли. Иногда и по неделе комнаты пустовали, тут уж не до выбора. Иных принимала, не сказать, что себе в убыток, но и без особого навара, закуску, пусть и домашнюю, а выставлять приходилось. Потом приехала на завод бригада наладчиков по электрической части. Чего они там ладили, Людмила толком не понимала, но спирту для зачистки контактов им выписали, хоть залейся. Четверо их было. На разведку прислали самого здорового. Петенькой звали. Пришел он, будто бы радиолу починить. Жорка, дескать, передал, что обещал хозяйке мастера найти. Вот он и заглянул с грелкой спирта, Людмила как раз одна была. Оставила его радиолу чинить, а сама за кралечкой. Боялась, конечно, как бы на жулика не нарваться, но без риска в таком деле не обойтись, но и на Жорку надеялась, на его нюх. Бежала, аж сердце из груди выскакивало. Не скрылся Петенька, дождался своей крали. Лицо у него большое, простоватое, да сам не так прост. Отремонтировал радиолу, весь вечер гоняли: «Вот и свела судьба нас». На другой день захотела Людмила послушать свою любимую «Уральскую рябинушку», включила, а из радиолы одно шипение. До прихода Петеньки опять без музыки.

– Недоделал что-то, молчит твоя музыка.

– Значит, сломала, техника грубостей не терпит.

Починил. Комнату с подругой на ночь занял, а утром радиола снова замолчала. Людмила в панику. Но Настю на такой кривой не обойдешь.

– Ты сам ее перед уходом испортил, – перебила она, когда Петенька в третий раз начал пудрить сестре мозги.

– Ах ты, кабанище, мало того что за несчастную грелку все пружины на матрасе промял, так еще и дурить вздумал.

– Ничего, хозяюшка, реабилитируюсь. Готовь завтра двух подруг, а я приведу своего шефа с полным портфелем.

– Ему что, развратнику, сразу двух подавай? Здесь не дом терпимости, здесь приличные люди.

– Видишь ли, он мужик разборчивый, не чета мне, ему надо, чтобы выбор был.

– Тогда ладно, а то бы и на порог не пустила.

Разборчивый шеф оказался только на словах, но спирту не жалел, широкая натура. Таких Людмила отмечала особым расположением. Однако милость ее легко могла смениться гневом. Привел этот шеф дружка, вполне приличного, но из местных. Его не предупредили, что наличие таких друзей для Людмилы означало то же самое, что наличие родственников за границей для кадровика военного завода. Людмила вызвала его на улицу, отчитала, как пацана, и заявила, что никаких девушек ему не будет, пока не сплавит из дома опасного человека.

Самым скромным из гостей был Колобок. Прикатился этакий кругленький с лысиной и вздернутым носиком, по сусекам скребенный, по амбару метенный, и метенный старательно, до землицы, из последних крох слепленный. Перевалился через порог и застыл на кривеньких ножках, на громадного Петеньку уставился, лысина от волнения взмокла, а промокнуть стесняется. Людмила Петеньку с подругой в комнату отправила и ждет объяснений.

– Егор Васильевич порекомендовал.

– Какой Егор Васильевич? – не поняла Людмила.

– Дефектоскопист, рыжий такой, с кудрями.

– Жорка, что ли?

– Я и говорю, Егор Васильевич.

Портфельчик у Колобка малюсенький, детский, наверное, а в нем три бутылки коньяка: одна для стола, а две в подарок за гостеприимство, спирту достать не смог и решил заменить в эквивалентном количестве. Людмила коньяк убрала, усадила гостя за стол и сама присела, – только что вернулась с подругой для Петеньки, отдохнуть надо перед вторым рейсом. А Колобок решил, что именно она для него и предназначена. Не Настю же ему охмурять. В отличие от Колобка из сказки, он себя не переоценивал. Пока Людмила раскачивалась, он осваиваться начал, приятности ей говорить.

– Какие у вас ручки пухленькие…

Людмила не сразу и поняла, куда он клонит. Сидит, прикидывает, кого позвать для клиента. Но под лежачий камень коньяк не течет. Сказала, что скоро вернется, и пошла. Настя за ней.

– И охота тебе снова тащиться. Взяла бы сама да приголубила.

Людмила от такого предложения мимо ступеньки шагнула, чуть с крыльца не сверзилась.

– Да ты что? За кого ты меня принимаешь? – И бегом.

Минут за двадцать обернулась, рекорд по бегу на длинную дистанцию установила.

Не потерялся и Николай Николаевич. Приехал не в командировку, а специально, чтобы увидеть Настю.

Идет она с подносом по своему ресторану, и вдруг перед ней встает представительный мужчина и улыбается. От неожиданности Настя не сразу узнает его. А глаз у него заинтересованный, все замечает. Видит око, да радости от такой зоркости мало, лишние думы, лишние муки.

Но терпит. Ручной, поставленный на колени противник. А как начинал, сколько гонору было. Настя здоровается и проплывает мимо. Не стоять же возле него с полным подносом. Николай Николаевич терпеливо ждет. За свой столик никого не пускает! Но она все равно не подсаживается. Некогда ей. Николай Николаевич ждет до конца смены. У него номер в гостинице.

– Какой? – спрашивает Настя.

– Одноместный.

– Это понятно. Какой номер у вашего номера?

– Триста шестой. А что?

– Если бы тридцатый был.

Хитрит Настя. Ее интересует триста двадцатый, в который она приходила к Анатолию. В триста двадцатый она, пожалуй, поднялась бы, может быть, даже осталась для интереса, потоптаться по воспоминаниям. Подниматься в триста шестой не соглашается, даже на подарки взглянуть не хочет. Разрешает проводить домой, там и подарки посмотрит. Но один у него при себе, в кармане. Николай Николаевич достает коробочку с сережками, аванс. Только не носит она сережки. У нее и уши не проколоты. Об этом, она, конечно, не говорит – вещь дорогая, может сгодиться на черный день. Второй подарок он разворачивает уже в ее комнате – платье. Красивейшее платье, в Москве такое днем с огнем не отыщешь, разве что по великому блату. Николай Николаевич просит, чтобы Настя примерила при нем. Она доставит ему такое удовольствие. Она умеет быть благодарной. Заодно и Людмиле похвастается.

– Ну, как подарочек? Миленький, не правда ли?

Хмурится хозяйка дома, ревнует, не нравится ей, что встречи проходят за ее спиной, без ее участия, холостые для нее встречи. Не стоило бы злить сестру, но не прятать же платье в чемодан, для того и дарят, чтобы любоваться. Про сережки Настя молчит. Николай Николаевич все понимает, видит, что старшая поостыла к нему.

Кипят скрытые обиды, но через край не выплескиваются, Людмила знает, с кем можно, а с кем – осторожно, на кого нахрапом, а перед кем – сироткой обиженной о ремонте дома вспоминать.

Куда проще с Жоркой. С ним Людмила отдыхает, к нему она, как к брату, со всей душой. Да он и поводов для обид не дает. Раз приехал на два дня и полную канистру принес. А подругу не потребовал. Нинку свою костлявую притащил – жалостливый. Потом еще раз нагрянул и опять, как тот мужик, что в Тулу со своим самоваром ездил, обошелся своим товаром, да такую красотку заманил, такую цаплю, даже Настя придраться не смогла. Да и какие могут быть придирки. Порадовалась за него. Ну, может, самую чуточку приревновала, самую-самую. Людмила ради такой принцессы лучшую комнату и свежее белье выделила. Своих она не балует. Она и для этой не разбежалась бы, много чести, только из уважения к Жорке. И пусть он пренебрег ее девушками, она не гордая, ей даже удобнее – хлопот меньше и никакого риска.

Подружек Людмила держит в строгости.

Наглую Зойку отвадила после первого раза. Поняла, что проныра будет совать нос, куда ей заказано, и – от ворот поворот. Зойка непонятливой прикинулась. Прибегала без приглашения, будто бы посудачить от скуки. Людмила садилась, как статуя, посреди кухни, лицо ее делалось каменным, не оживающим даже при широком смачном зевке. И ни чайку для гостьи, ни рюмочки.

Еще одну подружку звали Томкой. Свела ее Людмила с мужичком, на ночь приютила, а та возьми да и назначь ему встречу в новом месте. Мать у нее как раз в больнице лежала, квартира была свободна. И обитал клиент в той квартире до конца командировки, туда и спирт носил. Когда он уехал, а мать выписалась из больницы, Томка затосковала. И снова к Людмиле – не познакомишь ли еще с кем. А Людмила – нет. Нет у нее таких мужиков, и где их берут – понятия не имеет. С одним случайным познакомила, вот и надо было держаться за него. И никаких лишних объяснений, гуляй, Томочка.

Самой надежной и самой удобной была курдючная Ольга. Эта не крутила хвостом за спиной у благодетельницы и бежала по первому зову. Имей она деньги – сама бы приплачивала за ночлег, но ни денег, ни отдельной квартиры не имелось.

Еще две подружки не первой свежести жили в общежитии, где в комнатах по четыре таких же страдалицы. Когда требовалась пара, Людмила шла к ним. Поодиночке не беспокоила, боялась, как бы не поцапались подружки. Лишние обиды – лишний шум. Соображала, что делала, не с бухты-барахты.

Выделялась из всех детсадовская воспитательница Татьяна, мать двоих детей, сохранившая статную фигуру и свежесть лица. С ней Людмила осторожничала, приглашала только для особо ценных гостей, голос на нее не повышала и спиртишком иногда делилась, из сочувствия к вдовьей доле ставила в сумочку бутылку разведенного, якобы спрятанного от мужиков, чтобы те не перепились. Татьяна была молчунья, сама ни о чем не спрашивала, а на вопросы отвечала чаще всего едва заметным кивком или туманной улыбкой. И мужчинам этого хватало. Интерес к подробностям ее жизни как-то незаметно исчезал и оставалось единственное желание – дождаться милости этой полусонной женщины, желание, которое почему-то не казалось безнадежным.

Об этих тонкостях Настя узнала от Жорки. Его тоже взволновала Татьяна. Он попросил, чтобы ее пригласили для более близкого знакомства. Отказать Людмила не посмела, но и не привела, соврала, что не застала дома. Испугалась, как бы не вышло чего серьезного. Жорке смешно. Серьезные отношения с женщинами ему вроде как не грозят. Храбрится мужик. Потому, что за спиной семья. А одинокая баба, несмотря ни на что, продолжает верить и надеяться. Даже Людмила.

Сколько бутылок уносит Настя в ресторан, старшая сестра не пересчитывает, но помнит. Она и о душе ее не забывает, и о муже, который пусть и с негритянками путается, но все-таки муж. Вспоминает о нем, когда очередной сластена начинает заглядываться на столичную красотку. Разве можно пускать младшенькую сестренку на такую дорожку? Разве можно равнять ее с какими-то потаскушками? Трогательная забота, разрыдаться впору от благодарности, если забыть о Николае Николаевиче, если не понимать, что Людмила стала побаиваться, как бы ее не оттеснили от дела – начни Настя развлекать гостей, и получится, что старшая не имеет к товару никакого отношения, или почти не имеет. Потому и повторяется чуть ли не каждый день гимн дедушкиному дому, в котором хозяйка пока еще старшая сестра. Значит, и доля ее за проданный в ресторане спирт должна быть больше. Настя не торгуется. Не для нее такая бухгалтерия. Труднее будет, когда заподозрит буфетчица – та еще пройда, но хитрости ее хватает только на дураков, ей бы в большой город, постажироваться – сразу бы налогом обложила. Хотя и налог можно выдержать.

Карусель идет полным ходом, легкое головокружение становится все привычнее, а если и подташнивает по утрам, так мало ли от чего может тошнить.

О ремонте дома Людмила вспоминает только при гостях. Когда остается с Настей, она мечтает о переезде. Надоело одиночество, а дочь возвращаться в зачуханный городишко уже не хочет, неплохо бы скопить денег и купить в областном центре кооперативную квартиру. Выдать Верочку замуж и жить при ней, внуков нянчить. Очень даже хорошо бы, но без ремонта все равно не обойтись, за гнилые венцы больших денег не заплатят.

За материалами Людмила едет в леспромхоз. Коньяк, принесенный Колобком, и вольный спирт облегчают хлопоты. За день она выписывает и бревна, и брус, и доски, и с грузчиками договаривается, и с шофером. Но с ремонтом решает подождать, время не совсем удачное – строители все грядки вытопчут. И опять же разведешь ремонт, а прибыль потеряешь. Сегодня люди идут, а завтра… Откуда знать, что будет завтра, вдруг на заводе порядок начнут наводить, тогда не только для продажи, лекарство настоять – ста граммов не найдешь. Лес она планирует завезти зимой, пока дорогу не развезло, а ближе к теплу, перед огородными делами, позвать плотников венцы заменить и перегородочку, хотя бы в одной комнате поставить, забор тоже не помешало бы сменить, заодно и стайку подновить, чтобы товар не стыдно показать, если до продажи дойдет. А деньги и на свадьбу нужны, и на черный день, и внуков поднимать.

Сколько ни говорит Людмила, что не любит загадывать, но стоит вспомнить о дочке… и размечтается.

12

А та возьми да прикати.

Настя приняла ее за новую кралю. К вечеру ожидали богатого снабженца, она и решила, что Людмила пригласила для него это создание, размалеванное гуще индейца, безгрудое, в джинсах, и с мужиковатым лицом. Но уверенность новенькой удивила Настю. Подружки обычно держались скромнее. А эта распахнула дверь и уставилась, ее вроде как озадачил домашний вид Насти.

«Что еще за цаца?» – спрашивал ее взгляд.

Такие смотрелки Настю не пугали, она могла ответить тем же взглядом.

«Твое какое дело».

Девицу, похоже, не устроил ответ, и она пригрозила:

«Отвечай, чувырла, а то хуже будет».

Терпеть оскорбления от каждой сопли Настя не привыкла.

«Угомонись, дура, сначала в зеркало на себя посмотри, а потом задирайся».

Могла бы и больнее хлестануть, но не успела. Из-за шторы выбежала Людмила и сгребла гостью в объятья.

– Верочка, доченька моя, что же ты не предупредила?

Настя почему-то была уверена, что пухленькая девочка вырастет толстухой, в матушку. Оттого и не узнала. Неловко получилось, но, что поделаешь, – не вымаливать же прощения у строгой наследницы.

У Людмилы осложнения куда серьезнее – любимое чадушко прибыло не на день, не на два, а в отпуск.

Хорошо еще сразу убежала к подругам, дала матери отдышаться от сюрприза.

Верка за порог, и мать следом – дежурить возле калитки. С минуты на минуту обещала подойти подружка для снабженца, и сам он должен быть уже в пути. Надо срочно трубить отбой. Обстоятельства изменились, карты перепутались.

С подружкой она управляется без лишних объяснений – нет кавалера, значит, и говорить не о чем. А снабженец пришел под градусом, тяпнул, видать, для храбрости. Или спьяну, или от дурости он долго не мог понять – почему нельзя в дом и при чем здесь хозяйкина дочка.

– Не собираюсь я трогать твоего ребенка.

– Я тебе трону. Так трону, что и трогать больше нечем будет.

Ошарашенный снабженец попятился было под таким напором, но пьяное самоуважение взбунтовалось.

– Ты что, баба, – выговорил он. – Кто ты такая, чтобы на меня голос поднимать?!

– А ну, проваливай, пьяная рожа, пока милицию не вызвала!

Мужчина выматерился, но на всякий случай подхватил портфель и на другую сторону дороги, не дожидаясь скандала.

А портфелище был внушительный. Пока препирались, снабженец его на землю поставил, чтобы руку не оттягивал. Уплыл продукт.

На следующий вечер – новое дежурство. Конкретного уговора ни с кем не было, но мало ли случайных гостей перебывало за последнее время. Дежурство – допоздна, а потом бессонная ночь, попробуй усни, когда и Верка с подружками загулялась, и дело рушится, – надо что-то придумывать.

И придумала отправить доченьку на курорт. Только путевку для нее никто не припас. Единственный человек, способный помочь, – начальник из леспромхоза, который выписывал материалы для ремонта. Хозяйство там богатое, а местные работяги не больно-то любят по курортам прохлаждаться, осень на дворе, путные люди заготовками занимаются.

Ехать решила в пятницу – к концу недели командировочные появляются реже – хоть какая-то надежда, что не будет гостей. В четверг еще отдежурила, а наутро собрала сумку потяжелее, и в дорогу, наказав Насте присматривать за племянницей.

А как за ней присматривать: привязать к ножке стола и караулить? Или на работу с собой взять? Попробуй присмотри, когда пора бежать в ресторан, а она еще дрыхнет после гулянки.

13

На крыльце гостиницы стоит вальяжный дядька. Смотрит Насте в глаза и улыбается.

– Ну, как вы сегодня настроены: рассчитывать или обсчитывать?

Дядька обедал у нее в самый первый официантский день. Столько времени прошло, а помнит. За такую память не грех и на улыбку ответить.

– А вы приходите, и узнаете.

– Обязательно приду.

– Тогда можете надеяться на самое внимательное обслуживание.

– Тем более приду.

Какое у него веселое лицо. У больших начальников таких лиц почти не бывает. А этот явно не из простых – вон уже и «Волга» под самое крылечко подкатила.

Перед тем как сесть в машину, он машет ей рукой. Приятно, когда такие мужчины оказывают внимание, не на какой-то явочной квартире, а в людном месте, на глазах у собственной свиты. На крыльце еще одна группа гостей, должно быть, тоже поджидают машину. И Светка Тимченко с ними.

Настя, не здороваясь, идет к себе. Обжигаться второй раз она не намерена – у каждого своя работа, у каждого свое место. Но у входа в ресторан Светка догоняет ее.

– Здравствуй, Надежда.

– Привет.

Настя не злопамятная. Она торопится, но может и задержаться ради разговора с одноклассницей.

– Как живешь, встретиться бы надо, посидеть.

– Я хоть завтра.

Это для проверки, узнать, так ли уж хочется подруге детства посидеть с ней, или опять необязательные слова для поддержки разговора.

– Можно и завтра, – неожиданно соглашается Светка и тут же спрашивает: – А ты давно Саратонова знаешь?

– Какого Саратонова?

– С которым сейчас любезничала.

– Давно, а что? Он, кстати, не из больших шишек?

– Будто бы не знаешь?

– Представь себе не интересовалась, не имею привычки.

– Ладно, сделаем так, приходи завтра ко мне и его пригласи, скажи, что у меня день рождения.

– Пригласить могу, но пойдет ли… Может, у него свои планы на завтра.

Говорит Настя уверенно. В конце концов, она ничего не сочинила о своем знакомстве и пригласить ей действительно нетрудно, язык не отсохнет, а дальше – не ее забота. Пусть Светка переживает или воображает себе что угодно.

– Попробуй, на всякий случай. Потом вечером позвонишь: – Светка выдирает листок из блокнотика и записывает телефон. – А сейчас, извини, люди ждут. Замоталась с этими делегациями. Я же в горкоме комсомола работаю.

Непыльно пристроилась подружка. Значит, не только Настя не пожелала идти в штукатуры-маляры.

Саратонов приходит перед самым перерывом.

– Что так поздно обедаете? Режим надо соблюдать, – журит его Настя.

– А вы, оказывается, плюс ко всему и заботливая.

– Притворяюсь такой. На самом деле я очень коварная.

– Ну что же, чистосердечное признание всегда учитывается.

– На это и надеюсь. Потому что готовит у нас мужчина, а мужчины только хвастаются, что они лучшие повара.

Настя довольна собой, про повара она очень вовремя ввернула, теперь можно будет приглашать и на домашний обед. Ловко получилось, главное, без натуги, как бы само собой.

– Придется терпеть.

– Сегодня придется. А завтра, если хотите пообедать по-настоящему, могу взять с собой, меня на день рождения пригласили. Именинница – лучшая повариха в Качинске. Двух мужей до смерти закормила.

– Отравила?

– Нет, от обжорства умерли.

– Не может быть.

– Рискните проверить.

– А много народу будет на дне рождения?

– Я да именинница – две пожилые, никому не нужные женщины.

– Заманчиво.

– Значит, договорились?

– Не знаю прямо, как быть…

– Неужели боитесь?

– Удар ниже пояса.

– Я на такое не способна.

– У меня, видите ли, дела с утра, а вечером я уже отбываю.

– А я разве не сказала, что в обед пойдем?

– Тогда нет вопросов. Остается одна благодарность.

Она звонит Светке и не может удержать наставительные нотки, да и не хочет, пожалуй, надо же выставиться перед работницей горкома. Но Светка, похоже, не очень-то вслушивается в ее тон, она просто боится поверить ей. И это делает голос Насти еще капризнее.

– Я сказала, что ты лучшая повариха, смотри не опозорься.

– Об этом не беспокойся.

– Мне-то с какой стати беспокоиться. Говори адрес и начинай беспокоиться сама.

Доведись до Насти, она бы не стала терпеть такую наглость от несчастной официантки. Она бы сообразила, как поставить ее на место. А Светка покорно щебечет:

– Я в центре живу, первый дом от кинотеатра, девятая квартира. Запиши. Жду ровно в два. Если, конечно, не шутишь.

Сомневается активисточка, боится, как бы ее стряпня даром не пропала, и проверить нельзя. А Настя такие сомнения век бы слушала. То ли еще завтра будет…

Домой возвращается с легкой душой и легкой сумкой. Пять бутылок приносила и все успела пристроить, – вот так надо работать. Осталось хорошенько выспаться, чтобы идти на званый обед и свежей, и веселой.

Только в доме почему-то светятся все окна, и музыка даже с улицы слышна. Неужели сестрица отважилась принять гостей?

Гости… да не те. Настю встречает Зойка. Та самая, которую Людмила упорно отваживала от дома. Разгадать-то разгадала, но отвадить не смогла. Унюхала лиса, где вкусным пахнет, и подкопала с другого бока. С матерью сорвалось, она дочку подкараулила.

Верка принимает своих друзей. Она сегодня, если не царица, то, самое малое, атаманша. Сидит в широкой мужской рубахе, завязанной узлом на животе, и курит. Рядом с ней голый по пояс парень. На плече у него яркая татуировка. Крепкий парнина, только физиономия очень тупая. Выставляясь перед Настей, Верка обхватывает парня за шею, а потом, посчитав, что этого недостаточно, забирается к нему на колени.

– Ну, что уставилась, тетушка, мужика в первый раз видишь?

– Ладно, Верк, не выступай, – успокаивает Зойка, – всем хватит и выпивки, и мужиков.

И верно, по другую сторону стола сидят еще двое, словно заранее о Насте позаботились, знали ведь, что к ночи вернется с работы.

– Я девка не жадная, – смеется Зойка, – одного могу уступить. Любого, на выбор.

– Только не меня. Я не бабник, я – алкаш, – предупреждает парень с челкой, нависающей на раскосые глаза. Для убедительности он сгребает со стола ополовиненную банку и прижимает к груди.

А спиртик-то из запасов Людмилы. Отыскала доченька маменькин тайник.

– Не ломайся, Толян, посмотри, какая у меня тетушка, и мужик у нее в Америке.

Верка заводит Толяна, а заводится парень, у которого она сидит на коленях.

– Симпотная. Не тетушка, а мечта.

– Я тебе покажу мечту.

Верка хватает его за волосы и старается повернуть лицом к себе. Парень медленно поднимает руку, кладет ладонь Верке на плечо и давит, пока она не отпускает волосы.

– Спокойно, кроха.

– Отпусти, паразит.

– Еще раз вцепишься, хуже будет.

И атаманша помалкивает, не по нутру ей такое молчание, – тушь на глазенках от злости расплавилась, а губа все равно закушена, знает, видно, характерец своего кавалера.

– Да поставь ты банку, дурак, прольешь! – кричит Зойка.

Пьяный Толян еще крепче прижимает банку к груди, а уязвленная Верка старается напомнить, что хозяйка в доме все-таки она.

– Лей, Толян, не жалей. Одну кончим, другую начнем.

– Мать приедет, она тебе начнет.

Верка пропускает оскорбление. Сообразила, что, цапаясь с теткой, она только привлекает к ней внимание. Напуганная мрачным холодом своего парня, она ластится к нему и шепчет что-то в самое ухо.

– Мое дело предупредить, а там, смотрите, не маленькие уже, – говорит Настя и проходит в свою комнату.

Среди ночи к ней стучат. Защелка на двери ненадежная, если Толян навалится плечом, она не выдержит. Но стук очень уж вкрадчив, а Толяну таиться не от кого. Больше похоже на парня с татуировкой, дождался, наверное, когда Верка уснула, и решил полакомиться. Настя лежит и ждет, пока ему надоест, и на всякий случай вспоминает, где стоит утюг – вроде бы оставляла на подоконнике. Стук не унимается. Вот и надейся выспаться в родном доме. Прихватив утюг, она подходит к двери.

– Что надо?

– Открой.

Голос Веркиного хахаля. С этим посложнее, чем с Толяном, войдет – не вытолкаешь.

– Иди проспись.

– Открой, хуже будет.

– Перепугал! У меня топор в руках. – Настя не сдерживает голос, надеется разбудить остальных.

– Сука.

– А ты сутенер. Завтра Людмила приедет, она устроит вам опохмелку!

Парень еще раз обзывает ее, но от двери отходит. Чуть погодя с кухни слышится разговор, наверное, поднял Толяна, а спирту хватит надолго.

Настя возвращается в постель. Лежит с закрытыми глазами, пробует считать слонов, но говор в кухне сбивает со счета. Так и засыпает с утюгом под рукой.

Поднимается она после десяти. На кухне хозяйничает Зойка, опохмеляет своих кавалеров. Верка еще спит или вышла – Настя не спрашивает, никуда не денется ее разлюбезная племянница. У Насти не так много времени, чтобы выяснять, зачем к ней стучались ночью, а желания и того меньше. Надо помыть голову и собираться в гости. Она ставит на плиту большую кастрюлю с водой, потом берет из холодильника бутылку молока и уносит к себе, молча, словно не замечая гостей, а им тоже не до нее.

Моется она в комнате, из тазика, кое-как. А сушить волосы уже некогда, хорошо еще, нет нужды мучиться над прической, достаточно помыть с шампунем, об остальном позаботилась природа.

Торопилась, боялась опоздать – нервничала. Пришла на место за полчаса до встречи – опять неуютно. Будешь веселой от такой жизни, как же. Хорошо еще, магазин рядом, есть где время убить. Вроде и не тряпичница, да пока одно посмотришь, пока другое. Вышла на улицу, а Саратонов мерит шагами площадь перед кинотеатром и уже на часы посматривает. Так-то оно лучше.

14

Настя не успевает донести руку до звонка, а дверь открывается сама. Взволнованная хозяйка заждалась, вместе с нею томятся в ожидании гостей и затемненная шторами уютная комната, и щедро накрытый стол, и красивые цветы в красивых вазах.

И еще один букет из портфеля Саратонова. За ним – духи. Успел раздобыть. А может, постоянно возит с собой для таких вот комсомолочек.

– Встречают, как французских дипломатов.

– Я же обещала прием на высшем уровне, – говорит Настя Саратонову.

Не без ехидства прозвучало, а надо бы добрее. У Светки действительно уютно. И сама она очень даже недурна. Саратонов и без Настиных шпилек поймет, для кого старалась хозяйка, поймет и оценит. Настя, конечно, не хуже. Разве можно в этом сомневаться. Она бы и гостей сумела достойно принять, приличных гостей, не каких-то официанток. Одна беда – принимать их негде. Нет у нее угла, где бы она чувствовала себя настоящей женщиной.

И начинается мелкая официантская месть: налей, пожалуйста, этого, подложи, пожалуйста, того… Капризы совсем необязательные, но удержаться трудно. Светка терпеливо сносит их, и временное превосходство вроде бы греет.

У Светки свои заботы. Ей надо понравиться, надо показать себя. Отвлекаться на капризы посредницы ей некогда.

Саратонову тоже непросто. Глаза разбегаются. Но себя не роняет – тертый калач. Язык без костей, мелет что попало. Однако выспросить успевает все и у Насти, и у Светки.

– А я смотрю, лицо вроде знакомое.

– Да встречались в общих коридорах.

– Тесен мир, девушки, тесен. И мне это нравится. Тихушников теснота пугает, а мне, наоборот, кровь горячит.

Для Светки, должно быть, говорит. Дает понять, что общие коридоры ему не помеха. На авансы не скупится. А когда Светка уходит варить кофе, подсаживается к Насте на диван, берет за плечи и спрашивает:

– Ну что, красавица, какие планы на будущее?

– На какое будущее?

– На ближайшее.

– Еще раз выйти замуж.

– Молодец.

Смеется. Не верит. Словом, его не обманешь, красотой не удивишь. Один такой в Москве говорил Насте, что любой красавице предпочтет горбунью. Сытые люди. Голодный на царевну зарится, а этим – лягушку подавай.

Светка приносит кофе, видит их рядышком, Саратонов не смущается, ему даже руку с плеча лень убрать. Может, надеется остаться с двумя? Видит, что Светка начинает нервничать, и ее рядом усаживает. Одна – по левую руку, другая – по правую. Кофе пьют. Ароматный кофе из китайских чашечек. Молодец, Светка, старается. Но в том-то и дело, что Светка старается, а Настя играет.

И доигрывается.

Светка выманивает ее на кухню, хватает за руки, задирает к потолку свою двустволку, чтобы в глаза не смотреть, и горячечным шепотом в лицо:

– Зачем он тебе, Надежда?

– Так просто.

– Вот видишь, а для меня это последний шанс отсюда выбраться. Последний шанс…

– Ты что – замуж за него собралась?

– Да тише ты, что я дура? Мне бы только понравиться ему. А он человек слова, от обещаний не отказывается. Два года назад подругу мою в город перетащил, квартиру ей сделал. Он никаких сплетен не боится.

– А чем тебе здесь плохо?

– Возраст комсомольский кончается, через год-другой никому не нужна буду. А в городе я и работу приличную найду, и мужа.

– Да, замуж нам пора…

– Не трогай его, Надежда. Не для баловства прошу, для дела.

– Хорошенькое дельце.

Анатолий как-то говорил, что мужику проще вывернуть душу, чем выйти к друзьям без трусов. У женщин все наоборот. С одинаковым удовольствием она выставит перед подругой и красивую комбинацию, и красивое тело. Сбросив белье, она не испытывает неловкости – самое потаенное и самое постыдное упрятано гораздо глубже, замуровано так, чтобы оно и носа не показывало, особенно перед подругами. И если уж это самое оно выглянуло на свет – значит, женщина загнана в угол, значит, отчаялась и у нее нет сил следить за собой. Анатолий любил поболтать о женской душе.

Светкины пальцы впиваются в ее руку все сильнее и сильнее.

– Хорошо, я могу уйти, но вдруг он провожать увяжется.

– Помоги, век не забуду.

Разве откажешь, если так просят. Настя так просить не умеет, не научилась. Зато она может придумать, как уйти. С такими задачками она хорошо знакома.

– Сейчас я с ним немного потанцую, потом пойдешь ты, и не отпускай его как можно дольше, а я в это время смоюсь. Пусть думает, что приревновала.

И не надо благодарных объятий, тем более – поцелуев. Чужого ей не жалко.

Когда Настя пригласила Саратонова танцевать, брови его удивленно дернулись вверх. Скорее всего, догадался, о чем девушки секретничали на кухне, кого делили, и даже вычислил, кому достался. Удивился своей ошибке, но не расстроился. Насте казалось, что даже обрадовался. Но уж точно, не разомлел от самомнения. Мужик привыкший к вниманию, знающий себе цену. События не торопит, обходится легкими любезностями, посмеиваясь про себя над щекотливой ситуацией. И Настя посмеивается. Одна Светка напряжена, сидит возле проигрывателя и не замечает, что рука тянется укоротить танец. И все-таки дождалась паузы.

– Мне кажется, что именинница тоже имеет право.

– Несомненное! – смеется Саратонов.

Дверь открылась и закрылась бесшумно. Не заметила, как сбежала по лестнице. А на улице остановилась. Засомневалась – стоит ли одноклассница такого щедрого жеста. Кому из них нужнее этот покровитель? Захотелось вернуться. Увидела перед собой мальчишку лет двенадцати. Нагнулась к нему и спросила:

– Мальчик, как ты думаешь, я добрая или злая?

Мальчишка испуганно поднял глаза.

– Скажи, а я тебе мороженое куплю.

– Нету его в киоске, и закрыто уже, – буркнул пацан и, нырнув мимо нее, отбежал в сторону, а увидев, что странная тетя оглядывается на него, покрутил пальцем у виска.

– Истина в устах младенца, – усмехнулась, вздохнула и пошла.

Сделала доброе дело, помогла подруге, а радости никакой. Тоска зеленая, и податься некуда. Если сестра уже вернулась и разогнала дочкиных дружков, легче не будет, сколько разговоров придется выслушать, сколько жалоб и причитаний, а там и до упреков недалеко. Идти домой – никакого желания.

Зашла в свой ресторан. И словно в первый раз его увидела – шалман, забегаловка, ни одного приличного мужика, тупые пьяные рожи. Пока с подносом бегала, все казалось приличнее. Получку отрабатывала и надбавку за их слюнявость собирала – некогда было приглядываться. Но терпеть бесплатно – поищите другую.

Надеялась отсидеться до закрытия – сбежала.

15

А дома еще хуже. Заплаканная Людмила забилась в угол, а у порога ее комнаты пьяный Толян улыбается во сне, разлегся, как у себя в общежитии.

– Ты зачем их пустила?

– Ага, пустила. Побежала на улицу, поймала и привела.

– Кто привел – я знаю. Зойка взбаламутила.

– Может, и Зойка. Я с работы пришла, они уже сидели.

– Зойка с панталыку сбила и кобелей созвала. Не моя же.

– Может быть.

– Моя не знает, где что растет у мужика.

– Откуда ей знать, – лениво соглашается Настя, видела бы сестрица свое чадо прошлым вечером.

– Моя позже десяти вечера спать не ложилась.

– А где она сейчас?

– Зойка увела, лиса рыжая. Вот уж, прости господи, чья бы корова мычала… Прикрикнула на них, и сразу же обиженную корчить, а банку со спиртом в сумку затырить не забыла.

– Черт с ней, с банкой.

– А ремонт. Вдруг больше не принесут. Ты сколько вчера брала?

– Пять.

– Сколько?

– Пять.

– А куда остальное делось? Неужели этот козел выхлебал?

Сонный Толян вздрагивает от пинка и приподнимает голову, Людмила отбегает к столу, поближе к Насте. Толян что-то бормочет, но, к счастью, не просыпается.

– Ты как хочешь, а я спать пошла.

– Спи, если можешь, твое дело маленькое, а я Верку дождусь. И этот вдруг среди ночи покурить захочет, никакие пожарники не спасут.

Утром война продолжается.

Толян с мокрым пятном на брюках стоит посреди кухни, а Людмила, отгородясь от него столом, кричит:

– Катись отсюдова, пока милицию не вызвала.

– Дай опохмелиться.

– Мильтоны приедут и опохмелят.

– Не приедут. На свою шею звать не станешь. Налей, говорю.

– Нету у меня.

– Есть, в погребе. Верка вчерась хвалилась.

– Проваливай отсюдова!

– Пусть лезет в погреб, а мы его там закроем, – подсказывает Настя.

– Дайте опохмелиться, и я уйду.

– Зойка последний унесла.

– Рассказывай. Сами ночью перепрятали.

– Поищи, если такой умный, авось шею своротишь.

– Да налей ты ему, и пусть катится, – не выдерживает Настя.

До Людмилы наконец доходит, что просто так от Толяна не отделаться, она выбирается из-за стола, открывает настенный шкаф и достает почти полный стакан.

Опохмелка прибавляет Толяну наглости. Стакана ему мало. Людмила кричит еще злее, а он сидит, как истукан, и требует повторения. Вчерашние опивки кончились, и теперь Людмиле надо идти в потайное место, но она боится, как бы этот придурок не увязался за ней. Концерт продолжается. Слушать целое утро, как разоряется сестра, и нюхать вонь от порток забулдыги Настя не намерена, она идет к себе, берет бутылку, приготовленную для ресторана, и, показав ее Толяну, выносит на улицу. Поставив бутылку на мостки возле крыльца, Настя возвращается к двери.

– Хитрая, стерва.

– А ты как думал, – говорит Настя и, выждав, когда Толян переступит порог, торопливо запирается на крючок.

Уставшая Людмила садится у окна и снова ждет Верку.

– Шла бы спать.

– Не хочу. Дернуло меня поехать за этой путевкой. И не достала, и девку прозевала.

– Придет, никуда не денется.

– Кто знает.

Людмила вытирает занавеской глаза и переходит к другому окну. Настя смотрит на неубранный стол, к тому же еще этот запах от порога… Она греет воду и принимается за уборку.

Людмила молча выходит на улицу и садится на лавочку под окнами.

Приготовив завтрак, Настя выходит позвать сестру, но Людмила отказывается. Сидит, кивает головой своим мрачным думам, совсем как старуха.

Оставлять сестру в таком состоянии одну тяжело, но и помочь ей нечем. Где искать Верку, Настя не знает, да и знала бы – за волосы не притащишь, а уговорить не сумеешь. И все равно уходит на работу с чувством вины, поэтому, когда ее зовут к телефону, она уверена, что звонит сестра, и бежит, ожидая самого худшего, оттого и не сразу узнает голос Светки.

– Спасибо, Надежда, у меня все нормально.

– Значит, скоро переезжаешь?

– Это длинный разговор, я по другому вопросу звоню. Тебе дубленка нужна?

– Какая дубленка?

– Импортная. Знакомая для меня достала, а моя попа для нее широковата.

– Монгольская?

– За кого ты меня принимаешь? Французская. Госцена семьсот шестьдесят.

Настя не знает, наскребет ли денег, но, если придется зимовать в Качинске, тогда…

– Она еще раздумывает, – наседает Светка. – Бери гаманок и ко мне, пока не перехватили.

У Насти не рассчитан один столик. Она просит напарницу – услуга не обременительная. Еще бы такси взять. Но попробуй поймай, когда на весь город три с половиной машины, из которых две в ремонте.

На автобусной остановке она без особой надежды машет «жигуленку». И тот останавливается. По дороге Настя сочиняет трогательную историю, просит, чтобы шофер не уезжал, обещает управиться за три минуты.

А из растворенного окна рвется на улицу «удалой Хазбулат», и мужской голос заметно выделяется из женских. Принесла кого-то нелегкая.

Людмила сидит в обнимку с дочерью, по другую руку – новоявленный жених, даже Зойка с парнем. Один Толян потерялся. Спелась родня. Помирились. Ну и слава богу, а вернее, черт с ними.

У нее не набирается и шестисот рублей. Надо было не в сумочке бутылки на работу носить, а в бауле. Теперь уже дубленку хочется позарез. У сестры просить бесполезно, при людях она не даст. Можно перехватить у Светки. Или… Или продать той же Светке сережки, подаренные Николаем Николаевичем.

Настя протягивает водителю пятерку. Мужчина качает головой, грубит, чтобы скрыть смущение.

– В большом городе шоферы не стесняются брать деньги и у красивых женщин.

– Мы, слава богу, в маленьком живем.

– Тогда спасибо вам огромное.

Дубленка словно специально на нее скроена! Светка с подругой пьют шампанское. Еще на пороге она предупредила Настю, что о дне рождения при посторонних вспоминать нежелательно. Махровый халат ее полнит, и вообще она сегодня совсем другая. Но смотрит весело. Значит, дубленка – нечто вроде благодарности за помощь. Сгодились и сережки. Сделку надо обмыть. Жалко, что Насте надо возвращаться на работу.

Светка все понимает, она не настаивает, чтобы Настя засиживалась с ними. Другое дело – по бокалу шампанского на прощание, Светка очень обидится, если она откажется. По бокалу – и до свидания.

А когда оно будет, это свидание, и будет ли оно… Светка не уточняет.

В ресторане Настя еще раз примеряет дубленку.

– Такое чудо. Ну прямо как украла, – воркует напарница.

– Сестра с дочерью облезут от зависти.

– И облезут, и полысеют.

Одного Настя не может решить, при гостях показаться в обновке или дождаться, когда они уйдут.

16

Дожидаться не приходится. Дубленка остается упакованной в бумагу. Людмиле не до развлечений.

– Ты во всем виновата.

– Кто же, кроме меня, – соглашается Настя.

– Она еще смеется.

– Жених, что ли, от Верки сбежал, меня увидев?

– От тебя не сбежишь. На тебя они как мухи на навоз.

– Давай, давай, я сегодня добрая.

– От тебя все началось. Жили спокойно, забот не знали. Свалилась на нашу голову.

– Может, все-таки расскажешь?

Настя видит, что сестра не столько обозлена, сколько перепугана. В доме подозрительно тихо и никаких следов недавнего пира: стол чистый, посуда составлена в шкаф, даже пол вымыт, обычно Людмила не спешила с уборкой, а тут расстаралась.

– Верка-то где?

– В постели, где же ей быть в это время. Виталий приходил.

– Зачем?

– Я откуда знаю. Раскричался, как в собственном доме. А ребята наши терпеть должны?! Он первый и ударил. Мы все можем подтвердить.

– Кого ударил?

– Веркиного. Нос ему разбил и рубаху порвал. Он тогда ему и двинул. Один раз или два, я не заметила. А много ли сопле надо.

Только и всего? А паники-то. На то они и мужики, чтобы драться.

– Никакой драки не было. Съездили друг другу по разу, один упал и голову расшиб, потом я их разогнала. А Виталия твоего мы с Зойкой до гостиницы проводили.

Не совсем складная история. Людмила путает, недосказывает, словно говорит не с младшей сестрой, а с милицейским следователем.

– Ты хоть сказала ему, где Любаха живет?

– Я почем знаю где. Может, в общежитии, может, в деревню умотала.

– Сильно его избили?

– Ушибся он, говорю, упал. Только откуда знать, что он наболтает, если спрашивать начнут. Так что, дорогая Надежда, вещи твои я кое-как собрала, проверь, может, недоглядела чего, и топай на вокзал.

– Привет! А мне с какой стати?

– Ты эту кашу заварила. Может, он и не к Любахе шел, а к тебе. А тебя не будет, и спросить не с кого.

– Ловко придумала.

– Придумала или нет – проверить трудно, а если потребуется подтвердить, что он тебя спрашивал, так Зойка здесь была, она скажет.

Выговорила. Нелегко, видать, было с таким булыжником дожидаться. Устала сестрица, вон какое дыхание тяжелое, аж с присвистом. Запыхалась, а лицо замороженное, хоть бы мускул дрогнул, хоть бы взгляд отвела.

– Да черт с вами! – кричит Настя. – Раньше без вас не пропала, а теперь и подавно не пропаду.

– Вот и хорошо. В три часа ночи поезд идет. Вещей у тебя немного, успеешь.

Чтобы убедиться, действительно ли на дворе ночь, Настя раскрывает окно. Все верно – самая настоящая ночь, и звезды по всему черному небу. После этого ей хочется переспросить сестру о поезде, на котором она должна выметаться из Качинска. Неужели так быстро? В милиции и то дают двадцать четыре часа на сборы, а из родного дома – среди ночи, не дав на дорожку присесть. Может, это шутка? Тогда почему так намертво заморожен взгляд Людмилы? А коли так – Настя подходит к сестре и складывает пальцы в тугую дулю.

– Нет уж, дудки. Мне еще с работы надо уволиться.

– Ты временная и материально не подотчетная. Я схожу и объясню, что срочно вызвали.

– Все равно – ночью не поеду.

– Тогда утром, на десятичасовом. – Людмила вроде как оттаивает, соглашается на мелкие уступки, голос ее теряет прежний напор. Она тоже устала. Ей тоже нужна передышка, чтобы набраться твердости и, подняв Настю на рассвете, довести дело до конца. Только утренняя твердость подкрашена заботливостью. – Вдруг билетов не будет. Надо бы пораньше очередь занять.

– А ты бы съездила и привезла билет.

– Нельзя мне отсюда отлучаться, вдруг милиция нагрянет, ты уж извини. Не за себя боюсь, за Верку. – Людмила всхлипывает. – Не поминай лихом.

– Да ладно тебе, без билета не останусь. – Настя и сама чуть не плачет от жалости.

И вроде откуда бы взяться этим слезам, а они возьми да подкати.

Не сегодня, так завтра все равно собиралась уезжать. Но лучше все-таки – завтра, потому что сегодня, после покупки дубленки, денег у нее еле-еле наскребается на билет. Если ехать в общем вагоне, останется на скромные обеды, только невесело в общем. Просить у Людмилы не хочется и бесполезно, не поверит, что у Насти пустой кошелек. Можно заскочить к Светке, но этой надо объяснять причину отъезда, к тому же и дубленку может назад потребовать. А уж если продавать, то намного выгоднее доехать до областного центра, там больше дадут. Но это на крайний случай. Сначала надо найти Жорку и попросить в долг. С Жоркой всегда можно договориться.

Или все-таки сесть в общий?

Сомнения разрешает кассир – десятичасовой до Москвы не идет. Выбирать не из чего. Настя звонит директору ресторана, хочется проститься по-человечески, поблагодарить за помощь, извиниться за неожиданный отъезд. Недовольный женский голос отвечает, что мужа нет дома. Настя не успевает назваться, а из трубки уже гудки. Может, и к лучшему, что не смогла поговорить, долгие проводы – лишнее вранье, пусть даже и вынужденное.

Остается искать Жорку. Единственный открытый мужик, остальные – внуки подпольщиков, потомственные конспираторы: ни фамилии, ни адреса, ни места работы. Где, к примеру, отлавливать того же Николая Николаевича? Адрес Жоркиной конторы у Насти в сумочке. Велел записать на всякий случай, вот он и выпал, этот случай, неожиданный и не самый приятный.

Ищет адрес, а находит визитную карточку таллинского капитана – второй раз за последние сутки, сначала, когда перетряхивала вещи, собирая деньги на дубленку, и теперь – подскребая на дорогу. К чему бы такая назойливость, дорогой капитан? Уж не мечтаете ли вы о внезапном визите прекрасной незнакомки? А что, можно и в Таллин – городишко вполне культурный. А какие рестораны – любимое воспоминание Анатолия.

Но сначала надо найти денег на билет.

Если хорошего человека не оказывается на месте в нужный момент, значит, это не самый лучший из хороших людей. Или он удачно притворялся хорошим человеком. Жорка не притворялся. Жорка очень хороший. И манеры у него самые прекрасные и мужественные – кругом конторщики с умными физиономиями снуют, дамы очками сверкают, а он, как дома, никого не стесняется и не спешит затолкать гостью в укромный уголок, подальше от любопытных.

– Значит, деньги нужны?

Попросила, не виляя, с ходу, без бомбежки слезами. Зачем темнить с открытым человеком. Могла бы начать с рассказа о Виталике, предупредить, чтобы сам был поосторожнее на подходах к дому сестры, она и предупредить не забудет, но пришла она прежде всего за деньгами, с них и начала.

– Рублей сто. Я отдам. Самое позднее – через два месяца пришлю.

– Сейчас что-нибудь придумаю, подожди здесь.

Он приносит пачку затрепанных трешек и пятерок, собранных из разных рук. Заставила мужика побираться.

– Извини, миленький.

Настя целует его в щеку, просто из дружеской благодарности, ну, может быть, чуточку нежнее прильнув, но не зазывно, едва прильнула, а ловкая и уверенная рука Жорки уже придерживает ее, не дает отстраниться.

– Если хочешь, я могу остаться на денек.

– Необязательно.

– Я не долг имею в виду.

– И я тоже. Мы же друзья. Сегодня я тебе помог, завтра ты меня выручишь.

– Удивительный мужик. Встретить бы тебя чуть пораньше.

– Тебе так кажется. Во сколько твой поезд отходит, может, проводить приду.

– Поздно будет, не стоит.

– Тогда удачи тебе, Настенька!

17

В Новосибирске подсаживается новый пассажир. И оживает женское купе. У одной из попутчиц отыскивается колода карт, а такая вся из себя грамотная сидела, носа от книжки оторвать не могла. Ее подруга спускается с полки и уходит в туалет – прихорашиваться. Остатки завтрака сдвигаются к окну, накрываются газетой. И вот уже две девицы и мужчина учат Настю премудростям преферанса. А ученица из Насти неважная. Образованные девицы увлеченно и серьезно, будто на работе, растолковывают правила игры и удивляются ее девичьей памяти и ее непонятливости. Настя не обижается на их шутки, пусть порадуются, если им так нравится учить, она специально может сбросить не ту карту. У нее своя игра. Мужчину вряд ли интересуют ее математические способности. А постоянные поучения умненьких соседушек только помогают ей держаться в центре внимания.

Маленькая женская война, в общем-то необязательная, за бесполезный клочок ничейной земли. Им ехать в Москву, ему – в Челябинск. Встретились и разошлись. Но даже в такой войне никто не хочет проигрывать. Не хочет и Настя. Ей позарез необходимо лишний раз утереть нос добропорядочным дамочкам. К тому же мужчина чем-то напоминает Анатолия. Только – чем? Она, как всегда, не может сразу понять.

– Опять Анастасия неправильно сходила. Неужели трудно запомнить: под игрока – с семака.

– Простим неопытной, – заступается мужчина. – Пусть переходит. Дорога длинная – научится.

– Я предупреждала, что не умею. Играйте лучше без меня.

Она не капризничает, она просится выйти из игры. Ее начинают уговаривать. Особенно старается любительница почитать. Настя уступает, но на вторую партию уже не соглашается. Она выходит из купе и останавливается возле окна, подышать на прощание сибирским ветром, уверенная, что мужчина не засидится с картежницами.

И он приходит.

А за окном выгоревшая сентябрьская степь. Потом выплывает село. Поезд, не замедляя хода, бежит дальше, торопится.

– Видите большой дом? – спрашивает Настя, не оглядываясь. – Он называется крестовым.

– Нет, Настенька, это всего-навсего пятистенок.

– Вы не успели рассмотреть. У меня точно такой же в Качинске. Но спорить бесполезно, уже проехали.

– А я думал, что вы из Москвы.

– Последнее время – да. А в Качинске у меня родовой замок, построенный дедом. Сейчас там живет сестра, одинокая, больная. Попросила помочь с ремонтом. Взяла отпуск, выпросила месяц за свой счет и поехала.

– Закатали рукава, топор в руки и за работу.

– Шутить над женщиной проще всего.

– Простите, но я без умысла.

– Я и сама не белоручка. А в городе у меня много одноклассников, кое-кто в начальство выбился, соседка по парте в горкоме комсомола работает. Помогли организовать малый БАМ.

– Мне кажется, вас очень любят друзья.

– И я их тоже. Сейчас загляну домой и, если все нормально, поеду на неделю в Таллин, подруга что-то захандрила.

– А муж отпустит?

– Отпустил бы. Но его пока нет. Не выходить же замуж ради московской прописки. И надоело мне в Москве. Суматошный город, подруга в Таллин зовет. Съезжу посмотрю, если понравится – останусь. У меня, кстати, и в Челябинске одноклассница.

– Может, соседи? Я на улице Сони Кривой живу.

– Нехорошо смеяться над наивной девушкой.

– Я не смеюсь.

– А улицы Соньки Золотой Ручки у вас нет?

– Это в Одессе надо искать. А у нас действительно жила революционерка Соня Кривая, замученная белогвардейцами.

– А я бы в то время тоже в революционерки пошла. Похожа я на революционерку?

– Ни в коем разе. Они же все страшненькие были. Ваше место не в подполье, а на балах.

– Спасибо за доверие.

– Пожалуйста. А все-таки в каком районе подруга-то живет?

– Мы не переписываемся. Но адрес всегда можно в справочном узнать. Пойду-ка я чайку закажу.

– Ну, что вы пойдете – сейчас исполню.

– Нет, я сама.

Настя идет к проводнице. Вагон сильно шатает, но она идет красиво, она в этом уверена, и еще она уверена, что мужчина смотрит не в окно. Она оглядывается. Конечно – на нее. Точно так же смотрел на нее Анатолий в первые дни их знакомства.

А до Челябинска еще больше суток пути.

Игры на интерес

Часть первая. Пруха

I

– Пика.

– Пас.

– Мизер.

– Опять! Прет карта, и вся в одни руки.

– Мизера, мальчики, ходят парами. – Орехов нежно улыбается партнерам.

Волосы «мальчиков» пеги от седины. Один из них – Олег Васильевич, начальник управления, второй – Бельский, такой же, как Орехов, шеф-инженер, а если точнее – бывший шеф-инженер, потому что по новому штатному расписанию они числятся старшими инженерами, но «шеф» звучит все-таки посолиднее. Рука Орехова зависает над прикупом. Они играют втроем, но есть в компании и четвертый – Вадим Демидов, тоже шеф-инженер. Неделю назад он уехал в командировку. Им вообще редко удается собраться полным составом – частые разъезды и всякие бытовые заботы отвлекают не одного, так другого. В прикупе трефовый туз и бубновая девятка. Орехову впору сделать облегченный выдох, но он прикидывается удрученным и ждет, как поведет себя Бельский, и тот попадается на удочку, но тоже не злорадствует в открытую, а так, исподтишка.

– Туз, он и в Африке – туз! – говорит ободряюще и подмигивает начальнику, сейчас, мол, мы его.

Орехов старается выдержать кислую мину. Он медленно вставляет туза в конец длинной масти, а девятку между семеркой и валетом. Он с удовольствием позабавился бы неведением Бельского еще минуту-другую, но хорошего помаленьку. Неэтично долго томить товарищей, и он бросает на стол раскрытые карты.

– Неловленый.

Бельский не верит, низко склоняется над столом и пытается сосредоточиться, все еще надеясь поймать, пока начальник не соглашается, что мизер действительно неловленый.

– Интеллект бессилен против прухи, – говорит Бельский.

Может, ему хотелось поиронизировать, но получилось у него озлобленно. Нервишки, ничего не поделаешь.

– Да, Борису сегодня прет, – соглашается начальник.

Игра идет дальше. Только Бельский никак не успокоится. Стоит Орехову замешкаться с определением козыря, и он уже пускается в рассуждения, при этом боже упаси упрекнуть прямо. Обращается он к начальнику и говорит, как бы между прочим:

– Вадим считает варианты со скоростью компьютера. Ему достаточно посмотреть в карты десять секунд, и можно сдавать снова, ему уже ясно, кто сколько возьмет и кто сколько отдаст. Преферансный Боби Фишер.

Орехов молчит, он и без напоминаний знает, что Демидов – классный игрок, высшая лига, можно сказать, но непонятно: Бельскому-то какая от этого радость. Что за манера хвастаться чужими способностями и пытаться принизить ими своих соперников? Мало ли что Демидов считает со скоростью компьютера, пусть даже так, хотя это и явное преувеличение, и у него есть слабые места, и ему случается проигрывать, но все-таки с Фишером-то сравнивают Демидова, а не Бельского, так чем же гордиться Бельскому? Но Орехов не спорит. Игра идет мирно, пока он не ошибается на собственной сдаче.

– В гору! В гору подымайся! – кричит Бельский.

И опять Орехов не извиняется, не клянчит прощения, а безропотно плюсует к своей горе. Конечно, карта слезы любит, но мужчине быть нытиком не пристало, тем более что и без слез прет. Тут не плакаться надо, а рисковать и рисковать, все мелкие залеты окупятся сторицей. И Орехов говорит:

– Темню.

И заказывает восьмерную игру – и выигрывает, хотя мог бы остаться «без лапы», но начальник пожадничал, погнался за вистом. Ошибка была грубейшей, и Бельский имел полное право напомнить о канделябре, по которому скучает голова Олега Васильевича, но смолчал. Он считает себя хитрым, хотя хитрость его на виду. Орехов тихо посмеивается. Кому-то угождают, а он остается в выигрыше.

А начальник уже смотрит на часы.

– Пора закругляться. Время два часа, а завтра на работу.

– Я и вчера не спал, тоже во втором с дачи прикатил. В гроб меня вгонит эта стройка.

– Ничего, Борис, как-никак – недвижимое имущество, так я говорю, Олег Васильевич?

Начальник не отвечает. Быстро подбивают бабки. Орехов кладет в карман семь рублей с мелочью, и они спускаются вниз. У Орехова машина, ему развозить, но здесь никакого подхалимажа – дом начальника по пути.

2

Какое там выспаться, пока машину поставил, пока поел – четвертый час пошел, а к половине девятого на службу: голова как тыква, завтрак не лезет, движения неуверенные, переходить дорогу – сплошное мучение. Но надо. Играть с начальником в преферанс – одно, а работа – совсем другое. У Орехова свои соображения об этике. Опаздывать нежелательно, и раскисать нельзя.

От дома до гаража четыре остановки. Автобусно-трамвайная встряска давно уже заменила большинству горожан утреннюю гимнастику. За рулем к Орехову возвращается реакция. Он готов продолжать очередной этап гонки. На одной из остановок он замечает женщину из планового отдела и тормозит.

Она, обрадованная, бежит к машине, неуклюже усаживается, возится с ремнем, а машина уже тронулась. Начинает дребезжать дверь. Орехов на ходу дотягивается до ручки. Его плечо плотно прижимается к женщине, разумеется невинно, однако она зарделась. Орехову весело.

– Ну как, будет реализация в этом месяце? – Он знает, что будет, но спрашивает, не молчать же.

– Обязательно, Борис Николаевич, с такими опытными инженерами, как вы, без премии не останемся.

Откуда бы ей знать, какой он инженер. Разумеется, лесть. Или благодарность. За что? За то, что избавил от автобуса? За то, что прижался плечом? Не все ли равно. День начинается хорошо, и это – главное, такие дни урожайнее. К чему плодить врагов?

А Бельский не пришел – очевидно, успел пошептаться и выпросить дообеденный отдых. Но это его дело. Орехову же, по народной пословице, путь не древней, да и не мудрой, – приходится жить в борьбе – до обеда с голодом, а после обеда – со сном. Раньше было легче: начинают закрываться глаза – скорее из-за стола в курилку, подымил, глядишь, и дрему разогнал. Но уже год, как он бросил. Собирался долго. Перечитал кучу статей, выслушал множество советов от тех, кто прошел через подобную пытку, но все не устраивало. И мешало ему не легендарное мужское слабоволие, а страх перед полнотой. Маялся, пока не выдумал собственную теорию – бросать надо летом в самую жару, в самый разгар огородно-дачного сезона. А если еще и любовницу завести, тогда и старые килограммы растрясутся.

Чтобы не клонило в сон, приходится быть на ногах. Сидячая работа у них переложена в основном на молодежь. Пусть чертят, пусть делают расчеты – им положено учиться. У Орехова в избытке других дел. Ему приходится вроде как исполнять обязанности начальника. Почему «вроде как»? Да потому, что прежний начальник отдела ушел в конструкторское бюро, а нового пока не назначили. Официального приказа на Орехова не было. Претендентов на место трое: Орехов, Демидов и Бельский.

Орехова еще восемь лет назад сватали на должность главного инженера, совсем зеленый был, но отказался. Теперешнее предложение можно расценивать как понижение. Правда, сильно его не уговаривают – просто попросили на время. Может, надеются, что войдет во вкус. Пусть надеются.

С Демидовым – другое, начальство сомневается. Администратор, который не держится за свой пост, для вышестоящих неудобен. А они знают, что он не будет держаться – слишком капризен или принципиален – это смотря на чей взгляд. Но есть и второе, более простое объяснение – найти человека на место начальника отдела все-таки нетрудно, однако на место Демидова, точнее, не на место, а вместо, подыскать инженера, которому можно поручить самые сложные работы и быть уверенным, что их выполнят, тут придется поискать.

Так что будет точнее назвать их возможными кандидатами, а претендент остается один – Бельский. Этот не откажется от должности. Мало того, он жаждет ее получить. У него на лице написано.

Но в том-то и дело, что сытого зовут к столу чаще, чем голодного. Орехов давно заметил закономерность; когда он приезжает в командировку и пытается найти женщину, то их оказывается или много, или ни одной. Потому что когда их нет, начинается суета, торопливость – и вся энергия, вся изобретательность, а иногда и деньги уходят впустую. Женщины чувствуют, что он на мели, у него это на лице написано. А зачем им мужчина, который никому не нужен? Но стоит появиться подружке, и уже ощущаются заинтересованные взгляды других. Этим открытием Орехов делится с друзьями, и после некоторых раздумий старые волки подтверждали: да, и у них такое случалось. Однако у Бельского с женщинами все в порядке. Вид у него импозантный, и работницы всяческих бытовых служб его чуть ли не боготворят. Случалось, в гостиницах его селили в люкс, а главного инженера объединения отправляли в общий номер.

Но здесь, в управлении, из Бельского так и лезла суетливая жажда хоть маленькой, но власти. Сам он этого не замечал. А если бы заметил – ушел бы в снабжение, в торговлю или куда-нибудь еще в родственном направлении. Ушел бы и быстро продвинулся. Орехов не сомневался в его деловых качествах.

И при таком раскладе исполнять обязанности приходится Орехову.

3

– Орехов, на провод!

На управление – два телефона: один начальника, другой – главного инженера, и оба выведены в приемную. У секретарши Марии скучающе-рассеянное лицо, но Орехов замечает у скуки напряженный и чуткий оттенок – любознательная девушка, но и у него соответственный тон:

– Да, это Орехов.

Он узнает голос, но Марии незачем знать фамилию его собеседника.

– Да, есть у нас такие специалисты. – Он долго слушает молча. – Надо сначала посмотреть объект, потом уже заключать договор.

Напряженная скука с лица Марии пропадает. Ей уже незачем притворяться, чисто служебные разговоры ее не интересуют.

Орехов кладет трубку и кивает на дверь начальника. Мария таким же молчаливым кивком подтверждает.

В кабинете он застает Бельского. Орехову непонятно, почему тот оказывается здесь, минуя рабочее место.

– А, везунчик наш, – улыбается начальник.

– Прушник! – подхватывает Бельский.

– Мне через часок надо будет отлучиться, жена какую-то малую механизацию для сына присмотрела и требует консультации.

– Ну конечно, да присядь ты. Куда все время торопишься?

Орехов садится, присоединяется к разговору, вроде как и о деле, но все равно о пустом. Месяц закончился, план выполнили, и начальник благодушен. При первом удобном случае Орехов уходит. Но случай выбирает тщательно – глупо и небезопасно слишком приближаться к начальству, потому как близость подобная всегда односторонняя, но удаляться из поля зрения тоже нет смысла. Однако Орехову действительно надо спешить. Мария по-прежнему скучает. Приходится идти на улицу к автомату – когда наконец управление разживется телефонами на каждый отдел?

– Позовите, пожалуйста, Орехову… Надежда?.. Тут вот какая петрушка получается… Надо срочно съездить на один объект… Начальство просит… Нет, не только машина, но и она тоже… Придется продать, пока в таксиста не превратили… Если задержусь, не беспокойся, но может, и быстро обернусь.

Он вешает трубку, возвращается в управление и заходит в комнату химиков. Но там одни химички. Спрашивает, где мужчины, и узнает, что Гущин в бухгалтерии. Орехов поджидает его в коридоре. Химиков-мужчин – трое, и Юра Гущин, пожалуй, самый подходящий для него.

– Привет, Юра!

– Привет, как жизнь молодая?

– Ничего, только молодая – это у тебя, холостяка, а у меня какая может быть жизнь?

– Не прибедняйся, знаем вас. Ты в Калангуе был?

– Нет, а что, скоро лететь?

– В понедельник.

Орехов морщится и прикидывает, стоит ли заводить разговор о деле.

– Слушай, за сколько времени ты обычно чистишь котел?

– Что это тебя вдруг заинтересовало?

– Да спрашивал один энергетик.

– А почему он спрашивал тебя?

– Просто никого из ваших не оказалось.

Орехову не нравятся вопросы Гущина, их насмешливый тон, но он терпит, старается казаться беспечным, чтобы в любой момент превратить все в случайный разговор, праздное любопытство.

– Так я сказал ему, что за три дня вы управитесь.

– Раз на раз не приходится. Если все готово, можно и за сутки.

Орехов молча идет рядом с Гущиным. Спускается с ним по лестнице и уже возле двери спрашивает:

– Деньги тебе нужны?

– Деньги всем нужны, но чистить котел перед отъездом я не пойду. Ты уж извини.

Гущин, видно, сразу понял истинную причину разговора и отвечает напрямик. Тем и хорош старый работник, что ему нет надобности задавать наводящие вопросы. Однако котел надо чистить, и Орехову приходится упрашивать:

– Может, выкроишь сутки? Я все организую. За тобой только техническое руководство.

– Нет, личная жизнь для меня важнее, ты же знаешь.

Орехов начинает злиться. Сейчас бы он даже и закурил.

– Тебе что, лишняя сотня помешает?

– Я же сказал, некогда.

Чтобы химик не ушел, Орехов осторожненько придерживает его за локоть и ласково заглядывает в лицо.

– Ладно, тогда нарисуй схему, я им отдам, и пусть сами ищут людей. Понимаешь, очень хороший мужик, не хочется портить отношения.

Гущин явно не верит ему. Но Орехову терять нечего, и он продолжает говорить о хорошем человеке, к которому ну никак нельзя прийти с категорическим отказом, так пусть эта схема будет клоком шерсти с паршивой овцы, а паршивая овца, конечно, он, Орехов.

Гущин не успевает ответить, а ему уже подсунуты и записная книжка, и авторучка, и ему приходится рисовать, а потом и рассчитывать реагенты.

– Спасибо, Юрочка, ты меня здорово выручил. Теперь не стыдно человеку на глаза появиться.

– Ты загляни в общагу, может, Сережа еще не улетел, он тебе наверняка поможет.

Гущин уходит. В общем, он нормальный парень. В молодости случалось вместе донжуанить, и лучшего напарника Орехову не выпадало. Только лодырь непревзойденный, и притом с убеждениями. Однако – не дурак, все понял как следует.

И снова Орехова зовут в приемную. Потому он и не хочет быть начальником, даже временно – в любую минуту о тебе могут вспомнить вышестоящие. Но это опять телефон. Звонит его подшефный молодой специалист, Славик, и приглашает на свадьбу.

– На свою? – смеется Орехов.

– Обижаешь, начальник. Нас, то есть меня и Гену, пригласили, а мы сказали, что придем с тобой, как же мы без чуткого руководства.

– Ждите в общежитии до семи, если не появлюсь, идите одни.

Славик продолжает говорить, но Орехову некогда. Быстрее вниз, к машине, пока снова не задержали.

Возле речного вокзала он глушит мотор. Минут через пятнадцать подходит грузный мужчина лет сорока пяти. Дыхание у мужчины тяжелое, пиджак под мышками в белых солевых разводах. Это инспектор котлонадзора Новоселов. Он садится в машину и приказывает трогаться. Потом достает сигарету и закуривает. Орехов видит, как падает пепел на коврик. В машине пахнет дымом и кислым потом. Орехов опускает стекло.

– Закрой. Сквозит. Сколько раз можно говорить, что сквозняки для меня опасны, тем более когда вспотел.

– Я не понимаю, зачем было тащиться по жаре. Я бы подъехал к подъезду и забрал.

– А не понимаешь, тогда ничего не говори.

Новоселов в который раз начинает объяснять, что им незачем афишировать знакомство. Говорит он назидательно. Орехов молчит. Он почти не слушает. Пусть человек потешится, пусть покажет, какой он дальновидный и хитрый. Орехов и о подъезде-то сказал специально, чтобы дать ему возможность произнести мудрую речь и выставить себя этаким крупным дельцом, на самом же деле все намного проще: инспектор узнал, что предприятию необходимо срочно почистить котел от накипи, и сообщил Орехову. Ну какая в этом хитрость? Так или иначе предприятие нашло бы нужных людей, может быть, и его, Орехова, только без посредничества инспектора.

– Показываться вместе нам нельзя, – продолжает Новоселов, – сейчас оставишь меня на одной базе, это почти по пути, а сам поедешь к ним, найдешь энергетика и все обговоришь, а на обратном пути заскочишь за мной.

База оказалась овощной. Орехов однажды уже привозил сюда инспектора. Ему даже дыня перепала, может, и теперь что-нибудь достанется. Новоселов еще раз повторяет, чтобы его имя не упоминалось, и скрывается за воротами.

Орехов отъезжает и на ходу приспускает оба стекла, чтобы проветрить. Дорога хорошая, стрелка на спидометре ползет к восьмидесяти. Скорость требует внимания, и он напряженно смотрит вперед. Губы его кривятся в улыбке. Что ни думай и сколько ни усмехайся, а после встреч с Новоселовым настроение портится.

А энергетик, оказывается, ничего, – или действительно прижало с котлом, или от природы такой собранный, но за час, который Орехов пробыл на котельной, он успел напоить гостя чаем и поставить людей варить схему прямо с листа, вырванного из записной книжки. Договорились, что завтра к обеду можно подъезжать и начинать чистку.

4

В начале седьмого он подъезжает к гаражу. Хорошо иметь площадку, где не ступает нога жены. Он даже рад, что этот уголок отделен от квартиры четырьмя остановками. В гараже, может, и не слишком уютно, не хватает времени закончить отделку, но зато все под руками и на свадьбу он пойдет в свежей рубашке и гладко выбритым, не заезжая домой.

На заднем сиденье машины лежат пять апельсинов, презентованных Новоселовым. Орехов долго не может разделить их на две кучки, вернее, не знает, которую из них взять с собой. А стрелка подходит к семи. Он кладет в карманы два апельсина и закрывает гараж. Рядом выезжает «Запорожец». Орехов приветливо машет хозяину. Они знакомы не сказать что близко, но достаточно, чтобы можно попросить подвезти, если, конечно, по пути. И снова ему везет.

Ехать до общежития недалеко, и на всю дорогу хватает разговора о ценах на запасные части. Было бы дальше, пришлось бы говорить о бензине, о гаражах.

В начале восьмого Орехов уже на месте.

– Привет, мальчики, заждались?

– Опаздываете, шеф, дам расхватают.

– А что за свадьба? Кто женится?

– Партнер Гены по теннису. Так, мелкая сошка. Но невеста живет в общаге квартирного типа – четыре комнаты подруг и ни одного вахтера. Мы и решили, почему бы не угостить шефа приятным вечером.

– Я разве против? Кстати, вы Сережу-химика не видели? У меня разговор к нему на пару минут.

– Полчаса назад он в душ пошел, может, и вернулся.

– Вы пока готовьтесь, а я мигом, он в какой комнате живет?

– В седьмой.

Орехов идет договариваться. Сережа, друг Вадима Демидова, такой же пижон, вдобавок еще и стишки пописывает, но в отличие от Гущина не слишком печется о своем здоровье и выпить не промах. Только поди узнай, что у него на уме – возьмет и откажется…

Сережа сидит в трусах и пьет пиво.

– Тебе когда в командировку?

– В понедельник. Пиво будешь?

– Давай. Я к тебе по делу. Тут один мужик просит котел почистить. Ты сможешь выкроить вечер? У них все готово, завтра в обед можно приступить. Понимаешь, нельзя человека подводить, вот так вот нужно. Плата – по семьдесят пять колов.

– Прекрасно. Я как раз уничтожил почти все командировочные. Пей пиво, не стесняйся. Может, тебя шокирует мое волосатое тело, так я могу прикрыться. Бери пиво.

– Нет, спасибо, я побежал, значит, завтра в половине двенадцатого я за тобой заеду. Только смотри не подведи.

– Об чем речь, я же говорю, что у меня микрокризис.

На прощание Орехов протягивает ему руку, как бы скрепляя уговор.

А ребята уже готовы. Нервничают: где-то веселится свадьба – и без них.

– Вы подарок взяли?

– Пока только горючим запаслись. Думаем по дороге в магазин заглянуть. Времени не было, – оправдывается Славик.

– И не только времени, – добавляет Гена.

– Ясно, промотались, голубчики.

Орехов достает апельсины и кладет на стол. Апельсины катятся и падают на пол. Гена поднимает их и бросает в портфель. Орехов замечает его нервозность, но вида не подает, он осматривает комнату. На стене висит картина с осенним пейзажем.

– Сними ее, – говорит он Славику.

Славик встает на спинку кровати. Шпагат намотан на гвоздь и затянут путаным узлом. Приходится искать нож. Орехов осматривает картину. Хмурится. Багет немного облуплен. Обратная сторона черна от пыли.

– Неси мокрую тряпку.

Славик уже понял и командует Геной. Через пару минут подарок протерт и завернут в миллиметровку. Первотолчок дан, и Славик присматривается к настольной лампе.

– Подарим луч света в их темное царство?

– Сообразительный мужик, – смеется Орехов.

– Слушай, а ты не думаешь, что кому-то придется рассчитываться с комендантом за твою сообразительность, – урезонивает Гена.

– Ерунда, – отмахивается Славик.

– Нет, ребята, лампа, пожалуй, лишняя, – пробует примирить их Орехов, – и в портфель не уместится.

– Упакуем, а насчет коменданта – так лично я увольняться не собираюсь, а соберусь, так видно будет.

Гена не спорит, только губы кривит, а когда на улице не находят машины, совсем замыкается, Орехов тоже молчит. Удивляется только Славик – сама непосредственность.

– Слушай, шеф, а где твой блестящий лимузин, сейчас бы мы подъехали как белые люди.

Орехов косит глаза на Гену, парень молчит. Выдержанный.

– Вы что, мальчики, преступника из меня хотите сделать?

Они садятся в такси, и Орехов дает последние наставления:

– Приходим и складываем подарки в общую кучу. Сделаем так, чтобы все видели, как мы их достали, но совсем не обязательно, чтобы хозяева смогли их потом опознать. Вино сразу не вынимайте, а держите в резерве.

5

Пока для опоздавших выкраивают места, Орехов, чувствуя, что на них смотрят, поднимает палец и ворчит:

– О, чуть не забыл.

Потом возвращается в коридор и приносит апельсины. Он держит их на вытянутых руках. Два ярких плода, почти запретные в это время для обыкновенных людей. Молодые берут фрукты с его ладоней, и гости радостно кричат:

– Ура!

Орехова и Славика усаживают недалеко от молодых, Гена втискивается рядом со смуглой девушкой. Орехов незаметно и неспешно оглядывается. Свадьба в общем-то скромненькая; если бы на невесте не было фаты – застолье выглядело бы обыкновенной вечеринкой, ну самое большее – днем рождения. Женишок, если смотреть придирчиво, – сероват, да и невеста так себе. Смугляночка рядом с Геной намного интереснее. И еще он отмечает, что парней большинство.

Орехова заставляют сказать тост, он охотно встает и говорит с грузинским акцентом что-то витиеватое и глупое, но всем нравится. Стакан свой он ставит в стороне, между тарелок, чтоб не заметили, сколько он не допил. Славик же осушает не моргнув. Потом поднимается какой-то парень из друзей жениха. Его тост про кучу детей и ежовые рукавицы слушают неважно. Гена шепчется с соседкой.

Взгляд Орехова скользит дальше и останавливается на долгоносенькой блондинке, сидящей напротив. Лицо у нее красноватое, словно обветренное, и годиков, наверное, уже под тридцать, а может, и за. Орехов улыбается ей. Блондинка отворачивается и кричит:

– Горько!

Клич подхватывают. Молодые целуются. Орехов вызывает своих воспитанников на лестничную площадку якобы покурить, а сам объясняет:

– Расклад, значит, такой. Вы боялись, что нашего пола будет мало, а получается, как видите, наоборот.

– Такой прогноз получили, – оправдывается Славик.

– Ничего страшного, только действовать надо соответственно обстановке. Алкоголем пока не увлекайтесь, пусть напиваются другие, мы свое наверстаем. Сейчас форсированно прогоним пару тостов и начнем танцы. Только с ходу не бросайтесь на тех, кто вам нравится, а танцуйте со всеми подряд, дайте возможность поревновать. Учтите, если выбрали мы – это еще ничего не значит, надо ждать, когда выберут нас, и успех, можно сказать, гарантирован.

Славик утвердительно кивает, но Орехов не уверен, что его слова доходят до подшефных. Гена помалкивает. Он сегодня не очень нравится Орехову.

И наконец – танцы. Тут уж Орехов на коне. Громче музыку и ритмичнее, ритмичнее! Надо еще посмотреть, кому двадцать пять, а кому сорок. Он еще и не то может. Хотите лезгинку? А не угодно трепака? Только кто бы подыграл? Кто бы гармозу растянул? Нет гармони? А чья гитара? Жениха. Ну, давай, женишок, вдарь по струнам, выдай русскую-народную-блатную-хороводную. Эхма! Ас-са! Чавела! А ну поддай парку, женишок…

Все довольны. Кто-то даже захлопал. Орехов и жених в героях. Они улыбаются друг другу.

А потом танго. И это вовсе не для передышки. Дыхание у него ровное. Но пора начинать знакомиться. Орехов приглашает долгоносенькую. Через голову партнерши он высматривает своих. Гена танцует со смуглянкой, Славику никого не досталось. А Гена – молодец, даром что медлительный.

– Как вас зовут? – шепчет Орехов.

– Раиса.

Голос у долгоносенькой надсаженный. Ох уж эти общежитьевские перестарочки.

– Вы, наверное, с невестой вместе работаете?

– Нет, я живу рядом. У меня за стеной однокомнатная квартира. А работаю на стройке, мастером.

Вот что значит правильно задать вопрос – одним ударом семерых. Исчерпывающая информация. И главное – однокомнатная квартира.

– А тебя как зовут?

– Борис. Если в доме много писка, это значит – встал Бориска, слышала такое классическое произведение?

– Ты любишь стихи?

– Конечно, а кто их не любит?

– Да многие. А пляшешь ты лихо, случайно не руководитель ансамбля?

– В некотором роде.

Следующий танец с невестой, только предварительно надо расшаркаться перед женихом. Тот не в претензии. Чуть ли даже не польщен, видно, что Борис ему нравится. Сидящие за столом поднимают рюмки. На здоровье, дорогие. Орехов возвращает невесту. Следующая вон та, пухленькая, в красном платье. Ее зовут Галина. И Галине у Орехова есть что сказать, у него маму так зовут. Орехов очень любит свою маму. Она у него уже старенькая. Живет недалеко отсюда в районном городке. Галина живет с невестой в одной квартире. Кто ей больше нравится, Гена или Славик, – она не знает. Она смеется. Все полненькие смешливые и добрые. Галина, Галочка, Галчонок – разумеется, самая веселая и самая добрая. Но встречаются и злые. Когда Борис жил в секционке, у него за стеной обитала толстая ведьма, Валентиной, правда, звали, мужа своего била. А Гена и Славик очень хорошие ребята, орлы. Гена – тот, который повыше. И лишнего не пьет, на это тоже необходимо обратить особое внимание, и спортсмен, и мастер на все руки. Золотой парень. Галя немного смущена, однако в глазах появилось нечто вроде заинтересованности. Реклама – залог успеха.

Орехов подзывает ребят. Знакомит их с Галей. Она дерзит Гене, называет его длинным ребенком и спрашивает, чем он бреется, не полотенцем ли. Славик поддакивает Гале, уточняет, что щетину с Гены сдувает ветер. Сам он обладатель добротных черных усов, но Галю они не волнуют. Славик злится, мешается у напарника под ногами. Снова музыка. Орехов стоит между Славиком и Галей, блокирует подступы, пока Гена не уходит с ней танцевать. Славику он поручает Раису. Друзья жениха принесли из кухни добавки. Они почти не встают из-за стола. Орехов подсаживается к жениху. Интересуется, где тот собирается жить с молодой женой. Оказывается, жених давно наслышан о Борисе. Орехов предлагает выпить за знакомство и за мир в будущей семье – это уже для невесты. Жених выключает магнитофон и зовет гостей к столу. Орехов разливает всем по полной. Чокается с женихом, с невестой, дотягивается до смуглянки. Она улыбается – наверное, не ему, но все равно приятно. Орехов подходит к своим. Славик так и не отстает от Гали, пытается захватить инициативу – анекдотики, шуточки. Гена не из говорунов. Однако некоторым нравятся именно такие псевдоскромники. Орехов отзывает Славика покурить. Берет сигарету, но от спички отказывается.

– У Раисы, между прочим, отдельная квартира.

– У этой блондинки?

– Вот именно. И всего в двух шагах. Кстати, беленькие любят черненьких, а полненькие – худеньких.

Можно было сказать – худеньких и высоких, но Орехов щадит парня.

– А ты как же?

– Обо мне не беспокойся. У меня дома своя блондинка. Скоро придется сматываться. О вас, дураках, пекусь. Ты сам посуди – заклеишь ты молоденькую девочку, походишь неделю, держась за ручку, потом уедешь в командировку, и вся любовь. Выбирай реальные цели.

– Ты же сам говорил, что право надо предоставлять им.

– Правильно. Только и пассивность должна быть активной. Ну ладно, пошли, музыка заиграла.

Ребята распределены. Теперь Орехов может пригласить соседку Гены. Он уже подслушал, как ее зовут, но все равно спрашивает.

– Елена, – отвечает она и смеется.

На щеках миленькие ямочки. В отличие от Раисы танцует легко и раскованно.

– Елена Прекрасная, Елена Премудрая или Елена Ивановна?

Она снова смеется.

– Михайлова.

– А Михаил это кто? Ваш воинственный и ревнивый муж?

– Прадед. Воинственный муж был у другой Елены. Всем мужчинам почему-то кажется, что женщины мечтают, чтобы из-за них разгорались троянские войны.

– Почему троянские?

– Как из-за Елены Прекрасной.

– Не знаю, я в армии не служил. У меня плоскостопие.

– По тому, как вы танцуете, – незаметно.

– Я же в ансамбле танца Сибири работаю.

– А Гена говорил, что вы его шеф.

– Мы сейчас пойдем и уличим его во лжи. Присоединяйтесь к нашей компании.

– Мне домой скоро.

– Мы выделим вам самого отважного провожатого.

А на столе уже почти ничего не осталось. Орехов незаметно выходит на кухню и на всякий случай прячет бутылку.

Хмельные гости уводят танцевать то одну, то другую их девушку, но компания уже не рушится. На другом конце стола кто-то давит капли из бутылки и громко считает: «…девять, десять, одиннадцать…» Магнитофон не замолкает.

Леночка смотрит на часы и начинает прощаться. Орехов не задерживает, он предлагает своим кружком проводить ее и заодно прогуляться. Славику он показывает взглядом на портфель, тот все понимает. Они выходят.

– Так где ты, Раечка, живешь, там, что ли? – Орехов показывает на первую попавшуюся на глаза дверь.

– Нет, там трехкомнатная, моя вот эта. Может, зайдем на минутку?

– Конечно, зайдем, – кричит сообразительный Славик.

Они рассаживаются у Раисы. Типичная квартира одинокой женщины, где легко уживаются чистота и беспорядок. На кухне капает кран. Орехов предлагает починить. Хозяйка находит разводной ключ. Пока он возится с ремонтом, Гена раскрывает портфель – и веселье продолжается в более узком кругу.

– Шеф, ты гений тактики и стратегии, – шепчет Славик.

– Когда больше двух – говорят вслух, – возмущается Галя.

– Я предлагаю выпить за Бориса, нашего любимого предводителя!

Орехов смотрит на Лену.

– За вас, – кивает она и улыбается, теперь уже точно – ему.

На лестничной площадке поднимается шум. Раиса сбрасывает туфли и босиком бежит запирать дверь. Все затихают. Гена пользуется моментом и выключает свет. Когда глаза привыкают к темноте, Орехов видит, как Гена целуется с Галей.

Леночка показывает на часы. Он согласно кивает. Они подходят к двери и прислушиваются, потом, стараясь не шуметь, на цыпочках выбираются на улицу.

– Ты где живешь? – спрашивает Орехов все еще шепотом.

– На берегу, недалеко от Речного порта, – так же еле слышно отвечает она и заливается громким смехом.

Орехов ловит такси, и они подъезжают к ее дому, прямо под окна. Машину он отпускает.

– Зря, надо бы ехать.

– Мне торопиться некуда.

Он видит, что девушка приняла слова с подозрением, но оправдываться или объяснять не спешит.

– А как ты попал на свадьбу?

– Я – случайно, а ты?

– Мы с Танюшкой, с невестой, в одной группе учились.

– Ты уже окончила институт?

– Год назад. Мне двадцать четыре года. А тебе?

Орехов задумывается, но говорит правду. Глупо скрывать, все равно узнает, если захочет.

– Сорок, в этом году будет сорок.

– Ничего себе. Я считала, что сорокалетние намного солиднее. Послушай, – она замялась, – а как жена отнесется к тому, что ты гуляешь бог знает где?

– Да никак.

Она смеется.

– Может быть, ты скажешь, что неженатый?

Орехов опять отвечает не сразу. Лена ждет.

– И да, и нет. Мы, можно сказать, соседи по коммунальной квартире. Никак не найдем подходящий размен. Но мы не враги. Живем мирно, даже помогаем друг другу по старой привычке. Просто разлюбили, и все, – разве так не бывает? Конечно, если бы воевали, то давно разменялись – квартира большая, трехкомнатная, в кирпичном доме, в центре города… А тянем, тянем… Мне некогда, она в этих вопросах – человек неискушенный.

– Интересно. Я и не догадывалась, что так может быть, мне казалось, если люди разошлись, то частые встречи становятся мучительными.

– Не знаю. У нас пока так. Вот видишь, теперь ты все знаешь обо мне: и где работаю, и как с женой живу.

– Еще мне Гена говорил, что тебе предлагали стать главным инженером управления, а ты отказался, это правда?

– Что-то Гена слишком много говорит. Подозрительно, на него это непохоже.

– Он просто не знает, о чем говорить с девушками, вот и рассказывает про работу.

– Ну, с Галей он вроде нашел общий язык.

Упомянув о Гале, Орехов ждет реакции. Девушка только плечами пожала. Он не заостряет внимания, просто обмолвился, без всякого умысла, к слову пришлось. Он может спросить и о другом.

– А где вы все познакомились?

– В спортзале, я ведь тоже хожу в теннис играть, и Танюшка ходит. У меня и разряд есть, второй.

– А у меня даже юношеского нет, ни по какому виду.

– Просто ты, наверное, не хотел. У тебя и сейчас вполне спортивный вид. А насчет того, почему отказался от карьеры, можешь не говорить, если не хочешь. Я ведь так, из любопытства… Да и пора уже.

– У тебя есть телефон?

– Есть, можешь позвонить. Кстати, Танюшка на завтра приглашала, я, наверное, приду. Ну, счастливо. Не боишься так поздно?

– Ерунда. Я быстро бегаю.

В дверях она оглядывается и машет ему рукой.

Орехов бредет по улице. Ни души. Какие хулиганы могут быть в четвертом часу. Они давно спят. Дураки, такая славная ночь, вернее, утро. Но глаза у Орехова совсем отказываются смотреть, ноги гудят.

6

В восемь утра его будит жена. Орехов мычит, прячет голову под одеяло, но жена не отстает, и он сдается. Оказывается, он должен съездить на базар и купить продуктов для праздничного стола – в воскресенье сыну, Юрке, исполняется четырнадцать. На базар так на базар. Он разве спорит.

Но не нравится здесь Орехову. Пирамиды лакированных сверкающих яблок, сочные разрезы гранатов, вызывающие обильное слюновыделение, золотые дыни… И цены, взятые словно из другого измерения, – все это подталкивает к размышлениям о куцем сибирском лете, о молодости, потраченной на изнурительную гонку непонятно за чем, или за кем, об усталости, якобы неизвестной сидящим за прилавком мужчинам в громадных черных кепках и ярких тюбетейках.

Орехов покупает сметану, мед, орехи, вспоминает про апельсины, взятые у Новоселова, и дома, перед женой, включает их в общие затраты. Юрка просится в лес. Щенок-акселерат Патрик кладет тяжелые лапы на плечи хозяина и заглядывает ему в лицо. Орехов целует его в нос и гладит мускулистую спину. Он понимает и сына, и собаку, ему самому хочется в лес, но, к сожалению, должен ехать на работу, иначе он подведет людей. Жена и сын молчат, Патрик ластится, заигрывает. Жалко щенка, но пора, время уходит. Для пущего спокойствия он одевается в рабочую одежду, в рабоче-спортивную.

Сначала в гараж, потом в общежитие, потом? Потом по обстоятельствам. Сережа еще не умывался. Лежит на кровати и курит натощак.

– Неужели набрался вчера?

– Было дело. Душа потребовала. А ты что так рано, я еще не завтракал.

Орехов подозревает, что Сережа называет завтраком, и смотрит на часы, дает понять, что дело серьезное и кататься в поисках пива им некогда.

Пока Сережа одевается, он заглядывает к своим подшефным. Ребят в комнате нет. Значит, продолжают веселиться. И Леночка уже с ними.

– Ладно, так и быть, вылечу тебя, только поторапливайся.

Они садятся в машину. Сережа сидит молча, но стоило свернуть на окраину, где нет ни ресторанов, ни забегаловок, и он уже беспокоится:

– Куда ты меня везешь?

– Сейчас мы навестим Славика и Гену.

– А на кой черт они мне сдались?

– Они гуляют на свадьбе. Кстати, я познакомился там с очень милой девушкой. Не ухмыляйся, без всяких грязных целей. Чисто платоническое чувство.

– Платонические чувства – это извращение.

– Остришь?

– Так же, как и ты насчет чистых целей. А ты уверен, что наши доблестные фендрики не уничтожили остатки огненной воды?

– Исключено, я ее спрятал вчера.

– Найдут.

– За кого ты меня принимаешь. Я снял крышку со смывного бачка, поставил бутылку в воду и снова закрыл. Только не проболтайся, а то неудобно будет. Преподнесем ее так, будто не они нас, а мы их угощаем.

– Так она же холодная будет.

– Разве плохо?

– Наоборот. Однако вы оригинал, батенька. Не ожидал.

– Слушай, это по твоей части, из-за чего началась Троянская война?

– Из-за красивой бабы, по имени Елена. А далеко до той хаты, где унитаз водкой моют? Представляешь, как оригинально будет, если она там разобьется. Мы не слишком медленно едем?

– Уже прибыли, вон желтая пятиэтажка.

– Воистину – желтый дом.

Орехов останавливает машину под окнами и запирает дверцы. На лестнице он пытается проинструктировать спутника, но замечает, что его не слушают, и обиженно замолкает. Распинайся перед каждым, когда своих проблем невпроворот.

У Славика могло разладиться с долгоносенькой, и тогда он с утра начнет домогаться Лены. Или Гена, тот хитрее и, уж совсем непонятно почему, болтливее. По простоте душевной может ляпнуть лишнего и все испортить. Но может и не только по простоте.

Он звонит в квартиру Раисы.

– Нам, наверное, туда, – говорит Сережа и показывает на соседнюю дверь, – слышу возгласы индейцев.

Им открывает жених. Особой радости на его лице не видно. Сережа отступает, пропуская Орехова для объяснений. Но из комнаты уже слышно величальную.

– К нам приехал, к нам приехал шеф наш, Боря дорогой, – поет Славик.

Орехов извиняется перед хозяином и говорит, что он на минуточку, и сам оглядывает поредевшее застолье – Лены нет. Гены и его подружки – тоже нет.

А Славик дирижирует, трясет чубом и призывает повторить величальную, и его поддерживают, сначала Раиса, а потом и остальные.

– Шеф наш, Боря дорогой, – подтягивает жених.

Их пытаются усадить. Сережа сразу же просит, чтобы ему разрешили сходить в «укромное место» и возвращается с поллитрой в руках:

– Простите, у меня такой ритуал.

– Поэты, как всегда, оригинальничают, – смеется Орехов.

– А вы пишете стихи? – оживляется Раиса.

– Случается.

– И печатаетесь?

Все смотрят на нового гостя. Тот широко улыбается, Орехов уже не рад, что привез его сюда, чего доброго напоят работника.

– Нет – смеется Сережа, – я пишу в основном неприличные стихи.

– Ой, почитайте.

– Это не для женских ушей.

– Да я на стройке работаю, хочешь частушку расскажу? – Раиса обнимает его за шею и шепчет на ухо.

– Прекрасно, ты обалденная баба, дай я тебя поцелую.

– Но-но! – поднимается Слава.

Раиса не обращает внимания и подставляет губы.

– А теперь читай.

– Ну ладно. Вот, пожалуй, самое невинное.

Признаться, устаю

От бытовых проблем.

С одними только пью,

С другими только ем.

И не сказать, что юн

И в меру бесшабашен,

Но с теми, с кем я пью,

Увы, не сваришь каши,

А с теми, с кем я ем,

Там полон стол закуски,

Но те не пьют совсем,

А пьют – так не по-русски.

Не знаю, как и быть,

Хожу в заботах весь.

И трудно бросить пить,

И надо что-то есть.

– Браво, знайте наших! – кричит Славик и обнимает долгоносенькую, подчеркивая свои права на нее, чтобы новый гость не надеялся понапрасну.

Раздается звонок. Орехов бежит открывать. На пороге стоит Гена, за ним прячется его подружка. Она в том же красном платье. Вчера, при электрическом свете, она казалась милее. Теперь Орехов замечает и узенькие глазки без ресниц, и пористую кожу. В руках у Гены ведро с пивом. Орехов смотрит на часы.

– Торопись, – говорит он Сереже, но сам садится за стол.

Раиса протягивает ему рюмку.

– Не могу. За рулем.

– У тебя машина? Тогда почему не везешь нас кататься? Ребята, поехали в лес.

Ее поддерживают. Всем хочется на природу. Рассудительный Гена быстренько подсчитывает, что за два рейса Орехов забросит всю компанию. Следом за Геной завздыхала о лесной свежести его подружка. Даже невеста подает голосок и напоминает о каких-то своих правах на этот день. И пока он отнекивался, оправдывался и, прикладывая руку к сердцу, обещал, что завтра обязательно отвезет, – в квартире появилась Леночка.

Орехов замечает ее не сразу, а заметив, смущается.

– Не пора ли нам? – напоминает Сережа.

– Здравствуй, Борис, что тут происходит?

– Ленка, уговори его отвезти нас в лес, – капризничает Раиса.

Очень много крику. Лена рассеянно улыбается, наверное, не может понять, о чем спор. Загорелая, аккуратно причесанная, в легоньком ситцевом платье – она кажется Орехову случайной в этой шумной компании.

– Так мы едем? – уже с издевкой спрашивает Сережа.

– Конечно, через пять минут.

– Если не хочешь катать нас, тогда пусть поэт читает стихи. Нет, правда, что-нибудь лирическое.

Орехов видит, что Леночка с удивлением и интересом поглядывает на его приятеля. И Сережу она явно заинтересовала. Еще бы… Орехов подходит к Лене и берет ее за локоть.

– Нам действительно пора уезжать. Я тебе позвоню.

– Неужели так срочно?

– Старые обещания, и некрасиво получится, если подведу людей.

7

Орехов обгоняет одну машину, другую. Они опаздывают. Конечно, энергетик никуда не денется, он заинтересован больше их, но все равно надо спешить.

– Твои пацаны знают, куда мы поехали?

– Нет, а что?

– Незачем баловать младенцев.

– Слушай, Сережа, почему вы их не любите?

– Кто это «вы»?

– Ты, Демидов и прочие.

– Глупости, почему я должен любить их или не любить? Им безразлично, как я к ним отношусь, а мне они неинтересны. Так что разговоры о любви беспочвенны. Я просто старше их на восемь лет и несколько иначе смотрю на жизнь.

Орехову смешно.

– Я старше на пятнадцать и считаю, что взгляды на жизнь у всех одинаковые – и у них, и у меня, да и у тебя, если присмотреться.

Последние слова Орехов говорит для затравки и ждет, в какую сторону понесет подвыпившего компаньона.

– Глупости, у каждого поколения своя судьба. Мы – последние романтики в этом веке. Нас зачали хмельные солдаты-победители и женщины, стосковавшиеся по любви.

– Общие слова.

– Самые конкретные. Романтизм нам достался по наследству, но не от родителей, а от времени, которое нас родило. Хмельное и радостное время между войной и воспоминанием о ней. Когда первый страх остался позади, а о втором не хотелось думать, все отодвигалось на завтра, всё – кроме нас.

– Слишком расплывчато, но допустим, ты прав, тогда в чем выражается ваша романтика, чем она отличается от нашей? Тот же Вадим, он что, никогда не калымит?

– Боренька, ты же отлично понимаешь, о чем я говорю. Зачем передергивать карты? К Вадиму приходят и упрашивают: «Сделай, пожалуйста, потому что никто, кроме тебя, этого не сделает». А твои фендрики еще не успели ничему научиться, а уже носятся, как наскипидаренные, в поисках глупого заказчика, которого можно ободрать и при возможности ничего не сделать.

Орехов не знает, что означает слово «фендрики», но ему не нравится тон Сережи. Вполне возможно, что и его самого причисляют к этим фендрикам. Он пробует увести разговор в сторону.

– А как тебе невеста?

Но Сережа завелся и вопроса не слышит или делает вид, что не слышит.

– Ты помнишь наших стариков? Мне кажется, зря их разогнали. Вместе с ними из наладки ушел дух гусарской романтики, и я считаю, что это деградация. Они были одновременно и распутны, и целомудренны. В них умудрялись уживаться эти крайности. Но самое главное – эти забулдыги в первую голову ставили профессиональную честь. Они не позволяли себе работать под диктовку, они диктовали сами…

– Ну, конечно, работать они умели, – спешит согласиться Орехов, он уже не рад, что подзуживал Сережу. Человек помешался на своих теориях. Поколения какие-то?! Ерунда все это. Водки надо меньше пить и философствовать меньше. Сами не знают, чего хотят, вот и напустили дыму вокруг себя. А какая польза? Сами в нем и задыхаются. Смысл жизни ищут, а чего его искать – когда он на поверхности. Хочешь начальником быть – делай карьеру, хочешь красиво жить – делай деньги, а если такой умный – делай кандидатскую диссертацию. Надо что-то делать, а не дым пускать. А то – «поколение», «поколение». Нет никаких поколений, а есть молодость и старость – унылое время, когда ничего не остается, кроме издерганной жены, телевизора и болезней. И весь смысл в том, чтобы такие дни наступили как можно позже.

– Все-таки как тебе невеста?

– Да так же, как и жених. А рассуждать о чистой любви тебя заставила та девушка, что пришла последней?

– Понравилась?

– Ничего, миленькое создание.

– Достойна чистой любви?

– Опять ты. Бессмысленное понятие рождает бессмысленное словосочетание. Если уточняют насчет чистоты – значит, подразумевают существование грязной любви. Как тебе нравится: «Я хочу грязной любви»?

– Не в словах дело.

Но Орехов доволен. Леночка произвела впечатление. А все эти рассуждения – обыкновенная игра слов, маскирующая обыкновенную зависть к более удачливым и более энергичным. Бывает чистая любовь или не бывает – об этом ли гадать сорокалетнему мужику. Главное, что на душе становится приятнее от произнесенного вслух имени: Леночка, Аленка, Елочка – прекрасно звучит.

8

Они подъезжают к проходной. Ворота закрыты. Орехов дает долгий гудок. Ждут. Не открывают. Неужели не дождались их, они ведь опоздали всего на полчаса. Орехов выходит из машины, и в это время возле проходной появляется молодая высокая женщина.

– Вы к энергетику? – спрашивает она почему-то с удивлением.

– А что, не похожи?

– Мне сказали – химик приедет. – Она рассмеялась и пошла открывать ворота. – Проезжайте, они ждут.

Энергетик пересчитывает бутыли с кислотой, расставленные почти правильными рядами. На плече его белой рубашки ржавое пятно. Лоб блестит от пота.

– Столько хватит? – спрашивает он, не здороваясь.

– Вот у нас главный спец, лучший в городе, а может быть, и в крае.

Орехов знает, что говорить: один будет доволен комплиментом, другой – работником. Все довольны, всем хорошо.

Работник скромничает, кривится, но все-таки просит листок бумаги и карандаш. Подсчитывает. Все нормально. Они осматривают схему. По ходу Сережа делает кое-какие замечания, но энергетик то и дело поглядывает на Орехова, ждет подтверждения – с кем начинали работу, с того и спрос. Впрочем, недоделки незначительные, можно приступать. Пока Сережа занимается с рабочими, Орехов обговаривает организационные вопросы. Выясняется, что на заливку кислоты им выделяют всего двух человек. Планировалось – четверо, но двое не пришли. Почему их нет, Орехову не интересно. Люди нужны. Вдвоем не управиться. Энергетик намекает, мол, не возьмутся ли они. Орехов уточняет, что в договор это не входило. Паузы, слова, паузы. Энергетик бросает последнего козыря – дополнительная сотня. Орехов соглашается. Внешне это выглядит как явная уступка. Он не вымогатель, он – человек, готовый прийти на помощь, но он знает цену своему труду, и, наконец, он не один. Они идут на склад за спецодеждой. Высокая молодая женщина стоит возле проходной.

Что это у вас работницы в домашних халатах ходят?

– Сторож. Мать-одиночка, подрабатывает у нас.

Орехов встречает ее взгляд. Интересная женщина, высоковата разве. На обратном пути его глаза сами по себе обыскивают окна сторожки. Женщина вынесла стул и греется на солнышке, в книжку смотрит. Но не время, не время заглядываться на матерей-одиночек. Дело есть дело.

И наконец приступили.

Сто рублей не деньги, но возле бака с кислотой не сладко. Орехов поглядывает на Сережу – ничего, пыхтит, мужиков подбадривает, наверное, еще градусы действуют, в самую вонь лезет, противогаз сбросил, лицо красное, потное и бездумное, губы шевелятся, шепчет что-то. Неужели стихи сочиняет? А бутылям конца и краю нет.

Энергетик собирается домой. Ну конечно, он свое сделал. Орехов, разумеется, его подвезет. Нужному человеку незазорно оказать уважение. Правда, живет он далеко. Так не на горбу же его потащит, на то и машина имеется.

– Отмоете? – спрашивает энергетик.

– Должны.

Забегать вперед с обещаниями Орехов не собирается. Всякое может случиться.

– Смотрите не подведите.

– Все, что от нас зависит, сделаем.

Возвращается Орехов через час. Высокая женщина открывает ворота.

– Водичкой, хозяюшка, не угостишь?

– Может, чаю хотите?

На вид ей около тридцати. Орехов смотрит на дверь, за которой она скрылась, и с нетерпением ждет. Вроде как не успел рассмотреть. Она возвращается с зеленой эмалированной кружкой. И на ее халате – зеленые цветы. Орехов залпом выпивает холодный жиденький чай и просит повторить. Она приносит еще кружку.

– А имя у доброй девушки есть?

– Есть. Роза.

– Оно вам идет.

И зарделась – не балуют, наверное, комплиментами. Привычнее видеть розы под охраной, а эта – охраняет сама. Но Орехову нравится, что она сторожит, что у нее ребенок и нет мужа. Интересно, как у этой розы насчет шипов? Несколько раз он, как бы нечаянно, дотрагивается до ее плеча. После каждого прикосновения она пугливо отстраняется, но молчит. И Орехову уже ясно, что она не такая уж недотрога. Он давно усвоил – уверенные в себе женщины чаще всего спокойно позволяют приобнять себя и могут даже притулиться к мужчине податливым плечом, зная, что в любой момент смогут восстановить необходимую дистанцию. Локоток Розы от прикосновения сразу напрягается и дергается от чужой руки. Орехов не спешит, осторожничает. Да и пора ему – люди упираются, а он чаи гоняет, не по-мужски это.

Без разговоров, он с ходу подключается к работе. Пока он ездил, пустых бутылей заметно прибавилось, сразу и не сосчитаешь. Но считать некогда. Главное – не суетиться и не путаться под ногами. А если надо, то работать он умеет не хуже других. Однако все устали и садятся перекурить.

– Тяжко, – говорит Сережа, вытирая мокрое лицо. – Слава богу, что котел маленький.

– У вас что – всегда такая гонка?

– В общем-то, мы не грузчики, но здесь особый случай. Когда чистишь как представитель фирмы, сама собой разводится такая волокита, хоть святых выноси. А когда ты частное лицо, совсем другие пироги. Темп так взвинчивается, что впору тормозить. И объяснение следует искать не только в безвыходном положении заказчика, сроки подпирают почти всегда, просто атмосфера, создаваемая при работе двух контор, располагает к топтанию на месте. Большое количество передаточных звеньев ослабляет связи. А здесь все жестко, поэтому и темпы хорошие.

У него гаснет папироса, он чиркает спичку. Пальцы его трясутся – может, после вчерашнего загула, но скорее после сегодняшней гонки. Орехов уже рад, что выпало работать именно с Сережей. Согласись Гущин – еще неизвестно, как бы все образовалось. Тот бы ни за какие деньги не стал таскать кислоту, слишком печется о своем здоровье. Лично Орехову работать с пьяницами намного удобнее. Ему опять повезло.

– Под горку пошло, – говорит слесарь и подмигивает Сереже.

У них уже наладились отношения. Орехов даже немного ревнует. Его самого пока вниманием не балуют. Но это только здесь. Чаще он быстро находит с людьми общий язык, и с начальством, и с рабочими, жаловаться грех. Но бывает, что словно зверюга страшная пробежит между… И все, сколько ни бейся – никаких контактов. А без них много не наработаешь. Сегодня другое дело: закончили и распрощались. Просто для пользы дела кто-то из них двоих должен был добиться расположения людей. Лучше получилось у Сережи. Да иначе и быть не могло. Орехов то на машине разъезжает, то с Розочкой лясы точит, а они вместе кислотой дышат.

Но до очередного перекура он работает не хуже других, даже поторапливается, все-таки пока он мотался, другие выматывались. Время между перекурами становится все короче, а сами перекуры – длиннее, но Орехову не сидится. Тянет его в сторожку – видно, слишком долго смотрел вчера на Леночку и сегодня слишком много думал о ней. Теперь его угощают горячим чаем. Кружка обжигает губы, и он больше говорит, чем пьет, вернее, расспрашивает и слушает.

Сын у Розы в сентябре идет в школу. Работает она в бухгалтерии на соседней автобазе, а сторожить начала недавно, сначала стеснялась, потом привыкла. С мужем прожила полтора года, разошлись, потому что пил и распускал руки. Орехов понимающе кивает, соглашается, что во всем виноваты мужчины. Грудь у Розы едва заметна, резко торчат ключицы, зато длинные ноги очень стройны, видно, что сильные. Орехов заводит разговор о спорте. Роза подхватывает, конечно же она спортсменка: играла в сборной школы и училища, ездила на соревнования. Она рассказывает про первенство города по волейболу, но Орехову пора идти.

Финишный рывок – и с заливкой кислоты покончено. Сережа объявляет большой перерыв. Собственно, черновая работа уже позади, остальное дело мастера, все могут отдыхать. Рабочие готовятся к обеду. Сережа отзывает Орехова.

– У мужиков тормозки по пуду. Наверное, и нам не мешает за чем-нибудь съездить.

– Не беспокойся, я обо всем позаботился, сейчас принесу из багажника.

Садятся все вместе, вчетвером. Орехов ест много и быстро. Сначала он пробует чужое, потом смотрит, к чему тянутся руки, и налегает на самое вкусное, пока не растащили, а что похуже – никуда не денется, это в последнюю очередь. Он ест и нахваливает.

– Пореже мечи, желудок заболит, – предупреждает Сережа.

А следом за ним и слесарь вставляет с важным видом затертую шуточку:

– Люблю повеселиться, особенно пожрать.

– Грешен, мужики, грешен, – сознается Орехов, – дурная привычка, всю жизнь на ходу заправляюсь, иначе не получается.

– Да ты не стесняйся, вот сальцо еще, деревенское, – успокаивает слесарь.

– Хорошее сало, с чесночком, в деревнях все время с чесноком солят.

– Сейчас и в городе чеснок есть. Важно, чем чушку кормят: если хлебом – сало мягкое.

– Деревенское, оно сразу чувствуется.

Он ничего не чувствует и отлично знает, что в городах давно умеют солить сало, но разве жалко подпустить маленького леща. Пока мужики курят, он идет к машине, надо посмотреть двигатель, что-то в нем дребезжало. Роза стоит рядом, скучно ей в дежурке. Орехов дослушивает рассказ о ее волейбольных подвигах и предлагает в следующее воскресенье сходить на пляж, где они вволю порезвятся с мячом. Впереди еще целая неделя. Орехов не уверен, что он вспомнит о назначенном свидании, но сейчас очень приятно смотреть на обрадованную Розу. Она жалуется, что уже давно (тысячу лет) нигде не была (кавалеров нет, а одной неудобно). Она так и говорит «кавалеров». Старомодное словечко вселяет в Орехова уверенность, что его ухаживания не пропадут даром. Розе надо сходить домой, поесть и покормить сына, она обещает вернуться через полчаса и просит присмотреть за «постом». Орехов, конечно, заверяет, что можно не беспокоиться, все будет в порядке.

Приходит Роза часа через два. Орехов с Сережей занимаются схемой. Роза угощает их семечками. Орехова она называет по имени. Сережа смотрит на сторожиху с нескрываемым интересом, а когда они остаются одни, ехидненько спрашивает:

– Это что – примесь к чистой любви?

– При чем здесь чистая любовь и какая-то примесь?

– Не я же вздыхал о чистой любви. А в природе ничего не существует в чистом виде, все с какими-нибудь примесями, и зачастую примесей больше, чем основного продукта. Хотя случаются исключения, например:

Бог обделил гусынь красивыми ногами,

Но гусаки, однако, моногамы.

– Какие, ты сказал, гусаки?

– Моногамы.

– Как понять?

– Если популярно – это самцы, способные любить только одну самку, единственную. Когда она гибнет или пропадает – они обречены на безбрачие.

– Это что – болезнь?

– На мой взгляд – да, а как ученые думают, я не знаю.

– Какой только ерунды не придумают, а ты все читаешь.

– Не только ерунду.

– Слушай, кто-то и за стихи деньги получает – мне кажется, и ты мог бы неплохо зарабатывать.

– Разве что в пивной, но я для этого не приспособлен. Однако ты не виляй, тебе не кажется, что эта длинноногая фея с семечками несколько заманчивее той, что вдохновляет на «чистую любовь»? Вот только росточком повыше тебя…

– Сам глаз положил и валишь с больной головы на здоровую.

– Я и не отпираюсь. Весьма прекрасная незнакомка.

Теперь уже Орехову неудобно отлучаться в сторожку, но Розе скучно – и она приходит сама. Орехов отмалчивается. Сережа пробует развлекать даму, но получается у него неважно. Вроде и язык у парня подвешен как надо, но женщины почему-то или обижаются на него, или боятся. Попроще с ними надо и, главное, меньше разговоров о пьянстве. Орехову сдается, что в жизни Сережа намного трезвее, чем в своих россказнях.

Но не для разговоров же они приехали сюда. Орехову проще, сегодня он выступает вторым номером, однако если есть возможность чему-то научиться, то пренебрегать даровыми уроками не в его правилах. Он старается запомнить все, что делает напарник, и переспросить лишний раз не стесняется. Около одиннадцати вечера Сережа отпускает слесарей по домам и велит прийти им утром. Ночью работы совсем немного, он и Орехову предлагает бросить жребий, кому спать, а кому дежурить. Орехов отказывается. Если уж такое дело, то оставаться ему. Он начинал, ему и заканчивать, все равно завтра сдавать котел энергетику, да и по справедливости – его вклад намного скромнее, не он же вытянул основную работу, значит, ему и дежурить, а Сережа пусть отдыхает. Только пусть сначала напишет адрес, куда ему выслать деньги, а потом он мигом доставит его в общежитие и сразу возвратится. Сережа не ломается. Быстренько объясняет, что требуется делать дальше, за чем следить внимательнее, чем можно пренебречь. И через пятнадцать минут они уже в машине. Теперь уже Орехов просит Розу посмотреть за их хозяйством. По дороге Сережа дает последние советы. Орехов внимательно слушает. Возле общежития он разворачивается и, не выходя из машины, спешит обратно.

Окна сторожки темны. Орехов торопливо и раздраженно сигналит. Но против ожидания сразу же появляется Роза. Оказывается, свет был потушен, чтобы лучше видеть. Орехов помогает ей закрыть ворота, и они молча идут чуть поодаль друг от друга. Пока Орехов занимается схемой, она сидит в сторонке и ждет. Конечно, ей страшновато караулить одной и совершенно нечего делать. Но и Орехов скоро освободится. А ему бояться нечего, кроме взрыва, – случается, что их железки взлетают на воздух. Роза не верит.

Он подсаживается к ней. Тихая звездная ночь. Удивительно тихая и светлая. Они молчат. Орехов прислушивается к дыханию женщины. Ему кажется, что сидят они уже долго-долго. А сказать совершенно нечего. Куда что девалось. Роза со вздохом встает и направляется к своей будке. Орехов слышит, как шуршат мелкие камешки под ее тапками. Он поднимается и идет за ней. Между ними два-три шага. Она открывает дверь. В коридорчике совсем темно. Орехов протягивает руку и сразу же находит Розу. Губы у нее холодные, но жадные, и, отдышавшись от первых поцелуев, Орехов начинает потихоньку теснить ее к топчану. Роза молча льнет к нему. Руки Орехова нежнее и убедительнее любых слов. Зачем лишние слова и ненужные вопросы – у каждой розы есть шипы, но не для каждого они колючие.

К приходу энергетика котел вскрыт и готов к осмотру. Все получилось хорошо. Орехов и сам не ожидал такой чистоты. Теперь уже можно и похвастаться.

– Фирма веников не вяжет, – повторяет он излюбленную поговорку Славика.

Но особой радости на лице заказчика он не видит и не удивляется. Энергетик радовался, когда нашел людей, радовался, когда люди работали, потому что боялся: сначала – вдруг не возьмутся, потом – вдруг не справятся, и был готов на все, лишь бы сдать оборудование инспектору. А когда волнения остаются позади, появляется забота о расчете, теперь уже кажется, будто запросили слишком много, а работы на одни сутки. Орехову это давно знакомо, и он считает это нормальным. Но жалость и стеснительность здесь излишни, надо сразу напомнить о дополнительной сотне и еще раз уточнить, когда приехать за деньгами.

– Жить-то надо.

– Пользуетесь моментом.

– Если вы их создаете, что нам остается делать? Тем более – это разве заработок, а когда разделим, так и вообще слезы.

Орехов чуть было не проговорился о третьем компаньоне. Новоселов – вот кто действительно пользуется моментом. А они что? Они рядовые труженики. Они получают за свою работу, и не такую уж легкую. И энергетик должен это почувствовать.

– Можно подумать, мы здесь развлекались. Вы спросите у мужиков, как пахнет наша работа. Я еле напарника нашел. Первый отказался, для него здоровье дороже. А то – «моментом пользуемся». Застали врасплох, повязали, набили карманы и ушли…

– Ты меня неправильно понял, я же не говорю, что вы грабители, спасибо огромное, что помогли, куда бы мне без вас, – смущается энергетик.

– Да ладно, свои люди, сочтемся. Может, еще придется работать вместе. С деловым заказчиком – работать одно удовольствие, мне, например, очень понравилось, как у вас все быстро организовали. Редко у кого так получается. Так что, если снова будет нужда, звоните прямо мне. Запишите телефон.

Расстаются добрыми знакомыми. Орехову это важно. Розу уже сменили. Наверное, оно и к лучшему. Да не наверное, а точно. Однако страсти взахлеб. Стосковалась мамочка. Не исключено, что дорожные знаки сами вывернут руль к ее сторожке. Орехов выезжает из проулка и включает радио на полную громкость. Машины одна за другой обгоняют его, он не спешит. «Когда в меня вселился этот бес, и до-ре-ми, и си-ля-соль, и фа-диез», – надрывается приемник. Заезжать в гараж нет сил. Он ставит машину возле дома. Но перед тем как подняться к себе, подходит к автомату и набирает номер Леночки. Никто не отвечает. Орехов долго слушает гудки, словно не знает, что делать с гудящей трубкой. А глаза уже закрываются.

9

Совсем рядом залаял Патрик. Орехов еще надеется снова заснуть, лежит с закрытыми глазами, но через стену и через дверь на него накатывается такой вал детского гомона, что он испуганно вскакивает. Только теперь он вспоминает про день рождения сына. Он идет в ванную и через полчаса, гладко выбритый и добродушный, сидит за столом. Голова Патрика лежит на его колене. Орехов чешет собаку за ухом и думает, как бы выбраться из этого невинного веселья, никого не обидев.

Надо обязательно позвонить Леночке и незаметно, неназойливо выведать, где она была утром, не оставалась же в этом вертепе, а потом уточнить через Гену и Славика. Они-то уж точно еще там – счастливая безотчетная пора.

А шум в комнате стоит неимоверный. Хорошо веселятся дети. Им не надо взбадривать себя ни вином, ни женщинами, ни танцами. Им надо одно: чтобы не мешали. Жена, правда, пытается направить праздник по какому-то своему руслу, но у нее не получается. Так ей и надо. А Орехову хочется уйти, но он никак не может подыскать удобный предлог.

Голова Патрика поднимается, на какое-то время собака замирает и бежит к двери. Сын догоняет ее. Мальчишки притихли. Но гость не к ним, взрослый, сослуживец жены. Иногда он заглядывает к Орехову поиграть в шахматы. Играет он неважно и вообще – очень скучный человек, но жена всегда просит Орехова быть с ним порадушнее – он помог достать шпалы для постройки дачи.

Они располагаются в другой комнате, и жена неизвестно из каких тайников достает полбутылки коньяка. Играют они долго, до самой темноты. Мальчишки уже разошлись. Утомленный сын уснул. Коньяк кончился. А сослуживец жены не торопится. Орехов играет почти не думая, и проигрывает несколько партий, не до гордости ему.

Наконец он идет провожать гостя.

Звонить полузнакомой девушке, живущей с родителями, поздновато. Он проходит мимо трех автоматов, но не выдерживает и у четвертого останавливается, именно у четвертого – он считал. Загадывает: если телефон неисправный – возвращается домой, а если дозванивается – значит, все будет хорошо. Отвечает мужчина – наверное, отец. Густой приятный баритон. Совсем молодой голос. Интересно, сколько лет ее отцу, на много ли он старше ухажера дочери?

– Прошу прощения, нельзя ли пригласить Елену?

Можно было назвать и Леной, и Леночкой, но он выбирает имя поофициальнее.

– А кто ее спрашивает?

– Орехов.

Лена подходит очень быстро – наверное, тоже шла на звонок.

– Борис, это вы?

– Да, как догуляли свадьбу?

– Плохо, скучно было, потом молодые ссориться начали, и я ушла в кино.

– А со мной в кино ты не хочешь сходить?

– Смотря какое.

– Хорошее, разумеется.

– Если хорошее, то почему бы и не сходить. Борис, вы извините, но мои укладываются спать, позвоните завтра.

Но трубку она не кладет, и это несколько утешает Орехова, скрашивает прохладный тон.

– Спокойной ночи, извини, что поздно позвонил.

Спросить, где она была утром, он не успевает, и остается только гадать… Не самое приятное занятие перед сном.

10

Взятое из жаргона картежников – не профессионалов, а просто людей, играющих на досуге в карты, – слово «пруха» только вначале кажется очень грубым, а когда к нему привыкают, оно звучит почти нежно, согревающе звучит.

Пруха – это когда везет, прет валом, как рыба на нерест, когда только и остается, что подставлять сачок и вываливать улов на берег, грести, не отвлекаясь, а потом уже сортировать и отделять нужное от лишнего, потом, когда рыба пройдет, времени будет предостаточно, а пока – постараться удачнее выбрать место и не прозевать момент.

Правда, все реже и реже встречаются рыбные реки. Но Орехов уверен, что в пределах дозволенного стихию можно всегда подправить, подрегулировать. Больше активности – и тогда: если не найдешь сам – найдут тебя.

Утром возле управления к нему подходит Тарасов. Видно, что он дожидался специально. Орехов не успевает выбраться из машины, а он уже рядом. Сидит, как в собственной.

– Разве твой отпуск уже кончился? – спрашивает Орехов, не понимая, с какой стати Тарасов оказался здесь в такое время.

– Дело есть.

У Тарасова всегда дела. Но общих дел у них никогда не было – слишком разные люди.

– Два дня назад в аварию попал – и сейчас без колес.

Орехов понимает, что его будут просить, и пытается побыстрее придумать повод для отказа. Связываться с Тарасовым ему не хочется, разумнее держаться подальше от сомнительных компаний. Но отказать прямо он не может, не в его привычках, и, чтобы выиграть время, спрашивает:

– Здорово пострадал?

– Прилично, ремонта на месяц и разбирательств на полгода. Но мне пока не до этого. Мы с товарищами в одном совхозе подрядились монтаж сделать. Темнить не буду – работа большая, а ездить не на чем, последний автобус уходит в четыре, считай – в середине дня, поэтому нужен человек с машиной. Присоединяйся к бригаде.

– Мне же каждый день на работу.

– Ну и ходи на здоровье, мы и без тебя управимся. Твоя забота отвезти нас туда утром и вечером домой доставить. Езды – тридцать минут в один конец.

Орехов задумывается. Тарасов расценивает это как желание поторговаться и сразу называет сумму, услышав которую Орехову приходится сдерживать себя, чтобы скрыть удивление. Он слышал, что Тарасов работает с размахом, но считал сплетни преувеличенными.

– Ехать надо сегодня, через полчаса, – говорит Тарасов, не дожидаясь согласия.

– Но ведь я на работе, – оправдывается Орехов и тут же отмечает, что взял немного не тот тон, с Тарасовым надо жестче.

– Ты, Боря, как ребенок. Можно подумать, что за какой-то час без тебя все остановится. Кому ты здесь нужен?

Тарасова следовало бы послать подальше, но удовольствие окажется слишком дорогим.

– Ладно, если никому не нужен, попробую быть полезным для тебя. Подожди, я схожу отмечусь и молодых делом займу.

– Вот и заметано, а я пока Бельского в шахматы надеру.

Орехов поднимается в отдел переговорить с ребятами, расспросить, чем закончилась свадьба, но из приемной его окликает Мария.

– Борис Николаевич, шеф звонил и велел вам обязательно дождаться его.

– Откуда звонил?

– Из объединения, он там с утра на планерке.

Сглазил Тарасов – зря уверял, что никому не нужен. Понадобился, и все карты спутались. Но деньги терять жалко – и надо что-то придумывать.

– Как провели выходные дни? – спрашивает Орехов.

Мария поднимает выщипанные скобочки бровей и молчит.

– Ну, если вспоминаете – значит, есть что вспоминать, а если есть что вспоминать – значит, хорошо.

– Плохо.

– Скромность украшает, но нельзя быть слишком красивой, красивее уже некуда.

– А что это вы меня на «вы» начали называть?

– Только из любви и уважения. А шеф не сказал, когда он вернется?

– Ничего не сказал, но велел обязательно разыскать вас и передать, чтобы дождались.

Он уговаривает себя быть спокойнее, но трудно успокоиться, когда – и хочется, и колется, и мама не велит. Вернее, не мама, а папа, если иметь в виду начальника. Олег Васильевич не очень жалует Тарасова – это существенно, но важнее, что Тарасов неудобен и самому Орехову. Обычно ему удается регулировать отношения с тем или иным человеком, а здесь – осечка. Сразу как-то не получилось. Орехов чуть ли не робеет перед ним, но, если разобраться, – перед кем робеть? Уважающие себя люди не принимают его всерьез. Правда, этих людей тоже можно спросить: не слишком ли они себя уважают? А Тарасова об этом не спросишь – он работает под простачка. Не то чтобы в начальники лез, он даже не ропщет на скромный оклад рядового инженера, это при его огромном опыте и завидной энергии. Но не ропщет, не клянчит копеечку на бедность. Потому что имеет больше любого начальника. Может, и Олег Васильевич робеет перед ним? Иначе как объяснить почти полную свободу Тарасова. На глазах у Орехова он сумел приучить и начальство, и коллег не задавать ему лишних вопросов: почему он опоздал на службу, почему ушел раньше других, почему не поедет в одну командировку, а поедет в другую – никаких «почему». Значит, так надо. Надо, естественно, Тарасову. Но за какие заслуги – этого никто не мог понять. А сам Тарасов до объяснений не опускался. Надо, и все. Кому не нравится – может пожимать плечами, может смотреть сквозь пальцы, может презирать и думать что угодно и как угодно завидовать. Но можно и поучиться. Кое-что Орехов уже перенял, приспособил к своим методам. Нет, он, конечно, не будет работать «на грани фола», не будет обзаводиться полууголовными знакомыми, но почему бы, вслед за Тарасовым, не пригреть незаметных мальчиков и не заставить их вкалывать на себя? Ничего зазорного нет в том, что ты прост с молодежью. Это и естественно, и благородно. Нечего кичиться перед ней своими заслугами и опытом. Пусть Бельский хранит и холит нейтральную полосу между собой и теми, кто, по его мнению, находится несколькими ступеньками ниже, пусть заставляет называть себя по имени-отчеству. Отдаляя себя от низов, к верхам он все равно не приближается. Еще неизвестно, кто смешнее выглядит: он или Тарасов, отделяющий себя от верхов.

Он звонит в объединение, но и в приемной «генерального» не знают, надолго ли затянулась планерка. И тогда он решается.

– Слушайте, Мария, поеду-ка я шефу навстречу, у меня там дела в конструкторском, утрясу и его по пути прихвачу, а если мы случайно разминемся – передайте, что я ждал его и не потеряюсь.

Теперь его искать не будут, бесполезно искать в лабиринтах объединения. Он спускается к дизелистам, в отдел, где нет женщин, где разрешается курить и нет нужды стесняться в выражениях. Ютятся они в тупиковой комнатке на первом этаже, самой удаленной от кабинета начальника. Еще на подходе он слышит гвалт – значит, баталия еще не кончилась.

Игры Тарасова с Бельским постоянно собирают вокруг себя кучу народу. Все болеют за Бельского, даже те, кто терпеть его не может, а таких среди бичеватых дизелистов большинство. Однако всем хочется, чтобы Тарасова проучили, не важно кто, лишь бы загнали в угол и поставили мат. Слишком уж хвастливо и нахраписто он играет. Понять их нетрудно – все они слабаки перед ним, а слабенькие вечно жаждут справедливого возмездия. Но Орехову интересно другое: почему постоянные издевки за спиной нисколько не мешают Тарасову? Над ним улюлюкают, а ему хоть бы что, балаганит, отругивается налево и направо, а сам расчетливо плетет свои силки и ловушки. Сам бы Орехов в таком окружении давно испсиховался и запаниковал, а Тарасов лишь посмеивается, для него это естественная среда, и только в ней он способен оставаться бодрым и деятельным, в отличие от любого нормального человека.

– Тарас, опять ты делаешь два хода подряд! – кричит кто-то из болельщиков.

– Почему два? Я же поставил ладью на место, а теперь хожу пешкой.

– Взялся – ходи! – не унимается болельщик.

– Он тоже перехаживал. А если не согласны, можно начать новую партию.

– Какая новая партия, когда тебе сдаваться пора! – возмущается Бельский.

– Сливай воду, Тарас!

– Нет, вы посмотрите, он еще на что-то надеется, сдавайся, Тарас.

Издевки и советы летят со всех сторон. А Тарасов спокойненько напевает:

– Это мы всегда успеем та-та-ра та-ра-та-та. Это мы всегда успеем та-та-ра та-ра-та-та…

Орехов заглядывает через головы и видит, что фигур у Бельского чуть ли не в два раза больше.

– Сдавайся, Тарас, и поехали.

– Подожди, Боря, гвардия умирает, но не сдается.

Среди болельщиков Орехов замечает Славика, расспрашивает, как догуляли свадьбу, и ненавязчиво уточняет, что Леночка действительно ушла раньше всех. Славик начинает рассказывать, как носились они на такси в поисках пива, но разочарованный гул вокруг шахматной доски обрывает его.

– Пат! – кричит Тарасов. – Это называется: головокружение от успехов.

– Если бы ты ладью с места на место не дергал, если бы не перехаживал по десять раз.

– Теперь будем вспоминать… Но без меня. Нас ждут великие дела.

Они заезжают к Тарасову. Бригада ждет возле дома. Орехов никого из них не знает, но тратить время на знакомства у Тарасова нет желания. Он торопит:

– Ну что вылупились? Машину не видели? Залезайте и погнали. Золотое время теряем.

11

В управление он возвращается раньше начальника. Опять везет. Олег Васильевич появляется буквально следом за ними, требует срочно разыскать Орехова.

Оказывается, на них повесили еще один подшефный объект, котельную свинокомплекса. Начальник не знает, как выкручиваться – нет людей. Бельский по привычке темнит, ссылается на отчет по Надеждинскому комбинату, и ссылка достаточно весомая: самый богатый и самый капризный заказчик, отчет должен быть «на уровне». Но, с другой стороны, сколько можно с ним тянуть? Просто человеку не хочется связываться с неудобным объектом: свинокомплекс и звучит неинтеллигентно, и гостиницы приличной там нет, а мотаться каждый день в переполненных душных автобусах Бельский давно отвык. Всю его хитрость начальник видит насквозь, но как быть с отчетом? Остальные «шефы» в командировках. Гену или Славика посылать самостоятельно еще рано. Орехов чувствует, куда клонит Олег Васильевич. Можно запросто предложить отправить Бельского на свинокомплекс и заставить доделывать отчет в процессе работы. До такой премудрости шеф смог бы дойти и без его подсказки. Но почему-то не захотел. И тогда Орехов предлагает:

– А что, если мы сделаем так: бог с ним, с Бельским, пусть занимается писаниной и заодно присматривает за порядком в отделе – давайте пошлем ребят, не такие уж они несмышленыши. Надо натаскивать. Сначала с ними поеду я, направлю их в нужное русло, а потом буду периодически навещать их. Дадим им подконтрольную самостоятельность.

– Пожалуй, ты прав. Другого выхода у нас нет. Только ехать придется уже завтра.

– Завтра так завтра, нам не привыкать. Может, с утра не получится, талоны у меня кончились, но к обеду выедем.

– За бензин не беспокойся, вечером талоны у тебя будут.

Начальник доволен. Должно быть, в объединении он отпихивался от объекта руками и ногами, а решилось все очень быстро и без потерь. Он жмет Орехову руку и намекает:

– А не пора ли мне отыграть прошлый проигрыш?

– В принципе, можно, только в половине десятого у меня… В общем, в половине десятого я должен быть в одном месте.

– Ну и шустряк ты, как я посмотрю. Значит, есть еще порох в пороховницах?!

Орехов разводит руками, дескать, что поделаешь, жизнь есть жизнь. Начальник довольно похохатывает.

– Ну, с полшестого до полдесятого я успею отыграться. И, наверное, молодая?

– Два года, как институт окончила.

– Герой, так и держи. Главное – форму не терять.

Орехов считает, что дальнейший разговор может напортить. Мужчина должен быть скромным. Он уходит в отдел. Славик с Геной мусолят кроссворд.

– Ну что, орлы, не надоело в мальчиках ходить? С завтрашнего дня берете на себя котельную свинокомплекса, проводите там работу от начала до конца, готовите отчет, и тогда я уже смогу хлопотать о повышении ваших окладов. – Он дает парням прочувствовать сказанное и продолжает: – Жить будете у меня на даче, она в трех километрах, рядом озеро. Короче, все сто четыре удовольствия.

– А командировочные нам дадут? – интересуется Гена.

– Конечно, это же за чертой города. И суточные, и квартирные, если сумеете раздобыть чистые квитанции в тамошней корчме.

– На это у нас Славик крупный специалист.

– Вот и хорошо. Я бы вас отвез, но буду занят с утра, так что к обеду подъезжайте к их конторе, я постараюсь там быть. Ну а вечером поедем на дачу.

Ребята довольны – он тоже. И дача, и место тарасовской шабашки – все по пути, маленький крюк в пять-шесть километров не считается. Он собирается дать последние наставления, но Мария зовет его в приемную. Орехов морщится. Неужели переигровка?! Всякое может быть. Принесли телеграмму – и собирайся в какой-нибудь Алдан или Магадан. Прощай, дача, прощай, лето, и до свидания, Тарасов. Мария показывает на телефон. Орехов сразу вспоминает про Новоселова, в утренней беготне он совершенно забыл, что должен позвонить, отчитаться. Ну, конечно, это инспектор. И начинается разговор из полунамеков: «Да… нет… конечно… разумеется… постараюсь… в четверг… Как договорились». Деньги за чистку Орехову обещали в четверг. Новоселов стережет. Новоселов готовит бумажник. Неплохо устроился Новоселов. А Орехову еще ехать, выдерживать взгляды бухгалтеров, а потом делить полученное на три части.

Озадаченный и серьезный Бельский важно таскает папки из своего отдела в производственный, из производственного в приемную, из приемной в плановый и снова в производственный. Орехова он называет по имени-отчеству и так старательно расспрашивает о состоянии работ, словно пришел с другого предприятия, словно принимает не маленький отдел, а все управление, и на долгое время. Официальность не спадает с него до половины шестого, пока не садятся за преферанс, здесь уж важничать неприлично, это он наконец-то усвоил.

Первые сдачи Орехов отмалчивается, карта не идет. Зато Бельский лезет напролом, рискует и влетает в «гору», но марку держит, старается казаться спокойным. Везет пока только Олегу Васильевичу. Тут бы и посмелее можно, да не решается шеф, осторожничает, скорее всего, ему и в голову не приходит, что надо попробовать полнее использовать везение, обнаглеть на время. Нет у человека азарта, и значит, не будет крупного выигрыша. Видно, действительно настроился на отыгрыш. Возвратить проигранное и выйти в маленький плюс – вот и все помыслы. Как играет, так и работает. Сложились обстоятельства – назначили начальником управления, и он доволен. План выполняется, рекламаций нет, не хуже, чем было у предшественника. Но и не лучше. Мог бы рискнуть, но не рискует. Не потому, что боится, – просто доволен тем, что есть.

Однако Орехову долго ждать нельзя. Надо ехать за Тарасовым. Названная утром сумма уже не кажется такой крупной. Теперь он связан договором и уже не может свободно распоряжаться своим временем. Жесткая трудовая дисциплина. А если захочется пригласить Елену в театр? Нет, каждый вечер в половине десятого они должны будут расставаться. Впрочем, пока им хватит и коротких прогулок, только бы она не подумала, что он спешит к жене. Она должна считать его свободным человеком. Глупо будет, если договор с Тарасовым помешает.

– Темню, – говорит Орехов, – надо ломать карту, если она не идет.

Он выигрывает. А через кон у него неловленый мизер. Олег Васильевич только качает головой.

– Ничего не скажешь, прет Борису.

– Интеллект бессилен против прухи, – повторяет Бельский свою любимую поговорку.

Орехов может согласиться насчет бессилия интеллекта, только какое отношение к интеллектуалам имеет Бельский? Не слишком ли часто подобные типы объясняют интеллигентностью свою обыкновенную неприспособленность к жизни? Орехову хотелось бы сказать об этом вслух, вернее, очень хотелось, чтобы об этом сказал Олег Васильевич, но шеф молчит, сопит себе над картами и переживает, что везение перекинулось к Орехову.

Однако уже начало десятого.

– Мне пора.

– Некрасиво уходить с выигрышем, не по-гусарски, – протестует Бельский.

– Мы же договаривались, – оправдывается Орехов и смотрит на Олега Васильевича.

– Да, был такой разговор.

Орехов видит, что начальник недоволен. Но что делать? Он и так опаздывает.

12

Утром он отвозит Тарасова и едет на дачу.

Дача – слишком громкое слово для коробки из шпал, пусть и добротных, никакого комфорта, никакого вида – ни товарного, ни эстетического. Давно пора закончить стройку и ездить сюда отдыхать, а не работать, но некогда, вечный цейтнот. Где находят время соседи – непонятно.

Орехов глядит на стопку уже посеревших досок, приготовленных для отделки, и злится. Развал уже надоел. Пора плюнуть на все побочные заботы и сосредоточиться на строительстве, хотя бы израсходовать завезенный материал, пока не сгнил или не растащили.

Плохо, что нет опыта. Самый лучший вариант доделать дачу – продать и приступить к следующей, – она будет и дешевле, и удобнее, и практичнее. Пока приходится исправлять на ходу свои же ошибки, ни об экономии, ни о качестве, ни о скорости думать нечего. А нервов сколько! Но психовать некогда и бесполезно. Нервы – не гвозди, их не выпрямишь, не прикупишь у знакомой кладовщицы, не позаимствуешь.

Орехов переодевается и до обеда без перерывов то пилит, то колотит. Только несподручно одному.

К двум часам он подъезжает на объект. Ребята уже прибыли, молодцы, не опоздали, сидят на лавочке, аккуратно одетые, приятные молодые люди, не стыдно и на люди вывести.

– Привет, орлы! Как настроение?

– Кони сытые, бьют копытами, – рапортует Славик.

– Ну и хорошо. Политика наша будет такой: я утром подумал и решил не показываться заказчику без вас, чтобы не выпячиваться. А теперь кто-то из вас, – Орехов делает вид, что задумывается, на самом же деле он давно сделал выбор, – хотя бы ты, Вячеслав, берешь на себя руководство. Только учти, ты не Геной должен командовать, он знает не меньше тебя, ты должен руководить работами и вести все переговоры с местным начальством.

– Понятно, Генашей командовать не разрешается. А жаль.

– Острить будешь потом, а пока слушай. Держись с достоинством, но не наглей. За первые два-три дня постарайся сделать выводы, определить, что за люди, с которыми тебе придется работать, и уже в соответствии с ними строй свое поведение.

– А мне кого из себя строить?

– Кого угодно, Геночка, лишь бы делу не вредило.

– А если мы все-таки не тех будем строить, и нас раскусят?

– Нежелательно, конечно, но не смертельно, – успокаивает Орехов и продолжает наставлять Славика: – На одном объекте ошибешься, на другом есть возможность исправиться. Наладка тем и хороша, что объекты меняются, а ты остаешься, и накопление опыта происходит не так болезненно, как, например, на заводе. Там, допустим, повел себя с начальником или даже с подчиненными несоответственно, позволил подмять себя, а это с каждым может случиться, так и останешься под ними надолго, выкарабкаться уже трудно, легче сменить работу. А здесь проиграешь первому, проиграешь второму, с третьим сможешь бороться на равных, а там, глядишь, и сам будешь ими помыкать.

– Это он с удовольствием.

Но Орехов, словно не замечая укола, продолжает:

– Правда, не всегда надо стараться взять верх – иногда, особенно если заметишь, что заказчик с гонором, можно для видимости смириться, позволить ему думать, будто он всему голова, даже разрешить ему выдавать твои идеи за собственные, только нужно знать, какие идеи ему подкидывать. Понятно я говорю?

– Понятно, понятно, – спешит согласиться Славик.

Гена молчит. Заело парня. Деревенские – они обидчивые. Ничего, злее будет. Орехов еще даст ему возможность отличиться.

Выдвинув Славика вперед, они идут к начальству, потом осматривают оборудование. Проверяют тщательно. Орехов не вмешивается, но для себя отмечает все, что предстоит доделать. Работы много, хватит до осени, но пока ребятам делать почти нечего, разве что изредка приходить для контроля и консультаций.

– Ну как, шеф, какие будут указания? – спрашивает Орехов у Славика, когда они остаются втроем.

– Да есть некоторые замечания.

– По-моему, тут конь не валялся, – заключает Гена.

– Работы воз, и вы – молодцы, что не спешите с выводами и не спорите при посторонних. Зарубите себе на носу, что все внутренние споры заказчик не должен знать, идите в гостиницу и там спорьте хоть до драки, но при нем ни гу-гу. Его интересует единственное мнение. Это как у врачей, они же никогда при больных не дебатируют по поводу диагноза, а вы тоже врачи, только для техники. Понятно?

– Понятно.

– А сейчас ты, Славик, пойдешь к энергетику и скажешь, что к концу недели мы выдадим дефектную ведомость. В принципе, я могу написать ее прямо здесь, но вам от этого толку мало. Пишите сами, а я проверю, и что пропустите – подскажу. А теперь поехали на дачу.

По дороге он заезжает в магазин взять продуктов и вина. Хозяин должен быть хлебосольным хотя бы в первый день, да и поговорить есть о чем. Вино покупается только для парней. Хотя и самому не мешает расслабиться, но впереди ямщицкая работа.

– Вот и мой дворец. Гена, поди опять скажешь, что и здесь конь не валялся.

– Есть немного.

– Времени, ребятушки, времени не хватает, но когда-нибудь я ее доконаю, если она меня в гроб не вгонит. А пока главное – пожрать. И кое-что мы сумеем снять со своих грядок. Вы, например, ели в этом году свежую картошку? Нет. А сейчас мы ее отведаем, и лучок есть, и редисочки добудем. Под них и по рюмочке не грех пропустить. Жаль, что мне сегодня в город ехать, а вам как раз в жилу.

Орехов ведет Гену осматривать постройку, жалуется на отсутствие опыта, спрашивает совета. Выясняется, что Гена помогал отцу строить свой дом. Гена даже говорит: «Строил». Вроде как на равных, как мастер. Походя он указывает Орехову то на одно, то на другое упущение. Оказывается, и венцы положены не лучшим образом, и дверь сделана не там, где следует, и пол не стоит жестко связывать со срубом. Когда Орехов рассказывает, какую он собирается делать мансарду, Гена смеется. В голосе у него появляются издевательские нотки, но Орехов и не думает обижаться на мальчишку, наоборот, показывает самые неудачные узлы своей конструкции, путает названия и задает наивнейшие вопросы. Гена важно и с удовольствием поправляет и объясняет, что и как надо делать.

Потом, уже за столом, Гена уверяет, что к осени из этой коробки можно отгрохать вполне приличный терем. Орехов подливает вино. Решают приступить к работе завтра же. На котельной сможет управиться один Славик.

После ужина они идут смотреть озеро. Пользуясь, что ребята под хмельком, Орехов пытается поподробнее расспросить о Леночке. Но сами они мало знают о ней. Разве что осмелевший Гена докладывает:

– Слышь, Боря, а она в субботу тобой интересовалась, спрашивала, почему ты не захотел стать главным инженером…

– И что ты ей ответил?

– Хозяин – барин.

– Правильно, молодец, незачем женщин производственными разговорами утомлять.

– Кстати, шеф, а почему ты правда отказался?

– В двух словах не объяснишь.

– Сейчас бы сидел в отдельном кабинете и командовал, – мечтательно рассуждает Славик.

– А мы бы старались тебя надуть, – добавляет Гена.

– В том то и дело, что я не люблю, когда меня стараются надуть. Ты, Гена, очень тонко подметил. К тому времени, когда мне предложили, я уже понимал, что чем выше должность, тем меньше свободы, хотя на первый взгляд кажется наоборот, особенно снизу. Тем более фактический заработок поднимался несущественно. Один из наших доморощенных философов утверждает, что при отсутствии любви работу и должность нужно выбирать как жену: она должна быть достаточно богатой и не ревнивой. Но только при отсутствии любви.

– А почему Бельскому не предложили, у него вон какая фактура, – не унимается Славик.

– Бодливой корове бог рог не дает, – вставляет Гена, опережая Орехова.

– Вот видишь, товарищ тебе все четко разъяснил. И вообще, что это ты усиленно приглядываешься к административным постам, уж не метишь ли в верха?

– Он уже продвинулся немного! – кричит Гена и с разбега ныряет в озеро.

А Орехов снова отмечает, что парня зацепило, и не слегка, а довольно глубоко. И еще раз повторяет про себя: «Злее будет».

Вода в озере теплая, берег в мягкой зеленой траве.

Если в одно из воскресений, когда ребята уедут в город, пригласить сюда Леночку, можно хорошо провести время. Собственно, зачем он выпытывает у мальчишек сплетни о ней? Что они могут знать? Ровным счетом ничего. Ну был, разумеется, какой-нибудь воздыхатель на первом курсе, на четвертом его сменил другой – какое значение имеет это для сорокалетнего мужчины, отца семейства. Чем меньше он знает о ней, тем лучше, тем проще будут их отношения. Ему же ничего не требуется, кроме возможности отдохнуть рядом с ней. Остальное он может найти где угодно. Настоящая чистая любовь, и нечего разным пьяницам издеваться. Цинизм нисколько не оригинален. Орехов и сам был таким в тридцать два года и думал, что уже не изменится, но сколько воды утекло за восемь лет, вроде ничего не изменилось, да вдруг огляделся, всмотрелся в тех, кто помоложе, вспомнил себя, и оказалось – нет, оказывается, другой уже стал. И если раньше в спешке гнался за количеством, то теперь не мешает подумать и о душе. Однако пятнадцать лет разницы – с ума сойти можно. Страшная цифра. Но если не думать о ней, то разницы совсем не чувствуется. Просто пугает цифра, и только. Но главное – чтобы годы его не пугали Леночку.

Орехову не хочется заводить машину и ехать с Тарасовым в город. Он с удовольствием бы завалился спать здесь, на даче, а утром взял удочку и просидел зорьку на берегу. С местом для дачи ему повезло. Только кому расскажешь об этом везении, не мальчишкам же. Пока они здесь, надо постараться привести дом в порядок. Нельзя упускать случай. И опять же – доставай материалы, а значит: мышкуй, шустри, химичь, лезь из кожи. А что делать?

И все-таки интересно, есть ли в озере караси, наверное, есть, вон какая осока у противоположного берега.

13

Тарасов спит сидя. Голова его опущена, тяжелые руки темнеют на фоне застиранных рабочих брюк. Бригадники тоже спят, один даже всхрапывает. Мужики устали – видно, спешат управиться за отпуск. Орехов останавливается возле дома и дает короткий гудок. Тарасов вздрагивает и хмуро смотрит на него.

– Ну ладно, Борис, до утра.

– Буду без четверти семь.

Дисциплина у Тарасова поставлена жестко, никаких вольностей, никаких опозданий. Калымная бригада не какая-нибудь шарага, в ней без строгости нельзя.

Когда Орехов подогнал утром машину, его уже поджидали.

– Не опоздал?

– Годится для первого раза.

Утро тихое и солнечное. Благодушно кряхтя, Тарасов садится в машину и опускает стекло.

– Хороший денек будет, скажи, Борис, самое время отдыхать.

– У тебя же отпуск, что же ты не отдыхаешь?

– Нам, алиментщикам, летний отдых противопоказан. Хорошо идет колымага. Сколько уже накрутил?

– Сорок тысяч.

– Года три, как купил?

– Нет еще.

– Много ездишь, значит, по мелочам сшибаешь. Крупнее работать надо, иначе на бензине разоришься. Кстати, видишь, голосуют, ты их на обратном пути прихватывай.

– Можно подумать, ты не прихватывал?

– Обязательно. Гоняться за ними не гонялся, но, если трешка на дороге стоит, подобрать не поленюсь, зачем привередничать. Пусть интеллигенция мучается – взять или не взять, а мы с тобой другого замеса люди.

Тарасов дружески приобнял его. Орехов стряхивает руку.

– Не мешай вести машину. На новую у меня денег нет.

Ему не нравится, что Тарасов уравнивает его с собой и противопоставляет интеллигенции. Разумеется, он не прочь посмеяться над ней в спорах с Сережей или Бельским, потому что их интеллигентность слишком однобока. До слов Тарасова он как-то и не задумывался, причислять себя к этой группе людей или нет, но теперь другое дело, с бичами ему не по пути.

На дачу Орехов приезжает в плохом настроении.

Квартиранты еще спят. Он покрикивает на них, особенно на Славика, которому давно пора быть на работе. Торопит, даже чаю попить не дает, и увозит. А когда возвращается, не находит Гену. Помощничек появляется через полчаса с мокрыми волосами. Оказывается, ему очень понравилось озеро. Но на этого кричать нельзя. Орехов молча берет двуручную пилу и начинает пилить брус. Пила гнется, виляет, но он насупленно продолжает ее дергать.

– Брак гонишь, начальник, смотри, как рез в сторону увело, – смеется Гена.

– А ты взял бы и показал.

– Запросто, одной левой.

Сноровки у молодого действительно побольше, чем у него. Но работает парень с ленцой. Орехов его понимает: парень деревенский, себе на уме, и вкалывать на дядю не хочет.

Тогда он сам задает темп и держит до самого вечера. После ужина работают уже втроем. Настроение у Орехова поднялось. Дело сдвинулось с мертвой точки, если не расслабляться, то к осени дачу будет не узнать.

14

В четверг он должен показаться в управлении – ввести начальника в курс дел на объекте, потом получить деньги за последнюю шабашку, рассчитаться с компаньонами и постараться встретиться с Леночкой, пусть на немного, лишь бы увидеть ее…

В коридоре управления он сталкивается с Демидовым.

– Привет, Вадим, быстро ты обернулся.

– Зачем надоедать людям?

– Все скромничаешь.

– Зачем, это не моя тактика. Просто не было работы и партнеров по картам.

– Главное, конечно, карты?

– Естественно. Кстати, наслышан о твоих громких победах, нет ли у тебя желания собраться вечером полным составом?

– Нет, сегодня, пожалуй, не смогу. С удовольствием бы, но вечером уже занят, обещал… Разве что позвонить и извиниться. Знаешь, если договорюсь – я подойду. И, нескромный вопрос, кто тебя информировал насчет побед? Бельский?

– Кто же еще.

– Вот трепло. Неплохо бы наказать его сегодня. Ты, пожалуй, меня уговорил, но точно не обещаю. Совсем, Вадим, закрутился. Быт заел. Туда-сюда…

– Понятно.

Орехову кажется, что Вадим понял его неправильно, вернее, не так, как хотелось бы, догадался, что вечером он не придет, а сейчас выкручивается, потому что боится сказать прямо. Но он действительно хочет увидеть Леночку, это же приятнее мужской компании в прокуренном кабинете. А если бы Леночки не было? Ну да, он не хочет играть с сильным соперником, не любит проигрывать. А кто любит? Он трезво смотрит на свои способности. Он знает, что у везения три составляющие: первая – собственные возможности, вторая – возможности противников (компаньонов, друзей, врагов, коллег…) и третья – удача как таковая. Самая ничтожная из них – третья, об этом Орехов никогда не забывает, и пока ему везет.

Он еще несколько раз встречается с Демидовым, но уже спокойнее, не суетится, к месту шутит – может, ему только показалось, что Вадим его раскусил. А если и так? Делить им все равно нечего, они давно разделили: Демидову – маленькую славу, Орехову – маленькие удобства.

Маленькие удобства требуют иногда больших нервных затрат. Особенно при выколачивании денег.

Выруливая к проходной, он вспоминает о сторожихе Розе. Он же обещал вывести ее на пляж. Он не забыл, но где взять свободный день? И вообще у него пока нет настроения разговаривать с ней. Не вызрело… может, потом. Но не искать же дыру в заборе, чтобы прошмыгнуть незамеченным – несолидно, не по-мужски. Если Роза на вахте, придется разговаривать, придется извиняться. Но ему везет. Пока все еще везет.

Труднее – с энергетиком, у него совещание, и Орехов вынужден сидеть в коридоре и ждать.

Сидеть в коридоре вообще унизительно, а если ждать долго – тем паче. А тут еще и присесть не на что. Торчать возле двери, как швейцар, не будешь, и приходится прогуливаться. Сначала на Орехова не обращают внимания, потом возле него начинают останавливаться и, чисто из благих побуждений, спрашивать:

– Вы к кому?

Орехов может и не объяснять, но он все-таки успокаивает, заверяет, что к нему сейчас выйдут, умалчивая на всякий случай должности и фамилии нужных ему людей. Но к нему никто не выходит, и появляются новые доброхоты и новые любопытные. Но это пока только ягодки. После совещания выясняется, что бухгалтер требует очной ставки. Энергетик весь в заботах, его где-то ждут, он приводит Орехова в тесный кабинет и оставляет перед грузным, тяжело дышащим мужчиной. Очередная неожиданность и неудобство. Он ожидал увидеть на месте бухгалтера женщину, с ними он чувствует себя свободнее, больше возможностей для маневров: не получается с одного края – можно попробовать с другого, а против мужика остается только лобовая атака. Для кого-то это и лучше, но не для Орехова. Точно так же он не любит попадать к мужчинам-стоматологам, где неприлично кокетничать трусостью и приходится терпеть.

Бухгалтер исподлобья посматривает на Орехова и улыбается. Лицо у него выбрито до сине-красного цвета, и улыбка кажется зловещей. Зачем так улыбаться? Если понадобилась смета, он составит ее – на столько, на сколько требуется, здесь у него все в порядке. Только за прейскурантом придется съездить. Все время возил с собой, а сегодня выложил, потому что разговора о смете не было, потому что в подобных случаях чаще всего обходятся без смет. Можно напомнить бухгалтеру, что сметы положено составлять до начала работ, если уж он такой законник, но Орехов пока терпит.

Опять лишний бензин, лишние километры на счетчике. «Много ездишь, значит, сшибаешь по мелочам» – легко Тарасову рассуждать. Все-таки лучше, если бы на месте бухгалтера сидела женщина. Хотя и с ними бывают осечки. Три года назад нарвался он на одну. Даже имя запомнил – Марина Владимировна (в народе Марина Влади). Массивная, словно стекающая со стула, дама. Даже не бухгалтер, а всего-навсего кадровичка. Шел затянувшийся пуск на одном из северных рудников. Чтобы не сидеть зря, он договорился о временном устройстве на работу и принес к ней заявление, подписанное влиятельными людьми. Шел после предварительного звонка, с легким сердцем и обаятельной улыбкой, а она: «Как вам не стыдно получать деньги за одну и ту же работу из двух организаций?» И уже как самый последний козырь: «Хотите, я вам свои личные сто рублей отдам?» Что ему оставалось делать… Доведись до Тарасова, тот бы не моргнув сказал: «Давайте».

Но тогда у Орехова была полоса невезения, а сейчас – пруха. Тем более все чисто – аккорд сделан хорошо и вовремя, деньги честно заработаны.

Он приносит смету, составленную строго по правилам, и бухгалтеру придраться не к чему. Но смета без виз – обыкновенная бумажка. А визировать не у кого, «лучший друг» энергетик успел скрыться. В улыбке бухгалтера есть что-то садистское.

Орехов проходит мимо кассы. Близок локоток… Но бог с ними, с деньгами, никуда они не денутся. Времени жалко.

Пустая беготня выматывает намного сильнее тяжелой работы. Орехов заезжает домой поужинать, ложится на минутку отдохнуть и просыпается без четверти десять. Не то что встретиться, даже позвонить Леночке некогда – Тарасов наверняка уже клянет его последними словами.

15

Начальство надежнее всего ловить по утрам, поэтому Орехов возвращается в город, не проведав своих работников на даче, – за двумя зайцами не угнаться, сначала надо гнать того, который ближе.

Энергетик уже знает о его мытарствах. Не дожидаясь упреков, он забирает у Орехова смету и сам идет в бухгалтерию. Своему всегда проще договариваться. Энергетик быстренько все утрясает, но деньги можно будет получить только после четырех. Еще один день потерян. Так-то они достаются, левые рубли.

Времени до четырех еще много, и Орехов едет к себе на службу. Надо внушить начальству, что будущую неделю полезнее провести на объекте безвылазно. Если все получится, он запряжет Гену на пять дней и с отделкой можно расквитаться. Еще он прикидывает, что не лишне будет заскочить вечером на дачу и попробовать уговорить ребят остаться на выходные.

Но поездка на дачу отпадает. Гена заявляется сам.

– С какой стати? – спрашивает недовольный Орехов.

– За газоанализатором приехал.

– Ну и послал бы Славика.

– Как я могу его послать, если он мой начальник?

– Он что, уже командовать начал?

– Вот еще не хватало. Просто у меня дела в городе. Но ты не беспокойся, мы вчера тройную норму выгнали, – говорит Гена, а потом уточняет: – Я стройку имею в виду.

Такие вести, пусть и с намеком выложенные, не могут не радовать.

Потом к ним подходит Бельский. Лицо у него праздничное.

– Что же ты не приехал на вчерашнюю игру?

– Некогда было. Замотался, – с неохотой отвечает Орехов, но не удерживается и спрашивает: – Ну и как Вадим, не сильно вас обидел?

– А почему обязательно он? К Олегу Васильевичу друг приезжал, и мы расписывали «классику», а там свои законы.

– И друг шефа вас ободрал.

– Глупости. Он из начинающих, дилетант из второй лиги.

– Кто же тогда выиграл?

– Я, – признается Бельский и, склонив голову в полупоклоне, смотрит на Орехова, словно хочет добавить: «Вот так-то, Боренька, учись, пока я жив».

В кабинете Олега Васильевича Орехов узнаёт, что Бельский затемнил на тройной бомбе и ему пришла девятерная игра. Случай такой же редкий, как пять угаданных номеров в спортлото. Орехову подобного не выпадало ни разу. Но каков Бельский…

Ситуация веселит Орехова, и он не может отказать себе в удовольствии растолковать ее Гене.

– Видел, как зайчился Бельский, когда рассказывал про свою победу?

– Видел, а что?

Гена любит наставления такого рода и слушает всегда с интересом, чувствуется, что парень хочет разобраться в механизме взаимоотношений. Потому Орехов и объясняет – приятно все-таки сознавать, что уроки твои кому-то нужны.

– Очень интересный случай. Человек за одну сдачу сорвал такой дикий куш, после которого, даже при сильном желании, нельзя проиграть.

– Значит, повезло.

– В том-то и дело, что всего-навсего повезло, а он сразу же возомнил себя великим игроком.

– Индюк. Но куш все-таки ему достался.

– А у тебя губа не дура, как я посмотрю. В преферансе, между прочим, человек раскрывается полностью. Достаточно посмотреть, как он играет, и можно ставить диагноз, уже видно, кто он – авантюрист, дурак, трус, эгоист и так далее, – полный спектр.

Ушки у Гены – топориком, усваивает урок. Орехов мог бы и продолжить, однако не все сразу. Ему еще хочется переговорить с Вадимом, посмотреть, как воспринял фаворит чужую удачу. Но некогда. Время подходит к четырем, и надо торопиться в кассу.

Наконец деньги получены.

Он едет к Новоселову. Заждался, наверное, волнуется. Но что стоят его ожидания по сравнению с простаиванием перед кабинетами, и какие могут быть волнения – имя его нигде не упоминается, подписей его нет ни на одном документе. Орехов останавливает машину недалеко от инспекции и звонит по автомату. Он действует строго по инструкции, разработанной Новоселовым. Дал о себе знать и ждет, посмеиваясь над игрой в конспирацию. И тупым, и трусливым, и жадным кажется ему Новоселов. Разумеется, при встрече он будет корректен. Зачем плевать в колодец? Полезнее потерпеть, особенно если это не очень обременяет.

Новоселов пересчитывает деньги. Более наглого грабежа Орехов не видел. И хоть бы на грамм неловкости, не говоря уже о благодарности, – берет как должное.

– Вы как там, чисто сработали?

Орехов понимает, о чем спрашивают, но позволяет себе поиздеваться и начинает объяснять, как чистили котел, рассказывать технологию процесса. Слишком баловать Новоселова тоже нельзя. В конце концов, он никуда не денется: и делать ничего не может, и, опять же, трусоват…

– Я другое имею в виду, – перебивает его инспектор.

– Что именно?

– Документацию.

– Не волнуйтесь. Все написано от моего имени, конечно, определенный риск…

– Какой там риск. Сделали работу – и до свидания. Вы люди свободные. Смелее надо быть. Кто не рискует – тот не пьет шампанского.

– Двумя руками – за!

Орехов не удивлен. Он привык. Хотя давно пора снизить процент любителю шампанского. Перетопчется. Но это уже в следующий раз. Такие вещи делаются заранее. Иначе пойдет дурная слава. А сумма заметно уменьшилась. Посредник, разумеется, паразит, но что делать, пока он необходим, но и помощник – тоже необходим. Только, если разобраться, так ли велика роль помощника? Человека подняли с кровати, посадили в машину, завезли в приятную компанию, опохмелили, доставили с комфортом до места работы, а к ночи, опять же с комфортом, возвратили домой. У человека никаких забот, никаких унижений, никакого риска и расходов на бензин тоже нет.

Справа Орехов видит вывеску почтового отделения, но остановка под знаком запрещена – и он едет дальше. Свернув в переулок, он останавливается возле телефона. После разговора с Новоселовым хочется услышать что-нибудь нежное.

– Елену можно?

– Здравствуйте, Борис, видите, я уже узнаю вас по голосу.

– Леночка, это ты, а я думал, что мама, прости уж меня. Ты не хочешь покататься?

– Как это понять?

– Очень просто. Я подгоняю к подъезду «Мерседес-бенц», и мы едем, куда тебе хочется.

– Не хочу.

– Почему? Провинилась и не пускают гулять?

– Меня тошнит в машине.

Орехов немного ошарашен такой откровенностью.

Он молчит. Он был уверен, что она согласится, прием безотказный, многократно проверенный, правда, на женщинах несколько другого разряда. Ему даже немного приятен ее отказ, и, опять же, какая трогательная непосредственность. Впрочем, и это еще ни о чем не говорит, все может оказаться умной игрой. Он готов ко всему. Но долго молчать неудобно, если прогулка на машине не устраивает, надо срочно предлагать другой вариант. Можно позвать в ресторан. Бокал шампанского большого вреда не принесет, а на пути к бригаде Тарасова постов ГАИ нет. И еще ему очень интересно, как Леночка относится к ресторанам.

– Тогда, может быть, сходим, посидим где-нибудь, потанцуем, музыку послушаем?

– Это что, в ресторан?

– Можно в кафе.

– Стоит ли париться в душном зале? Давайте встретимся просто так. Через полчаса я выйду.

Орехову остается пристроить машину. Загонять в гараж – несподручно. Он ставит ее в многолюдном дворе девятиэтажного дома. Все равно до наступления темноты ему придется забирать ее. По дороге он заглядывает и на почту – он помнит, что должен отослать деньги, но возможное посещение ресторана окончательно склоняет его к мысли, что Сережин труд стоит не больше семидесяти пяти рублей, обещанных в самом начале. О добавке, выторгованной Ореховым, Сережа вроде бы не знает. Но он все же сомневается – говорил или нет. И немудрено, где там упомнить, когда мысли были заняты сторожихой. Скорее всего, не говорил. В крайнем случае, можно свалить на энергетика, сказать, что тот надул их. Проверять Сережа не пойдет, он же из гусар.

На почте неожиданно много народу. Стоять в очереди некогда, и здесь уж Орехов не виноват – он же помнит свои обещания, и он обязательно отправит, не завтра, так послезавтра.

Рядом с подъездом Лены, под акациями, стоит уютненькая лавочка. Орехов садится и ждет. Немного волнуется. Загадывает, на сколько она задержится и в каком платье выйдет. По платью можно догадаться о ее планах на этот вечер. Он согласен, что предложения покататься на машине или сходить в ресторан могут показаться неиспорченной девушке из хорошей семьи слишком торопливыми и двусмысленными. Но, с другой стороны, откуда неиспорченной девушке знать, чем заканчиваются катания на автомобиле. Из рассказов подруг? В рассказы подруг никто не верит, до тех пор пока не убедятся на собственном опыте.

Леночка появляется без опоздания. На ней платье, в котором можно пойти и в театр, и в ресторан, и просто погулять по улицам. Она стоит на тротуаре и ждет. Пока его не заметили, он подглядывает за Леночкой: вот она посмотрела на часы, вот поздоровалась с пожилой женщиной, и та приветливо улыбнулась в ответ (значит, в доме ее уважают), вот проходит вторая женщина, с которой Леночка не здоровается (вполне естественно – весь дом может знать девицу только с дурной славой), вот Леночка прошла к углу дома (волнуется, почему его нет), вот отвела прядь со лба (сейчас достанет зеркальце, нет, не достала, а зачем – уверена в себе – ей же всего двадцать четыре года), вот оглянулась, засмеялась и подняла руку.

Орехов живо поднимается и спешит к ней.

– Вот и состоялась долгожданная встреча!

– Так я и поверила, что вы постоянно думали о нашей встрече.

Орехов не берется доказывать. Зачем?

Они огибают дом и выходят на улицу. Идут легко и свободно, как добрые знакомые, как брат с сестренкой. Внешне Орехов раскрепощен, но на самом деле он следит за каждым жестом спутницы, вслушивается в каждое слово, и безобидные с виду вопросы имеют одну цель – узнать о девушке как можно больше.

– Куда же мы все-таки пойдем?

– Давайте к речному вокзалу. Я люблю смотреть, как уходят корабли. Правда, я неверно выразилась, у нас по реке плавают не корабли, а теплоходы, и, опять же, не плавают, а ходят. Видите, какая осведомленность.

Леночка смеется, а Орехов уже прикидывает, откуда бы она могла знать о теплоходах и о том, что они не плавают.

Они идут по набережной, нарядной и ухоженной, свежесть от широкой и быстрой реки приятно бодрит.

– Хорошо, что много островов. У меня есть друзья с лодкой, можно куда-нибудь выбраться в воскресенье.

– С удовольствием, я так люблю воду. Я вообще хотела распределиться во Владивосток.

«Почему именно во Владивосток, а не в Севастополь или Таллин?» – хочет спросить ее Орехов, но не успевает.

Сначала он слышит радостный, очень знакомый лай, потом видит рвущегося к нему Патрика, а за ним и жену. Надежда пока еще ничего не понимает и тянет поводок на себя. Но скрыться ему все равно некуда. Собака рвется к хозяину. Надо срочно что-то придумывать, чтобы не опозориться перед Леночкой. Дома он готов выдержать любой скандал, любую истерику, но не здесь. Однако Надежда уже заметила его и больше не сдерживает Патрика.

Часть вторая. Знать бы прикуп

1

– Темню!

– Экий ты настырный. Совесть надо иметь, молодой человек.

– Совесть для молодых – понятие устаревшее. Они, Олег Васильевич, по другим законам живут.

– Темню! – упрямо повторяет Гена и еще раз стучит ладошкой по столу.

Бельский подмигивает Олегу Васильевичу. Тот снисходительно улыбается.

Гена все видит, знает, что прячется за улыбочками и взглядами, но не тушуется. Прошло время быть мальчиком на побегушках, и партнеры должны это понять.

После его увольнения минуло уже полгода. Теперь он здесь гость, а гость может позволить себе некоторые вольности. В пределах разумного. Имеет право. Прежде – не имел, не имел бы и теперь, если бы не уволился. Но он рискнул, и нет уже мальчика Гены, а есть Геннадий Владимирович. Дело, впрочем, не в отчестве, называть можно и по-прежнему, но отношение придется изменить. Потому что мальчик стал самостоятельным человеком, у него уже и люди есть в подчинении. Конечно, не велика фигура – начальник котельной, но и годы его – не велики. Да и не должность пока для него главное, а комната, которую он сумел получить. Пусть на окраине, пусть в коммуналке, зато всего добился сам, без помощи папочки или мамочки. Не каждый сможет похвастаться таким в двадцать шесть лет. А он – может. Потому и сидит здесь на равных. И если к этому еще не привыкли, то пусть привыкают. Деваться им некуда. Он добьется, чтобы Бельский начал с ним здороваться, а Олег Васильевич перестал путать со Славиком.

– Я, Олег Васильевич, не растемняю.

– Я тоже, пусть летит.

Гена смотрит прикуп. Карты пришли не в масть.

– Такой прикуп только в морду бросать.

– Увы, некому. Был бы здесь Орехов, была бы хорошая мишень.

– Из Бориса без нас мишень сделали, – ворчит Олег Васильевич и смотрит на часы.

– Задерживается Борис.

Гена тоже поджидает Орехова. Он и оказался здесь благодаря его звонку: назначил встречу и почему-то не идет.

Так совпало, что они увольнялись одновременно.

Вместе бегали с обходными листами. Бегали вместе, но с разным настроением. С тех пор они не виделись. Новости Гена узнавал через Славика, хотя и другие бывшие сослуживцы знали о делах Бориса больше чем достаточно. Последнее время любой разговор сводился к разводу Орехова. Вадим Демидов даже предложил вывешивать на доске объявлений регулярный информационный листок, сообщающий подробности о ходе процесса. Жена Бориса, которую никто близко не знал и вообще редко кто видел, стала вдруг самой популярной личностью. Еще бы: немолодая и некрасивая женщина, прожив за Ореховым, как за каменной стеной, полтора десятка лет, неожиданно подала на развод. Если мужчины воспринимали эту историю по-разному, то женщин она сильно взволновала, и все они без исключения были на стороне Орехова. В обеденные перерывы они спешили из столовой в плановый отдел и разбирали ситуацию, как болельщики шахматную партию, даже не партию, а целый матч, потому что интрига разворачивалась в несколько этапов. Сначала Мария-секретарша подслушала, что Орехов ушел от жены в общежитие. Поделилась, конечно, с подружками, да подобным секретом не больно-то кого удивишь. И до Орехова топтали эту дорожку. Отлежатся неделю-другую после семейной ссоры и возвращаются. Но холостяцкая пауза Орехова затянулась, и начались гадания. Выгнать его из дома не могли, рассуждали подружки, такими муженьками не разбрасываются, не пьяница какой-нибудь, но, с другой стороны, Орехов не похож на мужчину, способного в сорок лет бросить все и начать с нуля, слишком избалован, да и дом – полная чаша. Неясности, неувязки и прочие «белые пятна» подогревали интерес. Постепенно дознались о существовании Леночки – кто-то встретил Орехова на улице с молодой и красивой. Потом их видели в кино, и мнения о красоте разлучницы разделились. Уж не с разными ли его встречали? Такое больше подходило Орехову. И снова сомнения – да не будет он бросать семью из-за какой-то вертихвостки, сколько их на него вешалось, молодой не бросил, а теперь и подавно. Тогда почему же ушел и не возвращается? Загадка на загадке…

И тогда Орехов уволился.

Но разговоры не прекратились. Славик передавал их Гене, очень похоже передразнивая то секретаршу, то плановичку, то кладовщицу.

Потом был развод, после которого даже последние враги Орехова прониклись к нему жалостью. Кого не потрясет человеческое коварство? Каждому приходилось встречать скандальных и склочных женщин. Ничего приятного в этом нет, но понять их все-таки можно. Не от хорошей жизни портится характер: гулящие, пьяные, ленивые, грубые мужья или глупые, капризные дети плюс работа, плюс очереди – да мало ли причин, в конце концов, обыкновенная зависть или глупость. Ну сорвалась, наскандалила, написала жалобу, изменила… Всякое может случиться. Но чтобы вот так, по-змеиному терпеть и притворяться много лет, рассчитывая наперед каждую мелочь в ожидании подходящего момента… Ведь что она сделала. Орехов построил дачу. Правдами или неправдами – это уже другой вопрос. Но мужик крутился как заведенный – все видели, все знают, одних помощников больше десятка наберется. Например, Сережа рассказывал: «Пожаловался я Борису, что на рыбалке давно не был. А тот, приезжай, мол, ко мне на дачу, там речка в семи километрах, мужики хариуса ведрами таскают. Я и уши развесил. Приезжаем. Надо червей добывать. Бориска помощь предлагает, гостеприимный, как горец. Берем по лопате и на огород. А куда же еще идти за червями – все логично, все по науке. Пока искали этих беспозвоночных, половину картофельного поля вспахали. Борис, в благодарность, банку рябиновой настоечки выставил и сам за компанию приложился. Опять же – логично. Только рыбалка накрылась. Пьяный за руль он не сел. А я с расстройства и вторую половину участка перекопал». Сережа, конечно, присочинил, однако суть передал точно – Борис просто так на дачу не приглашал. Побывали там многие, но никто не встречал там жены Орехова, этакая сугубо мужская обитель. И вдруг она по суду переходит к женщине. На самом что ни на есть законном основании. Орехову и претендовать не на что. Его вклад в постройку минимальный. Он всего-навсего рабочая сила, которую жена могла нанять на стороне, и весьма недорого. А вот материалы были приобретены без его помощи. Все это подтверждается документами. И брус, и доски, и шифер, и гвозди, и цемент для фундамента, и транспорт – оплатила она. Да и не дача это вовсе, а домик в сельской местности для мамы-пенсионерки. Мама в нем и прописана. Ей нужен свежий воздух, в городе она задыхается. Так что претендовать на домик у Орехова нет ни юридических, ни моральных прав. Подумала она и о машине. Загодя подумала. Когда покупали и не хватало двух тысяч, деньги занимали опять же у бедненькой мамочки. И теща не постеснялась взять расписку у любимого зятька. Расписка, которую Орехов считал давно потерянной, неожиданно выплыла на суде. Жена простила ему долг, сделала красивый жест, произвела эффект, но машину потребовала себе, потому что не может обойтись без личного транспорта, и это не каприз, не тяга к роскоши, а жизненная необходимость – у нее и ноги больные, и одинокая мать в пригороде. Права на вождение может предъявить в любой момент. С документами у нее всегда порядок. Потом уже выяснилось, что она заранее проконсультировалась, узнала, что без прав машину отсудить труднее, и пошла учиться: терпеливо вызубрила правила уличного движения, материальную часть, научилась водить – и все это украдкой, без лишнего шума. Забрав себе дачу и машину, жена согласилась, что на одну из комнат в их квартире Орехов имеет право, пусть врезает замок и приводит девку, если потерял остатки совести, если ему безразлично, кем вырастет его сын, насмотревшись на этот разврат.

Орехов спрятался от позора на ТЭЦ, где его никто не знал. После развода он сразу расписался с Леночкой и жил в квартире ее родителей, со старыми знакомыми старался не встречаться. И вдруг – позвонил.

– Борис задерживается, но игра продолжается, – напоминает Бельский.

– Ну что ж, если прикуп бросить не в кого, пишите мне в гору. Не повезло сейчас, повезет на следующей темной.

Гена не просто храбрится, не строит из себя лихого картежника, он говорит искренне, он уверен, что должен выиграть. Имея на руках четыре взятки, он торгуется до семи, надеясь, что в прикупе его ждут недостающие тузы.

– Так нельзя, молодой человек, – сердится Олег Васильевич, – мало того что вы проигрываете сами, но вы и другим не даете играть.

– На то она и игра, – оправдывается Гена, не понимая претензий. – Я ведь не мухлюю, я иду на риск и рискую своим.

– Рисковать надо красиво и в пределах этики.

Гена снова не понимает, что имеется в виду, при чем здесь этика, прикидывает, как бы прояснить намек, но Бельский влезает с назиданиями.

– Ты, Гена, случайно не в компании Тарасова учился играть?

– Нет, – настороженно отвечает Гена.

– Странно, у них тоже принято буром переть. А в приличном обществе принято уважать соперников. При случае посмотри на игру Вадима Демидова. Вот у кого надо учиться высшему пилотажу.

Бельский ему никогда не нравился, это он перенял от Бориса, а у того нюх безошибочный. Гена пока вообще не может обойтись без ореховских оценок и сам, конечно, приценивается, тренирует глаз, но свериться не забывает. Того же Демидова Борис не очень любил, но уважал всегда. И Гена спрашивает:

– Кстати, где сейчас Вадим?

– В командировке.

– Жаль.

– Что так, вы вроде бы в друзьях не ходили? – Бельский и удивлен, и заинтригован.

– Шабашка для него есть.

– Станет он пачкаться с твоими самоварами.

– Он почти обещал.

Демидов ему ничего не обещал, у них и разговора не было, но Гена видит, как оживился Бельский при упоминании о шабашке, и сказочка о разговоре с Демидовым появляется сама собой, трудно удержаться, чтобы не поддразнить, не пощекотать чужие нервы, а заодно и показать свой вес.

– Не похоже на Вадима, – сопротивляется Бельский.

– Почему же, с оплатой я договорился, а за приличные деньги можно нанять любого специалиста.

– Что же ты своего учителя не привлечешь?

– Бориса имеешь в виду?

– У тебя здесь один наставник был.

– Ему теперь некогда. Видишь, даже сегодня договорились о встрече, а он задерживается.

– На производстве работенка похлопотнее, – смеется Олег Васильевич. – Там в рабочее время своими делишками заниматься не позволят. Это я вас баловал. Как, Гена, не жалеешь, что ушел?

– Нужда заставила. Сначала угол надо было получить, теперь отрабатывать приходится. Но там и свои плюсы находятся. Могу, например, шабашку для хорошего человека организовать. Или еще кое-что.

Что именно – он и сам не знает, но не в этом дело. Ему хотелось поднять себя в глазах бывшего начальства, и он своего добился. Удочка заброшена, теперь надо поводить приманку перед носом и вовремя отдернуть, чтобы потом действовать наверняка.

Когда Олег Васильевич предлагает выпить чаю, Гена идет за водой. Бельский догоняет его в коридоре и предлагает свою помощь, если Вадим вдруг откажется. Гена манежит. Не говорит ни да, ни нет. Собственно, и время-то для окончательного ответа не подошло, и шабашка еще под вопросом, она вообще может сорваться, но очень уж ему интересно наблюдать за Бельским. Давно ли ставил Демидова в пример, а теперь уже уверяет, что человек он ненадежный, способный в любой момент закапризничать. Гена ждет, когда усомнятся и в знаниях Вадима. Но Бельский не так прост.

2

Борис появляется после девяти часов. Расписывать новую «пулю» уже поздно.

– Ну и что будем делать? – спрашивает Олег Васильевич…

– Вы продолжайте свою игру, а я посижу, поболею.

– Неудобно как-то, негостеприимно.

Заботливость бывшего начальника бросается в глаза. Вскочил, придвинул кресло. И никакого внимания картам. Смотрит только на Орехова, взгляд нежный, словно младшего брата встретил из тяжелой экспедиции или из армии. Для Гены это непривычно, он и не подозревал, что отношения между Борисом и Олегом Васильевичем такие теплые, впрочем, раньше его не подпускали так близко и возможности присмотреться у него не было. Но Бельский-то мог? Рядом крутился, да проглядел, а теперь насупился ревниво и подначивает Бориса.

– Ну как, Боренька, наш гегемон? Бренчит на нервишках?

– Ничего, терпимо.

– Вытерпеть все можно, только ради чего? У нас вроде и по шабашкам крутился, и девочек не забывал, а усталости в глазах не замечалось?

– Значит, старею, – говорит Орехов, глядя в карты Гены и показывая, что надо сносить.

Но Бельский не улавливает, что он не расположен к таким разговорам, и не отстает.

– И у него хватает кокетства плакаться на старость… Это при молодой и красивой жене.

– Ладно тебе, – обрывает Олег Васильевич, – ты за игрой лучше смотри, а не на чужих жен.

Но и сам он играет рассеянно. Гена еще не знает, зачем понадобился Орехову. Догадывается, что его будут о чем-то просить, но о чем? На людях Борис разговор не заводит, выжидает, когда они останутся вдвоем. Но ждать приходится долго. Олег Васильевич и Бельский старательно расспрашивают гостя о житье-бытье, один с искренним участием, другой – с притворным. Орехов говорит односложно, половину вопросов вообще оставляет без ответов и настроения своего не скрывает. Первым это замечает Олег Васильевич.

– Не клеится игра, мужики. Давайте укоротим «пулю», пересчитаем – и по домам. И голова у меня что-то разболелась.

Интерес к игре действительно пропал, и жалоба на здоровье была лишней. Задерживаться никто не уговаривал. В проигрыше оставался один Гена, ему, после авантюрных «темных», полезнее было помолчать.

До центра всем по пути. Автобуса долго нет, но задержка нервирует только Бориса. Бельский, да и Олег Васильевич не прочь потоптаться на прощание. Но Борис останавливает такси. В машине всего два свободных места.

– Гена, садись, подвезу, у меня дела в твоем районе, – говорит он и, уже усевшись, будто спохватывается: – Извините, Олег Васильевич, на днях заскочу и поговорим, и поиграем.

– Да брось ты извиняться, дела есть дела. Отложим игры до лучших времен.

Соседей по такси Орехов не стесняется и спрашивает, едва захлопнулась дверца:

– У тебя комната сколько квадратов?

– Девять.

Цифра, повторенная за последний месяц не меньше сотни раз, выскакивает, как на отлаженном кассовом аппарате.

– И у меня тоже девять. Давай меняться?

– Как меняться?

– Очень просто. Пойдем в бюро по обмену и оформим документы.

Гена не знает, что ответить. Предложение как-то не воспринимается всерьез. Он считал, что о таких солидных сделках на ходу не договариваются. К тому же он только что въехал в долгожданную комнату, выигранную в хитроумной, но честной комбинации, после которой он зауважал себя. И вдруг ни с того ни с сего…

– Конечно, в твоей квартире кухня побольше, но у меня центр и кирпичный дом. Знаешь, сколько сейчас доплачивают за кирпичный дом?

– Знаю, что доплачивают, но…

Орехов не дает договорить.

– Люди задыхаются в бетонных стенах. А если кухня на несколько хозяев, она всегда будет тесной. Ты же не собираешься всю жизнь куковать в коммуналке, а мою комнату обменять легче. За небольшую доплату всегда можно найти вариант.

Гена согласен, что комнату Орехова обменять легче, но не нравится ему такой разговор на колесах, когда за рулем сидит человек с бычьей шеей и татуировкой на веснушчатой руке, а два других пассажира старательно делают вид, что им ничего не интересно. Сговора, конечно, нет, а все равно неуютно. И он спрашивает:

– У тебя действительно дела на нашем берегу?

– Нет. Придумал, чтобы отвязаться от Бельского.

– Я так и понял. Тогда, может, сойдем в центре, что ты будешь раскатываться взад-вперед.

– С удовольствием. Я просто хотел тебя подвезти.

Они выходят из машины возле моста, и Орехов сворачивает к набережной. Гена рассчитывал, что его пригласят в гости, интересно было посмотреть на Елену в роли молодой жены, но Борис, видимо, еще не освоился в чужой квартире. Трудновато, наверное, в его возрасте. Прожить столько лет хозяином и вдруг по собственной глупости оказаться в примаках. Незавидное положеньице.

– Ну, так меняемся?

– Подумать надо.

– О чем здесь думать! Тебе прямая выгода! Ты почитай объявления, чуть ли не в каждом приписка: «Черемушки не предлагать», а здесь, как по заказу, даже окна выходят во двор, а старики страшно не любят шума проезжих улиц.

– Так-то оно так, но почему же тогда сам не разменяешь?

– Неужели и это надо объяснять! Видеть я ее не могу. Боюсь, что сорвусь, а она только этого и ждет.

– Да уж, судя по тому, как она провела раздел имущества…

– Вот именно! Для полного счастья осталось только посадить меня за решетку.

– Они такие.

– Потому и прошу. Она меня ненавидит. А тебе бояться нечего, к тебе у нее претензий нет и быть не может.

– Детей с ней крестить я не собираюсь.

– Правильно. Всю беготню с документами я беру на себя. Готов обивать любые пороги, лишь бы ее не видеть. Ну что – по рукам?

– В принципе можно. Только дай мне еще ночь на размышления. А завтра созвонимся.

– Ох, тугодум. А может, ты прав, так и надо поступать, – Орехов хлопает его по плечу. – До завтра так до завтра. А сейчас я побежал. Ленка там, наверное, с ума сходит.

3

Документы им оформили быстро. Орехов постарался – подключил многочисленных знакомых и не просто взял на себя основные хлопоты, он полностью освободил Гену от каких-либо забот, а когда дело было сделано, чтобы поставить последнюю точку, пригласил отужинать в ресторане.

Можно было переезжать. Но на работе подоспел аврал, обязательная суета перед началом отопительного сезона. И совсем некстати навалились нудные дожди, разводящие непросыхающую грязь. Какой уж там переезд. Орехов его тоже не торопил. Когда они сидели в ресторане, Борис несколько раз повторил, что время терпит, и просил только об одном – избавить его от встреч с бывшей благоверной. Размягченный хорошим угощением и доверительным воркованием, Гена пообещал обойтись без его помощи, да и как отказать, когда все остальное Борис провернул в одиночку.

Пока крутился целыми днями на работе, задержка с заселением не тревожила, но стоило появиться свободному времени, и что-то заскребло, заныло – все-таки не в ресторане стоило отмечать новоселье, а в новой комнате, за собственным столом, сидя на собственном диване, и не обязательно с Ореховым, можно и без него, с тем же Славиком, например.

И Гена едет в общежитие.

Хорошо возвращаться победителем. Вахтерша приподнимается над стулом, здоровается, в голосе уважение, не сравнишь с прежними временами, когда он заодно с другими обитателями мельтешил перед склочной старухой, а она поглядывала на них свысока, словно на людей второго сорта. И поделом, если разобраться, уважающие себя мужчины не станут задерживаться в этом случайно уцелевшем в центре города полуподвале, прозванном «кошарой», они найдут более достойное место, передохнут годик, от силы – два, и подыщут. А если кто задержался – считай пропало: пять лет незаметно растягиваются в десять, и чем дальше, тем труднее выбраться. И вязнут, и опускаются, стараясь прикрыть гонором безволие и неприспособленность.

– Что, Гена, соскучились? – тает от внимания дежурная.

– Делишки заставляют. Славик здесь?

Спросил, и от приветливости на лице дежурной ничего не осталось, старушечий рот поджался, глаза словно замерзли.

– Сидят, разговаривают.

В гостях у Славика – один из старожилов «кошары», Сережа. Стол заставлен пустыми пивными бутылками. Теперь Гена понимает причину резкого охлаждения вахтерши. Сережа не в чести у общежитьевских властей, слишком много посторонних шляется к нему, и ведет он себя чересчур вызывающе, хотя и знает, что о всех его выкрутасах докладывается начальству.

– Сидите здесь, балаболите, а вас подслушивают.

– На здоровье, нельзя же стукачей без работы оставлять. А как твои дела, комбинатор?

Гена смотрит на Славика, вроде просил помалкивать про обмен. Сережа понимает его взгляд.

– Это не он мне сказал, об этом вся контора говорит.

– Делать им нечего.

– Здесь ты прав. Твоя ошибка в другом.

– В чем? – торопливо спрашивает удивленный Гена.

– Нельзя потомственному крестьянину пускать корни в городской асфальт.

Вот, оказывается, что его беспокоит, а Гена и впрямь засомневался, начал гадать, в чем его просчет, а тут всего лишь попытка ущипнуть, обыкновенные завидки, потому что сам не способен на такие «ошибки».

– Приходится, коли у вас цепкости нет. Надо кому-то и в городе работать.

– А что станется с вашей хваленой пейзанской целомудренностью? Ей не выжить в этом Содоме.

– Ты попроще выражайся, мы же деревенские.

Сережа неожиданно скучнеет. Гена это видит, хотя и не может понять, чем его достал. Но главное, что напор остановлен и теперь надо наступать самому.

– Ну, так что ты имел в виду под целомудренностью?

– Как тебе сказать. – Сережа зачем-то вздыхает и говорит, словно извиняясь: – Город все-таки развратен, ленив, блудлив, а крестьяне у нас честные, трудолюбивые, с чистой душой… Неужели не жалко растерять такое богатство?

– Что ты о чужом богатстве переживаешь, о своем лучше подумай, – выговаривает Гена и, чтобы надежнее припечатать, добавляет: – Или не думается в общаге, в любимой «кошаре»?

– Мне общественное дороже личного.

– В том и дело, что считать чужое слишком много желающих развелось.

– Ты прав, Геночка, больше не буду.

Сережа переводит разговор на смешочки, делает вид, что ему лень спорить, может, и так, может, Гена если и не выиграл, но, во всяком случае, не проиграл, в этом он уверен.

«Но Славик-то, Славик – и слова не проронил, сидел скалился, выжидал и только на улице, когда остались одни, спросил:

– Я что-то не понял, при чем здесь потомственный крестьянин?

Стоило бы и Славику выговорить, но Гена благодушен, как настоящий победитель.

– Да ну его! Послали нас как-то свеклу полоть, и понесся он сослепу или с похмелья теребить все подряд. Я его пристыдил. А ему, видать, не понравилось.

– Из-за такой ерунды?

– А чему ты удивляешься? Все эти любители высмеять других не очень-то любят, когда их самих трогают. Привыкли смотреть с прищуром. Они думают, что их все боятся, а с ними просто связываться не хотят, потому что тронешь такое добро – и сразу вонища пойдет, что сам не возрадуешься.

А Славик вроде бы и слушает, вроде бы и соглашается, но без интереса, без желания понять. В конце концов, он тоже застрял в общежитии, и неизвестно, когда еще выберется, когда найдет свой угол. Пока перемен не ожидается, разве что перейдет из одной «кошары» в другую, поменяет шило на мыло или, в лучшем случае, женится и будет «воевать с тещей за мужскую независимость», как любит говорить Сережа. Они одного поля ягоды, потому Славик и помалкивает, слабачок. Но он еще не совсем потерянный, у него еще есть время выкарабкаться.

4

Дом Орехова рядом с остановкой. Точнее, уже бывший дом Орехова, а теперь его, Гены. Они идут через зеленый двор, и глаз уже по-хозяйски отмечает отсутствие гаражей и хоккейной коробки – все это нравится Гене, значит, будет тихо. Нравится, что рядом центральная улица с множеством автобусов и троллейбусов и в то же время дом отгорожен от изнурительного шума тесной магистрали длинной девятиэтажкой… Нравится, что по пути притулилась маленькая булочная, а с другой стороны дома (он это и раньше знал) есть большой продуктовый магазин и почта. Он даже на время забывает, что не собирался задерживаться в комнатушке. Отыскивает свое окно, рядом растет береза, но затеняет она только кухню, на которой Гена не собирается рассиживаться. Важнее, что дерево именно береза, а не тополь – сколько пуху летело бы в форточку каждый июнь.

Возле подъезда они останавливаются. Надо собраться с духом, все-таки миссия не совсем привычная и немного щекотливая, было бы проще, если бы шли в незнакомый дом к чужим людям. Гена еще раз осматривает двор.

– А что мы, собственно, минжуемся? – бодрится Славик. – Все по закону. Придем и скажем: здравствуйте, соседушка, посидим рядком, заживем ладком.

Гена утвердительно кивает, все верно, какая может быть неловкость – законный размен, он за Орехова не ответчик и в разводе их не виноват. Она еще благодарна должна быть, что избавляется от неприятных встреч.

Дверь им открывает белобрысый мальчишка, сын Бориса. Славик с преувеличенной радостью кричит:

– Здравствуй, Юрочка!

Ответного чувства на лице мальчишки не появляется, смотрит с недоумением, как на совершенно незнакомых. Славик пытается погладить его по голове, но он уклоняется от протянутой руки.

– Кто там? – слышится из комнаты.

Ответить мальчишка не успевает. В коридоре появляется мать. Одета она очень по-домашнему: заношенный халат не прикрывает обширную грудь, голова сверкает от металлических бигуди. Гена видит ее впервые и сразу же вспоминает жадные взгляды бывшего шефа на их ровесниц. Если к Борису он обращался запросто, то жену его назвать без отчества язык не поворачивался. Гена подталкивает Славика вперед, лучше, если начнет переговоры незаинтересованный человек, к тому же и более-менее знакомый.

– Понимаете, Надежда Александровна, мы с Борисом обменялись комнатами, то есть не мы, а конкретно он, Гена, – поправил себя Славик в ответ на удивленный взгляд. – Так что прошу любить и жаловать.

– Когда это случилось? – сразу же спрашивает жена.

– Две недели назад.

– Ах вот оно что. Вы, ребятки, меня извините, я в таком неприглядном виде. Вы подождите на кухне, я приведу себя в порядок и все вам объясню. Чайку с клубничным вареньем выпьем…

Они идут на кухню. Там, громко прихлебывая из чашки, уже чаевничает Юрка. Славик снова пытается с ним заговорить, но мальчишка упорно не желает восстанавливать былое знакомство. Гена по инерции ощупывает квартиру глазами, а мысли его уже заняты странным поведением Ореховой – что она собирается объяснять, какие могут быть объяснения, когда дело уже сделано…

Надежда Александровна возвращается на кухню преображенная. С ее лица исчезло тяжелое выражение. Теперь это была совсем другая женщина: радушная, веселая и не такая уж великовозрастная. Дождавшись матери, Юрка поднялся и, прихватив чашку с недопитым чаем, ушел в комнату.

– Значит, говорите, две недели назад.

– Если точнее – семнадцать дней.

– Ах, Борис, Борис! Совсем, бедняга, закрутился.

– Вы когда видели его в последний раз?

– Когда размен оформляли…

– Ну как же так! Сорок лет мужику, а в голове ветер. Неужели трудно было предупредить?

– О чем предупредить? – вмешивается Славик. Гена раздраженно зыркает на него: не лезь, мол.

– Мы же с ним помирились, ребятки.

Гена не сразу понимает смысл сказанного и переспрашивает:

– Как вы помирились?

– Ну что вы не знаете, как мирятся мужчина и женщина? – И она улыбается им лукаво, по-молодому.

– Поздравляю! – вырывается у Славика.

Жена Орехова беззвучно смеется. Чтобы скрыть растерянность и не накричать глупостей, Гена пытается поддержать ее, но смех получается какой-то болезненный, словно у припадочного.

– Вы, конечно, извините, ребятки, я все понимаю, но жизнь есть жизнь.

– Разумеется, – снова влезает Славик, – столько лет прожили – и вдруг разводиться из-за какой-то ерунды.

Гена злится на него, понимает, что Славик не виноват, вся путаница целиком на совести этого баламута Бориса – понимает, и все равно злится.

– А кошечка ваша хороша. Ловких молодых специалисток выпускают современные институты. Вы случайно не вместе учились?

– Нет, что вы! Мы с Геной другой факультет кончали, и на два года раньше.

– Ну ладно, я тоже думаю – вроде серьезные люди, а моего, видите, на свежатинку потянуло. Седина в голову – бес в ребро. Хорошо еще – вовремя раскусил. А нам терпи. Такая уж бабья доля. Но кошке этой я прощать не собираюсь! Так и передайте, если встретите.

– Мы, пожалуй, пойдем, – говорит Гена и поднимается из-за стола.

– А как же чай? С вареньем? Вы же помогали Борису на даче. Надо вкусить плодов своего труда.

– В другой раз, вместе с Борисом, – удачно вставляет Славик.

– Дело ваше, неволить не смею.

По лестнице они сбегают, словно за ними гонятся, и через двор, ходом, не задерживаясь и молча, потому что одного душит смех, а другого – злость, и только на проспекте сбавляют шаг, и то вынужденно, чтобы не сталкиваться с прохожими.

– Ну Борис, ну шутник! – распаляется Гена.

– Человек в семью вернулся, а ты злишься.

– Тебя бы на мое место.

– Не надо терять чувства юмора, особенно в смешных ситуациях.

– Дурак ты, Славик.

– Может быть.

– Я ему сейчас позвоню и все выскажу. Он у меня услышит…

Мелочи в кармане нет. Гена матерится. Наверное, громче, нежели хотел. Проходящий мимо старичок оглядывается на них, смотрит укоризненно, с обидой, однако пристыдить не отваживается и уходит, шаркая каблуками по асфальту.

– На, – Славик протягивает три гривенника. – Звони на ТЭЦ, он обычно допоздна задерживается.

Телефон в кабинете не отвечает, Орехов наверняка мотается по цеху. Гена звонит в приемную и узнает номер машинного зала. Звонит на щит. Там занято. Почти не выжидая, он заново набирает номер. Потом еще раз, и еще, и еще. Металлический диск автомата крутится туго, режет палец, но Гена крутит и крутит, отмахиваясь от предложений Славика подменить его. И все-таки дозванивается, но ему отвечают, что Орехова в машинном зале нет.

– Наверняка уже смотался. Надо звонить домой.

– Не стоит. Скорее всего, дежурному лень оторваться от стула и поискать, не знаешь их, что ли. Брякни в слесарку.

Обзванивать все телефоны станции Гена не намерен, тем более что осталась единственная монета. Славик еще что-то советует, но он и без подсказчиков знает, что ему делать, благо квартирный телефон помнит хорошо.

– Здравствуй, Елена, ты случайно не знаешь, как найти Бориса?

Услышать ответ он не успевает. Славик нажимает на рычаг и прерывает связь.

– Ты что?! – кричит Гена.

– А ты! Зачем ее сюда впутывать?

– Здравствуйте, защитничек, а что мне прикажете делать, должен я где-то жить, или в общагу возвращаться?

– Успокойся. Прежде всего надо найти Бориса. Честное слово, неприлично как-то, сначала с одной покинутой бабой посудачили, теперь с другой… Все равно от них правды не добьешься.

– Не надо было столько заводить.

– Это уж у кого как получится. Давай сделаем так: ловим такси и катим к нему на службу – через час все прояснится. Заварил кашу – заставим отвечать.

– Через весь город киселя хлебать? Спасибочки. Если не терпится поговорить с этим баламутом – катись один.

– Могу и один.

– Только передай ему, что пока не проведет обратный обмен, пусть мне на глаза не показывается.

Славик не уходит, ждет – видимо, надеется, что страсти утихнут и они вдвоем отправятся на поиски Бориса. Пусть ждет. У Гены нет желания видеть Орехова, да и Славик уже надоел. Он садится в автобус и едет к себе. В свою комнатку.

А собственно, чем плоха его комната? Когда вселялся – страшно было смотреть, а после ремонта потеплела, ожила. Для себя делал. И побелочка ровная, и обои веселенькие, наклеил – и словно площадь прибавилась. К подоконнику стол откидной прикрутил – красиво, удобно и места не занимает. Со временем можно и кровать такую же смастерить. Ведь не косорукий какой-нибудь, не чета некоторым штатским. И нечего слишком расстраиваться. Из центра, конечно, проще перебраться в отдельную квартиру, но что поделаешь, если с дерьмом связался. Урок на будущее.

Славик возвращается неожиданно быстро, чуть ли не следом. Гена и чаю не успевает попить, а он уже барабанит в дверь.

– Ну и лопухи, мы с тобой!

– Особенно я. Нашел с кем дела заводить.

– Не в ту сторону гнешь, юноша.

– Да не юли ты, выкладывай, где он прячется, или уговорил не выдавать?

– А мы ушки развесили, глазки такие доверчивые, у-тю-тю-тю…

– Ты что, пьяный?

– Я когда Борису рассказал, у него челюсть отпала. Никуда он не собирался возвращаться, он и не видел любезную Надежду Александровну после развода.

– Не понял.

– А если не понял, то незачем паниковать. Ленке названивать начал.

– А он не врет?

– Ему-то какой смысл.

– Ну и лиса, если так ловко провела. Всем лисам лиса.

– Она самая, Патрикеевна. Даже Борис не ожидал от нее такого финта. Ох, нелегко тебе будет въехать.

– А ты чему радуешься?

– Мне-то с чего радоваться. Констатирую.

– Ничего, мы тоже не лыком шиты, ключи у меня есть, завтра в рабочее время завожу вещи и устрою ей такой рай, она у меня первая размениваться побежит, если по-доброму не захотела.

5

На следующий день поездка срывается.

На работе поджидают начальство из треста. Гена отлучками не злоупотреблял и отпроситься имеет полное право, предлог найти нетрудно, однако ему самому хочется присмотреться к высоким гостям. Он почти уверен, что кроме привычных проверок у начальства должно появиться дельце конкретно к нему. По радио передавали о неожиданных трудностях уборочной страды, о сорванных сроках, а у него на котельной работает слесарь, умеющий водить комбайн. Трест уже отправил людей в колхоз, но появился слушок о новом наборе, значит, заберут его слесаря. Заберут, не спросив согласия, и присутствие Гены ничего не изменит. Но слесарь-то все-таки его. И потому выгоднее предложить самому, не дожидаясь приказа. Проявить сознательность и заодно поближе познакомиться с влиятельными людьми. Небесполезно. Мало ли что он не планирует задерживаться в системе этого треста, как узнаешь, куда повернет завтрашняя дорога и что там за поворотом, может, именно это знакомство и пригодится. А уж он постарается, чтобы его запомнили не болтуном, а деловым человеком. Он не намерен стелиться перед ними и заглядывать в рот, они сами начнут его расспрашивать, хотя бы из вежливости, а у него найдется что ответить.

А комната? Может, и к лучшему, что нет времени?

Жена Орехова наверняка их ждет, и разговор после вчерашнего фокуса может получиться излишне горячий. А надо спокойнее.

Он звонит Славику и договаривается перенести поездку.

И попадает в цель. Все выходит как по писаному: вовремя появляется рядом, чтобы не примелькаться, но сразу же оказывается на глазах, в нужный момент подключается к разговору и, уж совсем негаданно, заполучает дополнительную запорную арматуру, пока, правда, на словах, но слова достаточно весомые, сам главный механик пообещал. Как в сказке. Случайно приходит в голову сказать, что этот бывший комбайнер сидит у него на ремонте арматуры, подпустил, чтобы дать почувствовать на какую жертву идет ради общего дела. А механик тут же успокаивает:

– Будет все, что попросишь. Исходя из наших возможностей, разумеется.

– Что я, грабитель? – смущается Гена. Смущается от чистого сердца – слишком неожидан поворот и щедр подарок. Он может перебиться без этой арматуры, другим она нужнее, но запас карман не тянет, и главное, что трестовские тузы увидели в нем хозяина. Чем больше берешь, тем больше уважают.

6

Вещи они привозят на такси. Не слишком тяжелые, всего-то чемодан и рюкзак с рабочей одеждой, но такси все-таки представительнее, тормознуть с шиком у подъезда, чтобы все видели. Славик подсказал, и Гена согласился, хотя и подозревал, что помощничку просто лень толкаться по автобусам.

Гена достает ключ, но для начала решает проверить, нет ли Ореховой дома, и нажимает на звонок. Им отвечает лай, громкий и не очень приветливый.

– А собачку-то мы, Генаша, не учли.

– Может, она тебя вспомнит, ты же играл с ней.

– Кто ее знает, хотя бы сахару кусок прихватить для начала дипломатического разговора. Давай попробуем приоткрыть немного дверь.

– Это ведь щенок еще, – бормочет Гена, стараясь успокоить и Славика, и себя.

Он понимает, что утешение неубедительно и даже глуповато, но ничего не может с собой сделать, расписаться в собственном бессилии перед хитрющей бабой у него нет сил.

– Я оставлю узенькую щелочку, и посмотрим, как поведет себя псина, – оправдывается он.

Но ключ не подходит. Гена приседает, рассматривает скважину, пробует еще раз вставить ключ… Бесполезно, замок заменен. Надежда Александровна и здесь переиграла его. Он поднимается с корточек, поддает носком ботинка рюкзак и понуро смотрит на Славика, молчит, опасаясь, что его бросят одного возле запертой двери.

– Мне кажется, разумнее всего оставить вещи у соседей. Пусть народ привыкает. И отношение к потенциальному противнику не мешает узнать.

Гена молча соглашается, он все еще заторможен после урока с дверью. И выбирать ему, собственно, не из чего – не тащиться же с вещами через весь город восвояси.

На площадке третьего этажа на их звонки не ответили.

– Пойдем наверх.

– Почему именно вверх? – спрашивает Гена, задетый уверенностью Славика, но вспышка самолюбия быстро гаснет, и он уже оправдывается: – Вниз все-таки проще.

– Мало ли что проще. Нам нужна объективная информация, а поводы поворчать на того, кто живет над тобой, всегда найдутся. Верхний сосед и топает у тебя над головой, и половики трясет с балкона, когда у тебя белье развешено, и затопить может. Когда нижний обижается на верхнего – это вполне естественно. Согласен?

– Согласен.

– Значит, если мы пойдем на второй этаж, нам нарисуют внешний портрет: скажут, какая она хозяйка, часто ли бывают у нее гости и т. д. А на четвертом нам выдадут психологическую характеристику. Если, к примеру, твоя будущая соседка по коммунальной кухне раздражительна – значит, замучила их скандальными визитами или стуком железным предметом по батарее.

– А почему не шваброй в потолок?

– Потолок самой белить придется, а если нервы подкачают – и штукатурить. Ты совсем не разбираешься в психологии городского человека.

И этот туда же. Давно ли из грязи вылез. Если его Канск считать городом, то что же тогда деревня. Нахватался мудреных словечек от Сережи с Вадимом, пообтерся возле пройдохи Орехова – вот и вся городская психология. Стоит выдрючивается, а спать пойдет в «кошару» на казенных простынях под надзором вахтерши. Как он при девочках себя называет – экзистенциалистом, что ли, язык сломать можно. Пусть называет, пусть успокаивает себя, если не надоело ходить в мальчиках при разных проходимцах, говорить чужие слова и перетаскивать чужие вещи на чужих новосельях.

А Славик, не подозревая о его раздражении, довольнехонько улыбается.

– Пойдем, что ли?

– На кой дьявол мне твоя информация, когда и без нее все ясно, – ворчит Гена, поднимаясь по лестнице.

– Информация – залог успеха, это девиз большинства процветающих японских фирм.

В квартире, выбранной Славиком для сбора данных, никого не оказывается. Гена стоит на верхних ступеньках лестницы и, облокотясь на перила, ждет с безучастным видом. А Славик завелся, хлопочет, словно за кровное. И добивается своего. Из третьей квартиры выходит пожилая женщина. Обзывая Гену закомплексованным скромником, он объясняет ситуацию, просит приютить вещи и, получив разрешение, нисходит на улыбки и благодарные слова.

– Что же ты информацию по японскому методу не стал собирать?

– Не все сразу, скажи спасибо, что от вещей избавились. – И, помолчав, добавляет: – Может, и навсегда. А что, вдруг они из одной шайки.

– Кончай шутить.

– Я серьезно, в чемоданчике-то небось все богатство?

– Ладно тебе, – отмахивается Гена, – давай думать, как дальше быть.

Следующую попытку они решили провести вечером, но не сразу после работы, а часам к девяти, чтобы с гарантией застать дома, но и за вещами зайти было не поздно.

Когда они подошли к дому в окнах квартиры горел свет.

– Теперь мы ее тепленькую в гнездышке возьмем.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнул, – опасаясь спугнуть удачу, осаживает Гена, хотя освещенные окна успокаивают и его. Он вообще собран и, в отличие от утреннего визита, готов ко всему.

На звонок им снова отвечает собачий лай. Они ждут, рассчитывая, что следом за собакой к двери подойдет хозяйка. Лай не унимается. Гена вторично нажимает на звонок. Собака заливается еще громче.

– Дави сильнее, пока ей не надоест эта серенада.

– Кто там? – наконец-то раздается за дверью, но голос не женский, а мальчишеский.

– Это я, дядя Гена, ваш новый сосед, открой, пожалуйста.

– Мамы нет дома, и открывать она никому не велела.

– Как «не велела»! Я же ваш сосед.

– Не велела, и все, – упрямится Юрка, а после паузы добавляет: – И откуда я знаю, кто вы, мне сквозь дверь не видно.

– А ты открой, – подсказывает Славик.

– Много хотите.

Продолжать уговоры бессмысленно. Если он даже и откроет, с ним ничего не решишь, – нужна мать. Они поднимаются на четвертый этаж и просят подержать вещи еще день.

– Да ради бога, место не пролежат, – отмахивается женщина от извинений. – Только странно как-то, я ее полчаса назад видела, она собаку выгуливала.

– Может, у соседей?

– Она ни с кем особенно не дружит. Но в такое время надолго не уходят. Может, подождете у меня?

Гена отказывается. Не хочется надоедать, к тому же он почти уверен, что Орехова прячется дома.

Спускаясь вниз, он звонит еще раз. И снова отзывается Юрка.

– Давно мать ушла? – спрашивает Гена.

– Недавно. – Однако отвечает мальчишка не сразу, а после раздумья. Или подсказки.

На другой вечер Гена едет один. И все повторяется: сначала залаяла собака, а после настойчивого звонка, мальчишеский голос сообщил, что матери дома нет. Гена уже не упрашивает впустить его, не интересуется, где мать и когда она вернется, он идет в столовую, потом смотрит кино, а после кино снова звонит и обещает повторить визит часика через три. Торчать возле дома до полуночи он не собирается, но пусть мадам понервничает. А сам он поднимается на четвертый этаж, чтобы еще раз извиниться за вещи, которые загостились в чужой квартире и на всякий случай поискать подход к хорошему человеку. Война с Надеждой Александровной затягивалась, и не лишне было позаботиться о союзниках.

Старушка встретила его сочувственной улыбкой и сразу же поинтересовалась:

– Как наши успехи, все утряслось?

– Нет, все по-старому. Давайте хоть познакомимся. Меня зовут Гена. Я одно время работал вместе с Борисом Николаевичем. Он для нас вроде учителя был.

– А меня Елизавета Петровна. Боренька – прекрасный человек, всегда поздоровается, если по лестнице вместе поднимаемся, обязательно сумку заберет и отдаст только возле двери.

– Он и нам всегда помогал.

– Есть в нем что-то от прежних мужчин, этакое рыцарское, теперь уже, простите, вымирающее. Оттого и женщины любят. А вот супруга, да что я вам буду говорить, сами видите.

– Через закрытую дверь не очень рассмотришь.

– Не знаю, что вам и посоветовать.

– Ничего, разберемся, бог даст. Вечером не могу застать – попробую с утра зайти.

Про утро он говорит случайно, как бы для красного словца, но быстро прикидывает, что утро действительно то время, когда Орехова обязательно должна быть дома. Странно только, почему раньше не додумался. И Славик не подсказал.

– Утро вечера мудренее, – радостно говорит он и прощается с Елизаветой Петровной.

По дороге домой, а потом и в постели, мучаясь от непривычной бессонницы, Гена многократно прокручивает план утреннего визита, просматривая его со всех сторон, чтобы избежать случайностей. Если Орехова вечерами отсиживалась дома и не пускала его в квартиру, это же самое она может повторить и утром. Значит, звонить не стоит. Надо заставать ее врасплох, стоящую с ключом возле двери. Тогда ей некуда будет отступать.

Утром он просыпает, немного, минут на двадцать, но это почему-то вводит его в лихорадочное возбуждение, и, не позавтракав, он бежит ловить такси. Но спешка оказывается напрасной. В окнах Ореховой нет света. Гена сразу вспоминает вечерний разговор с Елизаветой Петровной. Неужели она предала его? Такая интеллигентная бабулька и такие непорядочные поступки. Неужели Славик прав, и он действительно не разбирается в психологии городских людей? «Кому же тогда верить!» – хочется крикнуть ему на весь двор. Но в это время в кухонном окне закрытой для него квартиры зажигается свет. «Все нормально, главное – не паниковать», – запоздало успокаивает себя Гена.

Для засады он выбирает площадку перед третьим этажом. Нужная дверь с нее не просматривается, но все хорошо слышно. Ожидание растягивается на долгие пятнадцать минут. И все-таки не бесконечные. Дверь хлопает. Гена бесшумно поднимается по лестнице, встает за спиной Ореховой и ждет, когда она запрет квартиру и повернется к нему лицом.

Он надеялся, что она испугается, увидев его, замечется, закричит, а потом станет оправдываться. Но Надежда Александровна разве что немного удивилась:

– У тебя дело ко мне?

– Небольшое, – пытаясь иронизировать, отвечает Гена.

– Юра передавал, что ты заходил к нам. А у меня приятельница ремонт развела, вот и пропадаю у нее. Я ей помогаю, она – мне, когда приспичит. Взаимная выручка. В нашем возрасте одиноким женщинам иначе нельзя. Так в чем дело?

– Вещи кое-какие привез.

– А где они? Не вижу.

– На четвертом этаже, у Елизаветы Петровны.

– Порядочная женщина. Иди, забирай, только побыстрее, а то на работу опаздываю.

И Гена послушно бежит на четвертый этаж, нервничает, слушая через дверь просьбы Елизаветы Петровны немного подождать, и вместе с тем чутко вслушивается – не застучат ли по лестнице каблуки убегающей Ореховой.

Но все обходится. Надежда Александровна, придерживая пса, проводит Гену в комнату. Лицо у нее спокойное, голос – ровный, словно ничего не случилось, обычная деловая встреча.

– Здесь кое-какие мои тряпки, ты не обращай внимания, вечером я все уберу. Давай договоримся так: сегодняшний день у меня расписан под завязку, а завтра после работы приезжай с остальными вещами и, наверное, с шампанским – надо же отметить новоселье. Устраивает?

– Угу. – На более полный ответ у Гены не хватает духу, голова у него идет кругом, он окончательно сбит с толку.

На остановку они идут вместе, как добрые соседи, и Надежда Александровна доверительно жалуется на мужа.

– Этот бабник снова меня обманул. И перед вами выставил бог знает кем. Сколько раз зарекалась не верить ни одному его слову. Ты думаешь, почему я не велю сыну дверь открывать? Боюсь. Тебе, конечно, трудно понять материнское чувство.

Гена вымученно улыбается. Ему вообще трудно понять ее, и не такое у него состояние, чтобы ломать голову над женскими переживаниями – сам напереживался, наглотался страху, как водички утопающий… Но выплыл же, перехитрил.

7

Трудная победа требует праздника. Гена звонит Славику. Секретарша Мария долго ищет его по кабинетам, но не находит. Однако услужливость ее не совсем бескорыстна, ей хочется выведать, как продвигается обмен. Откровенничать с Марией занятие безнадежное, и Гена вешает трубку. А похвастаться все-таки не терпится, и тогда он вспоминает, что давно не виделся с Галей – лучшего слушателя трудно представить: она знает и Бориса, и Елену, ей не придется растолковывать, какими хитрыми тропами он оказался в комнате Орехова, и вместе с тем можно быть спокойным, что история не дойдет до тех, кому ее знать не следует, хотя бы потому, что дороги их не пересекаются.

Галя не сразу узнает его по голосу.

– Звонишь редко, я уж думала, что и дружба врозь, комнату получил и зазнался.

– Я уже в новую переезжаю, в центр.

– Шустро ты.

– Уметь надо. Так приедешь?

– В новую, что ли?

– Пока в старую. Посидим, поокаем, чайку похлебаем.

Она обещает приехать к восьми, но заявляется на час раньше и застает его за уборкой. Появление дамы не очень-то смущает Гену, но Галя не приучена сидеть сложа руки, когда мужик ползает с тряпкой. Но мыть пол в выходном платье неудобно, и платья жалко. Она просит тренировочный костюм, чтобы переодеться. Переодевание заканчивается тем, что они оказываются в кровати, а пол остается недомытым.

Галя поднимается первой, но едва она успевает расчесать волосы, раздается стук в дверь. Она торопливо забирается в платье, ищет, куда бы спрятать чулки, только все равно: неубранная постель, недопитая бутылка вина на столе, ведро с перекинутой через край половой тряпкой – все это не для посторонних глаз.

А стук не прекращается.

– Кто там? – спрашивает Гена.

Гость не отзывается. Шуточки в стиле Славика. Гена открывает дверь и от неожиданности отступает назад. На пороге стоит сын Орехова. В руках у мальчишки чемодан и рюкзак, которые Гена оставил утром в своей новой комнате.

– Ты чей, мальчик? – сюсюкающим голоском спрашивает Галя.

Юрка поднимает на нее глаза, но не отвечает, ставит перед Геной вещи и четко, словно хорошо выученный урок, докладывает:

– Мама уехала в командировку и просила отвезти чемодан с рюкзаком, чтобы вы не беспокоились.

– Чтобы я не беспокоился?

– Мама просила отвезти, – повторяет Юрка и, не дожидаясь новых вопросов, уходит.

– Кто это? – спрашивает Галя, но уже не растерянно, а с некоторой издевочкой.

Гена молчит. Какое-то время он соображает, что ему делать, потом натягивает рубашку и, на ходу заправляя ее в брюки, бежит за мальчишкой. Но не догоняет.

– Он на машине уехал, я в окно видела, – объясняет Галя и не удерживается от вопроса: – Сколько лет твоей любовнице, если у нее такой взрослый сын?

– Дура ты!

– Еще какая.

– Это сын Бориса.

– А за рулем, значит, была его жена?

– Ты точно видела?

– Лицо не рассмотрела, но за рулем сидела женщина.

– В командировку, значит, уехала?

– Ловко придумала.

– Ай да Борис! Вот это я понимаю, настоящий мужик. Я сначала Ленку осуждала, а теперь понимаю. Настоящий мужчина и должен быть таким. Полюбил – и плевать ему на дачи и машины, портфельчик в руку и айда. Не каждый на такое способен. А ты бы, Генаша, смог так?

– Только проку мало от ее ловкости, я ей такое устрою…

– Ты о чем? Я тебя спрашиваю, смог бы ты, как Борис?

– Дерьмо ваш Борис!

– А на меня чего кричишь? Я тебе кто?

– Подсунул мне обменчик. Он свои делишки будет прокручивать, а я должен расплачиваться. На кривой захотели объехать, со мной это не пройдет. Сейчас позвоню ему и все выскажу.

– Ты объясни толком, что случилось?

– Я же говорил тебе, что на центр обменялся. Сегодня утром вещи отвез, а вечером – сама видела. На черта мне такая свистопляска!

– А мальчишку зачем впутывать? Мать, называется.

– Сейчас пойду и позвоню Борису. Ты подожди здесь, я недолго.

– Поздно уже, а утром отсюда трудно выбираться.

– Тогда пойдем провожу, на остановке как раз телефон есть.

Они приходят на остановку, но у телефона оторвана трубка, разговор с Борисом оттягивается. Галя, расстроенная приездом мальчика, ругает потерявшую совесть мамашу. Гена почти не слушает ее, насупленно молчит и не пытается скрыть дурного настроения. И добивается своего, Галя замолкает и садится в первый подъехавший автобус.

Ближайший телефон возле кинотеатра. Гена бежит туда, спешит, опасаясь, что накопленные упреки быстро перегорят. А когда наконец дозванивается, натыкается на радостный голос Бориса:

– Слушай, здорово, что ты меня разыскал. Есть приятная новость.

– Ну докладывай, чем ты еще можешь порадовать, – крепится Гена.

– Я нашел обмен – двухкомнатная в Железнодорожном районе и однокомнатная в Северном…

Орехов длинно и цветисто расписывает выгоды найденного варианта, не забывая при этом выставить себя заботливым и надежным товарищем. Гена не выдерживает, перебивает его и вываливает без разбора все накопившееся за последние дни, не виляя, не церемонясь, с какой-то пьяной жестокостью и безоглядностью.

– Мальчишку-то зачем впутываете! – кричит он напоследок, припомнив возмущенные слова Гали.

Борис отвечает не сразу. Гена слышит, как он просит кого-то из домашних подождать, потом в трубке раздаются неопределенные звуки, похожие на приглушенное перханье.

– Слушай, Гена, – начинает Борис и снова умолкает, чтобы прокашляться, – ты не совсем прав. По-твоему выходит, что я тебе все это подстроил и чуть ли не дирижирую действиями Надежды.

– Какая мне разница кто. Это уж вы сами разбирайтесь.

– Нельзя так. Поверь, что для меня это такая же неожиданность, завтра я позвоню ей на работу и узнаю: действительно она в командировке или темнит. Второе, кстати, вероятнее.

– Узнай заодно, когда она в отпуск собирается.

– В отпуске она уже была. До конца учебного года она вообще не должна отлучаться надолго. Но это ничего не меняет, если повела такую политику – значит, добром не кончится. Я уж и не знаю, как нам быть. Может, назад отыграем?

– В милицию пойду, другого выхода нет. Сначала принудительно вселюсь, потом принудительно разменяюсь.

– Слушай, ты прав, милиция ее успокоит, а мне и в голову такое не пришло. Молодец.

Голос Орехова наливается бодростью. Но у Гены нет ни малейшего желания слушать эти расшаркивания, он уверен, что все просчитано заранее на сто рядов, просто Борису потребовалась дурная шея, на которую можно перевесить неудобный хомут, и Борис нашел ее, а ему, Гене, ничего теперь не остается делать, как признать, что его одурачили, запомнить урок и постараться выкрутиться из проигрышного положения без лишних потерь.

8

Милиционер, «выделенный для вселения», всю дорогу подшучивает над ними, и языкастый Славик оказывается очень кстати. Потеряв надежду на мирный исход, готовый к любым выходкам Ореховой, Гена заранее позаботился о свидетеле (если возникнет необходимость) и прихватил сумку с инструментами: молоток, стамеску, отвертки и даже электродрель – все учел. Лежали в сумке и замки, один для комнаты, давно подаренный Борисом, и второй – для входной двери, купленный два дня назад. Гена показал милиционеру свой арсенал и попросил, чтобы тот при Ореховой дал разрешение на замену замков.

– Значит, не смогли с женщиной совладать без помощи органов, – смеется милиционер.

– С органами у нас вроде в порядке, но ваши все-таки надежнее, – внаглую льстит Славик.

И угадывает. Милиционер самодовольно ухмыляется.

– Молодая?

– Около сорока.

– Вполне приличный возраст, самый жадный, а вы растерялись.

– Да понимаете, – Славик показывает на Гену, – вот он собирается невесту в квартиру привести, ему нельзя, а я человек свободный, но мелковат для нее, боюсь опозориться.

Милиционер хохочет. Славик чувствует, что взял верную ноту, и разыгрывает из себя рубаху-парня.

Милиционер сам звонит в квартиру. Сразу же отзывается пес.

– Какой породы собака?

– Понятия не имею, но значительно крупнее болонки, – предупреждает Славик.

– Кстати, у жильца имеется полное право потребовать ее выселения.

– А вашей власти не достаточно для этого, чтобы лишний раз не беспокоить жалобами? – Славик, не маскируясь, щекочет самолюбие. И достигает цели.

– Вполне достаточно. Но я должен переговорить с хозяйкой домашнего животного, а ее пока не слышно. – Он звонит еще раз. – Придется взламывать дверь.

– А как же собака? У вас пистолет с боевыми патронами или холостыми?

– Холостыми стреляют только в цирке, а я не клоун.

– Извините, – торопливо соглашается Славик.

Гене кажется, что дружок его сильно переигрывает, он прижимает палец к губам, но Славик не замечает предупреждающих жестов.

– А ну-ка давай молоток с долотом, – громким начальственным голосом приказывает милиционер.

Гена протягивает раскрытую сумку. Милиционер берет стамеску, но, подумав, отдает ее Славику, а молотком простукивает дверь возле замка. И тут же слышится голос Ореховой.

– Кто там?

– Откройте – милиция!

– Подождите минуточку, я оденусь. Из постели подняли…

Довольно ухмыляясь, милиционер отзывает парней в глубь площадки и тихонько разъясняет:

– Я нарочно постучал. Она подслушивала под дверью.

– Предупредительный выстрел сделали, – подсказывает Славик.

– Правильно понимаешь. Сыграл на нервах. А если бы нервы выдержали – пришлось бы нам прекращать операцию, в жилом доме мы имеем право стрелять только в исключительных случаях.

– Тонко рассчитано.

– А вы думали, что даром деньги получаю?

Надежда Александровна выходит к ним в халате, но вид у нее совсем не заспанный.

– Чем обязана такой высокой чести?

– Требуется вселить… – Милиционер достает бумажку и читает: – Бочкарева Геннадия Владимировича.

– Он давно уже вселился. Гена, ты почему такой, зачем ты в милицию побежал? Я же тебе передала, что уезжала в командировку.

– Значит, со вселением никаких осложнений больше не будет?

– Нет, конечно, да их и не было.

– Тогда второй пункт. Завтра приду, проверю, чтобы собачки в квартире не находилось, поскольку имеется заявление Бочкарева.

– Я что, на улицу должна ее выгнать?

– Если завтра собаку не уберете – будете платить штраф.

– И сколько?

– Да сколько бы ни было, мы ведь не только оштрафуем, но и собачку с собой уведем. Так что советую не затягивать – дешевле обойдется.

– Между прочим, – припоминает Гена, – когда мы приходили в самый первый раз, собаки в квартире не было.

– Ну и что, она у мамы на даче гостила.

– А вы жалуетесь – девать некуда, нехорошо, гражданочка.

– Других претензий нет?

– Претензий нет, а вопросик небольшой имеется. У вас есть запасной ключ от входной двери?

– У меня один, а он пусть сам себе заказывает.

– Тогда, товарищ Бочкарев, ставьте свой замок, у вас, надеюсь, не единственный ключ?

– Четыре.

– Два отдайте гражданке Ореховой – и разрешите с вами попрощаться. – Он подносит руку к козырьку и уже с порога напоминает: – Насчет собачки я завтра загляну и проверю.

Милиционер уходит. Собака тявкает ему вдогонку и укладывается на циновку рядом с дверью в комнату Гены. Проход остается и перешагивать через нее нет нужды, но собачья морда лежит возле самого порога, и при желании она легко дотянется до ноги входящего. Собака украдкой рассматривает новоселов, а хозяйка, подчеркнуто не замечая их, молча проходит мимо и закрывает за собой дверь.

В отличие от его ухоженной и обжитой комнатки новая – и неудобна, и запущенна. Без ремонта не обойтись, прикидывает Гена, и делать его придется до переселения, потому что Орехова вряд ли разрешит заставлять вещами общий коридор. А пока в комнате ни прилечь, ни присесть. Единственное, что осталось в ней после Бориса, – недоделанный шкаф, напоминающий складской стеллаж.

Отрядив Славика на входную дверь, сам Гена занимается комнатным замком, берет на себя более сложную работу. Когда он включает дрель, перепуганный пес с визгом шарахается из коридора, летит под защиту хозяйки, словно капризный ребенок жаловаться. И тут же выскакивает Надежда Александровна:

– За что ты ударил щенка?

– Не трогал я его, он дрели испугался.

– Что он, дрели раньше не слышал! От страха он так не заскулит.

– Я же сказал… – начинает было Гена, но не договаривает, отворачивается и продолжает работу. Если женщина не желает понимать, то объяснять ей бесполезно, а если она хочет поскандалить, то единственное, чем ее можно успокоить, – молчанием. Этим премудростям учил его Борис давным-давно, когда еще сам жил в этой квартире с Надеждой Александровной.

Система срабатывает. Ореховой быстро надоедает смотреть на его спину, и она уходит, успокаивая пса: «Пойдем, Патрик, дядя злой, пойдем, миленький, к себе». Но победа дается не даром. Напускное спокойствие стоит нервов, и сразу после ухода Ореховой у Гены «летит» сверло. Запасного в сумке не находится, и комнатный замок остается неврезанным.

9

С ремонтом он решает не затягивать, раз уж дело стронулось с мертвой точки, значит, давление снижать нельзя, любая остановка может привести к тому, что все придется начинать сначала.

Необходимое для ремонта подобралось без особых хлопот: инструменты и кое-какие материалы он выпросил у себя на работе, что-то оставалось в старой комнате, что-то пришлось купить. Не хватало только обойного клея. Гена оббегал и магазины, и знакомых, наслушался всевозможных советов и без особой надежды завернул на работу к Славику.

Он не успевает раздеться, а его уже останавливают, окружают с расспросами. В управлении свеженькая новость, и одним из ее героев, на удивление Гены, оказывается – он.

На Бориса пришел донос. Прислала его, разумеется, Надежда Александровна. Написала в самых сочных красках о его развратном образе жизни. Поведала, что он, бросив больную жену и ребенка, ушел к молодой особе сомнительного поведения, но на этом не успокоился и продолжает обманывать уже новую сожительницу, ожидающую от него ребенка. Отсудив у оставленной семьи комнату, совершенно для него не нужную, потому что соблазнившая его особа жилплощадью обеспечена, он тайком обменял эту комнату с дружком своим Бочкаревым. Бочкарев переселился в ее квартиру, а свою, освободившуюся, совместно с Ореховым превратил в дом свиданий, и мало того, что сами пользуются этим подпольным борделем, но и сдают его на ночь жителям общежитий и неверным супругам. Для доказательства она описала, как подросток-сын, приехав повидаться с отцом, застал в комнате нетрезвого Бочкарева и полуобнаженную девицу.

Сочинение пришло в профком ТЭЦ, а там нашлась активистка, решившая справиться о новом работнике на его прежней службе, где его лучше знали. Исполненная жаждой справедливости, она позвонила в отдел кадров управления и, расспрашивая об Орехове, зачитала письмо. Ей, конечно, сказали, что в письме несусветная глупость, навет, истерика покинутой женщины, заверили что Борис Николаевич не только хороший специалист, но и глубоко порядочный человек.

Активистку успокоили, а сами пришли в возбуждение. Сначала шушукались женщины. Но веселенькой историйке, подобно огню, для поддержания жизни необходимы пространство и свежий ветерок, иначе все выгорит и потухнет. Мария-секретарша поделилась новостью с Бельским. Бельский рассказал у себя в отделе. И цепная реакция началась. Никто, конечно, не верил, что комната сдается клиентам. Но и в активности Орехова никто не сомневался. Тот же Славик, пока о письме и речи не было, не скрывал, что частенько берет у Гены ключи.

Если бы Гену предупредили, что его ожидает такой заинтересованный прием, он бы проехал мимо. Но никто не предупредил, и он вынужден отбиваться от желающих повеселиться возле чужих неприятностей.

– Болтовня, – раздражается он. – Неужели не ясно, что Борису сейчас не до приключений.

– Это из нас в его возрасте будет песок сыпаться, а он отхватил себе трепетную лань и сам вместе с нею помолодел. Да еще и фору даст нынешним мальчикам.

Гена не понимает, с какой стати Бельский намекает на возраст Бориса, если они почти ровесники, и кого он имеет в виду под «мальчиками». Уж не его ли? Может, Славик натрепался, что он, Гена, когда-то приглядывался к Елене? А может, и сам Борис приревновал? Но ни Славик, ни, пуще того, Орехов не станут откровенничать с Бельским.

– Кстати, вы знаете, что одного нашего сокола в Горном Зерентуе чуть не пристрелил ревнивый муж? – спрашивает Бельский, ни к кому не обращаясь. – Но ведь фокус в том, что мужик ошибся…

И опять не понятно, к чему эти безымянные соколы. Намеки Бельского туманны и загадочны, зато сам он со своей завистью – весь как на ладони.

Но именно у Бельского находится нужный Гене обойный клей. Гена у него не просит. Бельский сам узнает у кого-то и предлагает. Довольно-таки неожиданное внимание.

Но по дороге причина выясняется.

– Ну и как ваша сделка с Демидовым, состоялась? – спрашивает Бельский.

– Какая сделка? – не понимает Гена.

– А помнишь, когда играли в карты, рассказывал, что у тебя имеется приличный левый заказ?

В суете переселения Гена совсем забыл о намеченной реконструкции. Конечно, если бы ее начали, забыть бы не удалось. Но до дела так и не дошло, завязли в разговорах. Пока мечтали да раскачивались, подкатила осень, а когда навалился отопительный сезон, уже не до новаций, абы перезимовать. И реконструкцию внесли в план следующего полугодия, и то с оглядкой, вписали тоненьким карандашом, чтобы при случае незаметно стереть, если снова сил не хватит.

– Пока отложили до весны.

– А с Демидовым ты говорил?

– Зачем. Сроки определим, тогда и поговорим.

– Ты имей меня в виду на всякий случай. Вадим, вероятнее всего, откажется, а мне деньги нужны, в долгах увяз.

– Я и не собираюсь его уговаривать. Какая мне разница, с кем работать.

Но здесь Гена лукавит. Работать с Демидовым не сладко, так ведь работать, а не чаевничать. Зато будет полная гарантия: и в расчетах не напутает, и документацию грамотно оформит, и дело проведет самым коротким и дешевым путем, и, кроме того, помогая Демидову, сам чему-то научишься, если рот не будешь разевать.

А Бельский ждет.

Связываться с ним у Гены нет никакого желания. Но и отказывать не время – не Демидов обещал поделиться клеем. Не велика услуга, но все-таки…

10

Чтобы не таскаться с клеем из одного конца города в другой, Гена решает завести пакет сразу в новую комнату, а заодно и проверить: не приготовила ли Орехова очередной подарок. Она и замок могла заменить или еще что придумать, ума на пакости ей не занимать. Чем ближе подходил он к дому, тем навязчивее становилась тревога. Но ключ легко вошел в замок, и дверь легко открылась, даже привычного тявканья не раздалось, разве что по-прежнему шибало псиной.

Но предчувствие не обмануло. Сюрприз ждал его в комнате. Конструкция, напоминающая складской стеллаж, в его отсутствие превратилась в самодельную «стенку». На каждой ячейке появились дверцы из полированной плиты, навешенные на дефицитные рояльные петли, подогнанные пусть и не очень тщательно, но без бросающихся в глаза перекосов.

Гена смотрит на обнову и ничего не может понять. Голова отказывается искать объяснения этому невероятному превращению. Из любопытства он открывает крайнюю дверцу. Внутри сработано намного топорнее – из неструганых перегородок торчат пробитые насквозь гвозди, фанерные полки покороблены. Сами собой приходят соображения, что и как можно переделать. Но переделывать можно только собственную вещь. А чья эта? И как она здесь появилась?

За ответом надо идти к Ореховой.

– А что, нравится? – спрашивает Надежда Александровна.

– Грубоватая работа.

– Ты, наверное, привык к импортным гарнитурам?

– И все-таки откуда это взялось? – повторяет Гена вопрос.

– Мастера сделали. Сосватала я их давно, еще до всей этой канители, а вчера они пришли. Я женщина деловая. Уговор для меня – дороже денег. Аванс они еще раньше получили.

– А дальше что?

– Плати шестьсот рублей и пользуйся!

– Сколько-сколько?

– Шестьсот, глухой, что ли?

– Может, шестьдесят?

– Ты что, издеваешься?

– А ты?

– Да здесь материала на четыре сотни и на столько же работы.

– И это ты называешь работой? – Гена открывает дверцу и указывает на полку: – Занозы упаришься вытаскивать после такой работы. Если хочешь посмотреть, что называется хорошей работой, – съезди в мою комнату и посмотри, что я Борису оставил.

– Нечего мне делать в вашем бардаке. Еще заразу какую подхвачу.

– Как хочешь. Только я торговаться не намерен. Менялся я с Борисом, с ним и определим – кто кому должен.

– Этот развратник отсудил у меня комнату, а мебель принадлежит мне и сыну.

– Ну и забирай ее себе. Дарю на бедность.

– Как я ее заберу? Она же капитально встроена.

– Сама говорила, что ты деловая женщина.

– В общем, так. Базарить я с тобой не собираюсь. Я знала, что этим кончится. Не хочешь добровольно, заплатишь по суду.

– Ну это мы еще посмотрим.

– Как миленький заплатишь.

Она круто разворачивается и уходит. Гена намеренно громко смеется ей вслед. Он уже знает, что надо делать.

Вычислив время, когда Орехова на работе, а Юрка в школе, он отпрашивается у своего начальства, приезжает, осторожненько, чтобы не поцарапать полировку, разбирает шкаф и складывает его по частям аккуратными стопочками в коридоре, даже шурупы собирает в полиэтиленовый пакет, но оставляет его у себя, чтобы вручить в присутствии представителя власти.

Работает он без перекуров и за три часа успевает вынести шкаф и закончить врезку замка. Возле подъезда он встречает Елизавету Петровну с четвертого этажа.

– Ну как обживаетесь? – спрашивает бабушка.

– Все отлично! – отвечает Гена.

Настроение у него приподнятое, и незаметно для себя он начинает петь.

Вечером к нему заявляется Борис.

Когда в дверь постучали, Гена подумал, что идет открывать разъяренной Надежде Александровне, и заранее придал лицу невозмутимое выражение, собираясь сказать нечто вроде – какими судьбами, в такой поздний час, уж не случилось ли чего. Хотелось еще сильнее разозлить ее.

Но пришлось утешать.

Усталый, потерянный, совершенно непохожий на себя, Борис плюхается на стул и с каким-то собачьим подвывом кричит:

– Не пойму, чего она добивается! Убей меня – не пойму. У тебя случайно выпить нет?

Гена видит, что Борис уже успел принять. Раньше за ним такого не замечалось. Если и выпивал, то исключительно ради деловых знакомств или с девицами, и то осторожно, а в одиночку, с тоски, да чтобы еще выпрашивать – никогда.

– Было до вчерашнего дня, да Славик завалился. Разве после него уцелеет.

– Знаешь, какую телегу она сочинила про меня?

– Знаю, был вчера в управе.

– И туда дошло. Но бог с ней, с управой, за последний год мои косточки там и перемыли, и выполоскали. Меня другое бесит – какого дьявола мои теперешние коллеги носятся с этой писаниной.

– Неужели поверили?

– Нет, конечно, последним идиотом надо быть, чтобы поверить в такую галиматью. Но не нравится мне это.

– Кому такое понравится?

– Эта стерва не остановится. Она и Ленке на службу может написать.

– Кто ее знает. От нее все можно ожидать. Она и мне подарочек приподнесла. Потребовала шестьсот рублей за мебель.

– Какую еще мебель?

Гена рассказывает историю появления в его комнате полированной «стенки».

– С мастерами, значит, договорилась. – Борис заходится плачущим смехом. – Ну молодец, эти полки я сгородил три года назад. И полировки я натаскал. Помнишь, в управе ремонт делали? Смотрю, Тарасов прикручивает к багажнику что-то плоское, завернутое в бумагу. А я что – хуже его? Собирался закрыть, да руки не дошли.

– Значит, полировка ворованная?

– Ты имеешь в виду, есть ли на нее документы? Есть, Генаша, Надежда такие штучки наперед видит. Но городьбу начинал я, уже и дверцы напилил, они на балконе лежали, шарниров достать не мог.

– Я сразу понял, чья работа. Фасад еще туда-сюда, а внутри как в дачной времянке. В деревне сортиры лучше отделывают. Привыкли заботиться о внешнем лоске. Да что теперь говорить, я разобрал по досточке и сложил у нее под дверью эти шестьсот рублей.

– Слушай, ты молодчина! Лучше с ней не связываться.

– Поздно предупреждаешь – уже связался. Теперь надо думать, как развязаться.

Гена специально задевает Бориса, но тот упорно не замечает уколов и переводит разговор на свои беды.

– Коварная баба. Откуда что взялось. Последняя телега, например. Зачем? Все, что хотела, получила. Все ей оставил. Вроде бы и успокоиться пора. Какая ей польза от моих неприятностей? Выживет меня с работы, уйду в какую-нибудь шарагу, и станет она получать тридцать рублей по исполнительному листу.

– В будущее смотрит. Алименты все равно скоро кончатся, четыре года она перебьется, а дальше ты один будешь страдать.

– Вот именно, кровная месть…

И вид Бориса, и голос его – откровенная мольба о сострадании. Но у Гены ни сострадания, ни жалости. Не верит он ему. Пусть рассказывает другим про свои несчастья и перед другими разыгрывает из себя жертву, перед теми, кто не видит, что жертва эта прежде всего рассчитывается за собственные удовольствия. Но с какой стати за эти удовольствия должен платить он, Гена?

Борис продолжает свои излияния. А Гена прислушивается к шагам в коридоре. Ему почему-то кажется, что с минуты на минуту должна ворваться Надежда Александровна, не может она не приехать, не в ее это характере. Влетит она, разъяренная, и увидит муженька, то-то выйдет разговорчик, будет чего и посмотреть, и послушать, и прояснить кое-что можно будет.

Но Орехова не приезжает.

11

Если не приехала – значит, должна позвонить, узнать рабочий телефон для нее не проблема. Гена ждет. Звонят из треста, звонит Славик, звонит жена сменного электрика – Орехова затаилась. Он начинает нервничать. Не нравится ему неожиданное затишье, и сразу после работы он едет на разведку.

Разобранный шкаф покоится в коридоре, разложенный на все те же аккуратные стопочки. Орехова даже и не прикасалась к нему. Дверь в его комнату целехонька, и в комнате ничего не изменилось. Гена немного обескуражен, не может он поверить, что соседка оставила его выпад без ответа. Он слышит, как Орехова проходит на кухню, и отправляется на переговоры.

– Видите, как все складно получилось, а вы боялись, – говорит Гена, стараясь выдержать невинно-шутливый тон.

– Куда я дену этот хлам, чулок об него уже порвала.

– В комнате можно поставить или на дачу увезти. Дача у вас приличная, места в ней много.

– Без советов обойдусь.

– Дело хозяйское.

Орехова поворачивается к нему спиной и сосредоточенно строгает на терке морковь. Она словно забыла про шестьсот рублей, которые требовала за шкаф. Или сдалась, или выжидает подходящий момент, чтобы ужалить побольнее. Гена не очень верит в покорное смирение, но напоминать о деньгах воздерживается, не хочет лишний раз дразнить – может, и вправду обойдется. Орехова трет морковь, подчеркнуто не обращая внимания на Гену, но стоит ему направиться к выходу, и она заговаривает:

– Что же ты – шкаф разобрал, а про пол забыл? Я тебе его не дарила.

Гена останавливается, не совсем понимая, о чем идет речь, ждет, когда Орехова объяснит, но она замолкает, и ему приходится спрашивать.

– Что я еще должен?

– Деревоплита с пола мне и самой пригодится, – говорит Орехова, по-прежнему не оборачиваясь.

– А может, и двери снять, и рамы выставить?

– Двери и рамы казенные, а плиту для пола я сама покупала, документы у меня в сохранности. Так что пока ремонт не начал, советую снять ее, потом неудобно будет.

– Нет уж, снимай сама, если на то пошло, – говорит Гена, надеясь, что все кончится простой угрозой.

– Юрка, иди быстрей сюда!

Мальчишка не заставляет себя ждать, вбегает на кухню и встает между матерью и Геной. В глазах его откровенная ненависть и решительность.

– Найди топор, – объясняет Орехова, – и отдери плиту с пола. Потом отвезем ее на дачу.

Гена не вмешивается, прислонясь к косяку, смотрит, как уродуют его комнату. Топор мальчишке явно не по руке. Пытаясь убрать плинтус, он сначала царапает пол, Потом пробует подцепить его со стороны стены и скалывает штукатурку. Мать топчется рядом, кричит на него, но делу ее крик не помогает. Юрка нервничает, торопится, и обламывает угол плиты. Орехова вырывает у него топор, пробует сама, но и у нее ничего не получается. Бросив топор, она убегает к себе и возвращается с клещами. Пробует начать с вытаскивания гвоздей и снова натыкается на осложнение – шляпки вбиты так глубоко, что с клещами к ним не подобраться, она старается подковырнуть их топором, топор срывается и оставляет на полу глубокий след. Вторая попытка заканчивается новой царапиной. Нервы у нее не выдерживают, и она всаживает топор в пол…

– Пойдем, сынок, пусть он подавится этой плитой.

– Менять придется, – на всякий случай предупреждает Гена.

Орехова словно не слышит его и, отшвырнув с дороги обломок плинтуса, уходит. Изрубленным полом она вроде как отомстила за шестьсот рублей, не полученных за шкаф. Но Гена совсем не уверен, что для нее этого достаточно.

Выйдя на улицу, он звонит Борису, ему все-таки лучше знать повадки бывшей супруги.

– Правильно сделал, что рассказал, – говорит Орехов и предупреждает: – Она, вероятнее всего, подала в суд. Я завтра позвоню туда и узнаю.

– А если подала – мне что делать?

– Подавай встречное заявление. Испорченный пол, штукатурка – имеешь полное право. Только свидетелей найди.

Борис угадал. Заявление Ореховой лежало в суде. В свидетельницы Гена решает позвать соседку с четвертого этажа. Елизавета Петровна встречает его с привычным вниманием, но, услышав про суд, морщится.

– Извините, Гена, но я не могу. Попросите кого-нибудь другого.

– Я никого не знаю здесь. А от вас ничего страшного не потребуется, только подтвердить. Сейчас спустимся, и я вам покажу, что она там насвинячила.

– Нет, увольте, не люблю я эти склоки.

– Так не я же склоки развожу. Не я начал.

– Я знаю, характер у Надежды Александровны тяжелый, но можно, наверное, обойтись без суда. Молодой человек – и вдруг судится с женщиной – некрасиво как-то.

– А что мне остается делать?

– Не знаю. Борис Николаевич более достойно вышел из этого положения.

Напоминание о достоинствах Бориса отбивает желание продолжать разговор. Просвещать интеллигентную бабулю насчет видимости этих достоинств уже поздно, и в склочники можно попасть, да и времени на бесполезные разговоры у Гены нет.

От Елизаветы Петровны он отправляется в ЖЭК. Этот путь ему нечаянно подсказал Бельский, когда, с обычной своей барственностью удивился, что Гена собирается сам делать ремонт, зачем, мол, возиться в грязи, когда можно использовать специальную службу, которая и материалы найдет, и качество обеспечит. Ни в добротные материалы, ни в качество работ ремонтников Гена не поверил. Его заинтересовало другое: если заключить с ними официальный договор, то бумага лучше любых свидетелей подтвердит, какие затраты потребовались на приведение комнаты в порядок. И не беда, если казенные мастера сделают что-нибудь не по его вкусу. Он уже раздумал жить в этой комнате. Никаких обоев, никаких встроенных шкафов ему не понадобится. Придаст комнате товарный вид и сразу же, не заселяясь, начнет искать обмен.

Бельский напутал. Ремонтной бригады в ЖЭКЕ не было. Гену отсылают в соседнее ремонтно-строительное управление, но предупреждают, что и надежнее, и выгоднее нанять шабашников. Гена благодарит за совет. Ему даже немного стыдно, что его принимают за человека, не способного справиться с таким пустяком без посторонней помощи! Он не глупее этих конторских наседок и знает, что собственные руки надежнее любых шабашников, но не объяснять же кому попало, что ему нужен документ.

Бригаду он все-таки находит. И бумаги оформляет как положено. Вид у работничков весьма подозрительный, но он почти радуется этому – пусть попугают Надежду Александровну. Он и на завышение объема работ смотрит сквозь пальцы, надеясь, что платить придется не из своего кармана.

Копию полученного документа он прилагает к заявлению и несет в суд. И уже там, полагая, что таиться нет смысла, спрашивает о порядке принудительного размена, но ничего утешительного для себя не узнает. Совсем молодая девица-адвокат, насмешливо щурясь, бойко перечислила ему длинный перечень условий. Оказывается, Орехова вправе отказаться от квартиры в другом районе, и этаж она может забраковать, и площадь должна соответствовать. Но больше всего удивляет Гену, что до постановления о принудительном размене между соседями должно быть не менее трех судебных разбирательств.

– Этак у нас и до драки дойдет, – вырывается у него.

– Рассмотрим и драку, – невозмутимо отвечает девица, – драки разные бывают, после некоторых могут обеспечить и казенным домом на определенный срок.

Гена видит, что не нравится ей. Девица, скорее всего, вековуха и обижена на всех мужиков. С такой внешностью не адвокатом надо работать, а оперативником на барахолке, быстро бы всех спекулянтов разогнала.

12

Но первое разбирательство проходит очень быстро.

Не потому ли, что ведет его мужчина?

Когда Орехова начинает заверять, что стенка стоимостью в четыреста пятьдесят рублей превращена в гору исковерканных досок, а Гена утверждать, что выстроенный шкаф, за который Орехова требовала не четыреста пятьдесят рублей, а шестьсот, аккуратно разобран и сложен в коридоре, судья предлагает прервать заседание, сесть в машину и осмотреть все на месте. Орехову решение судьи не пугает, держится она уверенно, и тогда начинает волноваться Гена – уж не прогулялась ли она своим топориком по разобранному шкафу? Он пробует успокоить себя: в конце концов, всегда можно определить, что надрубы свежие, и не дураки же сидят в суде, должны понять, что ему нет смысла махать топором перед подачей жалобы. Собственная логика представляется ему железной, но страх пропадает только в квартире возле нетронутых стопок полировки.

Судья и заседатель осматривают детали шкафа. Конечно, отверстия от шурупов полировку не украшают, но они неизбежны при любой сборке. Обращается внимание и на сучковатые неструганые стояки. Гена не вмешивается, молча наблюдает за осмотром, слушает каждую реплику, ловит интонации фраз и выражения лиц. А когда понимает, что судьи на его стороне, достает из портфеля пакет с шурупами и кладет перед Ореховой.

– Вот, все до единого, в полной сохранности.

– Подавись ты ими! – кричит она и поддает пакет ногой.

Шурупы разлетаются по коридору.

– Не надо, мама, – шепчет Юрка, прижимаясь к ней.

– Да что это такое! – кричит Орехова со слезами в голосе. – Что за произвол! Вламываются в квартиру кому не лень, пугают ребенка, после чего у него начинается ночное недержание мочи. Я до Верховного суда дойду, если потребуется.

Юрка жмется к матери. Он совсем не смущен, что посторонние люди слышат о его позорной для любого мальчишки слабости. Взгляд его налит недетской злобой. И Гена вспоминает, как три дня назад они столкнулись в коридоре и Юрка прошипел ему в лицо: «Я еще отомщу тебе за Патрика. Живым ты из нашей квартиры не выйдешь».

– Пойдем, сынок, пусть они договариваются без нас.

Орехова захлопывает за собой дверь, и оставшиеся в коридоре отчетливо слышат, как смачно, на два оборота, поворачивается ключ в замке.

Если бы не эта выходка, суд, может быть, попытался бы их примирить или признать ущерб равноценным, но решение оказалось полностью в пользу Гены, и он был уверен, что пятьдесят рублей, которые Орехова должна была выплатить, назначались не за испорченный пол, а за распущенные нервы Надежды Александровны.

Однако участвовать в повторении такого спектакля, не только за пятьдесят, но и за пятьсот рублей, у Гены нет желания.

13

Славика такие приключения веселят.

– Теперь она будет тянуть волынку до свадьбы сына, чтобы делить квартиру на три семьи.

– Помолчал бы ты, – ворчит Гена, жалея, что приехал и рассказал.

– Женит его на девочке из деревни и пропишет всю ее родню, а потом приступит к разделу…

Славику лишь бы позубоскалить. А Гена злится, шутки шутками, но все идет к тому, что Надежда Александровна и впрямь затянет обмен до морковкинового заговенья. И помешать ей Гена не сможет. Единственное, что ему остается, – повторить трюк Бориса, обменять комнату втайне от Ореховой. Но для этого надо искать одинокую старушенцию с квартирой, желающую переселиться в центр или заработать на обмене.

Но где ее искать?

Гена просит знакомых присмотреться и порасспрашивать в своих районах. Старается и сам. Ищет так настойчиво, что едва не попадает в неприятный переплет.

Увидев на почте очередь за пенсией, он встал купить открыток и завел простенький разговор с симпатичной старушкой. Пока находились на людях, она охотно поддерживала беседу, но когда он догнал ее на тротуаре и попытался продолжить знакомство, пенсионерка поджала губы и, как показалось Гене, забегала глазами в поисках милиционера – испугалась, что ее ограбят. Его аж в краску бросило, оправдываться начал:

– Да что вы, бабуля, за кого меня принимаете…

– Иди, парень, своей дорогой, иди, родной, – зашептала она, не то успокаивая, не то предупреждая.

И Гена пошел – от греха подальше.

Искал далеко, а нашлось рядышком.

Работал у них сторожем пенсионер Меркулов. Гена с ним и парой слов не обмолвился, разве что здоровался, так же, как с другими сторожами, нисколько не выделяя. Старик подошел сам – понадобилось вставить стекло в балконную дверь.

– Захотелось соленой капустки достать, а дверь примерзла – давно не открывал, дернул, стекло и зазвенело.

Чтобы не отказали, дедок старался разжалобить молодого начальника: одинокий, мол, старуху похоронил, сыновья – один офицер, другой в Средней Азии застрял, даже в отпуск не приезжает, к себе зовут, да куда со слабым здоровьем климат менять.

– Конечно, конечно, – соглашается Гена, прикидывая, откуда снять слесаришку: отказать неудобно, а отрывать от дела хорошего работника – жалко.

– А как зимой без стекла, – продолжает проситель, – батареи еле теплятся…

И тут словно кто-то подталкивает Гену – это же именно то, что требуется, протяни руку и забирай, только не дергайся, иначе спугнешь.

– Людей у меня сейчас нет. Но не замерзать же вам? Придется ехать самому.

– Вот спасибо, вот обяжете.

Гена ведет его на склад. Но Меркулов оказывается из тех городских стариков, которые, прожив долгую жизнь, так ничему и не научились – и руки кривые, и сметки житейской ни на грамм, – пришел просить стекло, а размеры снять не догадался.

– Ну кто же так делает, – ворчит Гена.

– Я думал, на всех балконах одинаковые двери. У нас, я слышал, стандартизация.

– В теории – может быть, а на практике – лапоть туда, лапоть сюда. А если даже и по стандарту – дома у нас серийные, а в каждой серии, извините, свои технические условия. Ваш дом какой серии?

– Не знаю.

– Сами не знаете, чего просите, – нажимает Гена, но, увидев, что старик совсем потерялся, смягчает тон: – Сейчас съездим и замерим. Дело поправимое.

Гена журит его, как мальчика. Не уступая в вальяжности самому Бельскому, старается внушить, что человек он с большими возможностями и во многом осведомлен, но вместе с тем и добрый человек.

Выпросив у диспетчера дежурную машину, он везет необрезанное стекло к Меркулову. На лестнице пенсионер услужливой трусцой бежит перед ним до пятого этажа, чтобы Гена со стеклом не топтался перед закрытой дверью. Задыхается, но бежит.

Квартира у него однокомнатная, старой планировки, с маленькой кухней и совмещенным санузлом. Но Гену это не смущает. Он даже рад, что квартира не очень удобная – легче будет торговаться.

Вставлять стекло он приходит уже после работы, чтобы не торопиться, чтобы осталось время посидеть за чайком.

Закрывая балконную дверь и приглашая хозяина оценить сделанное, Гена, как бы между прочим, спрашивает:

– Летом, наверное, плохо спится при таком грохоте с улицы?

– Неважно. С вечера не заснешь, а утром будят ни свет ни заря. Сон у нас, пенсионеров, хрупкий, да кто с этим считается.

– «Кирпич» по такому поводу, конечно, не повесят.

– Какой кирпич?

– Дорожный знак так называется – «Проезд запрещен».

– Зачем такое внимание, мы народ не избалованный, век отработали, отдали свой долг, и все равно не сидим сложа руки, и в очередях постоять не гнушаемся, не обращая внимания на ревматизм…

Гена терпеливо слушает жалобы соскучившегося по собеседнику старика, выжидает, когда ворчание на здоровье и магазины перекинется на квартирные неудобства или дрязги с соседями. Подталкивать Меркулова к нужному разговору он не спешит, знает по своей деревенской бабке, какой мнительный народ эти старики. И терпение вознаграждается.

– Мало того что поговорить не с кем, – продолжает пенсионер, – заболеешь – и стакан воды некому подать. Страшно по вечерам.

И тогда Гена решается.

– Так, может, сменяемся? У меня комната в трехкомнатной квартире. Соседка интеллигентная женщина с мальчиком восьмиклассником. Будет с кем в шашки сыграть.

– С общей кухней?

– А что вам кухня? Это двум бабам у одной плиты тесно. Я, например, почти не бываю там.

– Я тоже не любитель стряпни, а некоторые любят кастрюлями погреметь. Я всю жизнь бухгалтером проработал, но был у нас один снабженец, тот любой домохозяйке сто очков вперед даст.

– Встречаются и такие. А комната у меня небольшая, но теплая, на третьем этаже, и окна во двор, улицы совсем не слышно.

– До третьего я пока еще без перекуров поднимаюсь.

– Вот видите.

– Подумать надо.

– Конечно, подумайте. Я не настаиваю. К слову пришлось, вот и предложил. Разницу в площади я, разумеется, оплачу. В таких случаях полагается рублей триста – четыреста.

– Я понимаю, но все-таки подумать надо.

Гена еще раз повторяет, что он не торопит с решением и начинает собираться домой. Главное, не перегнуть палку.

Когда Меркулов приходит на очередное дежурство, Гена здоровается с ним приветливее, чем раньше, знакомые все-таки, но про обмен не напоминает. Пенсионер заговаривает сам.

– Комнатку посмотреть бы надо. А то, как в армии, махнем не глядя.

– В любое время. Я недавно ремонт сделал.

Перед тем как привести гостя. Гена привозит в комнату кровать и стол с парой табуреток, и не только для того, чтобы придать ей обжитой вид. В основном это делается для Ореховой. Хочется показать ей, что он собирается жить в квартире постоянно, чтобы она не заподозрила в тайных переговорах и не выкинула очередную пакость.

– Хорошее место, – сдержанно хвалит Меркулов, – здесь я буду приписан к центральной поликлинике, а в центре врачи намного лучше, у них начальники лечатся.

– Вот видите! – О подобном плюсе Гена не догадывался. На его чашке появляется лишняя гирька, очень нужная, и ставит ее сам Меркулов.

– Хорошее место, но надо подумать.

– А куда нам торопиться.

– Это вы, молодые, легко решаетесь, а нам, старикам, сдвинуться – дело нешуточное, каждая вещичка к месту приросла. Опять же силы для переезда не те.

– Об этом не беспокойтесь! Это я беру на себя.

– Вы не так поняли.

Чтобы нечаянно не рассердить Меркулова, Гена не уточняет, что имелось в виду, а приглашает его в кино.

Комната понравилась, но старик раздумывает еще две утомительных недели. И наконец решается.

– Пожалуй, надо меняться. Только, может, договоримся поднять цену до пятисот рублей?

– Ну что же, торговаться я не умею, попробую найти. Сто рублей не деньги.

– Тогда по рукам! – говорит Меркулов.

Говорит, может быть, не так решительно, как хотелось бы, но все-таки самое страшное остается уже позади.

– Значит, собирайте документы и приносите на следующее дежурство. А может, удобнее мне зайти к вам домой – завтра к вечерку, например?

– Нет-нет, я так быстро не успею. Нездоровится что-то последнее время, устаю. Давайте дня через три.

Такая отсрочка уже ничего не меняет. У Гены есть чем заняться в эти дни.

14

На книжке у него лежало шестьсот рублей. Искать деньги не требовалось, но позаботиться о восполнении расходов – не мешало. И Гена отправляется к главному механику, с которым успел не то чтобы подружиться, но стать довольно-таки близким знакомым. Идет не с просьбой, а с предложением. Отопительный сезон кончается, и самое время подумать о реконструкции, которую не успели провести прошлым летом. Не успели, потому что поздно хватились, а теперь Гена предупреждает загодя. Рассказывать, как они перезимовали, особой нужды нет, механик и без напоминаний знает их трудности, зато о выгоде реконструкции Гена докладывает и детально, и доказательно, благо это нетрудно, дело действительно стоящее. Но механика больше всего подкупает, что руководство работами и попутные хлопоты Гена берет на себя, помощь требуется только в давлении на бухгалтерию, и он обещает, что с оплатой затруднений не возникнет.

– Только смотрите не подведите, а то переговоры шли с людьми солидными, неудобно получится, а живем не последний день – обращаться к ним обязательно придется.

– А мы разве не солидные, – смеется механик.

Теперь, когда деньги остается только забрать, делиться ими с кем попало становится жалко. Смутное обещание Бельскому Гена всерьез не принимает, но и работа с Демидовым кажется теперь не такой заманчивой. Главное – не продешевить. И самым выгодным напарником для него при существующем раскладе может стать Олег Васильевич. Помощи от обленившегося начальника практически никакой, да и не нужен ему помощник, сам справится, приедет барин несколько раз, посидит с умным видом, продемонстрирует свою богатую теоретическую базу, и уже хорошо. Помощи мало, а пользу, если подумать, можно извлечь. Переехав в нормальную квартиру, надо будет думать о приличной работе. Не век же собирать копоть в кочегарке. Для разбега не зазорно возвратиться и в прежнее управление, не райское место, но обзор из него намного шире, и сам на виду. К тому же кресло начальника отдела по-прежнему пустует. Ради надежного человека Олег Васильевич без сожаления отодвинет в сторону исполняющего обязанности Бельского. А повод, чтобы показать себя надежным человеком, самый подходящий.

Секретарша Мария говорит, что Олег Васильевич занят. Гена идет поболтать со Славиком. Чтобы не мешали секретничать, он вызывает друга на лестничную площадку, где поменьше народу и откуда просматривается дверь приемной. Ему не терпится похвастаться переговорами с Меркуловым.

– Так что готовься перетаскивать вещи, но пока помалкивай.

– Это мы запросто. А старика тебе не жалко?

– Я же говорю, что ему понравилось. У них в районной поликлинике доктора плохие, а в центре – самый цвет. Обоюдовыгодная сделка.

– После знакомства с Надеждой Александровной ему и тибетская медицина не поможет.

– Да брось ты, пар из нее уже вышел. Тем более скандалить со мной или с Борисом – одно дело, а с пенсионером – другое. Он ветеран войны, и на его стороне все законы.

Гена так и не понимает, удалось ему переубедить Славика или нет – в коридоре появляется Олег Васильевич с инспектором Новоселовым. Гена дожидается, когда они простятся, и подходит.

– Здравствуйте, Олег Васильевич, у меня к вам маленькое дельце, но с глазу на глаз.

– Ну что ж, пойдем ко мне.

Гена знает, как начальник относится к Борису, и старается держаться в ореховском стиле – раскованно, но не нарушая дистанцию.

– Помощь нужна. Самовары свои собираемся модернизировать, а силенок не хватает. Официального подрядчика искать долго, и гарантий никаких, а для вас работа знакомая. Оплата наличными.

– Предложи Борису, ему сейчас деньги нужны.

– Борису некогда.

– Цеховая лямка короткая, это верно. А с Вадимом не говорил?

– А вы сами не смогли бы?

– Я?!

– Вы. А что такого – я обещал солидного специалиста с опытом.

– Я уже давно отошел от практических дел.

– Долго ли восстановить. Да вам и не придется влезать в мелочи, всю черновую работу я беру на себя. За вами будут расчеты и кое-какие консультации.

– Значит, предлагаешь на пару?

– Вроде того, – смущается Гена и добавляет: – Деньги нужны. Два переезда равносильны одному пожару.

– Наслышан о твоих мытарствах. Изрядно нервишки помотала?

– Не спрашивайте, вспоминать тошно.

Олег Васильевич закуривает, листает перекидной календарь, делает в нем какую-то запись.

– В принципе я согласен. А какие сроки?

– Начнем в ближайшие дни, а там как работа пойдет, все в наших руках. Насчет оплаты не беспокойтесь, кроме общего наряда я и рацуху оформлю – реконструкция все-таки с экономическим эффектом, и приличным.

– С эффектом оформить проще, только жадничать не стоит.

– Значит, договорились, на днях я позвоню. – Гена уже держится за дверную ручку, но вспоминает, что перед ним в кабинете был Новоселов, и спрашивает: – Это случайно не котлонадзоровец у вас был?

– Да, Новоселов.

– Познакомьте как-нибудь при случае, нужный человек.

– Надо было подойти, я бы представил.

– Не решился. Но не последний день живем. В общем, я побежал.

Все складывается по-задуманному. Совместная работа уберет лишние перегородки между ними, а там уже найдется удобный момент и подберутся подходящие слова, чтобы переговорить о возвращении на приличное место.

Но замесец оказался крутоват. С шабашкой он немного поспешил, погорячился, разумнее было бы с недельку повременить. Теперь вынужден разрываться на части, мотаться и к механику, и в бухгалтерию, и к снабженцам, у которых вечно ничего нет, пока не прорвешься на склад и сам не отыщешь. В этой суете заботы о квартире не то чтобы забылись, но несколько приутихли. И вдруг, пробегая в очередной раз через проходную, Гена замечает на месте Меркулова другого старика. По инерции он торопится дальше, но уже прикидывает график выходов сторожей – и по его расчетам, дежурить должен Меркулов. Гена возвращается и спрашивает, чем вызвана перестановка. Сменщик говорит, что Меркулов заболел. В болезни пенсионера нет ничего неожиданного, Гена идет в свою каптерку, готовит сводку о расходе топлива и даже насчитывает себе экономию, но червячок недоброго предчувствия уже проснулся и не дает покоя.

Вечером Гена едет к Меркулову.

– Разболелся вот, – говорит старик и почему-то прячет взгляд.

Гена видит, как трясутся руки у Меркулова, и пробует приободрить его.

– Весной такое случается, погода коварная.

– Да, весна. – И голос какой-то трясущийся.

– Я уже документы подготовил и денег раздобыл.

– Зачем мне деньги, что я, их в гроб с собой положу?

– Гоните вы эти мрачные мысли. Скоро листья на деревьях распустятся, травка зазеленеет. Переедете, там парк рядом, и воздух на берегу почище.

– Не знаю, надо еще с детьми посоветоваться.

– Вы когда от них письма последний раз получали?

– Давно.

– Вот видите, и еще год будете ждать, ходить к плохим врачам и задыхаться на лестнице.

– Надо посоветоваться. И еще не знаю, как ваша соседка отнесется к моему переезду. Вы нас так и не познакомили.

– Да спокойнейшая женщина, ангел. Дача у нее в деревне.

Гена вспоминает о теще Орехова, прикидывает, не сказать ли про одинокую старушку, скучающую на даче, но замечает, что лицо Меркулова ожесточилось, старик весь собрался, словно и хворь с него слетела.

– «Ангел», говорите! Видел я этого ангела. Зашел вечером к вам, да не застал, зато с соседушкой познакомился. Так что извините, но меняться я не буду. Ни за какие деньги.

– Она просто не в духе была, – оправдывается Гена, но голос его не очень убедителен.

– Нет. Думайте что хотите. – Меркулов начинает мотать головой и шмыгать носом. – Как вам только не совестно, мне еще пожить хочется.

Гена не знает, как быть дальше. Истеричные слезы Меркулова пугают его. Он пятится к выходу и бормочет:

– Успокойтесь, я потом приду, в другой раз…

– Не пущу! – кричит старик и захлопывает дверь.

15

Обидно терять уже найденное. Он все-таки надеется, что Меркулов еще оттает. После встречи с Ореховой и у здорового человека могут расстроиться нервы, не то что у пугливого пенсионера. Пройдет неделька-другая, и старику захочется получить обещанные пятьсот рублей, они же были почти в кармане, и пенсионер должен был привыкнуть к ним. В крайнем случае можно будет добавить еще сотню. Гена ждет, когда Меркулов выйдет с больничного, но на всякий случай возобновляет поиски новых клиентов.

И снова ему везет. И он уверен – везет, потому что не падает духом и не раскисает.

На этот раз обмен находит Славик. Вваливается в час ночи. Гена уже уснул, и вдруг гремит бесцеремонный звонок.

– Ты что, ошалел? – шипит Гена и кивает на дверь Надежды Александровны.

– Шампанского, сударь, извольте! Я надыбал вам железный вариант.

– Тише ты, идиот.

– Ах, пардон, конспирация – залог успеха, но вариант девяностопятипроцентный.

Заспанный Гена не сразу понимает, о каком варианте талдычит Славик. Первое, что до него доходит, это просьба о выпивке, и только боязнь поднять шум сдерживает его желание выставить незваного гостя.

– Показал бы я тебе сейчас шампанское, – шепчет он, заталкивая Славика из коридора в комнату.

– Он еще ворчит. Я как проклятый мотаюсь на такси с одного берега на другой, развел кучу квартир, а я, дурак, еще одну ищу. Обмен, говорю, подыскал, девяностопятипроцентный.

– Вот оно что, – говорит Гена без особой радости, не веря в обещанные проценты. – Выкладывай тогда.

– Значит, так. Заруливаю я к Раисе Прокопьевне, помнишь на свадьбе познакомились, заруливаю, значит, а у нее подруга, тоже одинокая. И в ходе задушевной беседы выясняется, что работает она в коммунальном хозяйстве, квартплату считает. И тогда меня осенило. Спрашиваю, нет ли у нее на примете злостных неплательщиков. Понимаешь, к чему клоню?

– Давай дальше.

– Оказывается, их достаточное количество. Я сразу быка за рога и кую, пока горячо. Утром получаю адресок. Между прочим, женский. Пусть уж лучше бичиха воюет с разлюбезной Надеждой Александровной, нежели твой старик.

– Вот привязался, я и без тебя решил отыграть назад, так что оставь пенсионера в покое.

– Тем лучше.

– Думаешь, мне его не жалко? Но с чего ты решил, что бичиха согласится?

– Фирма веников не вяжет. Я уже с ней разговаривал. А предварительно попросил подругу Раисы Прокопьевны отправить очередное предупреждение. У нее полуторагодовая задолженность, не обессудь, но гасить ее придется тебе.

– Это понятно, а сколько она просит еще?

– Сказала, что переговоры будет вести с хозяином. Но, полагаю, много не запросит. С соседями отношения тяжелые, и домоуправление давно держит ее на прицеле, так что ей выгоднее всего поменять район.

– И когда с ней можно переговорить?

– Завтра вечером будет ждать. Прихвати с собой что-нибудь для смазки. По метрикам она Эльвира, но предпочитает, чтобы ее называли Вика.

– Может, она чужую квартиру продает?

– Свою, я узнавал.

– Тогда почему имя сменила?

– Я откуда знаю, обыкновенный женский заскок, но придется его уважать. Кадра что надо, сам завтра увидишь.

Они приходят к Эльвире точно в условленное время. Гена без подсказки определяет нужную дверь, обшарпанную, с грубой заплаткой из баночной жести.

Славик стучится каким-то замысловатым кодом, но им, в который раз за последнее время, не открывают.

– Это называется девяносто девять процентов?

– Во-первых, я тебе говорил про девяносто пять, – отругивается Славик, – а во-вторых, не паникуй, дамы с хорошими манерами всегда задерживаются минут на пятнадцать.

– Или до утра.

– Успокойся, я знаю, где ее искать.

– Тогда чего же мы стоим, как сироты, под дверью?

Славик ведет его к магазину, и еще издали показывает на рослую женщину. Она стоит к ним спиной. На ней вполне приличное пальто, модное лет пять назад. Густые белые волосы, откинутые на плечи, непокрыты и перепутаны ветром.

– Привет, Вика! – окликает Славик.

Она оборачивается, и Гена видит широкое лицо с опухшими глазами и неровными карандашными линиями вместо бровей. На фоне белых волос лицо кажется почти лиловым – какое-то пугающее, нездоровое сочетание. Гена отводит взгляд. Пальто спереди засалено и в пятнах. Молния на правом сапоге застегнута на треть, и верх голенища стянут булавкой.

– Привет деловым людям! – говорит Эльвира, глядя на них чуть ли не с пренебрежением.

– Вот познакомься – Геннадий Владимирович.

– Очень приятно. Вика! – Она протягивает Гене узкую белую руку и, кивая на магазин, спрашивает: – Вы там уже были?

– У нас при себе, – успокаивает ее Славик.

– Тогда прошу в гости.

Пройти к дому можно дворами, срезав длинный крюк, но Эльвира идет строго по тротуару, демонстрирует свою воспитанность. Возле подъезда она останавливается и, удивленно посмотрев на Славика, говорит:

– А ваша миссия, простите, окончена. Дальше я обойдусь без маклера.

Обескураженный Славик не находит ничего другого, как рассмеяться.

– Я не шучу, – обижается Эльвира, – в деловом разговоре лишние свидетели не нужны.

– Ладно, иди, – вмешивается Гена, чтобы угодить ей, и даже подталкивает непонятливого друга. – Завтра поговорим.

Славик смеется еще громче, но в подъезд не заходит, остается на улице.

– Так-то лучше будет, я не собираюсь каждого проходимца поить, – говорит Эльвира, поднимаясь по лестнице. – У меня маленький беспорядок, предупреждаю, чтобы не пугались.

– Меня этим не напугаешь, сам по неделе не убираюсь.

– Правильно, одинокому человеку в беспорядке уютнее.

Но, против ожидания, квартира не такая уж запущенная и пустая. В комнате стоят и диван, и шифоньер, и телевизор, на кухне – холодильник.

– Смотрите, оценивайте. Кухонька маленькая, но, когда с мужем жила, места хватало, а он был покрупнее вас.

– По себе выбирали, – льстит Гена.

– Да, выбирала я долго, да все равно подлецом оказался. Но вы, как я понимаю, не воспоминания слушать пришли.

– Пожалуй.

– У вас что – вино, водка?

– Портвейн.

– Тогда обойдемся без закуски и без музыки – холодильник и телевизор не работают.

Она залпом выпивает первые полстакана. Потом, не дожидаясь, когда Гена повторит, наливает сама и, перехватив его взгляд, успокаивает:

– Не пугайтесь, я женщина выносливая.

– Я и не пугаюсь.

– А голосок у самого дрожит. Ну ладно, выкладывайте свои условия.

– Комната у меня в центральном районе, третий этаж…

– Это мне обрисовал ваш маклер. Сколько даете сверху?

– Триста.

– Мало.

– Но мне еще и долг ваш выплачивать.

– Все равно. Пятьсот рублей, и ни копейки меньше. Привыкли пользоваться чужими бедами.

– Ладно, пусть пятьсот, не люблю торговаться. А беды, между прочим, у всех свои.

– Только не надо моралей. В попах я не нуждаюсь. Доставайте свой портвейн, выпьем и разойдемся красиво.

– У меня больше нет.

– Что! – Лицо Эльвиры становится еще лиловей, она вскакивает и, низко наклоняясь над Геной, кричит: – Жмот, жлобина, на такое дело прийти с бутылкой несчастной бормотухи!

– Дело еще не сделано, – оправдывается Гена и, на всякий случай, тоже встает.

– Какая разница, ну и мужик пошел, придется даме угощать.

Гена видит, что Эльвира не собирается буянить, садится на диван и, чтобы загладить неловкость, говорит:

– Угощайте, я не против. – Говорит, уверенный, что в квартире ничего, кроме водопроводной воды, нет.

– Давайте четвертак, да не тряситесь вы, это в счет задатка.

– Я и не трясусь, но сейчас нигде не купишь.

– Найду. Вы подождите здесь, а через полчаса я вернусь.

Гена отдает три десятки – других денег у него нет. Отдает, растерявшись под таким неожиданным напором. Эльвира, зажав деньги в кулак, накидывает пальто и скрывается за дверью. Все происходит очень быстро. Ни отговорить, ни помешать Гена не успевает, можно было бы что-то придумать, но сплоховал – и теперь остается только ждать. Скрываться Эльвире нет смысла, она даже ключ в двери оставила. Лишь бы никого не привела. О подобных приемчиках Гена слышал много раз. Вваливается с каким-нибудь мордоворотом… Гена осматривает квартиру и выносит с кухни сковороду. Посудина не очень увесистая, но с удобной ручкой. Он прячет сковороду в коридоре, чтобы, если потребуется, встретить гостя не с пустыми руками. Но Эльвира возвращается одна. Настроение у нее приподнятое. Она снует по кухне и напевает: «Снегопад, снегопад».

– Извините, но разносолов к водочке предложить не могу, зато теперь я верю, что размен наш пойдет как по маслу.

Она долго роется в кухонном столе, сначала присев перед ним на корточки, потом уже стоя на коленях, и достает-таки консервную банку без этикетки. Очень радуется находке и снова поет: «Снегопад, снегопад». Гена помогает открыть банку. Эльвира старательно моет вилки. Закусывать неизвестно сколько лет пролежавшей рыбой в томатном соусе Гена боится, жует черствый кусок хлебушка, но Эльвира не замечает его брезгливости. Удачная вылазка подняла ее настроение и возбудила аппетит. Когда на столе появляется вторая бутылка, Гена накрывает стакан ладонью – все, хватит, дальше будет перебор, а это для него особенно чревато, стоит встретиться с Ореховой в коридоре, и та найдет повод для вызова милиции. Он встает. Эльвира хватает его за руку и тянет к себе.

– Останься.

– Мне уже пора.

– Останься, как человека прошу, – бормочет она, прижимая Гену к себе.

– Да ты что?

Руки у нее тяжелые, в горячем теле нервная дрожь.

Гена силится высвободиться из объятий, но Эльвира сама отталкивается от него, отбегает к двери, отрезая дорогу, потом срывает с себя халат, бросает его под ноги, а за ним и все остальное.

– Не отпущу!

В крике одновременно и просьба и угроза. И Гена верит, что его действительно не отпустят, а если он даже и вырвется сейчас из этой квартиры, то распрощается с ней навсегда. Он стоит с опущенными руками, гадает, как ему быть, а взгляд его помимо воли отмечает, какое сбитое и крупное тело у этой, казалось бы, запущенной бабы, совсем еще молодой, потому что не может быть у великовозрастной такого подтянутого живота. Гена берет бутылку и наливает себе водки, сначала совсем чуть-чуть, на донышко, потом доливает еще.

– И мне, – говорит Эльвира, отходя от двери. Гена садится и послушно наливает. Она пьет, стоя перед ним, и глаза его продолжают шарить по обнаженной глыбе, избегая подниматься к лицу. Отставив пустой стакан, Эльвира пробует снять с него свитер.

– Это уж я сам как-нибудь.

– Если ты боишься подхватить заразу, то зря. Когда я на заводе работала, к нам лектор приходил, плюгавенький мужичонка с огромной лысиной, так вот он говорил, что венерические болезни реже всего встречаются у больших начальников и бичей.

– Интересная компания.

– Хочешь, трусики покажу, они у меня чистенькие, без единого пятнышка.

– Вот еще не хватало, – ворчит Гена. – Иди лучше свет выключи.

Просыпается он первым. Осторожно сползает с дивана и, не оглядываясь, на цыпочках идет в ванну. Больше всего ему хочется поскорее собраться и бежать из этого дома. Но в деловом разговоре не хватает последней точки, а для этого надо будить бичиху, привыкшую дрыхнуть допоздна.

– Ох, голова трещит, – стонет Эльвира, ежится от холода, но одеваться не торопится.

– А кто виноват?

– Да ладно… Давай лучше опохмелимся.

– На работу иду – нельзя. Нам осталось договориться, как действовать дальше.

– А может, комнату в центре и мою квартиру обменяем на двухкомнатную или, еще лучше, трех…

– С какой стати?

Гене хочется ударить ее, схватить за волосы – и об стол, чтобы выколотить из ее похмельной башки эти дурацкие мысли. Эльвира хихикает – разыгрывать дальше у нее не хватает терпения.

– Шучу, не бойся, может, я и плохая женщина, но человек я порядочный, в отличие от кое-кого, не буду указывать пальцем.

– А дальше что?

– Дальше – здоровья нет. А что касается документов – тебе надо, ты и оформляй – надеюсь, не обманешь.

На автобусную остановку он не идет: где-то рядом живет Галка, и Славик может заночевать у своей Раисы Прокопьевны, а встречаться с ними желания нет – приходится раскошеливаться на такси.

16

Квартиру он ремонтирует с наслаждением, каждый раз, перед тем как взяться за инструменты, подолгу обдумывает, с чего начать, подо что покрасить или оклеить, потом тщательно подбирает материалы, а вечерами, перед сном, подолгу любуется своими трудами. Работа радует глаз, но еще большую радость приносят тишина и свобода делать у себя все, что захочешь и когда захочешь. Ему уже смешно вспоминать свое ликование перед заселением в коммуналку – жилище, где обязательно появляется любопытный, заглядывающий в твои кастрюли и стучащий в двери ванной, когда ты надумаешь помыться. И ведь не только ликовал, но и гордился собой, хвастался перед друзьями. Другое дело теперь. Завоевав отдельную квартиру, он словно в плечах раздался. Даже с Олегом Васильевичем стало легче разговаривать. На одном из перекуров Гена запросто предлагает себя на место, которого так долго и старательно добивался Бельский. И начальник управления удивляется не его наглости – собственной слепоте, сетует, как это ему самому не пришло в голову такое решение. Мало того что у него нет сомнений, он еще и уговаривает, боится, как бы Гена не передумал.

– После войны с Ореховой отдел из пятнадцати мужиков тебе покажется восстановительным курортом.

– Специфика маленько другая, – скромничает Гена.

– Не скажи. Бориса взять, вроде и лихой мужик, а оплошал. Он и отдел боялся брать, потому что не верил в свои силы. Нюх волчий, а лиса перехитрила. Но за тебя я спокоен.

Однако с переходом они решают повременить. Шабашку их узаконили договором, работа набрала хороший ход, и с места начальника котельной доводить ее до конца было легче.

Гена не очень-то спешит поделиться с приятелями своими планами, полагая, что и Олег Васильевич будет пока молчать, но при первом появлении на прежней работе узнает, что о его возвращении уже известно. Узнает от Бориса, который забежал в контору по пути на вокзал.

– Видишь, как все обернулось, – говорит Борис, – а ты боялся.

– Что ты имеешь в виду?

– И квартиру, и новую службу. Мне сейчас Олег Васильевич похвастался, что подобрал для отдела молодого и стоящего парня.

– А ты уверен, что он ошибся?

– Почему? Все правильно. Слушай, а как Надежда приняла новую соседку?

– Не знаю, не интересовался.

– Я ведь тоже место сменил, теперь в монтажной шараге, пока прорабом, но с перспективой.

Гена смотрит на Орехова и удивляется, что совсем недавно прислушивался к его мнению, ловил каждое слово, а теперь стоит перед ним молодящийся мужичок, рассуждает о каких-то своих перспективах, которых у него нет и не будет уже – поздно.

– В командировку сегодня уезжаю, – продолжает Борис, – первое время придется помотаться. Но это полезно, чтобы кровь не закисала от семейной жизни.

– Тебе все неймется?

Орехов загадочно улыбается, а потом неожиданно спрашивает:

– Слушай, мне кажется, ты на меня до сих пор обижаешься?

– Брось ты, какие могут быть обиды в наше время, – отмахивается Гена, хотя и просятся на язык накопленные претензии, хочется кое о чем напомнить. Но за спиною, совсем некстати, слышится голос Сережи:

– Учитель, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не я, а поэт Винокуров.

Гена уверен, что Сережа говорит неспроста, еще немного – и начнутся подковырочки, и потому спешит опередить:

– Винокуров, говоришь, подходящая вывеска, сама за себя говорит. У меня тоже слесарь есть, у него вообще фамилия – Пойлов. Я серьезно. И слесарь ее вполне оправдывает.

– Видишь, как он тебя, – смеется Борис, – а то ли еще будет, когда начальником над вами поставят.

«Вот вы себя и выдали, Борис Николаевич, заело все-таки, что местечко заняли, не надо было кочевряжиться, а теперь – прозевали», – хочется сказать Гене, и он бы не постеснялся, но ему вдруг становится скучно с ними. Взрослые мужики, а серьезности ни на грош и гордости ни на копейку – разве такими делами занимаются в их возрасте?

Борис начинает рассказывать Сереже о перспективах новой службы, и Гена, пользуясь этим, отходит от них. Ему нужен Славик.

Он старается выведать, о чем говорит народец. Славик хитрит. По его словам получается, что отделу безразлично – кто будет стоять над ним. Такого не может быть. Старики обязательно должны возмущаться. Первым вознегодует Бельский. И Демидов, пожалуй, скривит физиономию, вечно он, как собака на сене. И Тарасову это не должно понравиться. Ну и пусть злятся. Могут даже заявления об уходе подавать. Он уговаривать не станет. От Бельского толку немного. Демидов, конечно, спец, но кто пострадает от его ухода – разве что заказчики, Гена эту потерю переживет, ему даже спокойнее будет. А что касается Тарасова, так ему и уходить некуда, он не дурак, он знает, что такой вольницы для себя не отыщет.

– Значит, все молчат? – допытывается Гена.

– Почему молчат – разговаривают, переливают из пустого в порожнее. Ты лучше ответь: как на предмет новоселья? Зажать хочешь?

– Я не против. Можем в пятницу собраться. С деньгами, правда, не густо, но раздобуду.

– В пятницу – самое то. Жалко – Борис в командировке.

– Позвони Ленке и пригласи от моего имени.

– Я же сказал, что Борис будет в командировке.

– Ну и что.

– Кончай такие шутки.

– Ты не понял. Просто по старой дружбе. У меня там Галка будет! Кстати, ты говорил про свободную подружку – звони, с шефом познакомим.

– Так у него, по-моему, надобность отпала.

– Зови на всякий случай, на месте разберемся. – Он хлопает Славика по плечу. Ему и самому хочется побыстрее отгулять новоселье, повеселиться от души, отметить свою первую настоящую победу, подвести черту и уже от нее двигаться дальше.

Ноль пять

Михаил не оглядывался и смотрел только вперед, даже не вперед, потому что не увидел бы ничего, кроме замшелых камней и редкого корявого кустарника, он смотрел вверх, туда, где камни граничили с небом, на мнимую линию, которая в школе называлась горизонтом, – там шла дорога. Мокрая от подола до ворота рубаха липла к телу. Сосульки волос и едкий пот лезли в глаза. Горячий воздух застревал в пересохшем горле и не доходил до легких.

Сначала он еще бежал, но хватило его лишь до середины подъема, а последние метры приходилось одолевать уже почти на карачках. Он цеплялся за жесткие колючие прутья и подтягивал себя к ним, но прутья то и дело обламывались, едва не опрокидывая его назад, к разбитой машине. Сил уже не было. Хотелось выпрямиться и прогнуть затекшую спину, еще нестерпимее хотелось пить, но с тупой озлобленностью он гнал и гнал себя вверх, словно это могло что-то изменить или чем-нибудь помочь. И все-таки упал. Рядом с лицом торчала кочка, заросшая брусничником. Впору было обрадоваться – кислые ягоды хоть немного, но освежили бы. Но его хватило только на ленивое удивление: откуда взялась брусника на такой высоте? Как бы нехотя он сорвал кисточку и еще не донес до рта, а внутри уже все сжалось от подступившей тошноты. Потом он увидел, как дрожат его пальцы. И чем дольше смотрел он на руку, тем сильнее она вибрировала.

Но карабкаться на такую крутизну не было никакой нужды. Он не удержал руль уже за поворотом, за «тещиным языком», почти на ровном месте. Глупейшая случайность. Остальное доделал страх. Когда, оглохший от тряски и скрежета, вывалился он из кабины и увидел огромный валун, упирающийся в бампер, тогда и чесанул напролом, только бы подальше от машины. Бежал и втягивал голову в плечи в ожидании взрыва за спиной.

А сверху его «Урал» казался целеньким.

Михаил скользнул глазами по только что взятому склону и вдруг представил, чем все могло кончиться, случись авария пятью, даже нет, пять много – какой-то минутой раньше… Здесь, на самой крутизне. Выходит, что ему еще повезло. Могло быть гораздо хуже…

А может, и нет? Может, лучше бы, если машина, кувыркаясь, полетела с верхотуры. Тогда бы обязательно был взрыв, красивый и страшный, как в детективном кино. Взрыв, потом тишина, потом карканье ворон. Зато ни перед кем не пришлось бы отчитываться – это уж точно.

Ветер хлопал полами расстегнутой рубахи. Разгоряченное тело остывало, и чувствовалось, как подсыхающий пот стягивает кожу. Прохлада незаметно превращалась в холод. Михаил стащил рубаху и принялся выкручивать ее, но влага не уходила из ткани, а лишь едва проступала темным налетом на самых крутых извивах жгута. Скрученной рубахой он растерся докрасна, потом надел ее. И все равно знобило.

Надо было идти. Но в какую сторону? В артель? А может быть, в город?

Он успел проехать километров семь – час хорошего ходу, и он в артели. Всего час. А хотелось идти далеко-далеко, чтобы долго-долго никого не видеть. Но для этого надо топать в город. Тогда и впрямь никого не встретишь. Ни души на целые сто восемьдесят километров. Почти две сотни верст, опротивевшие за два сезона, по которым осталось мотаться месяц, самое большее полтора, а потом никакими калачами, никакими тысячами не заманишь его сюда. Хватит. Наездился. А может, и на самом деле в город? Забуриться в ресторан… А потом и трава не расти.

Чем меньше оставалось до артели, тем приятнее мечталось о городе.

Путь знакомый, но пешком Михаил тащился по нему впервые. Слева – скала, справа – крутой откос.

Со спокойной усмешкой он поймал себя на том, что трусливо жмется к скале, и даже не попытался отогнать страх. Каблуки задевали за каменистый грунт, и стук их был единственным звуком на дороге.

Шум мотора за спиной застал его врасплох. Он резко оглянулся. Машина шла где-то за поворотом. Он еще успевал спрятаться. Ему и в голову не пришло, что в этом нет нужды. Ничего позорнее для себя, чем возвращение в артель на чужой машине, он и представить не мог. Скала тянулась голая, без единого выступа или щели, в которую можно забиться. Он торопливо перебежал дорогу, спустился с откоса и присел за кустом. Но когда машина, шурша камешником, проползла мимо и перед глазами запрыгал удаляющийся задний борт – сразу же появилась досада, словно его силком выбросили одного на голую дорогу, и никому он теперь не нужен.

Водителя он узнал. Это был Паршин, трусоватый мужичонка, который боится оторвать взгляд от дороги, где уж ему заметить человека на обочине, да еще и прячущегося. Но Михаилу не хотелось этого понимать. Теперь все артельщики казались ему врагами, особенно лучший друг Васька. Ну и лихо же он пел: «Тридцать лет – это возраст вершины, а потом начинаем спускаться, каждый шаг осторожненько взвесив…» – душевно получалось. И угораздило же его родиться в этот день. Проклятые именины. Как было хорошо и спокойно без них. И ведь отговаривал же, и отказывался. Куда там! И слушать не захотели. А наутро пожалуйте, Мишенька, бриться. Приехали. Ваське что, ему и сейчас не пыльно, темнит у себя в дизельной и напевает про возраст вершины, а спускаться другу пришлось, и не в песенке, а на трассе, и было некогда взвешивать каждый шаг. Окажись на его месте кто-нибудь другой, да тот же Паршин, наверняка бы всю кабину «желтой кровью» устряпал. Но Паршин не окажется. Он «тещин язык» пешком проходит, а машину, словно кобылу, за уздечку ведет. И Паршин не будет перед рейсом пить до утра за тридцатилетие кореша.

На шею Михаилу упала капля дождя, и он обрадовался ей, словно помощнице. Появилась смутная надежда на какое-то оправдание. Крупные капли шлепались в пыль и вышибали серые фонтанчики. Но с нарастанием шума дождя фонтанчиков становилось все меньше и меньше, а дорога набирала густой темно-коричневый цвет. Идти стало труднее, но холодный дождь заставлял ускорять шаги.

Не заходя в барак, он прошмыгнул к дизельной.

Васька сидел в боковой пристройке и обтачивал какую-то деталюшку на черный день. Хозяйственный мужик. Где остановится, там и корни пускает. И мастерскую себе оборудовал, и топчан для отдыха поставил – все продумано, все со вкусом. Сколько раз Михаил нахваливал эту обстоятельность друга, а теперь вдруг обозлился на нее.

– Привет хозяину!

– Вот те раз! Вернулся, что ли?

– Ага, с божьей помощью. – Михаил увидел, что глаза у Васьки ясные и даже слегка поблескивают. – А может, и с твоей, сам-то, я вижу, подлечиться успел?

– Сурен принес. Мы и за твое здоровье тост подняли. Разве не полегчало?

– Шутник. Мне, разумеется, не оставили?

– Чуть не успел. Сурен перед самым дождем ушел.

– А я, дурак, торопился, летел сломя голову.

– Да объясни ты, наконец, что случилось? Только разденься сначала, пусть тряпки просохнут.

– Гробанулся я, Васятка, на «тещином». Не знаю, как жив остался.

– На «тещином»?!

– Не на самом, уже на выезде. Сейчас вспоминаю – и ничего вспомнить не могу. Наверное, все-таки успел руль вывернуть и наискосок пошел, а потом в камни уперся. На дорогу выбирался напрямик – еле выполз, мокрый как мышь. А может, еще в кабине взмок, пока под откос летел, не помню. Очухался только наверху. Даже не посмотрел, что от «Урала» осталось.

– Главное, сам цел.

– Смотря для кого. Что я Кондрату скажу? Единственная надежда: свалить на дождь. Может, поверит? – сказал и тут же понял, что глупее и наивнее трудно придумать; понял и разозлился еще сильнее.

– А может, простит по старой дружбе, вспомнит, как вместе по болотам на «газике» ползали? – успокаивал Васька.

– Тоже мысль. Я знаю о нем то, что другим не следует знать. Я, Васятка, о нем очень много знаю.

– Пугать собираешься?!

Васькино удивление только подхлестнуло.

– А что – нельзя? Некрасиво, да? – Тормоза не выдержали, и понесло, поехало, куда сам не хотел и о чем не думал. – Ну тогда подскажи, что мне ему говорить? Как пил с тобой всю ночь? Спросит, где водку брали. Сказать, что полгорода в рюкзаке хранили. Так он и поверит.

– Ничего особенного. У меня день рождения, и отказываться я не буду.

– Ах, какие мы хорошенькие! И праздник справили, и на работе ничего не случилось, и подлечиться успели. Все путем – сами не болеем и другим больно не делаем. – Михаил захохотал. – Все хорошие, а Козлов плохой. Гуляли вместе, а расплачиваться ему одному досталось. Вот он и будет платить тем, чем может.

– Чего порешь?

Попытки образумить были уже бесполезны. Михаила одинаково раздражали и сочувствие друга, и его праведное возмущение.

– Что порю, спрашиваешь? А то, что хочу! Так есть у тебя выпить или нет? – Он знал, что нет, и все равно спрашивал, а чтобы Васька своей ленивой добротой не помешал ему распаляться дальше, ответил за него сам: – Ты же, Мишаня, вчера еще все выкушал. Вот ежели бы не жадничал, то и аварии бы не сделал, и на сегодня осталось бы…

– Ну и дурак же ты.

– Конечно, дурак. Разве я теперь могу быть умным. Вот Сурен совсем другое дело. Для Сурена и лекарство нашлось, потому что он может еще пригодиться. А с меня какой теперь прок. Возьмет Кондрат и выгонит завтра из артели. Зачем на меня добро переводить.

– Не заводись, Миша, а то я терплю-терплю, да и… – Васька посмотрел на ветошь, которую держал в руках на протяжении всего разговора, и швырнул ее в ящик на полу.

Когда он замахивался, Михаилу показалось, что его сейчас ударят. Ветошь мягко и бесшумно ткнулась в стенку ящика. А как раз грохота, звона, стука жаждала душа Михаила, сжимаясь и замирая, – ими должен был закончиться замах Васькиной руки. И не услышав их, он ощутил тупую и тяжелую боль. Он стоял и смотрел в лицо старого друга, все еще надеясь, что его ударят. Он даже встал поближе. А Васька развернулся и пошел к дизелям. Доругиваться при гудящих двигателях было несподручно.

– Иди спать! – прокричал Васька. – К вечеру что-нибудь придумаем.

Михаил как можно громче хлопнул дверью и потащился в барак.

Низкая тяжелая туча, приосев, закрывала кромку гор и, словно заклиненная, висела над распадком. Промежуток между камнями и тучей заполнял дождь, а по камням ползли желтые ручьи.

В луже около барака стоял Паршин и мыл сапоги, шаркая пучком травы по грязной кирзе. Не разгибая спины, он поднял голову и радостно поздоровался.

Михаил не ответил ему, но остановился.

– Смотри, как льет, – продолжал радоваться Паршин. – Еле успел проскочить, у самого дома на хвост попало. Ох, не завидую тому, кто сегодня утром снялся. Ох, не завидую.

Михаил мялся возле двери, оттягивая встречу со старателями. Паршин в счет не шел. Никто не мог понять, каким образом мужичонка проскользнул в артель, чем он умаслил Кондратьева, но все знали, что на следующий сезон его в ней не будет – слабоват он для такого дела. Вот и теперь – всего и везения, что от дождя увернулся, другой бы отмахнулся и забыл, а у него радость через край хлещет и разговоров на неделю. Болтовня журчала, как дождевая вода, и Михаил не обращал на нее внимания, пока она не прекратилась. Заметив, что из привычного шума выпал какой-то звук, он насторожился. Паршин продолжал стоять буквой «Г» и, задрав голову, смотрел на него, скорее всего поджидая ответ на свой вопрос.

– Что ты сказал? – переспросил Михаил.

– Я говорю, ты выехать не успел или как? Почему на базе?

«И этот сует свой нос», – обозлился Михаил, а вслух добавил:

– А почему ты не тормознулся, когда мимо шпарил?

– Когда? – искренне изумился Паршин.

– Перед началом дождя. Струсил?

– А где ты был? – Он выбросил истертый пучок и, стараясь ступать на чистые места, подошел к Михаилу.

– На дороге стоял с нашей стороны «тещиного языка».

– Не видел, честное слово, не видел.

– А-а-а, брось ты, все вы слепые, когда видеть не хотите.

– Точно не видел! Неужели ты думаешь, что я проехал бы мимо, если бы увидел?

Жалкий вид Паршина не вызывал желания скандалить, пугать и без того перепуганного.

– Ладно, нечего мокнуть, айда в барак.

Бубня ему в спину, Паршин дошел до середины коридора и отстал. Михаил, как назло, жил в самом конце барака. При каждом шаге хлипкие половицы грозили заскрипеть. Он ступал как можно мягче. Двери были закрыты, и за ними глухо шумели голоса, но из любой комнаты могли выглянуть на его шаги.

– Козлов!

Не хватило нескольких секунд. Голос доктора, дока, из комнаты Паршина.

– Давай пулю распишем! – летело на весь барак.

– Чего орешь? – прошептал Михаил.

– Не понял! – еще громче крикнул доктор и затопал к нему. – Давай пульку распишем. Вся надежда на тебя. Толпа – кто в двадцать одно, кто в дурака, а интеллектуальному человеку приходится оставаться без развлечений.

– Баня горячая?

– Перекрестись, голубушка, о чем ты говоришь, какая сегодня баня, да и зачем тебе баня после дождевой ванны, и так чистенький, наверное…

Он закрыл дверь перед носом доктора, но не успел отойти, а настырный голос уже гремел в комнате.

– Пятидесяточку, Миша, я уже и бумагу расчертил. И Носов там ждет, а третьего, кроме тебя, некого позвать.

– Сказал, не буду! И тише ты, не ори – людей разбудишь, им делом заниматься, а не портянки стирать.

О портянках и о том, что людям, которые спали, придется заниматься делом, он сказал специально, чтобы поставить доктора на свое место, а место его было рядом с Паршиным и определилось в начале сезона. Кичась ординатурой, доктор вздумал отказываться от стирки одежды артельщиков и обязанностей банщика. «Это в Питере ты был ординатором, а у нас будешь ординарцем», – сострил Васька. И Кондратьев его поддержал, уже без шуточек объяснил, что для артели хороший дизелист гораздо нужнее кандидата медицинских наук, а если это оскорбляет доктора, то его никто не держит, потому что за деньги, которые Кондратьев платит, можно выписать двух лекарей и не то что из Питера, а даже из самой Одессы.

Не дожидаясь, пока уберется обиженный доктор, Михаил начал раздеваться и развешивать мокрую одежду на спинки коек. В комнате спало три человека. Васька дежурил в дизельной, а еще двое, наверное, играли в карты у соседей. Сменщик Михаила Жорка Савчук храпел в своем углу. Одеяло с него сползло. Заросшая черной шерстью грудь опускалась и поднималась в такт храпу. В комнате было прохладно, и Жорку следовало бы укрыть, но Михаил боялся, что сменщик проснется. Спать ему не хотелось, но надо же было куда-то девать себя.

Перед глазами крутились белые и зеленые огни, напоминающие вспышки сигнальных ракет. Он открыл глаза и снова что есть силы зажмурился – огни не пропадали. Храп Савчука по переливчатому многоголосью не уступал весеннему лягушачьему концерту. Михаил удивился, почему он раньше не обращал внимания на его трели и сначала по ошибке приписал обычной усталости после смены, но потом вспомнил, что они почти всегда спали в разное время.

Огни сменила то ли ящерица, то ли гусеница или, пожалуй, ящерица с головой гусеницы. Ядовито-зеленая и огромная, она сидела между камнями и, удивленно приподнимая хвост, смотрела на него. Михаил замотал головой и открыл глаза. Лицо было мокрым от пота. Он вытер его о наволочку, потом посмотрел на часы. Время едва плелось.

Еще в начале недели Кондратьев уехал на рудник, для каких-то важных переговоров, а вернуться обещал именно в этот злополучный для Михаила день, к вечеру. Он мог бы и задержаться, мало ли какие заботы могут всплыть на руднике, всего не спланируешь. Мог бы, но пошел дождь, значит, артель выбивалась из привычного режима, значит, хозяин должен быть на месте. Он всегда боялся оставить артель без работы, и не снижение выработки беспокоило его, а свободное время у старателей, считал, что состояние безделья самое опасное для артели. Тайга – не город, развлекать в ней некому. Чтобы пять человек смеялись – шестой должен быть смешным. И в поисках шестого вытряхивается наружу чересчур много из того, что людям не нужно знать ни о себе, ни о тех, с кем идут в общей упряжке. А это кончалось плохо. Были случаи намного сложнее, чем в басне Крылова про лебедя, рака и щуку. Мало того, что воз не тянули, так и за ножички хватались. В самом начале сезона Кондратьев повредил плечо, и Михаилу пришлось целый месяц водить его «газик». Тогда-то он и узнал председателя: и повадки его, и заботы. Два раза они вынуждены были пробиваться к артели по размытым полузапущенным дорогам. И если приходилось буксовать, Кондратьев не раздумывая выскакивал из кабины и, стоя в ботиночках по колено в грязи, упирался в машину здоровым плечом и торопил, чуть ли не умоляя. Он панически боялся тайфунов, боялся оказаться отрезанным от артели. Случись, конечно, такое, он бы и вертолет зафрахтовал, не посмотрел бы на кругленькую сумму, но Михаил его не подводил.

А ящерица все не уползала и с прежним удивлением пялилась на него, разве что цветом стала немного водянистей. Ее рыльце едва не задевало нос Михаила. Он повернул голову, но пресмыкающееся успело перебежать на другую сторону и уже поджидало его, опять в каких-то сантиметрах от лица.

Михаил так и не понял, спал он или нет, когда пришли от Кондратьева. Стоило дотронуться до одеяла, и он сразу вскочил. Посыльным был доктор.

– Шеф требует, – сказал он.

Надевая брюки, Михаил запутался в штанинах и, сделав несколько клоунских судорожных подскоков на одной ноге, снова плюхнулся на койку.

– Вставай, нечего рассиживаться. Шеф не в духе и велел поторопиться.

Михаил только усмехнулся в ответ. Взяв рубашку, он понял, что одежда еще не просохла. Все его «приданое» умещалось в рюкзаке и портфеле – рабочая и выходная пара. Чистое складывалось в портфель, но раздраженная рука почему-то схватилась за рюкзак. Он вытаскивал тряпки одну за другой, но попадались не те, которые нужны, он совал их обратно, и лишь когда белая рубашка с большим пятном попалась на глаза в третий раз – вывалил содержимое рюкзака на кровать и отобрал подходящее. Доктор нервно топтался рядом и все поторапливал.

– Иди, кто тебя держит, или боишься, что без тебя дорогу не найду?

– Мне приказано привести.

Никто ему, конечно, не приказывал, просто хотел поиздеваться, отомстить за прежние шуточки.

На улице Михаил пожалел, что надел на себя все сухое. Туча так и не сдвинулась с места, а в сумерках казалась еще темнее и ниже. Доктор пропустил его вперед и шел словно конвоир.

– Вот, Олег Михайлович, доставил голубчика, – отрапортовал он и подтолкнул шофера к Кондратьеву.

– Поосторожнее, парень. – Михаил резко двинул локтем, надеясь достать живот конвоира.

– Садись, – указал Кондратьев на стул, – а ты, док, свободен, мы тут как-нибудь разберемся.

Михаил злорадно оглянулся. Доктор понял, что он лишний, но уходить не спешил, пытался сохранить достоинство, он вроде и улыбался, но было в улыбке что-то мстительное, намекающее на очередную, более выгодную для него встречу. Однако, несмотря на все старания, вид у доктора был пришибленный. И это обнадежило Михаила. Неожиданно для себя он успокоился и даже уверовал, что ему все простится. А когда Кондратьев, устав от их игры в гляделки, кивнул доктору на дверь, Михаил осмелел окончательно.

Кондратьев сидел в своем любимом кресле и курил.

О председательском кресле ходили легенды. Все рассказы об артели начинались с него. Даже музыканты из городского ресторана знали, что Кондратьев привез его в артель с первым бульдозером и только после кресла стал завозить основное оборудование.

– Ну, давай рассказывай, – предложил председатель, но слушать, похоже, не собирался. Интересовало его совсем другое. За окном кучка старателей спускала металлические листы для грохотов. Мужики налегали на ломы, и в открытую форточку влетало: «Раз, два – взяли, а ну еще разок, и – раз, два…»

Михаил ждал.

– Так в чем же дело? В окно нечего заглядывать, там для тебя ничего интересного нет. Рассказывай, как ты дошел до жизни такой.

– А что рассказывать, ты же знаешь «тещин язык».

– Как не знать, знаю – злой, ну и что дальше?

Еще на улице, когда доктор уверенно вел его на председательский суд, Михаил решил рассказать обо всем начистоту, и пусть Кондратьев думает сам – ему сверху виднее. Все расскажет, ничего не утаит, единственное, о чем попросит перед этим, – выставить доктора, при нем было стыдно. Но просить не пришлось. Кондратьев избавил от лишних унижений, подал надежду, совсем было уж раскисшему штрафнику. Но с надеждой вернулась воля, и уже не хотелось сдаваться без боя, захотелось попробовать выпутаться с меньшими потерями.

– В дождь попал.

– Ай-яй-яй! – Кондратьев даже привстал от такой наглости. – Какой несчастный. Так знай, что я только сейчас проскочил через «тещин». Мало я, следом за мной груженая машина прошла, и не наша, а рудниковская. На их водилу смотреть противно, хуже нашего Паршина. Я и к твоему «Уралу» спускался, видишь, как уделался. – И он показал на перепачканные брюки. – И место посмотрел, где ты с дороги вылетел.

– Со стороны оно всегда и виднее, и проще.

– Это я-то со стороны…

Кондратьев сначала было засмеялся, но вдруг лицо его перекосилось. Михаил не успел сообразить, в чем дело, а девяностокилограммовый мужик в два прыжка взлетел на подоконник и, застряв плечами в форточке, закричал:

– Ломы, ломы, через колено вас разэтак! Ломы где?

Грузчики остановились, они явно не понимали, за что на них кричат. Кондратьев бодал головой в сторону машины с чихающим мотором и, как попугай, повторял:

– Ломы, растяпы, через колено…

Артельщики в недоумении разводили руками.

– Ломы в кузове забыли!

Один из грузчиков кинулся к машине, но она уже тронулась. Он бежал за ней, а колеса швыряли в него грязью.

– И поделом, – злорадствовал Кондратьев.

Перед выездом на дорогу машина забуксовала, и грузчик изловчился и уцепился за борт. И только после того, как он перевалился в кузов, Кондратьев спрыгнул с подоконника.

– Сколько вас можно к порядку приучать? Так вот по ломику можно и всю артель разбазарить. Знаешь, сколько мне нервов пришлось потрепать, сколько наврать и наобещать, чтобы этот металл сюда доставить, не отвлекая вас от дела, не гробя свои машины и не тратя свой бензин? Привыкли к бардаку и ничего не хотите понимать! – Он сел в кресло и принялся соскребать ногтем пятнышки грязи с брюк.

– Я однажды видел лом со Знаком качества, – сказал Михаил, чтобы не молчать. Придумывать, как он не удержался на скользкой дороге, уже не хотелось, да и не было смысла.

– Значит, хороший лом, – Кондратьев сосредоточенно соскребал грязь: поскребет, поскребет, щелкнет ногтем, сбивая пыль, и снова начинает царапать.

Выпачкаться можно было и не спускаясь к его «Уралу», мало ли грязи в дождливую погоду, но Михаил воспринимал это уже как намек, очередной укор и снова начинал распаляться, хотя и уговаривал себя быть спокойнее.

– Ты знаешь, во что влетит тебе этот дождичек? – спрашивалось без нажима, как бы между прочим.

– Знаю.

– Допустим, что знаешь, хотя я и сомневаюсь. Ты пойми, что здесь не автобаза, не завод какой-нибудь, здесь каждый чувствует себя хозяином – не на словах, а на самом деле, добреньких за чужой счет здесь не найдешь и воспитательной демагогии не дождешься…

Очередное «знаю» звучало уже не виновато, а с наглинкой. Собственные уговоры уже не действовали. Уже несло. И предупреждения или, еще хуже, запугивания вызывали обратную реакцию, он не уходил в защиту, а нападал сам, дразня пугающего.

– Вот и хорошо. Хотим мы с тобой этого или нет, а собрание собирать придется, как раз и погода сегодня больше к разговорам располагает, чем к работе. Предупреди в бараке, что сбор в восемь, там и расскажешь про свой дождь.

– Можно идти? – спросил он с нескрываемым вызовом.

– Да, разумеется, – невозмутимо ответил Кондратьев, поднялся, отошел к окну и встал спиной к Михаилу.

Надо было уходить.

Для собрания подготовили самую большую комнату. Койки сдвинули наподобие скамеек, а в середину вытолкали стол, за который сел Кондратьев. Михаил нашел место в углу, чтобы взгляды не цепляли его.

Васька и Сурен пришли почти последними.

Когда Кондратьев встал, у Михаила почему-то защекотало в носу. Он сжал ноздри и все равно не удержался – чихнул, потом, не в силах остановиться, повторил, громко, на всю комнату. Это почему-то рассмешило всех. Словно по команде вылетело «Будь здоров». Кондратьев дал народу вдоволь посмеяться и сказал:

– Будем считать, что собрание Козлов открыл. Только не пойму, почему он забился в угол. Выходи, героя должен видеть каждый.

– Чего на меня смотреть.

– Ну ладно, что я с тобой, торговаться буду?

Кто-то тронул его за руку, он привстал, и тут же исчезло свободное место на его койке. Люди, поджимая ноги, освобождали проход.

– И еще, – командовал Кондратьев, – кто там ближе к окну, откройте его, а то надымили – дышать нечем, башка раскалывается. – Он подождал, когда закончат греметь рамой, и, шумно втянув хлынувший в комнату воздух, одобрительно кивнул: – Совсем другое дело. Значит, приступим. Надеюсь, все знают, что случилось у Козлова? Вот и решайте, а я послушаю.

Как заведено на всех собраниях, сначала никто не хотел говорить, а точнее – говорили многие, но каждый себе под нос или на ухо соседу. Снова пришлось вставать Кондратьеву.

– Сами знаете, машин у нас лишних нет. Но случиться такое может с каждым, тем более на «тещином языке», на мокрой дороге, в дождь, – он скосил глаза на Михаила, – так я говорю?

– Так.

– Конечно, – подскочил Сурен. – В такой дождь там пешком идти страшно, не то что на машине. Погорячился Мишка, хотел быстрее. Он же не на свидание ехал!

– Подожди, Сурен, – встал бригадир Носов, – свидание здесь ни при чем и «тещин язык» ни при чем. Другой дороги у нас нет, и кто ее боится, может уходить в таксопарк или на троллейбус. Козлов хороший водитель – это все знают. Я о другом. У нас было две машины, осталась одна, плохонькая. Надежды на нее мало. А мы должны работать надежно. Все знают, из какого утиля собрано наше хозяйство. Если не будет надежных рук, мы вылетим в трубу.

– Я уже лечу! – закричал Савчук. – На чем я работать буду? Кто мне завтра трудодень поставит? Для чего я под ней на брюхе валялся!

– Не знаю, что можно делать под машиной на брюхе? Под машиной лежат на спине, – ехидно вставил Сурен.

Артель загоготала вместе с Кондратьевым, но распаленный Савчук не обращал внимания на смех.

– Мало ли что я скажу. Я сюда не разговаривать приехал, а работать. Говорить дома с бабой буду, когда сезон кончится и гроши получу. Машину по болтику перебрал, из дерьма конфетку сделал, а теперь что делать прикажете?

– Можно подумать! – Михаил оттолкнулся от стола и шагнул в сторону сменщика. – Герой, ну герой. Он под ней валялся! Он до ума доводил. А Козлов только гробить мастак. Какой ты, Жора, молодец.

– Оба делали, оба. Только гробить ее ты меня не позвал.

– Да, хорошая машина была. Как теперь ее вытаскивать? – поддакнул Паршин.

– Заткнись, тоже мне ценитель нашелся. Хозяин.

Паршин покраснел и опустил голову.

– А ты ему рот не затыкай! – взвился Савчук. – Герой выискался. Сегодня одну, завтра вторую. Ничего не ценит. Правильно Нос говорит. Вылетим в трубу с такими героями, а в конце сезона придется на обратную дорогу пятаки на вокзале сшибать. Короче, по системе: «Лето без бабы, а зиму – без денег». Ноль пять за это врезать, сразу геройство пропадет.

Услышав «ноль пять», старатели сразу затихли.

Савчук и сам растерялся, замолчал, заоглядывался, а потом и вовсе сел, спрятавшись за чужие спины.

Михаил проработал в артели два сезона, и не было такого случая, чтобы кого-нибудь рассчитали по ноль пять. В июне Кондратьев выгнал двух мужиков, и правильно сделал. Они мешали работать своим нытьем: «А вдруг пролетим, а почему у вас на олове не так, как у нас на золоте, а если бы так, то было бы лучше, а почему у председателя двойные трудодни…» И пили мужики часто, сначала одни, но кто выдержит, если рядом поддают, – раз вытерпишь, два, а на третий и у тебя слюнки потекут. И кто-то должен работать за страдающего с похмелья. Но даже их рассчитали полностью. Если старателю давали ноль пять, значит, он получал только половину заработанных денег. Чем больше заработал – тем больше терял. Это была самая крайняя мера в их артели, и Михаил считал, что не заслужил ее. Все видели, как он пахал. Сезон уже кончался, и он ни разу не выехал «развеяться». В отличие от большинства мужиков, у которых поблизости были семьи или подруги. Пять месяцев – и половина из них насмарку за одно утро.

В тишине раздался голос Васьки, и Михаил обрадовался: несмотря на утреннюю стычку в дизельной, он верил, что Васька не даст друга в обиду:

– Я считаю, что Козлова нужно наказать…

Дальше он уже не слушал.

Глаза бегали по грязному полу возле ног, по столу председателя, словно отыскивая камень или еще что-нибудь, чем можно запустить в говорящего. И Михаил запустил бы, если бы нашел чем. Он видел, как шевелятся Васькины губы, и злорадно ждал, когда он побольше наплетет на него. Пропуская смысл чужих слов, он старательно подбирал свои. Вскакивал Савчук и что-то говорил, разводя руками. Кричал с места Сурен. Михаил не обращал на них внимания.

А Васька продолжал:

– Ты, Жора, слишком круто полез. Наказывать за лихачество надо, но чтобы гнать из артели, да еще по ноль пять – мне кажется, это лишнее. – Он повернулся к председателю и, увидев, что Кондратьев утвердительно кивает, продолжал: – Я думаю, нужно дать ему возможность попробовать вытащить машину. Конечно, я в этом деле секу не слишком, но попытка – не пытка. Тем более он сам толком не знает, что с машиной. Может, и делов-то меньше, чем разговоров. А ты сразу – ноль пять.

– Да вы меня не поняли, – улыбался и разводил руками Савчук. – Я, к примеру, сказал, для острастки, а то гонору у него дюже много. А это, – он замялся, – ну наказания этого он, конечно, не заслуживает. Нет-нет, наказывать нужно, обязательно нужно наказать, но не в такой мере.

– Кто говорит, что не нужно? – примиряюще улыбался Сурен.

Михаил не слушал, о чем они говорят. Он, затаясь, поджидал, когда в спорах старателей появится пауза, и, поймав ее, крикнул:

– Ну, Вася, «тридцать лет – это возраст вершины», в дерьме ты, а не на вершине. Пьяный целоваться лезешь, а дошло дело до ответа – сразу: Козлова нужно наказать. Чего ты выкручиваешься? Ты думаешь, кто поверит, что я из-за дождя гробанулся. Я что – Паршин какой-нибудь? Я же с тобой перед рейсом всю ночь водку хлестал. Но я не выкручиваюсь. Я не кричу, что тебя нужно наказывать. Разве можно тебя наказывать, ты же чистенький. И ручки у тебя вот они – чистенькие. А дыхнуть тебя заставить, так сразу понятно будет – чем из тебя пахнет.

– Какая чушь, – не выдержал Кондратьев, – он же тебе друг.

Слова председателя только подхлестнули.

– Конечно, друг. Ты тоже почти друг. И тоже чистенький. Святой, можно сказать. – Михаил уже не понимал, что он делает, нес в одну кучу и были, и сплетни, и то, что сам выдумывал на ходу: – Все вы святые, а две бабы – одна на руднике, другая в городе – тоже от святости завелись? И купаются в святом шампанском. Если половину артели по ноль пять распатронить, то можно и не две, а двадцать содержать. Молчишь. – Он смотрел прямо в лицо председателю, подойдя к нему на расстояние вытянутой руки.

Кондратьев поднял на него глаза и долго не отвечал, улыбаясь краем рта.

Михаил не выдержал и закричал:

– Ну, что молчишь, скажи, что я вру!

– А зачем? И вообще, отойди немного подальше, а то всего слюной забрызгал. – И словно в подтверждение своих слов, Кондратьев достал платок и вытерся.

Михаил послушно отошел. Запас злобы иссяк.

Он стоял обмякший и безразличный ко всему, не чувствуя ничего, кроме жалости к себе, кроме нелепого и незаслуженного одиночества. Ведь еще вчера все было нормально, а теперь… Вот он, а вот они: Кондратьев устало сидит за столом, Сурен спорит с Васькой, сидящие вокруг Носова молча кивают словам бригадира – нормальные люди, каждый в своем деле ас, всякое, конечно, случалось за два сезона, но находили же общий язык, и вдруг все лопнуло.

Носов, запинаясь о ноги сидящих, пробрался к председателю и, согнувшись, зашептал. Сначала Кондратьев, соглашаясь, кивал ему, потом поднялся.

– У Носова – предложение, прошу выслушать.

– Я предлагаю ноль пять, давайте проголосуем.

И он первый поднял руку.

Поднял Кондратьев. Поднял Савчук. Разом взлетели руки в углу, где сидел Носов. Доктор. Паршин. Сурен… Все, кроме Васьки.

– Сам напросился, – тихо сказал Кондратьев. Михаил махнул рукой и пошел из комнаты. Вслед за ним, расталкивая столпившихся старателей, выбежал Васька.

– Подожди!

Михаил упрямо вышагивал прочь от барака. Под ногами хлюпала грязь. Васька догнал его и схватил за плечо.

– Ты что, с ума сошел?

Михаил попробовал вырваться, Васькина лапища держала крепче капкана.

– Ну что молчишь? Там надо было молчать, а то все дерьмо наружу полезло. Я почему говорил, чтобы тебя наказали, потому что, если бы я первый предложил меру наказания, ее бы и оставили и все было бы в порядке, отделался бы каким-нибудь пятком трудодней. А ты в бутылку сразу.

Михаил поднял ватную руку и ткнул кулаком в белеющее в темноте лицо. Васька не ожидал и не успел уклониться. Но удар все равно не получился, бабий тычок, а не удар. Зато после короткого взмаха Васькиной руки сам Михаил оказался в луже.

– Хватит, Миша, целый день терпел, но и моя терпелка сломалась.

Вода начала просачиваться через рубашку. Он попытался встать, но не успел выпрямиться, как получил новый удар. Бил уже не Васька, а подбежавший Сурен. Михаил знал, что, если останется лежать, его не будут бить, и все-таки он вставал и чуть ли не с удовольствием лез под кулак Сурена.

– Шакал, мы за него заступаться, а он помои на нас лить.

– Ладно, хватит, – удерживал его Васька, – он свое получил.

– Шакал, убивать таких надо!

Васька пробовал оттащить друга, но тот вырывался и наскакивал на Михаила.

– Хватит, кому сказал, а то сейчас и тебе врежу! – обозлился Васька.

Мимо шли артельщики: кто-то отворачивался, кто-то стоял и ждал, чем все кончится, но никто не вмешивался.

– Пойдем, хватит народ смешить.

– Это я, что ли, смешу? Я что, обезьяна? Это Мишка обезьяна! – Сурен словно оправдывался, как бы он ни горячился, а Васькину угрозу мимо ушей не пропустил, знал, с кем имеет дело.

Они ушли. Говор возле барака быстро затих. Перестала хлопать входная дверь. Михаил с неохотой выбрался из лужи и побрел наугад, лишь бы подальше от всех. Оказавшись рядом с речушкой, он спустился к ней и, стоя по колено в воде, долго умывался. Когда ноги занемели от холода, он выбрался на берег и присел на поваленное дерево. Сигареты в брючном кармане размокли, пока он валялся в луже, пачку пришлось выбросить. Хотелось курить, знобило, но двигаться было лень, и он сидел, уставясь на чернеющий силуэт высокого корявого ильма, сидел и мечтал заснуть.

Когда Михаил доплелся до барака, окна в нем уже не светились. Соседи по комнате спали. Он влез под одеяло с головой и все равно не мог согреться. Озноб, начавшийся с ног, постепенно захватил все тело, хотелось даже подвыть этой трясучке, но страшно было разбудить мужиков.

Утром дождь перестал. Михаил проснулся поздно. В комнате никого не было. Очень сильно болела голова. Он достал зеркало, на лице не оказалось никаких следов, разве что нижняя губа слегка вздулась – от этого голова не заболит, и он решил, что простудился. На стуле грязным комом лежала одежда. Не дожидаясь, пока просохнет, Михаил скрутил ее в узел и спрятал в рюкзак. Что делать дальше, он не знал и, стесняясь выйти к людям, просидел в комнате до обеда. Накурившись до тошноты, он торопливо прошел на кухню и молча встал перед поваром. Кок, так же молча, налил ему щей, потом поставил гуляш и удалился. Михаил сидел в пустой столовой, стараясь не звякнуть ни ложкой, ни вилкой. Уже в дверях он встретил Паршина и хотел пройти мимо, но тот окликнул:

– Меня к тебе послали. Вот. – Он протянул конверт. – Кондрат на дорогу велел передать, остальное получишь в конце сезона.

Михаил сунул конверт в карман и расписался в листке, протянутом Паршиным. Председатель расщедрился на двести пятьдесят рублей.

– В три часа я выезжаю, велено и тебя до перекрестка подбросить.

– Ну, ежели велено.

Он пытался иронизировать, но сам еле удерживал дрожь в голосе, до того – противно стало внутри от напоминания, что ему нечего здесь больше делать и уезжает он не добровольно, а его гонят, как поганого пса, отвозят подальше и выбрасывают на перекрестке, чтобы не нашел дороги назад.

Машина медленно ползла по «тещиному языку».

Украдкой заглядывая через плечо Паршина, Михаил ждал, когда появится его «пострадавшая».

– Савчук с утра ушел осматривать. Как думаешь, вытащат?

– Вытащат, куда она денется, – ответил Михаил и покраснел, словно Паршин застал его за неприличным занятием.

– Хорошо бы.

Сверху, как и вчера, машина казалась целой и невредимой, а здоровенный Савчук – школьником.

– Может, тормознемся? – спросил он неуверенно.

Паршин промолчал. Втянув голову в узенькие плечи, он вперился в дорогу, сжимая баранку побелевшими пальцами. Михаил не настаивал, глядя на Паршина, ему и самому стало страшновато ехать по проклятому зигзагу, на котором до вчерашнего дня не снижал скорости. Лицо водителя отмякло только после «тещиного языка», на прямом участке. Он перехватился и, держа баранку одной рукой, заговорил снова:

– А груз наверх, наверное, на горбу придется вытаскивать?

– Можно и на горбу, а можно и подумать.

– Скорее перетаскаешь, чем додумаешься.

– Попробуйте прицеп на тросе спустить, если получится – раз в пять быстрее управитесь.

– И то верно. Голова у тебя здорово варит, обязательно подскажу Носову.

– Подскажи.

– А зря ты вчера. Смолчал бы, и все обошлось – все так говорят.

– Ладно, ты лучше нажми, а то до вечера будем пилить.

– Тише едешь, дальше будешь.

– А то давай подменю.

– Нет, мы уж как-нибудь сами.

Он замолчал и крепче вцепился в руль, но скорость немного прибавил.

Навстречу плыли вызубренные за два года повороты, подъемы, спуски – хорошая, веселая дорога без гаишников и светофоров.

Километра за четыре до перекрестка они увидели женщину, скособоченную бельевой корзиной с грибами. Она стояла посреди дороги и махала рукой. Паршин просигналил. Женщина заметалась и, едва успела выскочить на обочину.

– Тормозни.

– Некогда.

– Полминуты.

– И так опаздываю. Дотащит, они – народ выносливый.

На перекрестке он остановился.

Михаилу стало жалко себя, да так, что слезы чуть не выступили, как в обед в столовой.

– Может, подбросить? – сказал Паршин.

«Сначала остановился, а потом предлагает, как милостыню».

– Чеши, пока я сам тебе не подбросил.

– Ты чего, псих?

Михаил поправил рюкзак и пошел. Какое-то время машина стояла, потом он услышал, как хлопнула дверца.

Он не задавал себе вопроса: почему рудник, а не город? Наверное, потому, что рудник ближе и спокойнее. В городе пришлось бы искать гостиницу, разговаривать с людьми, упрашивать, а у него не было сил. Единственное желание шевелилось в нем – отползти в сторонку и отлежаться несколько дней в тихой норе. А на руднике была такая нора с хозяином-заикой, который мог целыми днями молчать. Странный человек Антипов, не способный к нормальной, на взгляд Михаила, человеческой жизни, жил своей, замкнутой в полупустом доме и охотничьем зимовье. Год назад Михаил спас его от тюрьмы, выбив ружье, за которое схватился отшельник в пристанской закусочной, когда трое пьяных гавриков решили покуражиться над одиноким, пришибленным на вид, мужичонкой, пьющим чай. Потом несколько раз ночевал у Антипова, когда возил шефа, покупал у него мясо для артели, помогал с патронами.

Калитка, закрытая одновременно на кольцо и щеколду, встревожила Михаила. Придерживая сползающий с плеча рюкзак, он подбежал к двери и, увидев замок, уже не удивился. Для очистки совести сходил к соседям и узнал, что в доме дней пять, а может, и десять по вечерам не зажигался свет. Он возвратился, нашел за наличником ключ и сел на крыльцо. В дом заходить не хотелось. Сама по себе, неожиданно и неизвестно откуда пришла мысль, будто он только затем и ехал к Антипову, чтобы отправиться с ним в тайгу. Не плелся с надеждой спрятаться и отлежаться, а специально, как настоящий промысловик, к началу сезона. И ему очень понравилось видеть себя звероловом, для которого охота не баловство, а дело – хлеб, можно сказать, и вся его жизнь состоит из постоянной погони за удачей. С такой высоты артель показалась ему обыкновенной комплексной бригадой.

Какая у них может быть погоня за фартом? Они и забыли, что такое фарт. И зачем им фарт, когда бригадный подряд намного надежнее. А он фартовый. Он очень фартовый. Невезуха только в мелочах, но так и должно быть. На то он и фарт. Настоящая удача – это когда перед ней долго не везет. Соболя – вот где его фарт. Соболя – не касситерит. Кондратьев хвастался, что его олово дороже золота. Ерунда его олово по сравнению с пушниной. Он добудет рюкзак, а то и два легоньких рюкзака шкурок с красивым переливающимся мехом, и с двумя тяжелыми карманами придет к старателям и посмеется. Они думали, что он пропадет без них, а он чихать хотел. Пусть подавятся его ноль пятью, он и вторую половину может пожертвовать в пользу разорившейся артели. Он добудет много соболей и одного медведя, очень большого и очень лохматого. Кондрат, конечно, будет выпрашивать шкуру, будет предлагать бешеные деньги, он привык брать все не торгуясь, но не на того нарвался. Шкуру Михаил положит у себя и посадит на нее такую женщину, которая Кондрату и не снилась. Антипов научит его добывать соболей, он быстренько разберется в таежных премудростях, потому что всегда был толковым и ловким. Охотник возьмет с собой, а он поможет ему выгодно сбыть пушнину.

Сколько женщин мечтает о хорошем соболе. Он придет к женщинам Кондрата и загнет такую цену – пусть раскошеливается…

Когда стемнело, Михаил зашел в дом, не включая света, лег на кровать Антипова и снова думал о соболях, о медведях, о фарте, который искал всю жизнь, и только теперь понял, где нужно искать.

Утром он осмотрел нехитрое жилище Антипова: выметенная щербатая крышка верстака на кухне, вымытый пол, ни крошки на столе и в столе тоже ни крошки – и понял, что опоздал. Охотник забрал с собой даже численник, и на голой картонке, прибитой к стене, чернели две расхлябанные прорези, в которых он крепился, да темнел четкий невыгоревший прямоугольник на том месте, где он висел. Михаил поискал оторванные листки, надеясь по ним узнать, когда ушел Антипов, но в доме не было никакого мусора. Газет хозяин никогда не читал. Михаил спустился в погреб, срезал копченую рыбину, увидев кучку опилок, он догадался, что это холодильник, покопался в опилках и достал два куска льда. Ко льду требовалось шампанское. Быстренько освободив портфель, он побежал в магазин.

В конверте Кондратьева одна к одной лежали десять четвертных. Считая, что так эффектнее, он достал прямо из конверта сиреневую бумажку и протянул продавщице.

– Шампанского.

Она поставила на прилавок бутылку в рваной бумажной обертке и принялась уже набирать сдачу, но Михаил небрежным голосом добавил:

– На все.

– Так бы и говорил, – проворчала ленивая и ничему не удивляющаяся бабенка. – Четыре, что ли?

– Пять.

– Откуда пять? Цену не видишь?

– Ну ладно, тогда четыре.

– Пять штук ему. Дурочку нашел.

Он поскидал бутылки в портфель и вышел на улицу.

Знакомых на руднике было много, и ему просто повезло, что он никого не встретил возле магазина, а то пришлось бы разговаривать, отвечать на вопросы, а там, глядишь, и в гости приглашать.

У Антипова не нашлось даже стаканов, только одна кружка с облупившейся на донышке эмалью и пятнами ржавчины. Михаил бросил в нее лед и, хлопнув пробкой, налил по края.

– Что мы, не старатели, что ли? Что мы, не можем заработать на благородные напитки? – говорил он сам себе и, как ему казалось, не спеша отпивал шипящее вино. Когда лед загремел о донышко, он снова налил. Шампанское было теплым. Он добавил в кружку льда и, чтобы ускорить охлаждение, помешал «коктейль» почерневшей от времени алюминиевой ложкой. Вино быстро ударило в голову. Стало досадно, что не застал Антипова. О том, что желание уйти в тайгу появилось у него только в пустом доме охотника, Михаил даже не вспомнил. Он думал о соболях, словно капканы и кулемки были уже насторожены, а он присел перекурить, перед тем как пойти собирать добычу.

– Охота – самое прекрасное и самое мужское занятие, плохо только, что в тайге нет женщин. А сколько женщин в артели? Две официантки в городском ресторане, переходящие от одного старателя к другому, когда те вырвутся после сезона дикой и голодной толпой, не зная, за которую талию держаться – женскую или рюмочную. Здесь не было равных Ваське – он удерживал и то и другое. Очень крепкий мужик. Васька, Васька – почему так все получилось? Столько лет были друзьями. Интересно, как Антипов обходится без женщин?

Михаилу захотелось хоть что-нибудь узнать об охотнике. Его злило, что он ничего не мог вспомнить о нем. В памяти блуждало расплывчатое пятно неопределенной величины и неопределенного цвета.

Он поднял крышку самодельного сундука в надежде найти письмо или фотографию. В сундуке лежали какая-то одежда и две книжки: том «Жизнь животных» Брема и «Жерминаль» Эмиля Золя. Книги удивили Михаила. Он считал Антипова чуть ли не безграмотным, а тут еще Золя, о котором у него самого было очень приблизительное представление, помнил только, как в школе одни и те же страницы мальчишки читали вслух в своей компании, а девчонки – в своей. Ни фотографий, ни писем в книгах не оказалось. На картонке от численника выгоревший Дед Мороз поздравлял с Новым, 1967 годом – единственная дата в биографии Антипова, но она говорила только о том, что картонка провисела в этом доме двенадцать лет.

Остался последний кусочек льда, гладкий, с острыми прозрачными краями. Спускаться в погреб он поленился. Подходила к концу третья бутылка. Михаил порядочно захмелел, и ему становилось все скучнее в пустом доме. Вспомнились «тещин язык», собрание, лужа около барака – все были против, артелью на одного. В тайге такого не бывает.

Со спасительной думой о таежном промысле Михаил возвратился к сундуку и достал «Жизнь животных».

Это был третий том издания 1893 года под редакцией магистра зоологии К. К. Сент-Илера. От старинного переплета тяжелой книги и слова «магистр» веяло чем-то сказочным и религиозным. И сразу же четче обозначился расплывчатый образ хозяина дома, принявший вид маленького лесного колдуна, сутулого, сморщенного, с глубоко запрятанными глазками.

Михаил просмотрел оглавление и, не найдя ни соболей, ни медведей, решил, что нужный том Антипов забрал с собой. Бизоны, зебры, кенгуру – он с удовольствием рассматривал картинки, пока на глаза не попались выделенные жирным шрифтом слова «БЛАГОРОДНЫЙ ОЛЕНЬ, или МАРАЛ». Слухов о дорогом и целебном пантокрине хватило, чтобы заинтересоваться красивым животным, обитающим в здешних местах. В интересном и удивительно подробном описании Михаила особенно поразило место, где рассказывалось о характере оленя, он перечитал несколько раз: «…Добродушным его назвать никак нельзя. Самец эгоистично помышляет исключительно о своей выгоде и этому чувству подчиняет все остальное. Он постоянно грубо и черство обращается с самкою, и в особенности во время течки. Привязанность к теленку обнаруживается только у самки: самцу же это чувство чуждо. Пока молодой олень нуждается в посторонней помощи, он податлив и восприимчив к ласкам, но едва он начинает сознавать свою силу, как забывает об оказанных ему благодеяниях. Других животных он боится или относится к ним равнодушно, а часто даже и неприязненно; с более слабыми существами олень обращается дурно…»

– И это животное называется благородным? – бормотал Михаил. – Что же тогда остается неблагородным?

Ночью он несколько раз поднимался и, сходив куда надо, подолгу лежал с открытыми глазами, медленно засыпая, потом так же медленно и незаметно просыпался, а к обеду встал хмурый и разбитый, с отвращением посмотрел на остатки вчерашней рыбины и засобирался в столовую, решив, что нужно больше двигаться, а не валяться в ожидании Антипова.

Пропуская выруливающий с остановки «Икарус», Михаил посторонился и увидел бегущую женщину. Она кричала водителю, просила остановиться и отчаянно частила ногами, пытаясь добежать до кабины. И все-таки не догнала, запнувшись, упала на дорогу. Михаил помог ей поднятья.

– Спасибо.

– Разве так можно? – Он увидел, что она совсем девчонка, и продолжал уже наставительным тоном: – Чуть не расшиблась из-за какого-то автобуса?!

– Уж лучше бы расшиблась! Столько старалась, столько искала это лекарство – и все зря.

– Зачем так расстраиваться?

– Да мама у меня болеет. Земляк обещал отвезти посылку, – она кивнула на сумку, – а я растяпа…

– На следующем отвезешь.

– Следующий к поезду не успевает. Ну почему я такая! – Она обхватила дерево и снова заплакала.

– Подожди. Стой здесь. Я сейчас. Догоним твой автобус. – Отбежав несколько шагов, он оглянулся и погрозил: – Только смотри не уходи, я скоро…

Михаил долго не размышлял, что делать. На руднике жил Васькин дядька, Анатолий, – хороший мужик, выпивоха и песельник, – мотоцикла он не пожалеет.

Мотоцикл стоял около сарая. Здесь же, в ограде, играл со щенком сын Анатолия, имя которого вылетело у Михаила из головы.

– Где отец?

– А где Васька? – Мальчишка узнал Михаила.

– В городе. А отец где?

– На работе.

– А мать?

– На работе.

Щенок с разбегу ударился в ногу. Михаил поднял его на руки и погладил.

– Мотоцикл нужно, дядя Вася просил.

– Папка заругает…

– А ты скажи, что дяде Васе позарез нужно было.

– Он и Ваську заругает.

– Мы с ним как-нибудь договоримся, скажи ему, что вечером вернусь. Где шлем?

– А меня возьми с собой.

– Некогда, вечером покатаю, а из города наган привезу…

– А что такое – шлем?

– Ну каска! – Михаил раздраженно постучал по голове.

– А почему ты ее «шлем» зовешь? – Мальчишка приподнял брезентовый полог коляски.

– Вот они. Наган водяной нужен.

Ключа у мальчишки, конечно, не было. Пришлось соединять зажигание напрямую.

Девушка так и стояла около дерева.

– Заждалась?

– Я не ждала. Плакала, как дура.

– Ладно, поехали. Лезь в коляску и держи крепче свои лекарства.

– А успеем?

– Успеем. Никуда не денется твой земляк. Поехали!

Теперь оставалось самое простое – догнать автобус, остановить и пересадить в него девчонку. Через двадцать километров, а может, и раньше водитель «Икаруса» увидит его спину. Прекрасный мотоцикл. Вот и перекресток, на котором его выкинул Паршин. Выгнать из артели аса и оставить Паршина! Вожжи ему от пожилой клячи, а не баранку держать. В селе на полуторке навоз развозить.

Какой упругий ветер.

Девушка притихла в коляске, до шеи прикрытая брезентовым пологом, она изредка поднимала на него глаза. Михаил чувствовал ее взгляды, и мотоцикл набирал скорость. Мелькал кустарник. Шелестящий асфальт вытягивал под колесами ровную высокую ноту. Нервно подрагивал руль. «Икарус» показался слишком быстро. Еще несколько минут, и все кончится: и скорость, и ветер, и робкие взгляды. Еще тридцать-сорок метров, и придется возвращаться в унылый дом Антипова.

В обгоне есть особенная сладость; если встречная машина проносится так быстро, что ничего не успеваешь разобрать, кроме резко налетевшего и оборванного рева, то здесь тягучие, как мед, мгновения: с одной стороны – почти неподвижный борт соперника, с другой – размытые контуры придорожных деревьев. Метр, два, три… тридцать, и пока неизвестно – кто кого.

Михаил скосил глаза на пассажирку. Она, приподнявшись на локтях и развернувшись к автобусу, показывала водителю язык, розовый и длинный. Впереди оставалось две остановки, на которых делать пересадку намного сподручнее. Когда подъезжали к первой. Михаил решил прокатиться до следующей. А там и до города оставалось всего ничего.

– Куда в городе? – крикнул он.

– На Красноармейскую.

– Подождать?

– А можно?

– Со мной все можно. Землячок-то, может, и жених заодно?

– Что вы, он старый уже.

– Тогда я здесь подожду.

– Я быстренько.

Она вышла с земляком. «За такого старика еще не одна молодая обеими руками ухватится», – беззлобно отметил Михаил, но тут же невольно сравнил земляка с собой, получалось, что и он старик в ее глазах.

– Спасибо, – сказал земляк и протянул руку. – Очень большое спасибо.

– Не за что, – от чистого сердца засмущался Михаил. – Сам с удовольствием проветрился.

– Может, зайдете, поужинаете с нами?

– Нет, нет, спасибо.

– Вам спасибо. Ну, не смею задерживать.

На окраине города Михаил увидел продовольственный магазин и остановился – нужно было подумать о расчете с Васькиным дядькой. Девушка вопросительно посмотрела на бутылки, и ему стало неудобно, словно первый раз в жизни держал в руках эту пакость.

– За машину отблагодарить, – объяснил он, стараясь побыстрее засунуть водку в коляску.

– А он что, не ваш? – спросила она восторженным голосом. – Вы его угнали?

– Можно считать, что так. Правда, у знакомого, но без разрешения.

– Здорово! Теперь я причастна к детективной истории с угоном мотоцикла.

Михаил вспомнил, как она падала на асфальт, ее рыдания, грязное ободранное колено, и довольно улыбнулся.

– Как тебя зовут?

– Надя. А вас?

– Миша. Поехали?

– Поехали!!!

Знакомство продолжалось на скорости. Она задавала вопросы, но ветер подхватывал ее слова и растаскивал на отдельные звуки, которые Михаил никак не мог соединить между собой и просил повторить. Надя кричала, а он снова ничего не понимал и отвечал наугад, как при игре в испорченный телефон, отчего она смеялась, а ветер дробил смех на мелкие звенящие осколки и разбрасывал их по придорожным лиственницам. Звенел воздух. Синело небо. И солнце тонуло в ярко раскрашенных сентябрьских сопках.

Смеющаяся Надя легко выпрыгнула из неудобной коляски. Михаил оставался на мотоцикле. Оба молчали. Ровно работал двигатель. Раздраженный его монотонностью, Михаил несколько раз газанул, но не уезжал. Надя, низко наклонив голову, разглядывала валяющийся под ногами фантик. Потом присела и подобрала его – и вдруг тихо засмеялась.

– А чего мы стоим?

Михаил пожал плечами.

– Пойдемте ко мне.

Михаил не ответил.

– Вы стесняетесь?

– Нет.

– Ну тогда пошли. – Она дотронулась до его рукава.

– И правда, так бы и разбежались по своим углам.

– Я тоже об этом подумала.

– Машину надо отогнать, а то хозяин будет беспокоиться.

– Ну, отгоняйте и приходите, я в пятнадцатой комнате живу, на втором этаже.

– Попробую, если не задержат, а то, может, устроят самосуд, как конокраду.

– А вы кричите, и я приду на помощь, тогда им не поздоровится. А если вас посадят в тюрьму – я буду носить вам пряники из нашей булочной, они там черствее сухарей.

Все было прекрасно. Мотоцикл с места взял скорость. Можно смело пьянствовать с Анатолием, и девушка не обидится, если он не придет. Приключение красиво началось и красиво закончилось. Так будет лучше.

Чтобы избежать объяснения, он с ходу выставил бутылки, и большое лицо вышедшего навстречу мужчины от улыбки стало еще больше.

– Куда ездил?

– В город. Срочное дело.

– Ну как машина? – наклоненная бутылка повисла над столом.

– Зверь!

Хозяин самодовольно крякнул и начал разливать.

– Если бы баба не гудела, я бы тоже к вам рванул. Кондрат меня взял бы – я хоть варить, хоть слесарить, хоть кузнечить.

– У нас кто слишком много умеет – на мониторе стоит, – не выдержал хвастовства Михаил.

– А я не гордый, за такие деньги я и на монитор встану, силенка, слава богу, не перевелась.

– Ты не обижайся, я к слову. Шеф о тебе часто спрашивает.

– Олег Михалыч дело знает, – легко поверил вранью Анатолий. – С ним не пропадете. Небось опять тыщ по восемь рассчитает, а то и больше?

– Наберется, – не сразу ответил Михаил.

И как отрубило. До того противно было вспоминать о проклятых тысячах. Какое, собственно, дело Анатолию до того, сколько он заработает. Как хорошо было час назад. Он встал.

– Я пойду, ты уж извини.

– Куда ты на ночь глядя?

– Надо. – Он едва не сорвался на крик.

– А это? – удивленный, Анатолий показал на стол.

– Не могу.

Михаил выскочил из ограды и побежал по улице, бормоча под нос: «Тысячи, тысячи. Какие они, к чертовой матери, старатели. Шабашники, возомнившие, что умеют работать лучше других».

Он постучал и услышал обрадованное: «Ну, входите же!» Надя, улыбаясь, распахнула перед ним дверь.

– Я же говорю: входите. Вы что, не слышите? Это нечестно. Я жду, жду, и чай давно согрела, а потом решила, что вы не придете, и в душ побежала. Но на двери на всякий случай записку оставила. Пришла и снова жду, боюсь, что приходили и ушли, записку не заметили. Что вы молчите? – Но, спохватившись, что держит гостя за порогом, сконфузилась: – Да входите же, Миша.

За руку подвела его к стулу и усадила. Михаил молчал.

– Что-нибудь случилось? За мотоцикл влетело?

– Нет, не обращай внимания, все нормально, это я просто так, все нормально. – Для доказательства он улыбнулся.

– Правда? Не обманываешь? Даже не поругали? – Надя не заметила, как перешла на «ты».

Он понемногу отходил, но говорить все еще было трудно, поэтому отвечал на ее болтовню кивками и улыбками. Улыбался Михаил, не разжимая губ, стараясь не показывать кривых зубов (пожалуй, только они и мешали назвать его красивым парнем).

А Надя, сияя свежестью розового лица, суетливо порхала по комнате. Пестрый халатик, украшенный замысловатыми кружевами и оборочками, еще сильнее подчеркивал ее легкость. Она то и дело переставляла с места на место три несчастных тарелки, перекладывая с одной на другую конфеты с печеньем и засыпала гостя бесконечными вопросами.

– А ты не здешний. Я сразу так подумала.

– Почему?

– А вы не похожи на местных парней. Вы к кому приехали?

– К Антипову.

– А где он работает?

– Нигде. Конечно, он работает, но не как обыкновенные люди. Он в тайгу ходит – осенью рыбу ловит, зимой пушнину добывает, летом – травы лекарственные.

– Это такой страшный? Я его видела, мне девчонки показывали. Говорят, он баптист?

– Врут, он Эмиля Золя читает. Я тоже хотел с ним в тайгу, да опоздал.

– Ты – в тайгу?

– А что особенного?

– Ничего, только вы с ним такие непохожие. А ты кто по специальности?

– Механик.

– Тоже не похож.

– Может быть, но я, серьезно, механик, и говорят, неплохой. Правда, надоедать начинает. – Михаил понемногу распускал хвост, разыгрывая из себя романтического мальчика, почувствовав, что Надя хочет видеть его таким. – Скучно становится, а я скуки не терплю, вот и решил плюнуть на свой автодорожный техникум, запрятать диплом, чтобы глаза не мозолил… и в тайгу.

– Вы мотоцикл здорово водите, как гонщик.

Перескакивая с «ты» на «вы», она порхала по комнате в своих непонятных заботах, а Михаил все дольше задерживал взгляд на кружавчиках и оборочках ее халата, туго перехваченного в узкой талии. Почему он и не любил выезжать из артели на два-три дня, как другие мужики, – постоянной подруги у него поблизости не было, а ехать на авось – только душу травить, насмотришься на улицах, особенно в жаркий день, когда у них и там что-то выглядывает, и там что-то, а потом в бараке целую неделю снятся, хоть кричи от злости, хоть плачь от зависти.

– А все-таки здорово сегодня получилось. Пока ты за мотоциклом бегал, я чуть с ума не сошла: посылку на почте не принимают, мама болеет, на автобус опоздала. А как я на дороге растянулась! Коленку ободрала и даже не почувствовала. Вот смотри, как здорово.

Она отвела полу халата. Полоска загорелого тела, почти глянцевая кожа и голубая извилистая жилка… «Речушка на географической карте», – успело промелькнуть в мыслях, и он почувствовал, как лицо наливается тяжелой краской и кровь раздувает вены на висках.

– А я только и заметила, когда в душ пошла, – щебетала Надя.

Михаил тупо смотрел в пол, а отяжелевший мозг уже подыскивал нужные объяснения ее беспечной болтовне. Оглушительно бухало в висках: «А что, если под халатом ничего нет, она же только что из душа». Не поднимая головы, он видел перехваченную талию и круто уходящую сначала в стороны, а потом вниз, легкую ткань.

– А соседка где? – спросил он хриплым вибрирующим голосом.

– Танька, что ли? На свидание убежала, теперь только к утру явится.

«И соседку выпроводила». Наконец закипел чайник.

Михаил тяжело подвинулся к столу. Он боялся, что если дотронется до стакана, будет видно, как дрожат его пальцы. Разливая заварку, Надя склонилась над столом, и вырез халата стал еще глубже. «Ну конечно же, под ним ничего нет!» Михаил осторожно взял чайник из рук девушки, и пока одна рука металась над столом, отыскивая место для фаянсовой безделушки, другая уже сжимала девичий локоть потными пальцами. «Ей, должно быть, противно от моих липких рук». Он потянул болтающийся на спине конец пояска, с замиранием ощущая, как мягко выходит он из петли. Плотно обтягивающая спину ткань ослабла, и Михаил потянул полы в разные стороны.

– Что вы делаете?

Под халатом у нее оказался купальник. Глаза Михаила жадно шарили по обнаженному телу, задерживаясь то на груди, держащей на себе узенькую цветную тряпочку, то на слегка выпуклом животе с темным плавным углублением посередине.

– Что вы делаете, зачем вы так? – шептала Надя, пятясь от него. – Зачем вы? – И, уже ничего не понимая от страха, запрыгнула на кровать и встала к стене.

«Куда ты, дура, лезешь», – мысленно предостерегал Михаил и тяжело надвигался на нее, стягивая пиджак. Швырнув его на пол, он перегнулся над кроватью и подхватил девушку на руки. Но тут же весь обмяк и, чуть не выронив ее, опустил на одеяло.

– Предатель.

Ему стало все безразлично: и лежащее перед ним тело, и проклятия.

– Предатель, предатель, – глухо рыдала Надя. Он нагнулся за пиджаком, чуть в стороне от него валялся выпавший из кармана кондратьевский конверт. Он подобрал деньги и с пиджаком в руках вышел из комнаты.

На первом автобусе Михаил уехал в город. Чтобы не толкаться у дверей кассы, дожидаясь открытия, он вышел за несколько остановок вперед и отправился пешком. На газонах еще в полную силу цвели астры, а по асфальту уже носилась тополиная листва, не успевшая пересохнуть и зажестенеть, она мягко и почти бесшумно перекатывалась вдоль бордюров, не раздражая слуха.

На красной стороне ордерка он написал прописью «одна тысяча пятьсот» и молча протянул его в окошко. Седая женщина в черном бархатном платье и серых сатиновых нарукавниках долго сравнивала подписи, а потом спросила:

– Будете закрывать счет?

– Да.

– У вас паспорт при себе? Дайте, пожалуйста. Ордер придется переписать, сейчас я скажу сумму.

Деньги лежали с прошлого сезона.

Артель к тому времени уже встала на ноги. Кондратьев знал свое дело. Его старатели заработали на олове не меньше, чем забайкальцы или магаданцы на золоте, и если в первые годы к нему шли с оглядкой, то к началу прошлого сезона попасть в артель мог далеко не всякий. Но Васька не забыл армейского дружка. Еще зимой он прислал Михаилу письмо о своих приключениях, он отработал в артели сезон и не жалел, а звал к себе, обещал, что дальше будет еще лучше. Михаил не ответил. Он и поверил, и сам был не прочь испытать судьбу, да никак не мог собраться дать ответ. Но в начале весны пришла телеграмма, и Михаил сразу же взял расчет. Уже от Кондратьева он узнал, сколько красноречия потратил Васька на рассказы и доказательства, что лучше Миши Козлова им специалиста не найти. Васька не обманул – они заработали по восемь тысяч. И понеслись веселые деньки. Лихо им гулялось. С Васькой не заскучаешь, но в шальной путанице рассветов и закатов Михаил выкроил-таки трезвую минуту-другую, чтобы забежать в кассу.

– Одних процентов на ресторан хватит.

Паспорт, распухший от пачки десяток, оттопыривал карман. Михаил прикинул, что надежнее всего идти не в магазин, а прямо к Полине Ивановне и последний раз воспользоваться авторитетом Кондратьева среди торговых людей.

Пожурив избалованных ее добротой неблагодарных мужчин и выпросив комплимент своей неувядающей красоте, Полина Ивановна без обиняков спросила, что ему нужно, а услышав о нетяжелой и компактной швейной машинке, понимающе улыбнулась и погрозила пальчиком. Усиленно подчеркивая свое глубочайшее уважение к настоящим рыцарям, она предложила, а точнее, посоветовала ему взять импортное белье, которому обрадуется самая избалованная женщина. Едва скрывая смущение, Михаил долго объяснял на пальцах размер, пока не увидел за окном девушку, приблизительно похожую.

Машинка оказалась намного дешевле, чем он ожидал, а белье, наоборот, стоило не меньше «настоящей» одежды, но деньги его сейчас не волновали, тем более при Полине Ивановне экономить или торговаться было не принято. Вяло поблагодарив, он взял покупки и поехал в порт. Выстояв длинную медленную очередь, сначала в камеру хранения, потом за билетом, Михаил семь часов просидел на жестком диване в зале ожидания, лишь изредка отлучаясь покурить, потом долго и бессмысленно смотрел в иллюминатор на белые горы облаков. И снова ожидание, но теперь электрички на вокзале областного центра. Уже в вагоне робко толкнулась мысль, что, может быть, рановато купил машинку и как бы не пришлось искать покупателя. Все могло случиться, но Михаил пытался заставить себя думать о чем угодно, о той же Полине Ивановне, как она будет злиться, когда узнает от Кондратьева обо всем, только бы не заглядывать вперед. Он закрыл глаза и попробовал возвратиться в полусонное состояние, но не получилось. Появилась надежда найти картежников и скоротать время за подкидным. Он обошел два вагона и вернулся ни с чем.

Он выбрал электричку, которая приходит в поселок поздно вечером, чтобы не маячить на улицах перед любопытными глазами и, главное, сразу определить уместность своего приезда. Он почти не сомневался, но так, на всякий случай, если вдруг… если вдруг ему откроет мужчина, у Михаила были приготовлены красивые извинения, исключающие скандалы ревности и прочую чепуху. Но был уверен, что они ему не понадобятся. Почти уверен…

Поселок так и не разжился автобусом, и с вокзала пришлось идти пешком. Машинка оказалась все-таки тяжелее портфеля. Нина долго не могла понять, кто к ней стучится. Она переспрашивала через дверь несколько раз, и Михаил стал нервничать. После длинной безрадостной дороги оказаться третьим лишним ему не хотелось. Напрягая слух, он со страхом ждал, когда за дверью объявится мужской голос. Приготовленные заранее извинения казались мальчишеской глупостью.

Наконец начали щелкать замки, и Михаил услышал свое имя. Он нетерпеливо толкнул дверь, но Нина все еще маялась с ключами. Михаил представил, как ему придется выламывать дверь или забираться в окно по связанным простыням с рюкзаком на спине, и его разобрал смех. С ним он и вошел в квартиру.

Нина, как обычно, плакала. А Михаил ничего не мог сделать со своим глупым смехом. Надеясь успокоиться, он начал затаскивать вещи. Нина, освобождая проход, прижалась к стене и смотрела, как он мечется по коридору. Михаил с трудом заставил себя обнять ее. Но когда руки почувствовали тепло вздрагивающего тела, густая и тяжелая сила хлынула в них и ничего не осталось, кроме все нарастающего желания как можно сильнее прижать к себе всхлипывающую женщину.

– Приехал, миленький. Вернулся.

– Навсегда, – шептал он и верил своим словам.

Они прошли на кухню. Нина принялась греметь кастрюльками, собираясь разогревать ужин. При мысли, что придется сидеть за столом и давиться картошкой, Михаил содрогнулся и умоляюще посмотрел на хозяйку. Она сразу оглянулась.

– Не надо, Нина.

– А как же?

– Не полезет ничего.

Нина послушно выключила газ.

– А что делать? Может, помыться хочешь?

– Сил нет. Попозже.

– Все так неожиданно. Я пока ничего не соображаю. Замок еле открыла, чуть пальцы не ободрала. Запираюсь, словно добра полон дом. И смешно, а страшно.

Михаил не отрываясь смотрел на нее и радовался глупой немой радостью. А Нина вдруг замолчала.

– Я что-то тебе привез. – Он открыл футляр и сам залюбовался аккуратным поблескивающим агрегатом.

– Ой!

– Ну как?

– А я думала, что это чемодан! Где ты ее взял?

– Места нужно знать.

Она опустилась на корточки и осторожно одним пальцем тронула маховичок.

– Какая красивая!

«Ребенок с желанной игрушкой». Михаил сверху подглядывал за ней, а сумасшедшие ноги гоняли его по кухне. Он, конечно, знал, что Нина обрадуется, но чтобы так! А стоило ему только представить, что будет с Ниной дальше, когда он вручит ей легонький пакет… И Михаил готов был визжать от удовольствия. Визжать и прыгать. Ничего не подозревающая Нина не могла оторваться от машинки. Он даже дыхание ее слышал. Оставалось придумать, как посмешнее вручить подарок. Но попробуй тут придумай, когда в голове сумятица и самого колотит, как в лихорадке. В конце концов он просто подхватил ее под локти, поставил на ноги, молча сунул под мышку пакет и подтолкнул в сторону комнаты. А сам плюхнулся на стул и закурил.

Она плакала, смеялась и вспоминала, вспоминала, словно хотела еще раз пройти через все свои неурядицы и невезения, пройти, чтобы после никогда к ним не возвращаться.

– Конечно, во всем виновата сама, но, Мишенька, если бы ты знал, как я тебя любила! Как ждала тебя из армии! Я календарь специальный завела, сама нарисовала на три года. Последнюю неделю красным вывела, а остальные все черные были. Смешно. И вычеркивала по денечку. Каждый вечер по красному крестику на черную цифру ставила. Ну зачем ты меня тогда на проводинах пожалел? Зачем? Я же тебе чуть ли не словами говорила, что не жалей меня. Я знаю, что ты тогда думал, хотел приехать и удостовериться – верной ли я тебе была. Верной, Мишенька, милый мой, верной. У меня и в мыслях никого, кроме тебя, не было. Все три года ждала. – Она говорила ему об этом не раз, и, наверное, каждый раз думала, что последний. – А ты приехал со своим Васькой – и то к одним, то к другим. Ну, и обида меня взяла. И вышло, что берег ты меня для Сашки. Конечно, я сама виновата.

– Дурак я был, молодой слишком.

– А я умнее?

– Боялся, думал, что с женитьбой будешь приставать, а мне погулять хотелось, попутешествовать. Думал побаловаться, я и других найду, а тебя боялся.

– Ты одного боялся, я – другого. Вот и набоялись на горе себе же. А Сашку я не любила. Если бы он и захотел, я сама бы не смогла с ним жить. Конечно, когда Славку родила, испугалась. Страшно стало. Я тебе тогда письмо на Дальний Восток написала, а ты не ответил…

Михаил вспомнил, как получил письмо, как смеялся над ним Васька. Он и сам смеялся над собой и уж никак не думал, что примирится с Нинкой. Она не оправдывалась в письме, она вообще никогда не оправдывалась перед ним, только твердила, что любит. Михаил долго собирался ответить на письмо, но так и не придумал, о чем писать. А когда прилетел на материк в свой длинный северный отпуск, взял да и заехал к ней по дороге из Крыма, благо жила недалеко от его родителей. Пришел пьяненький, куражистый, и она терпела. А утром, шагая к поезду, напевал: «Ну и дела же с этой Нинкою, она жила со всей Ордынкою». Побыл у матери две недели, не вытерпел и прикатил снова. И она пустила, и оставила, и только тогда он понял, что такое женщина, ничего подобного с ним раньше не случалось. Где она только научилась? Потом, когда напивался, он спрашивал у нее – где? Но Нинка одно твердила, что этому не учатся, и сваливала все на то, что любит его. На другой день он не уехал и остался на неделю, потом на месяц, а когда кончился отпуск, написал Ваське, чтобы тот выслал трудовую, и устроился механиком в автохозяйстве. Жил у Нины, отдавал зарплату, но не расписывался. К Славке относился нормально, покупал ему игрушки и водил гулять. Но забыть, что он чужой, не мог. Иногда забывал – по неделе, по две ходил и радовался за свою семью, и казалось – нет на свете никого лучше его Ниночки ни по доброте, ни по красоте. А потом какое-нибудь неосторожное слово, а то и вообще в кино увидит или в книге прочитает что-нибудь похожее, а порою и совсем непонятно откуда находило, – только начинал он вспоминать о Славке и о его отце по нескольку раз на день. Становился раздражительным, в каждом слове искал издевку над собой. Придет с работы и думает, думает, и жалость к себе все острее подступает. Выходило, что он хуже других. Кому-то можно побаловаться и бросить, а кому-то объедки подбирать. Он ведь тоже мог, но не стал, однако, пожалел, не захотел грех на душу брать, и что из этого вышло – остался в дураках, только и всего. Думал и молчал. День, два, три копилась обида на душе, словно гной, а потом не выдерживал и устраивал допрос. Ненавидя себя, проклиная себя – требовал подробностей. Нина плакала и рассказывала, но ему казалось, что она не договаривает, он умолял ее выложить все, ничего не утаивая, и тогда он перестанет мучить и ее, и себя. Случалось это обязательно ночью и обязательно в постели, потому что и ночь, и постель были началом его страдания. А утром он просыпался с чувством вины и головной болью, но такая боль проходила к вечеру, и снова наступала тишина до следующего припадка, пока не начинало казаться, что Нина сказала не все. В один из таких припадков появилась вторая Нинка. Аптекарша Нинка, известная всему поселку. Ему особенно нравилось, что у них одинаковые имена – в любом «задумчивом» состоянии можно было называть имя и не бояться, что ошибешься. За глаза он называл аптекаршу Шуркой, а всех ее поклонников – Шуриками. Эту манеру он перенял у Васьки, но в поселке так выражался только он. Аптекарша не любила его и пускала просто так, от скуки, впрочем, как и других. Высоченная, с длинным носатым лицом, неизвестно, чем она притягивала мужиков. Не считая броской одежды, красивыми у нее были только волосы: чернющие, густые и длинные. На работе она прятала их под колпак и разговаривала с посетителями с таким важным видом, что подумать о ней как о женщине было страшно. Зато дома она сбрасывала всю кучу на спину, и жуть брала от этой черноты. Он знал, что аптекарша пускает к себе и других, но ему и в голову не приходило ревновать ее.

– Мишенька, ты спишь?

– Нет, а что?

– Мне показалось, что уснул.

– Как Славка учится?

– Он так тебя ждал. Глупенький. Все: «где папа» да «где папа» – ничего еще не понимает. А учится плохо.

«В папочку пошел», – чуть не ляпнул Михаил, но вовремя удержался. Нина почувствовала, как его тело сначала напряглось, а потом расслабилось.

– Ты что-то хотел сказать?

– Нет, ничего, – поспешно успокоил Михаил.

– Когда ты в ноябре прошлого года деньги прислал, я подумала, что и сам следом приедешь. Каждый день иду с работы и на окно смотрю, а сама еле удерживаюсь, чтобы не побежать. Дверь распахну – и никого, целый вечер корешок от перевода изучаю.

При упоминании о деньгах Михаил едва не свистнул.

Он никак не ожидал, что «потерянные или украденные» пятьсот рублей окажутся у Нины. Теперь он ясно вспомнил, как их не хотели принимать на почте у пьяного, а он плел, что от этого зависит жизнь человека. А тогда, утром, он выворачивал карманы и грешил на других. Васька уговаривал его успокоиться и подумать, где мог их потерять, уверяя, что свои не возьмут. А он только хрипел, что нигде не терял, и порывался устроить обыск, пока Васька не разозлился и не достал свои. Васька совал деньги в его карман и кричал, что из-за какого-то навоза нельзя плевать людям в душу. Михаил деньги не взял и сделал вид, что поверил в потерю, но продолжал подозревать всех, кроме Васьки.

Как бы его били, если бы узнали, что деньги ушли по почте.

– Я их целый месяц тратить боялась. Потом сразу два пальто купила, Славке и себе.

– Зря боялась. – Михаил протянул руку и достал из кармана пачку денег. – Держи! – И рассыпал их по одеялу.

– Много, – сказала Нина, не радуясь и не удивляясь.

– Не из Кисловодска привез, – обиделся Михаил и, собрав рассыпанные бумажки, положил их на стул. Мог бы и больше.

– Да по мне, хоть вообще – копейки, только никуда не уезжай.

– Не нужно, Ниночка. – Ему показалось, что Нина собирается заплакать. – Теперь уже никуда не уеду, разве что вместе с вами.

Утром в комнату вбежал Славка, все такой же маленький и жидкий, как лозинка. Ничего не подозревая, мальчишка полез к матери.

– Славик… – Нина растерялась, не зная, кого стесняться. Не замечая, как рука тянет одеяло к подбородку, она умоляюще смотрела то на сына, то на Михаила.

– Приехал, – неуверенно улыбнулся Славка. – Папка приехал!

Михаил притянул его к себе и неумело чмокнул в ухо. Ребенок затих под рукой.

– Ну ладно, сынок, иди одевайся, я сейчас приду. – А когда он ушел, шепнула: – Глупенький, ничего не понимает. Я так испугалась.

– Он что так мало вырос?

– Это тебе кажется, уже второклассник. – Она пошла собирать Славку в школу, потом вернулась. – Я сейчас на работу слетаю, отпрошусь. Я быстренько.

Она ушла, а Михаил все думал о Славке. Тощенький, ласковый; конечно, обижают и во дворе, и в классе. Силенок нет, злости нет – мамочкин сынок. Конечно, мамочкин, если нет папочки. В поселке считают, что ребенок его, и Славка в этом уверен. Так за чем же дело встало? Совсем не любуясь собой, спокойно и твердо он решил, что с Ниной нужно расписаться, а Славку усыновить.

С любовью и кропотливым старанием он наводил в квартире мужской порядок: подтягивал капающие краны, склеивал рассохшиеся стулья, ремонтировал розетки и выключатели, мастерил полочки – не спеша и смакуя. Когда в комнатах не осталось предмета, к которому можно приложить руки, Михаил перебрался в подвал, провел электричество, вытащил несколько десятков ведер земли и мусора и заменил прогнившие доски. Для банок с соленьями он сколотил удобные полки, а для картошки – вместительный ларь. Славка был превращен в самого незаменимого помощника. В конце ремонта мальчишка уже лихо пилил доски, орудовал рубанком и, не загибая, забивал гвозди. Вдвоем они выкопали картошку и перенесли в подвал, освободив Нину от неженской работы.

Михаил пополнел и стал походить на солидного семьянина. В движениях его появилась плавная степенность. Изредка, как бы глядя на себя со стороны, он удивленно качал головой и улыбался во весь рот, забывая про корявые зубы. Из дома выходил только по делам – никакого пива, никаких друзей. Один раз чуть было не столкнулся с аптекаршей, но не заюлил, не стал отворачиваться, а запросто поздоровался и пошел дальше.

Славка поджидал его около подъезда. Он шмыгал носом и тер красные, заплаканные глаза. Рядом пыхтел румяный крепышок, примерно таких же лет.

– Пап, а они дерутся.

– Кто, он? – Михаил указал на мальчишку.

– Нет, я за Славку, – испугался румяный. – Технические лезут.

– Какие «технические»?

– С Технической улицы.

– Мы галку поймали, а они отняли ее.

– А зачем отдали?

– Они дерутся.

– Так нужно не ябедничать, а сдачи дать. Галка-то у них?

– Она улетела. – Славка не выдержал и заплакал.

– Ну ладно, пошли домой. Новую поймаем.

– Что с ним? – испугалась Нина.

– Да галку у них отняли сначала, а потом она улетела. Как же вы дрались, если ни одного синяка нет?

– А мы не дрались, это они хотели драться, а потом галку отняли.

– Это же хорошо, что галка улетела. Пусть себе на воле живет, – неуверенно сказала Нина.

– Ну вот, тоже мне мужики называются, вас припугнули, и вы в слезы. А вместо того чтобы сдачи дать, ябедничать побежали.

Славка заплакал снова. Михаил увидел, что Нина незаметно кивает ему головой на коридор, и вышел за ней.

– Не надо, Мишенька, с ним так. Ты как-нибудь по-другому. Он так обрадовался, что у него защитник появился. Мне он никогда ни на кого не жаловался. Он хороший, нежный такой.

– Дурочка ты, я же совсем о другом. Я ему добра хочу. Славка!

Мальчишка продолжал тереть глаза.

– Мать, стели одеяло на пол.

– Зачем?

– Стели, говорят.

На него как нашло. Он не знал, куда девать энергию. Стащил покрывало с кровати. Долго путался в пододеяльнике, то и дело оглядываясь на ничего не понимающих сына с матерью. Потом, когда «ковер» был готов, снял рубашку и, напрягая мускулы, встал в стойку.

– А ну подходи по очереди.

Славка засмеялся.

– Давай, давай, только ботинки сними. Я из тебя сделаю настоящего мужчину, чтобы вся Техническая улица перед тобой дрожала.

Славка разулся и ступил на одеяло. Михаил знал приемов пять и начал с простейшего. Поставил мальчишку на середину, чтобы тому было куда падать, и медленно пошел на него. Побледневший от волнения Славка с интересом ждал, заглядывая ему в лицо. Нина, скрестив руки на груди, стояла в дверях.

– Допустим, что я – это ты, а ты – это хулиган с Технической, теперь внимательно смотри, что нужно делать. Да ты не в лицо мне смотри, а на руки и ноги. Я подхожу к тебе. Наступаю на ногу… и толкаю в плечо, а можно и в подбородок.

Славка упал, но вскочил бодро.

– Не ушибся?

– Нет.

– Ну смотри еще раз. Приготовься. – Михаил повторил все движения сначала. – А теперь давай наоборот. Я буду хулиган, а ты будешь Славкой Козловым. Начали. Ну что же ты, нападай. Смелее.

Славка пошел, глядя на ноги. Михаил сделал страшное лицо.

– Ты не под ноги смотри, а в глаза. В глаза, и смелее, пусть другие боятся. Наступай на ногу. Наступил. И резче… – Он упал на одеяло и, зацепив Славкину ногу ступней, легонько нажал ему на колено другой ногой. – И ты упал, вот видишь! Это на будущее, чтобы знал. А теперь давай повторим. У тебя здорово получается.

– Поддался ты, я знаю.

– Зачем «поддался». Все чисто сработано. Ты только бей сильнее.

– Ты большой, у тебя и силы много.

– И ты такой будешь. Были бы кости, а мясо нарастет. Главное, нужно упорно тренироваться, а еще главнее – быть смелым. Понял?

– Понял.

– А что ты, сынок, понял? – спросила Нина.

– Кто будет смелым, у того мясо нарастет.

– Молодец, – засмеялся «тренер». – Ну давай повторим пройденный материал и пойдем ужинать.

Все шло хорошо, только по утрам было неудобно отправлять Нину на работу, а самому оставаться за домохозяйку. Он добровольно взял на себя приготовление обеда в рабочие дни; не находя в этом ничего зазорного. Но не все же время крутиться у плиты – пора было подумать и о подходящем месте, поискать, поспрашивать, от хорошего механика никто не откажется.

Но Михаил все тянул, откладывал, оправдывая себя тем, что работой в артели заслужил право немного посачковать. После всех неприятностей, избитый и оскорбленный, он наконец дополз до тихого домашнего рая, и жалко было с ним расставаться. Нервишки все еще пошаливали, а «собачья» должность механика спокойной жизни не сулила.

Нина первая заговорила о работе. Она долго мялась, не зная, как подступиться и с чего начать, но Михаил сразу заметил ее нерешительность. Слишком часто она стала острить по поводу его хозяйственных забот. Прибежит с работы и скорее спрашивать, что он для нее сварил, то нянькой назовет, то кормилицей. Он понимал, куда гнет Нина, и пока она собиралась начать разговор, в нем зрели и перезревали свои возражения.

Дождавшись, когда уснет Славка, Нина начала издалека, делая вид, что говорит просто так, вроде того, что нужно о чем-то разговаривать, вот она и спрашивает, даже не спрашивает, а рассказывает сама:

– Миша, а ты знаешь, кто вместо тебя механиком работает?

– Не все ли равно.

– Говорят, Краснухин…

– Кто? – удивился Михаил. – Паршивенький слесаришка. Да он собственный велосипед собрать – дядю приглашает.

– Говорят.

– Механика нашли!

– А как же ты теперь?

Михаил видел, как замерла она в ожидании ответа, и специально не спешил, подыскивая, чем бы ей отомстить, чтобы не лезла не в свое дело.

– Понятия не имею. Деньги пока есть, куда мне торопиться.

– Ну, Миша, разве только деньги?

– В ноябре еще получу. Мне кое-что причитается. Может, пару штук, может, больше. Так что не беспокойся, на твоей шее сидеть не буду. – Последнее было явно лишнее, но его уже начинало заносить.

– Зачем так говорить. Да ну тебя, с тобой как с человеком, а ты…

– А что я?

– «Что я», «что я»! Надо мной бабы смеются, содержантом тебя называют.

– Я содержант?!

– А ты иди к ним и объясни.

– Ты меня по бабам отправляешь. – Он попробовал обнять Нину, но она забилась к самой стенке, оставляя ему всю ширину кровати. – Нина, зачем скандалить?

Не дождавшись ответа, он тоже отвернулся. Так молча и лежали, притворялись, что спят.

Краснухин встретил его радушно. Вышел из-за стола и долго тряс руку.

– Сколько лет, сколько зим. А я-то слышу, что Козлов приехал, и думаю, чего не заходит. Рассказывай, как там на Севере.

– Я на востоке был.

– А нам, нищете, везде Север, где большие деньги платят.

– Деньги заработать надо. За просто так их не платят.

– Ну, тебе ли жаловаться, ты же мастер на все руки и человек рискованный, а риск – дело благородное, так я считаю.

– На работу вот пришел к тебе проситься. Возьмешь? Кем угодно пойду.

– Ты! Ко мне! Да брось шутить.

– Я серьезно.

– А трудовая при себе?

Михаил достал потрепанную и располневшую от вкладыша книжку.

– Поинтересоваться можно?

Вздыхая и морщась, Краснухин прочитал ее от начала до конца.

– Да, дела! Географический справочник. – Помолчал, подбрасывая книжку на ладони. – Дела, говорю, неважнецкие. Мы что, мы тебя знаем, а вот отдел кадров… Может, слесарем возьмут, но не пойдешь ведь ты слесарем?

– Пойду.

– Да брось ты, у тебя вся жизнь впереди. Тебе расти нужно. Ты же как-никак специалист.

– А ты дерьмо, с чистой трудовой книжкой.

Михаил вышел на улицу и, срезая углы, направился в магазин.

…Поздно вечером с бутылкой шампанского в кармане он заявился к Шурке. Она молча встретила его и пошла ставить вино в холодильник, слегка покачивая головой, отчего волосы, закрывающие спину, струились и казалось – вот-вот закипят, а что будет с ними дальше, невозможно и страшно представить.

– Я знала, что ты придешь, – сказала она не оборачиваясь.

Михаил прошел в комнату и развалился в кресле. В квартире ничего не изменилось.

– Как съездил, как попутешествовал?

– Прекрасно.

– Что же вернулся?

– Тебя захотелось увидеть.

Она усмехнулась.

– Молодец, правильно сделал. Ну и как я?

– Все так же.

– Надеюсь, и ты не изменился.

Михаил никогда не задерживался у аптекарши до утра, а здесь как-то получилось, что оба уснули. Может, получилось, а может, и нет, он же все время помнил, что нужно идти домой, да мало ли что нужно. Она разбудила его в половине шестого и велела быстренько одеваться. Свежее осеннее утро выгнало остатки сна и вчерашней пьяной дури. Идти домой не хватало смелости. И вообще непонятно, откуда на Михаила навалилось тоскливое и паническое равнодушие. Самыми короткими переулками он выбрался из поселка и зашагал в сторону леса. Загребая ногами густую листву, он бродил между деревьями и пробовал доказать себе, что ничего особенного не случилось: собственно, кто такой Краснухин – пешка, которая ничего не решает, пусть себе пыжится и раздувает перышки, как индюк, стоит ли обращать внимание, а работа найдется не сегодня, так завтра, того же Краснухина могут потеснить; к аптекарше сходил – эка новость, раньше, что ли, не ходил или Нина не знала, давно знала – так молчала же прежде и теперь промолчит, а поднимет волну – ему собраться – только подпоясаться, дорога до вокзала проторенная, этим его не испугать. Михаил храбрился, но состояние тоскливой невесомости не отпускало его. Совсем бездумно он сломал несколько осиновых веточек с уцелевшей густо-красной листвой, сложил их в букет и резко тряхнул его – одна из веточек сразу облетела, но Михаил оставил и ее; потом нашел три крепких подосиновика и, выдернув их прямо с землей, засунул в карман. Но когда возвращался, выбросил у первых же домов сначала букет, а немного подумав, и грибы. Он знал, что дома никого не должно быть, но уже в подъезде засомневался, а вдруг? Однако обошлось. Он быстренько разделся, лег и сразу уснул.

Его разбудил взгляд. Михаил лежал лицом к стене и боялся повернуть голову. Он был уверен, что смотрят уже давно и видят, что он проснулся. Попробовал всхрапнуть, но не получилось, тогда он забормотал, и ему поверилось, что мычание вышло похожим на сонный бред. Рядышком, почти над самым ухом, раздавалось мальчишечье посапывание: чуть свистящий вдох и мягкий глухой выдох. А в стороне такой же размеренный ход будильника. Зачесался затылок. Михаил проклинал себя, но повернуть голову боялся. Вдох – выдох. Тик – так. Вдох – выдох. Тик – так. Минута, вторая, а может, все еще первая. По голове словно насекомые ползают…

Посапывание стало перемещаться, а потом и вовсе прекратилось, но он все еще боялся шевелиться. Лежал, вспоминая, где оставил одежду, на случай, если придется вскакивать и бежать из дома, пока не успели задать ни одного вопроса. Хлопнула дверь, и сразу перестал чесаться затылок.

Торопливо свернув за угол дома, он встретил Витьку Матюшова.

– Вот ты где попался, – облапил его старый знакомый. – Чего, поросенок, носа не кажешь? Как ты хоть себя чувствуешь?

– Неважно.

– Что так?

– Хотел на службу определиться, да Краснухин в трудовую полез. Жизни начал учить. Вы что, поприличней механика не могли найти?

– Да я там уже не работаю. Год, как в СМУ перевелся. Через три дня отпуск кончается. А ты куда?

– А может, в СМУ попробовать?

– Чего ты сейчас потащишься. Говорю же, через три дня выйду на работу и все улажу. Айда со мной, там ребята в «козла» стучат, а меня, как проигравшего, гонцом снарядили. И Генка там, помнишь Генку? Он, как и ты, фармакологией одно время увлекался.

– Теперь вспомнил.

Играли на высадку, а когда требовалось – посылали «козлов» принести чего-нибудь для бодрости духа.

Встретив старых знакомых и пропустив пару стаканов портвейна, Михаил отмяк, а через десяток партий ему казалось, что он никуда не уезжал из поселка, все было таким родным и привычным. Чтобы не докучали воспоминания о вчерашнем дне, он барабанил по столу, не жалея рук, и, войдя в раж, врезал на «рыбе» с такой силой, что костяшка, повернувшаяся при замахе ребром, пробила мякоть на подушечке под большим пальцем. Михаил увидел кровь и гордо понес ладонь по кругу. Игроки внимательно и восхищенно смотрели на ранку. Кровь жидкой струйкой стекала в пригоршню и расползалась по линиям на ладони. Появилась легкая пульсирующая боль, но она только радовала, прибавляя удару весомость. Чтобы унять кровотечение, он прижал рану к губам.

– Хлесткий ударчик, ничего не скажешь, – хвалили игроки.

– А вы как думали. Может, кто-нибудь повторит, или слабо?

– Вытри, – сказал Витька Матюшов, – всю бороду устряпал, герой.

Михаил достал старательно отутюженный Ниной платок и вытер лицо.

– Все?

– Еще немного на скуле.

А над ранкой так и стоял красный бугорок, от которого сбегала в горсть тоненькая ниточка крови.

– Не сворачивается.

– Это потому, что водки много пьешь. Видишь, какая жиденькая она у тебя, – объяснил пенсионер Никитыч.

Михаил не посчитал нужным отвечать ему. Он с любовью посмотрел на ладонь и снова поднес ее ко рту.

– Подорожник нужен, – сказал Витька и пошел искать.

А гонец все не возвращался. Доминошники начали беспокоиться. Садиться за новую партию никто не хотел. Все поглядывали на дорогу.

– Как бы не заблудился ваш снабженец, – подзуживал Никитыч. – Вино нести помощников найти нетрудно.

Пенсионер волновался больше всех, хотя его денег у гонца не было. Он вообще никогда их не давал и участвовал в компании как «банкомет». Разливал он, конечно, мастерски, на любой заказ, даже по взносу умел разделить: дал шестьдесят копеек – получи на шестьдесят, дал восемьдесят пять – нальет на восемьдесят пять. Подгулявшие мужички порой специально бегали за ним, чтобы Никитыч продемонстрировал свое искусство, зачастую – на пари. Случалось и Михаилу угощать старика, но теперь широкая спина почетного «банкомета» раздражала его.

Пришел Витька Матюшов и вывалил на стол пригоршню пропыленных листьев.

– На, вместо подорожника… Может, и у тополя целебные свойства есть. – Потом, увидев унылые лица игроков, добавил: – Скучновато без бормотухи-то?

– Наверное, Генке пришлось в дежурный бежать.

– А может, встретил кого на обратной дороге, – не унимался Никитыч.

Михаил выбрал самый большой листок, слил на него остатки вина из стакана и прилепил к ранке. Края заплатки загнулись вверх. Он стал приглаживать их пальцами. Из-под листка выступила кровь.

– Не сворачивается. – Он и не хотел, чтобы сворачивалась, ревниво замечая, что ожидание Генки ослабило интерес к нему.

– Мне, наверное, премия полагается?

– За что? – привстал Никитыч.

– Даже две. Одну – как пострадавшему, а вторую – за классный удар.

– Ударчик действительно классный, – подтвердил Матюшов.

– Дурное дело – не хитрое.

– Нет, я считаю, что стакан заслужен в честном и беспощадном бою.

– Мое дело стариковское. Я свое отгулял. А вон и гонец.

Генка шел прямо на Михаила, и герой, сорвав ненужную заплатку, с гордостью протянул ему ладонь.

– Во, шестерочным на «рыбе» врезал – и до крови. Мужики премию присудили.

– Пацан у тебя сгорел!

– Какой пацан?

– Твой Славка.

– От чего сгорел, от водки?

– Дурак ты, Миша, на стройке соляркой облился и вспыхнул. Беги скорей.

– Врешь.

– Беги, говорят.

– Ладно, наливай.

Никитыч потянулся к бутылке, но Генка сам выдернул зубами пластмассовую пробку и круто опрокинул спасительницу. Его рука дрожала. Густой красный портвейн булькал и пенился. Вино текло по кулаку и капало на стол, но Генка все еще держал бутылку горлышком вниз.

– Добро льешь.

Генка резко повернулся к Никитычу, но сдержался.

Михаил отставил пустой стакан и снова спросил:

– Врешь?

– Беги, кому говорят.

Михаил пошел, медленно, еще надеясь, что его вернут, прислушиваясь к разговору за спиной.

– Может быть, ты пошутил, чтобы нам больше досталось? – спрашивал Никитыч.

– Старый ты человек, а то бы следовало…

Наконец Михаил побежал.

Строили на краю поселка. Улица, поворот, еще один поворот. В боку сильно закололо, и пришлось перейти на шаг. Его никто не окликал, никто не останавливал, впрочем, с чего бы случайные встречные должны заговаривать с ним, но Михаила это встревожило: «Какие могут быть шутки с горючим и зачем пацану тащиться на стройку? Красотища кругом, а ему приспичило на стройку грязь собирать. И сторож хорош, пальнул бы в одного солью, чтобы другим неповадно было, так нет же, давит ухо в укромном уголке смену напролет, и никакого дела до того, что шпана по стройке шастает. Горючке что, ее для того и гнали, чтобы она горела, а пацанов хлебом не корми – дай со спичками побаловаться…»

Страх подгонял, и было уже не до боли в боку. Здание стояло почти готовым, оставались только отделочные работы. Запинаясь за комья перепаханной колесами земли, Михаил обежал вокруг него, но не встретил ни души. Он заглянул в окно и позвал Славку, будто мальчишка мог прятаться. В неоштукатуренных стенах заметалось громкое эхо.

Рядом с подъездом стоял чан с холодным битумом.

Под ним серела кучка золы и головешек, сразу было видно, что горели дрова, а соляркой здесь и не пахло.

Этого оказалось достаточно. Как-то сразу пропал страх. Михаил успокоился. Даже на заполошного Генку не злился. Возвращался домой и прикидывал, что сейчас, под шумок, всего удобнее помириться с Ниной.

Дверь была распахнута. «Мало ли что – тепло же». Он осторожно прикрыл ее за собой и на цыпочках прокрался в комнату. Первое, что бросилось в глаза, – кровать, которую Нина успела заправить после его поспешного бегства. «Значит, Генка что-нибудь напутал». Из ванной доносился шум льющейся воды. Посреди кухни стояла стиральная машина. Рядом с ней лежала куча белья. «Ну конечно, Генка баламут. Ношусь как угорелый, а она спокойненько стирает». Он приоткрыл дверь в ванную. Нины там не было. Вернулся в комнату, потом вышел на площадку. А по лестнице уже бежал, не всегда попадая на ступеньки и хватаясь за перила, чтобы не упасть.

Откуда-то еще брались силы. Теперь надо было попасть в другой конец поселка. И, как назло, ни одной машины, не до попутной уж, он бы и встречную заворотил, встал бы посреди дороги и шагу бы не отступил – пусть давят или останавливаются, но ни легковой, ни грузовой, ни самосвала, хоть бы велосипедишко плохонький забыли у подъезда, он бы и на двух колесах долетел.

Тяжело дыша и озираясь, он остановился в больничном коридоре, не зная, где искать своих. В обе стороны уходили белые стены и двери – все одинаково белые. Белизна и тишина отдавали холодом. Михаил не выдержал и крикнул. Из комнаты напротив выбежала сестра.

– Где Славка?

Сестра испуганно посмотрела на него и засеменила по коридору. Михаил догнал ее и схватил за плечо.

– Славка где?

Она осторожно высвободилась.

– Сейчас, сейчас мать позову. Подождите, она сейчас.

Михаил пошел следом. Сестра остановилась.

– Туда нельзя. Вы подождите, Пожалуйста. – И убежала.

Смягченные тапочками шаги быстро затихли. Снова белые стены, тишина, холод. Михаил стоял и ждал. Теперь уже идти за сестрой или звать кого-нибудь еще не хватало смелости.

Девушка возвратилась одна.

– Сейчас придет. – Бочком, почти прижимаясь к стене, она юркнула мимо, а возле своей комнаты успокаивающе добавила: – Она молодец.

В глубине коридора появилась женщина в белом халате. Михаил решил, что это врач и ему наконец-то все объяснят. Он оглянулся на сестру – та стояла у приоткрытой двери и не уходила. Один на один разговор получается всегда откровеннее. Сестра могла помешать. Михаил хотел прогнать ее, но женщина в халате уже подошла. И он узнал Нину.

– Зачем пришел?

– Как зачем? Славка же?

Бледная, осунувшаяся, она казалась просто усталой, словно после ночной смены.

– Что с ним? Что для него нужно?

– От тебя ничего.

– Может, пересадку кожи или переливание крови, так у меня ее море, первая группа, она для всех пригодна. – Он что есть силы надавил на ладонь возле недавней ранки. – Вот видишь, у меня ее море.

– Вино это, Миша.

Нина хотела уйти, но он загородил дорогу.

– Ну скажи, чем я могу помочь, я все для него сделаю, в доску расшибусь.

– Ты уже сделал, драться научил.

– Где он?

– Не кричи, там.

Нина повела головой, и Михаил понял, что она показывает на потолок. Но зачем ей показывать туда? Второго этажа в больнице нет. Там только небо.

– Что ты тянешь кота за хвост, где он?

Лицо у Нины вдруг покраснело, сморщилось, и она тоже закричала:

– Уходи! Сколько раз можно повторять! Ведь ты же…

Она не договорила и побежала – и уже скрылась, не то за поворотом коридора, не то за одной из дверей, а Михаил все еще собирался догонять ее.

– Бедный мальчик, как его знобило, все тельце тряслось. Отец называется, постыдились бы, на всю больницу разит, – добавила сестра.

– Уйди! – Михаил замахнулся локтем, но не затем, чтобы ударить, просто ему нужно было на кого-то замахнуться.

– Милицию вызвать?

– Вызывай, хоть роту вызывай.

Сестра ничего не сказала и ушла в свою комнату.

Милиции он не боялся. Ему даже хотелось, чтобы за ним приехали. Он подождал, когда сестра запаникует в телефон. Но было тихо. Тогда он постучался и крикнул:

– Ну, где же твоя милиция, долго я буду ждать?

Сестра вышла, и Михаил увидел красную розу на кармане ее халата, старательно вышитые красные лепестки, очень красные. Раньше он их не замечал.

– Вы еще не ушли?

– Ты что, за пацана меня держишь? Я тебе сказал, вызывай, а там видно будет.

– Идите же, сами видели, какая она сейчас.

В голосе ее не было ничего, кроме жалости. Михаилу стало стыдно. Он послушно вышел и поплелся по улице, бормоча под нос:

– Драться научил, вот он и осмелел, а дружкам не понравилось – был теленочком, да вдруг набычился, кому же понравится, ясно, что по рогам надо. Вот и толкнули в огонь, а кто виноват – конечно, папочка так называемый. Раньше-то терпел, наверное, когда шпыняли, а теперь разве можно, папочка объявился, защитник, да еще и драться научил…

Через полчаса закрывался магазин, а деньги лежали дома, но идти туда было страшно – можно нарваться на соседей или подруг Нины, начнутся упреки, проклятия – и никакого понимания, никакой жалости к нему. А хотелось, чтобы поняли и пожалели. Но идти за этим было не к кому. Разве что к аптекарше.

– Они меня выгнали, – пожаловался он еще в прихожей.

– А я здесь при чем?

– Молчи, все вы ни при чем! – моментально вскипел он. – Один я виноват.

– Не пойму: или ты перебрал, или, наоборот, до кондиции не хватает.

– Дура, не поймет она, понимальщица выискалась. Что за привычка соваться куда не просят.

– Я ведь и выставить могу.

– Ладно, дай лучше выпить.

– Нет у меня.

– Найдешь.

Она нервно заходила по комнате. Полы ее халата разлетались от резких движений и обнажали ноги. Михаил презрительно хмыкнул и опустил голову, чтобы Шурка видела, как ему все безразлично. Он даже глаза прикрыл и сидел, покачиваясь в такт своему дыханию, пока о столешницу не стукнула склянка со спиртом. Он поднял голову. Аптекарша молча прошла к окну и скрылась за шторой.

– А закусить?

– Не в ресторане, обойдешься.

Голос был глухой, словно шел с другой стороны окна, откуда-то издалека.

– Ты чего спряталась?

Штора не шевелилась. Плотная ткань полностью скрывала человека.

– Не прячься! У меня Славка сгорел, ты понимаешь?

Она не отозвалась.

– И все из-за меня. Если бы не приехал, все шло бы нормально, не попал бы он ни в какую солярку, а попал бы – не нашлось бы рядом огня. Ведь лазил же он раньше по стройкам, и все обходилось. А тут не успел вернуться – и на тебе, все сразу: и огонь, и солярка, и пацан. Подлая жизнь, вот как закрутила, чтобы меня извести – мальчишку не пожалела. Знала, с какой стороны ударить. Ох как знала!

Аптекарша резко повернулась и запуталась в шторе. С грохотом упала гардина. Волоча по полу дорогой материал, женщина подошла к Михаилу, с шумом выдыхая воздух, словно сделала не пять шагов, а махом влетела на пятый этаж. Михаил смотрел на нее снизу вверх и ждал, когда его ударят. И он не собирался защищаться.

– И ты пришел ко мне?

– Они меня прогнали. Я был в больнице. Я и на стройку бегал. А они меня прогнали.

– И он заявился ко мне.

Она опустилась в кресло.

– Ну что ты на меня уставилась. – Михаил видел, что она не смотрит на него, но все равно кричал: – Что уставилась? Наслаждаешься тем, что есть люди хуже тебя?

Она не ответила.

– Что я вам такого сделал? За что? Работаю в артели сезон, а получаю за половину, женюсь на женщине, которая меня обманула, делаю для нее все, что могу, и она прогоняет, прихожу, когда трудно, к тебе, и ты гонишь. Ну почему так, что я вам сделал?

– Наверное, ничего. Тебе же дела до других нет. Пока не прижмет. – Она подошла к серванту, достала рюмку и налила себе и ему. – Давай выпьем, и все. Иди к ним.

– Нина.

– Шурка я, Шурка. С Ниной тебе еще разбираться придется.

Рука с рюмкой зависла над столом, и Михаил решил, что аптекарша собирается чокнуться с ним. Ему стало страшно. Сначала противно, а потом страшно. Не отрываясь он смотрел на нос аптекарши. Он казался уже не просто длинным, а костлявым и огромным, еще немного, и она клюнет его этим страшным носом.

– Уходи! – закричал Михаил.

– Я?! Спятил, Мишенька…

– Да, да, – усмехнулся он, понимая, каким сумасшедшим было его требование. – Я к тебе больше не приду, никогда.

– Слава богу! И спирт можешь с собой прихватить, только быстрее.

– Сейчас, сейчас, – заторопился он, вдруг догадавшись, что Шурке тоже тяжело.

Больница была заперта. Михаил постучал казанками пальцев по стеклу. Очень долго никто не отзывался. Он забарабанил еще сильнее. В коридоре появилась сестра.

– Опять вы?

– Позови жену.

– Нет ее. Ночь уже.

Михаил не поверил и хотел протиснуться в дверь, но сестра успела захлопнуть ее.

– Открой на минуточку. Да постой же, не уходи.

Сестра не остановилась. Какое-то время он еще надеялся, что Нина выйдет. Но ждать ему быстро надоело. В сердцах он саданул пяткой, так что зазвенели дверные стекла, и пошел домой.

Нина в квартире не появлялась. Дверь была по-прежнему – настежь. В ванной продолжала шуметь вода. Михаил закрыл кран и прошел на кухню. Пробка у склянки была неплотной и от промокшего кармана пахло спиртом. Он посмотрел на ворох белья на полу, и ему захотелось перестирать его до прихода Нины, но он, механик, не умел пользоваться стиральной машиной. Чтобы хоть чем-то заняться, Михаил собрал белье и перенес его в ванну. Но этого оказалось мало. Тишина бесила его. Тогда он открыл воду и слушал, как она льется. И вроде успокоился. Теперь можно было представить, что Нина полощет в ванной белье, он жарит картошку и у них все хорошо.

Но ванна быстро переполнилась, и Михаилу пришлось браться за тряпку и собирать воду с пола.

Он проснулся за столом. В окно светило яркое солнце. Увидев в углу еще не просохшую тряпку, Михаил все вспомнил, весь вчерашний день.

Надеяться оставалось только на то, что спьяну кого-то недопонял и сам все запутал. Страшно болела голова, словно тяжеленные шары с острыми шипами перекатывались в ней. В стакане оставался не выпитый ночью спирт, морщась и втягивая живот, в предчувствии чего-то страшного, Михаил проглотил тепленькую жидкость. В стакане оказалась вода. Он торопливо плеснул из склянки, с ужасом думая, что и в ней то же самое. Но на этот раз был спирт. Неуверенно ступая, он обошел квартиру. Кровати остались несмятыми. Будильник стоял, стрелки показывали пять часов. Он уже собрался на улицу, но присел за стол и не заметил, как снова заснул.

Но проспал он мало – не больше часа. Голова болела еще сильнее. Во рту пересохло, и язык еле умещался в нем. А в склянке ничего не оставалось.

Чтобы не показываться в людном центральном магазине, Михаил отправился в дежурный, на окраину поселка. На пути к нему стояла школа. Там Михаилу и пришло в голову поговорить с дружками Славки, они-то наверняка знали все.

Перемену Михаил ждал недолго. Но когда после звонка на школьный двор высыпала галдящая орава, он растерялся. Трудно было кого-то отыскать в этом муравейнике. Он так бы и ушел ни с чем, если бы двое мальчишек не вздумали от него прятаться, бочком-бочком они пробирались к школе. Михаил сразу узнал румяного крепыша из соседнего дома.

Догнал он их уже на крыльце.

– Вы были вчера на стройке?

Оба захныкали.

– Говорите, были?

Извиваясь, мальчишки рвались из рук.

– Кто его толкнул в огонь?

– Никто не толкал, – верещал крепышок.

– Прекратите! Что вы делаете?

Михаил оглянулся и увидел учителя. От неожиданного окрика он разжал пальцы. Мальчишки полетели на землю, но тут же подхватились и кинулись в разные стороны. Учитель шел прямо на него. И тогда Михаил побежал, так же трусливо, как эти мальчишки.

Если с утра он еще верил, что сумеет выбраться в больницу и разыскать Нину, то после этого бегства у него оставалось единственное желание – как можно быстрее набрать водки, а потом запереться дома и никого не видеть.

А день все не кончался. Снова появилось чудовище с головой гусеницы и телом ящерицы. Оно выползало из-за камней и разглядывало его, пока он не засыпал. А просыпался он оттого, что эта поганая тварь щекотала его своей мохнатой мордой. Он вздрагивал, плевался и кричал. Звал Нину.

Один раз в полусне он слышал, как заходили в квартиру, но он затаился, и к нему никто не подошел. А может, никого и не было.

Потом он вдруг догадался, что его обманули. Ведь сестра вспоминала, как Славика знобило, но почему его должно знобить, если он обгорел? Просто Нинка решила попугать его, чтобы он впредь никуда не уходил. А он и поверил. Но теперь-то он не такой дурак. Разве может сгореть здоровый человек, пусть даже мальчишка? Эка невидаль – солярка. Всегда успеешь погасить огонь. Надо упасть в траву и кататься по ней. Или еще лучше – сбросить одежду и затоптать пламя. А не затопчешь – и черт с ней. Он же заработал в артели кучу денег. Пусть горит одежда.

С коробком спичек, зажатом в кулаке, хорошо знакомой дорогой он прибежал к гаражу и остановился возле бадьи с грязным бензином для мытья рук.

«Сбросить одежду и затоптать ее. Пусть горит одежда…»

Михаилу показалось, что он просто спал, а теперь вот его разбудили голоса, и он лежит с закрытыми глазами и слушает.

– Глупая ты.

– Ничего вы, теть Зин, не понимаете, только сильная личность может совершить такой поступок.

– Молодая ты еще, вот и видишь личность в каждом дураке, чем дурнее, тем личность больше. Нинке-то каково.

– Нет, теть Зин…

– Конечно, герой. По пьянке они – все герои.

Голоса куда-то уплыли. А когда Михаил снова пришел в сознание, он увидел молоденькую сестру с розой, вышитой на кармане халата.

– Нина, – позвал он.

– Молчите, молчите, – забеспокоилась сестра, – придет она. Все будет хорошо.

Глаза у Михаила закрылись. Сестра замолчала. Но перед тем как снова потерять сознание, он услышал, что сестра плачет.

Вожделенный остров Кристины (история болезни)

Русь моя, жена моя, до боли…

Александр Блок

Жена отговаривала ехать с ней в поликлинику, впрочем, не очень уверенно, без всегдашней категоричности, но Владимир Иванович увязался в провожатые, слишком слабою казалась она, да мало ли какая помощь может потребоваться, и самому спокойнее, когда под присмотром. Не догадывался, что ожидание перед кабинетом врача спокойным не бывает, особенно если ожидание затягивается. Записанные на прием начинали роптать: «Сколько можно? Больше часа сидит, будто она единственная…» Вполне объяснимое раздражение только усиливало его тревогу, хотя можно было и уточнить нетерпеливым, что часа еще не прошло. Но задерживалась все равно подозрительно долго. Чужое волнение только усиливало тревогу. Наконец дверь открылась, но вышла не жена, а худая крашеная блондинка с хрящеватым носом. Некрасивость врачихи не гарантировала ее знаний, и все-таки несколько успокаивала. Ожидающие очереди разом повернули к ней головы, но она, не глядя ни на кого, заспешила в глубь коридора. Возвратилась минут через пять, семеня впереди грузного мужчины в расстёгнутом белом халате. И началось новое ожидание. Через какое-то время Владимир Иванович обратил внимание, что раздражённый ропот сидящих вдоль стены полностью исчез, и его беспокойство стало ещё сильнее.

Он пожалел, что не прихватил с собой книгу, хотя и понимал, что вряд ли смог бы читать в таком состоянии. Чтобы как-то отвлечься и не смотреть на страшную дверь, он пересел к другой стене. Теперь перед его глазами был кабинет УЗИ, а возле него другие люди со своими болезнями, чужими для него, а потому вроде как и не очень страшными.

Медсестра в коротком и тонком халате, сквозь который просвечивало нижнее бельё, склонилась над мужчиной в тёмной рубашке с розовым галстуком.

– Ну что, появилось желание? – спросила завораживающим и соблазняющим шёпотом.

– Да вроде как бы уже – виновато ответил он.

– А может еще подождём?

– Нет, нет. – И привстал от нетерпения.

– Тогда спешите за мной, и галстук-то зачем надели, не к министру же? – всё так же соблазняюще, словно приглашала уединиться для любовных утех.

Шла перед ним с прямой спиной, покачивая выпуклым крупом, на котором топорщился лёгкий халатик. Медсестричка или издевалась над мужчиной с переполненным мочевым пузырём, или забавлялась, а может, просто привыкла к такой манере общения. Молодая, знающая цену своим прелестям, – почему бы и не поиграть, не скрасить однообразные будни, скучно же каждый день смотреть на унылые физиономии.

Когда жена вышла из кабинета, к раскрытой двери, доказывая что-то друг другу, рванулись сразу трое заждавшихся.

– Завтра надо ложиться на обследование. – Голос у неё был безразличный и тихий.

* * *

Владимир Иванович был уверен, что жена заболела уже давно. Задолго до изнуряющих недомоганий у неё стал портиться характер. Всю жизнь воспринимал её как жену-сподвижницу, терпеливую и понимающую, и вдруг увидел, что рядом с ним сварливая старуха. Может быть, превращение зрело постепенно, и он его не замечал, но ему казалось, что всё обрушилось как-то разом в считаные дни. Она или замыкалась в себя, или становилась раздражительной, и начинались придирки к неопрятности, лени, косорукости, упрёки в неумении зарабатывать деньги, в неблагодарности, и уж совсем непонятно откуда брались обвинения в неверности. Оставалось только гадать, копилось ли это долгие годы или пришло вместе с болезнью. Владимир Иванович силился разобраться, но ответа не находил.

Когда врач пригласил его в кабинет и сказал, что пребывание в больнице затянется на долгое время, Владимир Иванович поймал себя на том, что почувствовал нечто вроде облегчения. Разумеется, он не желал ей зла, но пауза была весьма кстати. Заметил ли это доктор? Скорее всего, не обратил внимания. По крайней мере, вида не подал. Своих забот хватало. Лицо усталого человека. Речь без нахрапа и без сюсюканья. Провожая из кабинета, легонько взял за локоть и уже возле двери, словно только что вспомнил, сказал, что потребуются дорогие препараты.

– Напишите какие.

Врач снисходительно усмехнулся.

– Написать нетрудно. Вопрос, как их найти. Я готов помочь, но потребуются деньги.

– Хорошо. Я принесу. Сколько?

– Двадцать четыре тысячи.

Серьёзность суммы Владимир Иванович осознал уже на улице. Таких денег у него не было, и где их доставать, он не представлял, но безысходность почему-то не давила.

Круг близких знакомых в последние годы сузился, точнее сказать – скукожился, чуть ли не до точки. Родной институт, в котором проработал всю жизнь, безвольно умирал. Специалисты разбежались, которые поэнергичнее, пытались открыть своё дело, но ни один из них не преуспел. В условиях мало кому понятной экономики производственникам, с их более универсальным опытом, было всё-таки попроще, а выходцы из НИИ оказались людьми без специальности. Переучиваться, когда тебе далеко за сорок, а то и за пятьдесят, тяжело и, главное, унизительно, хотя унижений хватало всегда – тяжело постоянно от кого-то зависеть. Особо амбициозные в НИИ не задерживались. Владимиру Ивановичу подобное положение тоже не нравилось, но как-то притёрся. В коллективе, где больше половины работников – женщины, мужик, умеющий что-то делать руками, всегда на видном месте, особенно если братья по полу больше склонны к теоретическим разговорам. Если начинал барахлить какой-нибудь прибор, шли к нему, попутно несли и собственные часы, фотоаппараты и даже электрические мясорубки просили посмотреть. Когда исследовательских тем не стало совсем, а проектные заказы превратились в случайные везения, решительные стали увольняться, нерешительных стали вытеснять, но его не трогали и даже уговаривали не спешить. Он понимал, что его незаметно превращают в завхоза, но терпел, утешая себя слабенькой надеждой, что всё как-то утрясётся, да и попытки бывших коллег не вдохновляли на поиски лучшей доли.

Единственный из них, пусть и не высоко взлетел, но уверенно барахтался на поверхности, все-таки сменил «Запорожец» на джип и купил сыну квартиру. Встречались они редко, но выпившего Игоря неизменно тянуло поболтать по телефону. В своё время он беззастенчиво грузил Владимира Ивановича просьбами: случалось и по работе, но чаще всего по хозяйству, пока строил гараж, потом дачу. И он не отказывался помочь, с удовольствием копал, пилил, строгал, простая мужская работа скорее бодрила, нежели утомляла.

Особой надежды не было, однако надо с чего-то начинать, и он позвонил. Игорь сказал, что у него серьёзная встреча, разговаривать он пока не может, но к вечеру сам заедет в гости. Владимир Иванович принял обещание за шаблонную отговорку, а тот возьми и заявись. Плюхнулся в кресло и забегал глазами в поисках сигарет. В компаниях он всегда предпочитал курить чужие, не из жадности, а по привычке извлекать хоть какую-то выгоду из любой ситуации. Владимир Иванович достал из кармана полупустую пачку и положил перед ним.

– Что творится? Куда катимся? В одичание. Выхожу утром из дома и возле соседнего подъезда вижу мусорный бак, набитый книгами. Не удержался, заглянул и выдернул «Опыты» Монтеня в «литпамятниках», правда, второй том, но все равно… Помнишь сколько он стоил на книжной барахолке?

– Помню, что много.

– Копаться в баке постеснялся, да и времени не было, а сверху лежала педагогическая литература, наверное, мама-училка умерла, а благодарные потомки поспешили избавиться от пылесборников.

– Скорее всего, – вяло согласился Владимир Иванович, придумывая, как бы перевести разговор в нужное русло. – Может быть, чаю?

– С удовольствием. Я бы и водочки тяпнул, но, к сожалению, за рулём. Помню, ко мне норильская тетка приезжала и дико удивлялась, зачем в квартире столько книг.

Владимир Иванович слышал эту историю, но перебивать не стал. Даже подыграл:

– Норильчанки – народ специфический, хотя встречались весьма интеллигентные.

– Только не моя тетка. Она все мерила рублём. И я, соответственно, перешёл на язык цифр. Показал книжку Тэфи, госцена около рубля, а на барахолке, говорю, за неё можно получить на бутылку водки. «За такую потрёпанную» – удивляется тётка. так если бы в хорошем состоянии, – говорю, – и на литр можно потребовать. Тётка не поверила, но задумалась.

– Да, были времена.

– А потом вообще сразил. Достаю с полки Цветаеву, помнишь, в «Библиотеке поэта» выходила, показываю и объясняю, что если вдруг на старости лет захочется пораспутничать, подойду к магазину, высмотрю самую красивую и самую задастую, пообещаю подарить книжку, и девица побежит за мной без колебаний и будет делать всё, что захочу. А про зад я специально сказал, потому как тетушкина корма была весьма обширна, и она ею очень гордилась. И убедил, попросила написать список дефицитных книг. Только жена всё равно пилила, что трачу деньги на макулатуру.

– А моя радовалась. У меня была самая читающая в мире жена.

Сказал, чуть ли не афоризм и осёкся. Откуда в него проскользнуло торопливое словечко «была»? И почему так легко слетело оно с языка. Не рановато ли? Отметил, но не устыдился, списал на погоню за хлёсткой фразой – ну оговорился, и что с того, бывает.

Игорь пропустил оговорку мимо ушей, его переполняли свои соображения.

– Помнишь, как на книжную барахолку ездили? Я вот о чем подумал: вся эта спекулянтская братия, разложив товар на полиэтиленчик, вальяжно прогуливалась по периметру поляны, любопытствовали, кто что привёз, кто что просит. И ни один не боялся, что украдут товар. В России воровали всегда, это еще Карамзин заметил, и всё-таки на книжной барахолке воры были более интеллигентными.

– Особенно тот мужик, торгующий суперами от «всемирки».

– Я его тоже запомнил. Уникальный случай, но в изобретательности человеку не откажешь. Надо же догадаться, чтобы содрать суперобложки с двухсоттомника и продавать по рублю.

– Самое смешное, что покупали.

– Вот именно. Я когда подошел к нему, долго не мог понять, сначала хотел рассмеяться, а потом сообразил и сам, точно не помню, но штук пять взял, чтобы своему собранию товарный вид придать. Оно же к тому времени сильно подорожало, особенно если в комплекте. Я подсуетился, добыл недостающие тома, охмурил директоршу библиотеки, она даже транспорт организовала. Потом немного добавил, и хватило на «Запорожца».

– Хорошая была машина, работящая.

– По тем временам… Между прочим, она себя сторицей окупила. Всё-таки была в те годы неповторимая романтика…

В другой ситуации Владимир Иванович с удовольствием поддержал бы эту ностальгическую прогулку, но надо было задавать главный и самый неприятный вопрос. Выдохнул и обрушил на приятеля свои беды.

– Об-наг-ле-ли! Двадцать пять тысяч!

– Двадцать четыре.

– Какая разница. И самое противное, что с ними не поторгуешься. А денег таких, как я догадываюсь, нет.

– Как ни странно.

– Извини. А сыну звонил?

– В первую очередь. Но он без денег.

Владимир Иванович обманул. Он даже не знал, есть ли у сына телефон. Парень возомнил себя художником и бросил медицинский институт, не доучившись полтора года. Если бы имелись хот какие-то признаки таланта, он бы смирился. Но он не понимал, как может человек, не умеющий рисовать, считать себя художником, приводил пример Сальвадора Дали, который, при всех вывихах, оставался первоклассным рисовальщиком. Сын не желал слушать и, хуже того, не желал или не мог объяснить свое право на профессию. После тяжелого и нервного разговора он уехал в Москву. Владимир Иванович постоянно искал, не мелькнёт ли где-нибудь его имя, даже «голоса» начал слушать, но никаких следов не проявилось. Где мыкается неприкаянный сын, в Москве или в любимой им, но не ласковой к чужакам Европе, он не знал. Плохому художнику везде плохо. Но в родном доме всё-таки теплее.

– А я думал, что художники гребут лопатами. Будем надеяться на будущую славу. А сейчас продать нечего…

У самого Игоря было что продать: и дача, и гараж, и машина – весь джентльменский набор. Владимир Иванович вспомнил, как строили гараж. Погреб копали вручную, когда коробка уже стояла. Он, как самый работящий, стоял в яме, насыпал ведра, а Игорь поднимал их на веревке и вываливал за воротами. Когда вылез на поверхность, не смог найти рубашку. Раздевался возле гаража. Игорь уверял, что засыпать её землёй он не мог, оставалось грешить на случайного прохожего. От гаража добирался по пояс голый, а домой поехал в рубашке Игоря, которую потом вернул. И хозяин взял. В строительстве дачи тоже пришлось поучаствовать, и довольно-таки активно. Лень и косорукость Игорь с лихвой перекрывал умением подсуетиться, добыть, организовать встречу с нужными людьми и, само собой, накрыть щедрый стол для помощников. Он умел просить, не наглея и не унижаясь, словно заранее был уверен, что ему не откажут в такой мелочи. И почти всегда получал, что хотел. Владимир Иванович никогда ему не отказывал, а сам попросил в первый раз.

– Есть у меня кое-какие соображения, – сказал Игорь. – Постараюсь определиться до обеда.

Объяснять ничего не стал, водилась за человеком привычка «сыграть втёмную».

* * *

В институте уже год как перешли на четырёхдневку. Пятницу неофициальным приказом превратили в дополнительный выходной. Но ждать дома ещё тяжелее. Потерянное время. И надежда с каждым часом все слабее и слабее, особенно после того, как перевалило за обещанный срок. Взял недавно купленную книгу Андрея Платонова, открыл на «Котловане», осилил две страницы и отложил – сходная ситуация усугубляла маету неопределённости, для взвинченного состояния подошел бы какой-нибудь французский детективчик, но подобного чтива в квартире не держали. Включил телевизор, развернул газету с программой и наткнулся на рекламу нового букинистического магазина. Позвонил почти машинально, ещё не зная, что хочет предложить им и готов ли расстаться с книгами, которые они с женой собирали много лет. Ответил приятный женский голос, торговые работники в последние годы научились быть вежливыми. Владимир Иванович слегка замялся, но после необязательных вводных извинений и приветствий испугался, что трубку могут положить, и, как ему показалось, четко сформулировал:

– Можете ли принять собрания сочинений?

– Смотря какие.

– Сервантеса, например, Мопассана. Очень большая подборка ЖЗЛ.

– Извините, я сейчас директора позову, и он все прояснит.

Пока искали директора, он начал быстро перебирать в уме, чем можно пожертвовать, потом одернул себя – какие могут быть сомнения и колебания, если надо спасать жену.

– Какие у вас авторы? – сухо спросил директор, давая понять, что на подготовительные разговоры у него нет времени.

Владимир Иванович стал наугад перечислять содержимое полок, но начал с многотомников, полагая, что подписные издания заинтересуют в первую очередь.

– Понятно, – оборвал его директор. – Вас устроит если завтра мы приедем в первой половине дня, чтобы избавить вас от таскания сумок туда и обратно? – И, не дожидаясь ответа, приказал помощнице: – Ритуля, запиши адрес клиента.

Можно было сказать, что первый шаг сделан: робкий, неуверенный, сомнительный – но тем не менее. Владимир Иванович остановился возле стеллажа, занимающего всю длинную стену спальни от пола до потолка. Книжный шкаф с парадными собраниями стоял в передней, его открывали редко, а в спальню допускались книги для души. Библиотека была гордостью жены. Она вступила в общество книголюбов, завела блат в книжных магазинах, собирала макулатуру, чтобы получить талоны на Дюма, а потом обменивала мушкетеров на книги любимых поэтов: Цветаевой, Павла Васильева, Клюева… Перед каждой командировкой она давала ему список обменного фонда, в который наказывала брать по несколько экземпляров. Они хранились в картонных ящиках. Владимир Иванович хорошо помнил происхождение стеллажа. Доски добыл Игорь, договорился на заводе за составление инструкций, но конструировать должен был он – и себе, и ему. При этом Игорь дождался когда Владимир Иванович сделает себе, пришёл, посмотрел и уже с учётом обнаруженных мелких просчётов приступили ко второму. Получилось и красиво и вместительно.

Владимир Иванович снял с полки пяток томов. Обои за стеллажом ни разу не менялись. Голубое поле превратилось в серое, а к синим цветам добавились чёрные разводы. На верхних торцах книг ровным слоем лежала пыль. Почему-то вспомнилось, как на базаре восточный человек обрызгивал помидоры из пульверизатора, придавал продукту товарный вид. Книги тоже не мешало бы протереть, или хотя бы пройтись пылесосом. За пару часов можно управиться. До болезни о них заботилась жена. Вспомнил о жене и сразу представил, какое впечатление произведут на неё грязные обои вместо родных говорящих корешков. Увидит и сразу потребует доктора, если будет в состоянии прошептать хотя бы слово. Ещё не поздно было позвонить и отказаться или не открыть дверь, когда приедут букинисты. Но денег от такой верности не появится, и жена может вообще не вернуться из больницы. Разумнее всего разобрать стеллаж и переклеить обои.

Игорь не позвонил, но приехал и, не раздеваясь, озадачил:

– Ты еще не выкинул свою диссертацию?

– Лежит, с какой стати выкидывать?!

– Я нашёл на нее покупателя.

– Какого покупателя, – не понял Владимир Иванович.

– Нормального придурка из нуворишей.

– А почему ты решил, что я продам?

– Разве деньги уже не нужны?

– Нужны.

– Значит, доставай.

– Да какой прок с неё в наше время. Кому нужна степень, если кандидаты наук в киосках бананами торгуют.

– Таким, как мы, она теперь действительно без надобности, а тем, кто просочился в серый дом, она далеко не лишняя. Надбавка к зарплате их не волнует, с их взятками никакое жалованье не сравнится. Зато престиж…

– Ты думаешь, если бы я успел защититься, моя жизнь сейчас текла бы по другому руслу?

– Я ему про Фому, а он про Ерёму. Тебе бы даже докторская степень не помогла, потому что нуль в любой степени остается нулем. А пять в квадрате – уже двадцать пять. Человек этот при серьёзной должности. Диссертацию при его связях и состряпать, и защитить можно, не выходя из бани, но он хитрый и осторожный. Ему надо, чтобы никто не подкопался. У него и диплом по той же специальности, как у нас с тобой. Добыл себе перчатки канареечного цвета, теперь и пальтецо в тон им подобрать захотелось.

– Почему канареечного?

– Это к слову. Был когда-то в моде. Помнишь песенку: «…а на мне пальто канареечного цвета и на подошве толстый каучук…» Правда, теперь в моде вороний цвет или грифовый. Но ты согласен.

– С чем?

– Ты отдаешь ему диссертацию и забываешь о её существовании, а он тебе двадцать косарей.

– Как-то неожиданно.

– Понимаю. Ты можешь оставить её в семейном архиве или положить в гроб жены. Или она в твой положит, если переживёт тебя.

– Но мне двадцати не хватит.

– Ничего не поделаешь, остальное придётся в других местах искать, но это очень хорошая цена. Я с четвертака торговаться начал, но такого не проведёшь, ушлый гад.

– Подумать бы.

– Ты еще скажи, что с женой посоветоваться надо и с юристом.

– Когда отдавать?

– Сейчас, а завтра вечером будут деньги, если он не передумает.

Владимир Иванович прошел в комнату и достал из стола красные папки. Все четыре экземпляра.

– Пакет дай, чтобы до машины донести. И учти, что я за посредничество не беру, по старой дружбе. – Он покачал папки на руке и вздохнул. – Тяжёлая. Мне бы свою кому бы продать, да кому она, засвеченная, нужна.

– Спасибо. Я, кстати, договорился на завтра с букинистом.

– На столько?

– Первая половина дня.

– Жаль, что не смогу подскочить, весь день занят. А передвинуть на вечер нельзя?

– Они уже с машиной будут.

– Обдерут тебя как липку. Хотя книги уже перестали быть товаром. Их надо было раньше реализовать. Помнишь, как я красиво избавился?

– Помню.

– Даже потрепанные по два номинала ушли. Рынок надо чувствовать. Ну ладно, до завтра.

Прибежал, взбудоражил, обнадёжил и убежал.

* * *

Владимир Иванович задвинул ящик стола, в котором лежали папки, потом снова выдвинул, заглянул в него и возвратил в прежнее положение. Пустой ящик вошёл без усилия. Была диссертация и не стало. И как будто не было никогда. А сколько крови она перепортила, сколько нервов вытянула.

Первым о защите заговорил Игорь: чего, мол, время терять, другие делают, а мы что – тупее их, прорвёмся, а там, глядишь, и стабильная законная прибавка к жалованью, и необременительные приработки, в любой вуз почасовиком с руками и ногами не побрезгуют. Игорь упоённо рисовал светлое будущее, а он слушал и посмеивался. Других, может, и не тупее, но какой из Игоря учёный, все его извилины выгнуты в противоположную от науки сторону. Насчёт собственных способностей он тоже не заблуждался, но когда рассказал жене об очередном авантюрном прожекте приятеля, его ирония наткнулась на неожиданную серьёзность. Неглупая и, в общем-то, холодноватая женщина впала в романтический пафос. Честолюбивые нотки всегда проскакивали в её рассуждениях, всегда хотелось иметь то, чего нет у подруг и соседок, причём иметь не случайно найденное или, не дай бог, украденное, а добытое честным трудом. Премия, полученная за принятую и внедрённую разработку, значила для неё намного больше, чем деньги, заработанные по вечерам на строительной шабашке, вне зависимости от суммы. Она без оговорок встала на сторону Игоря, хотя всегда недолюбливала его, а может, и презирала, считая суетным и недалёким. Мнение не изменила, а идею одобрила. Загорелась женщина. Благословила на подвиг и пообещала всяческое содействие.

И начались подготовка к сдаче кандидатского минимума, мучительное написание статей для отраслевых журналов, потом проталкивание их в печать. Без навыков и, главное, без особого желания трудно добиться заметных результатов. День за днём тупо топтался на месте. Стесняясь новой роли, ругая себя за слабость характера, он несколько раз порывался бросить безнадёжное дело, и бросил бы, если бы не напористость компаньона и настойчивое давление жены. Но постепенно втянулся и вошёл во вкус, даже честолюбие появилось. Если Игорь старался сляпать диссертацию побыстрее и основные силы тратил на поиски коротких и надёжных путей к защите, ему хотелось сотворить нечто действительно стоящее, разумеется, в силу своих возможностей. Искал, проверял, переделывал. Первые три года у них был общий руководитель. Игорь быстро наладил с ним теплые, чуть ли сыновние отношения, а он ходил в пасынках. Прохладность была взаимной. Он зачастую сомневался в подсказках и указаниях шефа, спорил, пытался доказать свою правоту. Шефа молодое упрямство раздражало. Игорь, как мог, урезонивал неслуха, напоминал, что плетью обуха не перешибёшь. А потом вдруг сам взбунтовался на ровном месте, спровоцировал пустяковую ссору и заявил, что уходит, чем крайне обескуражил руководителя. Подвёл старика, он его холил и лелеял, тратил на него драгоценное время, надеялся воспитать преемника, а тот, неблагодарный, упорхнул, не успев опериться. Учитель жаловался, а ученик благополучно приземлился на заранее подготовленной площадке, под крылышком у авторитетного столичного светилы. Банальнейшая история. Но еще банальнее оказалась подготовка к перемене места. Он отказывался верить, когда Игорь по секрету признался ему, что поделился с будущим боссом горячей обладательницей спортивной фигуры. И этого хватило? Не слишком ли опереточно? Трудно поверить. Но с другой стороны, чем еще Игорь мог заслужить высокую благосклонность? Явно не выдающимися способностями. И денег на достойную взятку у него не было. Сам пристроился и пообещал похлопотать за товарища, но предложение прозвучало слишком неуверенно, скороговоркой, не требующей ответа. Он промолчал, а уже потом задал себе вопрос: если бы Игорь настоял и надо было решать – как бы он поступил. Но задним числом очень легко проявлять и верность, и благородство, и даже безрассудную смелость.

Игорь целый год постоянно летал в Москву, возил осетрину, медвежью желчь, облепиховое масло, золотой корень, кедровые орехи и благополучно защитился.

А он примирился с руководителем, жена купила машинку «Эрику», три раза перепечатывала диссертацию, не считая отдельных страниц с опечатками, когда многострадальный труд был наконец-то завершен, оказалось, что за попытку защититься надо платить деньги, которых в семье не было, а следом и звание кандидата технических наук потеряло даже моральный вес.

Владимир Иванович вытащил из темнушки пылесос, нашел удлинитель, чтобы достать до самых верхних полок, но хватило его минут на десять, не больше. Завывающий звук слишком напоминал вой брошенного на привязи пса. Уговорил себя отложить неприятную работу на утро и выдернул вилку из розетки.

* * *

Работающий пылесос заглушил дверной звонок, и Владимир Иванович не сразу услышал, что явился букинист. Открыл дверь и узнал. Имени его он не помнил, а может, и не слышал никогда, но улыбка застряла в памяти: широкая, крепкозубая, не сходящая с лица, даже когда ругался. Впервые он увидел букиниста, тогда еще молодого книголюба, в магазине с полками книгообмена. Два книголюба, мужчина и женщина, одетые в дублёнки, дефицитные по тем временам, торговались возле окна. Дублёнка на женщине была достаточно опрятная, а на нём – засаленная, видимо купленная с рук. Мужчина был напорист, а она из разряда хищных дамочек, любящих прикидываться простушками. Владимир Иванович из любопытства задержался рядом и ухватил обрывок разговора. Торг шел о томах «серого» и «голубого» Чехова, потому и запомнился. Потом несколько раз видел его на книжной барахолке, всегда в модной, но неряшливой одежде и с замороженной улыбкой, похожей на оскал.

Сколько лет прошло, а зубы по-прежнему белые и крепкие. И профиль занятий не сменил. Даже карьерку сделал, из рядового спекулянта выбился в директора, грузчика при себе содержит.

– Ну и что у нас ценного? Показываем.

Начал с порога, не церемонясь, уверенный, что клиенту нужны деньги, поэтому никуда не денется. Бегло глянул на шкаф, забитый собраниями сочинений, и повернулся к хозяину, усталый и якобы разочарованный, хотя наверняка знал, что собиратель библиотеки понимает и без его брезгливого взгляда, что когда-то модный товар перележал свое золотое время, но надо было не только сбить цену, показать превосходство.

– Раритетов нет?

– Каких?

– Раритетом называется редкая книга.

– Я знаю.

– Тогда почему спрашиваете? Меня интересуют дореволюционные издания или хотя бы довоенные.

– Таких нет.

– Сочувствую, за них бы я хорошо заплатил.

Он подошел вплотную к стеллажу, вздохнул подчеркнуто разочарованно и провел пальцами по корешкам. Плотно набитые на полках книги стояли неподвижно, словно держали оборону. Букинист потянул на себя одну из них и надорвал верх корешка.

– Аккуратнее, пожалуйста! – не сдержался Владимир Иванович.

– Нечего было так запрессовывать. – В голосе ни нотки вины. – Коли так вышло, я её беру. – И небрежно бросил на пол.

Дальше повёл пальцем вдоль полки, бормоча: «Чушь, чушь, чушь…» – томик Бабеля вытащил довольно-таки бережно, заглянул в оглавление.

– Кемеровская? Московская была полнее, но и это сойдёт. А «Мелкого беса» случайно нет? Его тоже в Кемерове издавали.

– Случайно есть.

– Что-то не вижу.

– Выше смотрите, сейчас табуретку принесу, – сходил на кухню и поставил к его ногам.

– Нет уж, сам, а то снова претензии возникнут.

Владимир Иванович, не спускаясь с табурета, протянул ему книгу.

– Ага, с библиотечным штампом! Приворовал?

– Не обязательно. Можно было выменять на модный роман или детектив.

– Да, в те годы они были в цене. Зато сейчас наиздавали как грязи. Кстати, опять же о том времени, библиофилы поговаривали, что если в личной библиотеке обнаружат книгу со штампами, конфискуют всю библиотеку.

– Слышал, но сомневаюсь, что у кого-то конфисковали.

– А я знал двух пострадавших. Пугливая интеллигенция подчищала штампы бритвочкой или наивно выдирала семнадцатую страницу, надеясь, что проверяющие глупее их.

– Можно было изолентой.

– Интересно, это как?

– Наклеиваешь на штамп, потом аккуратно сдираешь.

– И уходит?

– В зависимости от качества бумаги.

– Век живи, век учись. А там, на верхней полке, зеленый, случайно не Леонид Андреев?

– Он, пятьдесят седьмого года, в оттепель издали. Тогда много интересного появилось.

– В курсе. А рядом кто?

– Аксёнов.

– Еще до отъезда в Штаты? Возьму.

– У меня и Гладилин с Анатолием Кузнецовым имеются.

– Нет, этих уже забыли. К тому же там махровый соцреализм. Вообще не понимаю, чего им в России не жилось, все у них было, как сыр в масле катались.

– Но из библиотек после бегства изъяли.

– Ладно, уговорил, может, найдутся клюющие на эмигрантскую экзотику.

Голос, в котором зазвучали доверительные ностальгические нотки, снова обрёл деловую твердость. «Не пойдёт, балласт, макулатура». Разобрался с русскими книгами, сместился к переводным. Бросал к ногам всю японскую и американскую прозу, из немцев и французов выбрал меньше трёх десятков. Отбраковывал, почти не комментируя. Когда потянулся к полке с «Большой библиотекой поэта», Владимир Иванович предупредил:

– Это остается дома.

– Не понял?! – оглянулся и смерил удивленным взглядом.

– Любимые книги жены, всю жизнь собирала.

– Ценная серия была. Хотя и мусора хватало. А здесь Анненского вижу, Андрея Белого, Марину Ивановну…

– Прошу прощения, но…

– А если поторговаться?

– Исключено.

– Хозяин – барин. Тогда будем подбивать бабки. Есть два варианта. Первый – я сажусь за стол, беру ведомость и каллиграфическим почерком переписываю все, что отобрал, надеюсь, за пару часов управимся. Второй – считаем и складываем в сумки. По десятке штука.

– По десятке? Всего-навсего? Это же два автобусных билета.

– Зато деньги прямо сейчас. Или будете полгода ездить ко мне в магазин и получать по частям. На автобусы разоритесь. А потом еще и неликвиды вывозить на собственном горбу. Рюкзачок, надеюсь, имеется?

– Турист, но в далеком прошлом.

– Всю жизнь завидовал туристам. Чистый воздух, пейзажи, рассветы, закаты, искры над ночным костром.

– Но это грабёж.

– Бизнес, уважаемый, обыкновенный бизнес.

– Некоторые из них покупал за два, а то и за три номинала.

– Хорошо помню тот период. Можете ждать до следующего книжного бума. Авось и цены взлетят. Лично я не против. Но сомневаюсь, что доживу.

– Жена ночами в очереди стояла, чтобы подписаться на Достоевского.

– Я не стоял, но охотно верю. Только из уважения к вашей интеллигентной жене подписные возьму по двадцатке за том, а «литпамятники» по тридцатке. – Он сделал паузу и добавил: – При условии, что отдадите пяток книг из «Библиотеки поэта».

Владимир Иванович видел, что над ним издеваются. Надо было плюнуть в рожу и гнать из дома пинками, а потом еще и с лестницы спустить, но директор магазина беспечно улыбался, не усматривая во взгляде хозяина ничего угрожающего.

– Ну что, начинаем считать или расходимся?

– Считайте, – выдохнул Владимир Иванович и присел на табурет.

– Константин, – букинист повернулся к скучающему помощнику, – складывай подписные и неси в машину, а на обратном пути резервные сумки не забудь.

* * *

Увезли книги. Опустевший шкаф выглядел довольно-таки безобидно. Спрятал пустоту за стеклянными дверцами и скромненько ждал в своем углу. А смотреть на разграбленный стеллаж было больно. Казалось, что голые полки стонут от стыда. Доски, выкрашенные раствором марганцовки, потому что не смог достать морилки, были плохо проструганы и посерели от въевшейся пыли. Стараясь не смотреть на запущенные обои, Владимир Иванович расставил забракованные букинистом книги, чтобы пустоты не бросались в глаза, но замаскировать убогость все равно не удалось. Раздражающий запах пыли с примесью плесени вгонял в тоску. Первый раз он чихнул без желания, чуть ли не умышленно, а потом уже не мог остановиться: третий, четвертый, седьмой – до слёз. Прочихался и, называя себя по имени отчеству, пожелал себе здоровья. Не оглядываясь на сиротскую стену, отступил на кухню, а там придумал, что надо в ближайшее время убрать один пролёт и заполнить оставшиеся пустоты какими-нибудь безделушками. Возвратился в комнату и решил, что напрашивается демонтаж половины стеллажа, а если заменить обои, то визит букиниста выветрится намного быстрее.

Вспомнил, как оживился книжный жучок при упоминании о библиотечных штампах, скорее всего, тащил всё, что имело цену. Большим грехом это не считалось даже у порядочных людей. Да и сам он слукавил, рассказывая о «Мелком бесе». Книгу он не выменял. Для разведки, в качестве отвлекающего маневра попросил у библиотекарши сборник Василия Белова в обмен на Юлиана Семёнова. Если мерить по спекулянтскому курсу, то предлагал намного больше, чем просил. Но наткнулся на возмущение, у них, мол, не магазин и настоящую литературу на макулатуру не меняют. И пришлось пристраивать «Мелкого беса» на спину под ремень. О нём он даже не заикнулся, чтобы потом, если вдруг хватятся, не появилось подозрений. Оправдывал себя тем, что выбора не оставили. Запомнилось лицо библиотекарши, довольно-таки симпатичное для начитанной дамы. И вырез на кофточке был завлекающе откровенен, а Юлиана Семёнова почему-то не уважала.

Книжка была не зачитана. Сологуба в школе не изучали, и мало кто знал о нём. Но нашлась-таки заинтересованная читательница. Роман настолько возмутил её, что не удержалась, оставила комментарии на полях библиотечной книги: «свинья, негодяй, подонок…» – и на последней странице окончательная оценка – «мерзость». Однако почерк, даже в возбужденном состоянии, оставался каллиграфическим. Владимир Иванович пытался представить эту темпераментную особу, судя по чернилам, из шестидесятых годов И почти не сомневался, что откровения выплеснула одинокая старая дева из учительниц. Но больше всего в этой воровской истории запомнилось, как радовалась жена, когда он вернулся из командировки с книгой, о которой она мечтала.

А теперь перед глазами пустые грязные полки и пять тысяч рублей на столе, точнее, четыре тысячи восемьсот сорок два рубля.

* * *

Игорь появился около семи вечера. Начал с унылых извинений, что не позвонил, оправдывался, что не мог найти укромного телефона, но не выдержал и крикнул:

– Доставай пузырь, будем обмывать сделку!

– Неужели договорился?

– Более того, деньги привёз.

– Прекрасно! Бегу в магазин.

– Не надо, я подозревал, что у тебя сухо, и, на всякую случку, прихватил. Я без руля и свободен как ветер. – Он достал из сумки бутылку и только потом, словно спохватившись, деньги.

– На, пересчитай, должно быть двадцать. Снова пытался торговаться, но этих ребят не прошибёшь и не объедешь. Извини.

– Какие могут быть извинения. Я, кстати, только что продал библиотеку. Можешь поздравить.

– И сколько выручил.

– Почти пять.

– Продешевил. Но, исходя из реальной ситуации, не так и плохо. Все надо делать вовремя, я уже говорил тебе.

– Спекулянт то же самое сказал.

– Ничего удивительного. Каково предложение, таков и ответ. Давай, сочини закусить, голодный, как дикая собака динго. А я гляну на стеллаж, любопытно, какой товар теперь в ходу.

– Картошку жарить?

– Не надо. Глазунью, сало и фрукты, типа соленых огурцов.

Початая банка с огурцами успела подернуться плесенью. Радуясь, что гость в другой комнате, он снял верхний слой, выбросил в мусорное ведро и прикрыл обрывком газеты. Яиц в холодильнике нашлось всего три штуки, но сала оставался добротный шмат. Жена в последнее время его не ела, но для него продолжала покупать на базаре свежее, умела выбрать и засолить. Она никогда не заморачивалась изысканными блюдами, зато будничная пища получалась и сытной, и вкусной. Пока Владимир Иванович резал сало, Игорь учуял чесночный дух и явился, не дожидаясь приглашения.

– За что поднимем первый тост, за диссертацию или за библиотеку? Какая потеря больнее?

– Не знаю, даже сравнивать не пытался.

– Кокетничаешь. Можно понять. А я, когда свою распродал, глянул на пустой стеллаж, и такая тоска взяла, так захотелось напиться, но было нельзя, утром ехал покупать машину. Я и трезвый-то не совсем уверенно чувствовал себя за рулём, а с похмелья… Боялся разбить заработанную кровью, чуть ли не в прямом смысле.

– Я тоже смотрел на пустые полки, только у меня несколько другая ситуация.

– Понимаю, только у тебя хоть что-то осталось, а я подчистую загнал. Все продал. И покупали. И переплачивали. Интересные были времена. Загадочные. Сейчас, к примеру, я понимаю, что хочет то или иное физическое лицо. В принципе, все хотят одного, разница лишь в количестве. А тогда?! Зачем какой-то Марье Алексевне покупать книги, которые она не читает? А она покупает. Даже переплачивает. Собирает макулатуру, чтобы за двадцать килограммов получить талон на том Дюма. Зачем он тётеньке, далеко ушедшей из романтического возраста?

Владимир Иванович согласно кивнул. Болтовня Игоря вроде и отвлекала от мыслей о болезни жены, непонятном диагнозе, недоговаривающем докторе, но мысли эти наваливались на него, и становилось невыносимо слушать про какую-то абстрактную Марью Алексевну, становилось стыдно за себя, что слушает, вместо того, чтобы выпроводить гостя и остаться наедине со своей бедой, попробовать уговорить ее отступиться. Но слушать приятеля было намного легче.

– Теперь давай диссертацию помянем.

– Да что её поминать.

– Не скажи. Пойми меня правильно. Не подумай, что цену себе набиваю, но сделку надо признать удачной.

– Согласен. И своевременной.

– Вот именно. С книгами я, допустим, угадал, прочувствовал конъюнктуру рынка, а с диссертацией, получается, пролетел. Суетился, унижался. А в итоге? Лежит у меня ксива, что я кандидат наук, но какой с неё прок? Где дивиденды?

– Так откуда бы знать, куда мы повернём и что за поворотом.

– Получается, что я жертва перестройки.

– Преуспевающая жертва.

– Не так чтобы очень, но это уже другой вопрос. Обидно, что не успел попользоваться благами и положением в обществе. Это всё равно что получить дворянский титул перед революцией.

– Дворян после семнадцатого года всё-таки преследовали, а вас, так называемых учёных, травить не собираются.

– Сдаюсь, преувеличил в полемическом задоре, но ты верно заметил «так называемых». Я знаю своё место в науке. Его там нет и быть не должно. Только я не один такой трезвый. Самые сообразительные из «так называемых» сразу кинулись в политику, прочувствовали, где пахнет рябчиками с ананасами. Вспомни первых депутатов, сколько было среди них «остепенённых». Я тоже примерялся, прикидывал хвост к носу, выискивал щель, в которую можно протиснуться, и понял, что не подхожу. Дело не в совести, с ней бы я как-нибудь договорился по-свойски. Всё-таки не я ей подчиняюсь, а она мне. Смог бы молоть с трибуны любые обещания не хуже какого-нибудь Егора Тимуровича.

– Так он вроде больше ругал.

– Да какая разница. Дело в другом, внешность у меня не подходящая.

– До Немцова, конечно, не тянешь, но по сравнению с Гайдаром ты красавец.

– Я не об этом. Можно быть косноязычным горбуном. Главное, уметь брызгать слюной. Одни это делают зажигательно, другие – неопрятно. Я не умею. Я слишком смешлив, а политик должен быть серьёзен и монументален, даже если он карлик.

– Бонапарт, Ленин, Джугашвили?

– И на районном уровне тоже. Моё место в купеческом собрании, там бы я сошёл за своего.

– А меня бы и там заклевали.

– Правильно, потому что ты ремесленник, в самом хорошем смысле этого слова. Ты и в науке смог бы что-нибудь сделать, пусть не великое, но вполне достойное, потому и защититься вовремя не смог. Потому и смогли мы выгодно продать твою работу, а от моей – никакого проку. Вот за это и выпьем.

– Сколько нервов и времени потрачено.

– Жалеешь?

– Наверное, должен, но пока не понял.

– Не знаю, как ты, но я отлично понимал, что гоню туфту, но тоже переживал, нервничал, очень хотелось получить звание. Хотя уже в то время над кандидатами потешались все сатирики, не меньше чем над слесарями-сантехниками.

– Как теперь над депутатами.

– Нет, депутатов чехвостят намного злее. Так и поделом, при их-то зарплате.

– Если честно, мне сейчас не до них.

– И мне тоже. Извини друг, могу я попросить тебя о помощи?

– Зачем спрашивать, ты же мне помог.

– Брось ты. Я о другом, понимаешь, замотался сегодня, нужен расслабон. Не мог бы ты погулять полтора часа, а я девушку приглашу. Погода хорошая, проветришься, целый день дома сидел, пыль глотал. Заодно и свежую бутылку возьмешь.

Он достал из сумки газету и кивнул на телефон, вроде как попросил разрешение, чего за ним раньше не водилось. Владимир Иванович поднялся, чтобы не мешать разговору, и не удивился, оказавшись перед стеллажом. «Преступника всегда тянет на место преступления, – с издевкой подумал он и выдавил из себя натужный смешок, – опаснейший преступник». Достал с полки записки Екатерины Дашковой. Все мемуарные книги букинист забрал, а эту оставил, потерял навар, а он недосчитался двадцати рублей.

– Ты куда пропал? – крикнул Игорь.

– Стеллажом любуюсь.

– Грустную думу наводит стеллаж. Что-то теряем, а что-то находим. Ничего не поделаешь. А моя девушка прибывает через пятнадцать минут.

– Я в темпе одеваюсь.

– Не суетись. У нас еще в запасе, как в песенке про космонавтов. Но возникла другая проблема. Цены поднялись, и у меня не хватает сотни. Выручи, я завтра отдам.

– Да какой разговор, почему отдам…

– Деньги у меня есть, но американские, а это слишком жирно, потому что сдачи с них, так же как с твоих докторов, не потребуешь. И тысячи свои со стола убери, чтобы потом недоразумений не возникло.

* * *

Вынужденная прогулка оказалась весьма кстати. Организму действительно не хватало свежего воздуха. Недалеко от дома был детский бульварчик с лестницами, горками и качелями, успевший к вечеру опустеть. Тишина и монотонное покачивание успокаивали. Он даже глаза прикрыл. Лёгкая благостная полудрёма, и никаких дум о книгах и диссертации, всё это осталось дома. Когда почувствовал, что стал замерзать, поднялся и, умышленно удлиняя путь, пошел в магазин. Без раздражения переждал, пока привередливая старуха выберет дешёвую колбасу, и возвращался домой, уверенный, что Игорь успел проводить девицу. Дверь была не заперта, вошёл и уперся глазами в обнаженную брюнетку. Она стояла спиной к нему и разговаривала по телефону. Естественный порыв воспитанного мужчины подталкивал шагнуть назад и захлопнуть дверь, а естественный порыв ещё не одряхлевшего мужчины удерживал на месте. Глаза самовольно ласкали густые кудрявые волосы, рассыпанные по плечам, тонкую талию и круглые ягодицы, на одной из них он успел заметить аккуратный овальный синячок. Услышав скрип двери, она опустила руку с телефоном и повернулась к нему, словно продляя праздник его глазам. Появление нежданного гостя её ничуть не смутило, разве что немного озадачило. Дала себя рассмотреть, а потом все-таки вскрикнула:

– Володя!

Владимир Иванович опешил, в голосе девушки ему послышалась интонация узнавания. Но с какой стати? Он её видел впервые, запамятовать не мог, такие красотки не забываются. Может, она его с кем-то спутала?

На её вскрик из кухни выбежал Игорь. Без трусов. С волосатым животом. Голый, начинающий жиреть мужик был жалок и нелеп.

– Это ещё кто?

– Не волнуйся, законный хозяин квартиры.

– Вас двое, что ли?

– Говорю тебе, не волнуйся. Ему сейчас не до этого.

– Мне-то какая разница. Продлять будете? – Но обращалась не к Игорю, а к Владимиру Ивановичу, забавляясь его смущением.

Он потянулся к дверной ручке, но Игорь замахал рукой, указывая на кухню.

– Она уже уходит.

– Значит, одеваюсь? – сказала с некоторым вызовом, стоя перед Владимиром Ивановичем, не стесняясь наготы. Но он уже совладал с жадностью, отвёл взгляд, но всё-таки отметил, что лобок у неё выбрит. Не снимая куртки, прошёл на кухню, выставил на стол бутылку и плюхнулся в кресло. Игорь остался с девушкой. Собралась она быстро. Он слышал, как открылась и долго не закрывалась дверь, понял, что Игорь стоит у порога и поджидает приход лифта. Вернулся он уже в брюках и в рубашке.

– Чего сидишь, наливай, – дождался, когда он откроет бутылку, подставил рюмку и, словно спохватившись, спросил:

– Может, не надо было отпускать её и переоформить на тебя?

– В смысле?

– В прямом. Признайся, что хороша Кристина.

– Да, красивая, – буркнул он и почувствовал, что краснеет.

– А ты ей понравился.

– С чего ты взял?

– Видел, как смотрела и улыбалась весьма призывно.

– Чушь городишь. Ты лучше скажи, почему она Володей меня назвала?

– Да пока знакомились, я твоим именем представился. Нечаянно с языка сорвалось. Всё, пора домой, чтобы супружница лишних вопросов не задавала.

Владимир Иванович кивнул на почти полную бутылку.

– Подожди, чуть не забыл, ты книжку Монтеня тоже букинисту сплавил?

– Попалась под руку, и в запарке отдал, не подумав.

– Можно считать в зачёт долга, но я о другом, представляешь, кувыркаюсь в постели с красивой бабой, а в голову приходит литпамятник, вот они, плоды просвещения. Ладно, давай граммульку на посошок и разбегаемся.

* * *

Доктор увидел пакет апельсинов в его руках и, не ответив на приветствие, огорошил нотацией.

– С ума посходили, грамотные вроде люди, а тащат в больницу чёрт-те что! С чего вы решили, что эти сомнительные фрукты можно предлагать больной?

– Так витамины…

– Какие витамины? – закричал доктор. – Торгаши нашпигуют их чёрт-те чем, и все лечение псу под хвост. У вас что, медицинское образование, чтобы решать, чем кормить больную?

– Техническое.

– Вот и лечите свою технику. Мы с диагнозом не можем определиться, а вы хотите апельсинами все проблемы снять. Требуются дополнительные анализы, – раздражённо выговорил доктор и резко замолчал.

Владимир Иванович покорно выслушивал неожиданные и потому вдвойне обидные обвинения. Он специально выходил за остановку до больницы, чтобы купить эти целебные цитрусовые, обошёл три магазина, выбирал непобитые, чтобы они больному человеку глаз радовали. Старался и получил за старания. Когда доктор замолчал, осмелился поднять голову и натолкнулся на вопросительный взгляд. Спохватившись, торопливо достал деньги и положил на стол. Доктор лениво посмотрел на них и небрежно опустил в карман, ничего не сказав.

– К ней можно пройти?

– Можно, только если спит, не будите. И апельсины ни в коем случае. Загадала ваша супруга загадку, голову сломать можно. Боюсь, что этими лекарствами не обойдёмся. Впрочем, не будем забегать вперёд, новые анализы покажут. – Первоначальная агрессия начисто исчезла из голоса.

Владимир Иванович на всякий случай извинился. Доктор молча кивнул и положил перед собой стопку карточек.

Жена лежала с закрытыми глазами, но сразу поняла, что пришел именно он.

– Присаживайся на краешек.

– Ну, как ты?

– Неважно. К боли притерпелась, но слабость не нравится, до столовой еле доплелась, шатает. К доктору заходил?

– За апельсины отругал, нельзя, говорит.

– А деньги?

– Отдал, всё нормально. – И поспешил объяснить: – Авантюру с Игорем провернули.

– Надеюсь, не посадят. – Вымученная улыбка не оживила лица, оно оставалось серым и неподвижным.

– Ничего противозаконного, потом расскажу во всех подробностях.

– Жалко, что апельсины нельзя.

Сказала без намёка на сожаление. И о добывании денег не стала допытываться, даже это ей стало неинтересно или не было сил говорить. Вероятнее всего, одно накладывалось на другое. Когда она прикрыла глаза, Владимир Иванович еле удерживал себя, чтобы не отвернуться: некрасивая, постаревшая, чужая до неузнаваемости, и всё-таки продолжал смотреть на нее, боялся обидеть.

– Ты иди, а я посплю немного.

И он с облегчением встал.

* * *

Водка, недопитая с Игорем, стояла на столе. Даже в холодильник забыл убрать. Положил рядом с ней пакет с апельсинами. Посмотрел на странноватый натюрморт и покачал головой – не сочетались эти яркие дары юга со знаменитым русским напитком. Вспомнил напористую нотацию доктора, и рука машинально потянулась к бутылке. Рюмка налилась со «стогом», даже через края побежало. Закусывать апельсином не стал, запил холодным чаем прямо из носика заварника. Раздражённый голос доктора не переставал напоминать о больнице. Ну, принёс человек апельсины, так не наркотики же! Не тянут они на серьёзное нарушение, не достойны они истерического крика. И ему подумалось, а не было ли это психологической атакой, перед тем как взять деньги. Версия показалась Владимиру Ивановичу весьма правдоподобной и даже понравилась ему своей простотой, объяснила и успокоила. Денег было не жалко. Воевать с поборами в его ситуации рискованно и нелепо. Правила устанавливал не его врач, а вся система, создавшая неразбериху, чтобы выгодно использовать её в своих целях. Деньги можно простить, лишь бы только помогло. Наволочка на больничной подушке была зеленоватого цвета, и на её фоне лицо жены казалось совсем измученным. Он помнил, что перед уходом жена помыла голову, а волосы уже слиплись. Облик жены мелькнул и торопливо исчез. Или сам он убрал его, как убирают с видного места фотографию, смотреть на которую не только неприятно, но и больно. Куда приятнее любоваться вчерашней гостьей Кристиной. Даже если захочешь убрать её портрет, он вернётся сам, не спрашивая разрешения, выставив на показ и яркие губы, и родинку между грудей и аккуратный синячок на крутом бедре.

Владимир Иванович первый раз в жизни отметил, что никогда не видел обнаженную жену. Руки хорошо знали её тело, а глазам оно было недоступно. Жена не то чтобы стыдилась его, да и нечего было стыдиться, всё было при ней, но она считала, что выставлять наготу неприлично. Даже спину, когда принимала ванну, не звала потереть. А к нему, когда просил, приходила и тёрла, но без вольностей. Все оставляла для спальни с выключенным светом.

Владимир Иванович налил ещё одну рюмку. Яркие апельсины снова напомнили о себе. Он достал из пакета самый маленький и даже почистил, но закусывать им не стал. Праздничный фрукт намекал на другую компанию. Догадка явилась незамедлительно и очень смутила Владимира Ивановича своей бесхитростной простотой. Смутила, но не испугала. Измотанному нервотрёпкой последних дней, ему было лень прислушиваться к себе и к своим желаниям, не было сил сортировать или оценивать их. Взбрела в уставшую и не совсем трезвую голову неожиданная блажь, и он безропотно подчинился. Словно Игорь рассказал интересное кино, которое захотелось посмотреть самому.

Ночные встречи с женой с начала её болезни прекратились, и всё-таки желание созерцать было сильнее желания обладать.

Газету с номерами телефонов Игорь оставил на столике, это он заметил ещё вечером, однако номеров было на полстраницы. Оставалось гадать, иного выхода в голову не приходило. Владимир Иванович закрыл глаза и ткнул пальцем. Выпавший номер не понравился обилием нулей, но рядом с ним рассмотрел вмятину прочерченную ногтем, и это обнадежило, что он на верном пути. Ему ответила женщина явно не юного возраста, и, застеснявшись, он спросил, зачем-то изменив голос:

– Мне бы Кристину позвать.

– Адрес?

– Я не знаю адреса.

– Ваш адрес?

Он продиктовал, но для надёжности решился на просьбу:

– А к телефону её можно?

– Её здесь нет, но я свяжусь, и через полчаса она приедет.

Все оказалось обыденно просто. Даже вызов слесаря-сантехника требовал более длительных переговоров, а порой и дипломатии, а здесь хватило десяти дежурных слов. Владимир Иванович прошёл на кухню, вытер стол, почистил апельсины и разложил их на тарелку. В холодильнике, кроме сала и щей, приготовленных женой перед уходом в больницу, ничего не было. Щи напомнили о жене и болезни, но безотносительно к ожиданию гостьи. Никаких посягательств на совесть. И жена, и Кристина – две разные реальности.

Да и он в этих реальностях разный. Владимир Иванович ни разу не изменял жене, она была первой и единственной женщиной. Ему казалось, что знает её с рождения. Период знакомства и ухаживания стёрся в памяти, оставив уютную версию, по которой они, проснувшись однажды в общей постели, посмотрели друг на друга и решили, что по-другому и быть не могло. Слово «любовь» отсутствовало в их разговорах, но он не мыслил себя отдельно от неё. Она воспринималась посланницей судьбы, единственной, как мать. Даже в периоды затяжных размолвок и недовольств ощущение неотделимости не пропадало. Нельзя же иметь двух матерей.

Вместо ожидаемой Кристины явились две незнакомые женщины. Высокая, с курносым лицом, одетая в чёрную спортивную куртку и чёрную вязаную шапочку, встала перед Владимиром Ивановичем, заслоняя напарницу своей мощью.

– А где Кристина?

– Я Кристина, – гордо заявила вторая девица и шагнула из-за спины спортсменки.

– А вы кто? – спросил он у высокой.

– А я Жека, – весело и немного насмешливо ответила она, – зашла проводить скромную девушку и посмотреть, нет ли в квартире лишних людей. Случаются иногда и скелеты в шкафах, и трупы на кроватях. – Вроде и пошутила, но всё-таки заглянула в комнату и на кухню.

– Но я приглашал другую Кристину.

– Прошу пардону, она в единственном экземпляре.

– И что же делать?

– Снять штаны и бегать, – хохотнула Жека. – Короче, давай денежку и наслаждайся. Ты заказывал, я доставила. Время – деньги, бензин дорогой.

Подмененная Кристина заученно улыбалась, словно речь шла о ком-то другом. Шубка на ней была распахнута, глубокий вырез на кофточке подсказывал, что проблем с клиентами у неё не бывает. Владимир Иванович достал из нагрудного кармана рубашки заранее приготовленные деньги. Их забрала Жека.

– В вашем распоряжении ровно шестьдесят минут. Кстати, я там книги видела, можно что-нибудь взять?

– Берите, – сказал, удивляясь непонятной лёгкости прощания с книгой, и радостно добавил, – любую.

Кристина изящно выбралась из шубы, сама повесила её на вешалку и стала снимать сапоги, демонстрируя литые бедра, тяжеловатые для хрупкого тела. Он был уверен, что замедленное разувание придумано в отместку ему за ожидание другой девушки. Разогнувшись, она невинно прощебетала:

– А туалет в этом доме имеется?

И этот вопрос ему показался намеренным. Он включил свет для неё и прошёл на кухню. Девушка не спешила. Он наполнил рюмки. Когда она прошла мыть руки, не удержался, выпил, но предательская водка попала не в то горло, он закашлялся, и девица застала его вытирающим слезы. Она постукала его по спине и промурлыкала успокаивая:

– Не переживай, всё будет хорошо.

– С чего ты решила, что я переживаю?

– Это к слову. Видишь, я улыбаюсь, и ты улыбайся. Надеюсь, и мне выпить можно?

– Конечно, можно, извини.

– А закурить?

– Пожалуйста.

– Все сто четыре удовольствия. А почему такой скромный, первый раз, что ли?

Врать было глупо. Он застеснялся своей якобы целомудренности и, усмехнувшись, утвердительно кивнул. Она сама налила в его рюмку и, чмокнув воздух, пообещала:

– Сейчас выпьем и пойдём исправлять ошибки молодости. Мне прошлым летом попался мальчик, аттестат зрелости только что получил. Прыщавый, тоненький, но работал, как пулемет. Кончает, а через пять минут снова лезет: сопит, рычит. Мне смешно стало, так он взъелся, зверёныш, по роже обещал врезать, если не перестану, и послушалась как миленькая, молодёжь крутая растёт.

Раздевалась она медленно, поддразнивая, разжигая жадность в его глазах, но Владимир Иванович оставался всего лишь зрителем, любопытствующим, но не более. Ни возбуждения, ни желания он не чувствовал.

Жена в таких ситуациях обходилась без прелюдий и заигрываний, ложилась в темноте под бок, крепко обнимала, и непонятно было, что скрывается за её объятиями – страсть, нежность или требовательность.

Оставшись совсем обнаженной, девица подошла к нему, прижалась и начала теснить к дивану. Сначала лежала на нём, потом рядом. Помогала руками, губами, в дежурных ласках появился неподдельный азарт, он чувствовал, как участились толчки её сердца, но его любопытство не хотело перерастать в возбуждение.

– И давно с тобой такое?

– Последний раз было всё нормально, по первому требованию.

– С женой?

– Я же говорил, что никогда не изменял.

– Странно. Я наверняка моложе и аппетитнее. Посмотри, какая у меня попа.

– Впечатляет. Я сам удивляюсь, почему так, извини. Хотя, насколько я понимаю, для тебя это не обязательно, может, даже и лишнее?

– С одной стороны, так, я своё честно заработала, но ты зацепил мою женскую гордость. Я привыкла, чтобы меня желали. Любой старик, дотронувшись до меня, пашет, как молодой жеребец, а ты ещё не старик.

Постельные тонкости Владимир Иванович не обсуждал даже в мужской компании, считал, что незачем выставлять на свет то, что происходит в темноте. Впрочем, и с женой он не выходил за язык жестов. Вопросы иногда возникали, но озвучить их он стеснялся, уверенный, что жене это не понравится.

* * *

Когда он зашёл в палату, жена спала. Продавленная больничная койка скрывала её тело, казалось, что под одеялом ничего нет, только голова на подушке. На полу валялась книга. Владимир Иванович поднял её – имя автора его крайне удивило. Раньше жена никогда не опускалась до Агаты Кристи и относилась к её читателям не просто брезгливо, но и воинственно. Книгу, видимо, взяла у соседки по палате. На койке слева лежала круглолицая розовощёкая женщина. Румянец её казался странным и неуместным, но мало ли как могут проявляться признаки болезни. Женщина повернула голову на его приветствие, но не ответила, занятая своими болью и страхом, не хотелось её беспокоить, но Владимир Иванович все-таки спросил:

– Давно она спит?

– Не очень, может, полчаса, может, меньше.

– Не буду будить, – сказал он женщине, словно оправдывался перед ней. Показывал, что не хочет нарушать сон, который для больного человека дополнительное лекарство. Искал оправдания выдоху облегчения, желанию спрятаться, сбежать от поиска одобряющих слов.

И разговор с доктором отложил до следующего раза.

* * *

Иронизировать над собой проще, чем укорять себя, а главное, безопаснее. Лучший способ отгородиться от вопросов о больной жене и чужой женщине в её постели.

След от ногтя вывел на ложную Кристину, и с ней ничего не вышло. Случись подобный конфуз на свидании с нормальной женщиной, извёлся бы, места себе не находил, а тут ни паники, ни стыда – непредвиденный казус, и не более. Владимир Иванович весь день прятался в иронию и плавно подготовил себя к решению повторить эксперимент, чтобы убедиться в собственной мужской состоятельности.

Вслепую выбранный номер снова не понравился, но на этот раз он приказал себе повиноваться жребию. И опять заказал Кристину. Когда открывал дверь, все-таки надеялся на счастливый случай, но, увидев незнакомую девушку, не удивился и ничего не стал спрашивать у сопровождающего, да и пасмурный взгляд здоровенного мужика подсказывал, что ничего утешительного от него не добьёшься. Провожатый потоптался у порога, чавкая жвачкой, взял деньги, спрятал их во внутренний карман и ушёл.

– Что-то ваш поводырь должностную инструкцию не выполняет?

– В каком смысле?

– Квартиру не осмотрел, может, к меня в шкафу еще один желающий прячется.

– А ему до фени, хоть пятеро. Он даже к нам не пристаёт. Морда у него суровая, вот хозяйка и держит для острастки.

– Кого?

– Клиентов, конечно. И нас на всякий случай. Типа евнуха в гареме.

Только не похожа она была на обитательницу гарема. Скорее – на передовую колхозницу, ударницу труда или комсомолку-активистку. Красный платок повязать и плакат рисовать можно – круглое лицо с распахнутыми глазами, крепко сбитое тело и, главное, деловитая уверенность в каждом жесте.

– А почему тебя так назвали?

– Как? – не поняла девица.

– Кристиной?

– Я откуда знаю, наверное, в честь дочки Пугачихи. А тебе что, не нравится?

– А как тебя по-настоящему зовут? – весело спросил он, внезапно догадавшись, что у неё другое имя.

– Какая тебе разница, зови как хочешь, я не обижусь. Хоть горшком, только в печку не ставь.

– Из деревни приехала?

– Чего привязался? Если тебе хочется деревенскую, считай, что из деревни.

– Что-то ты не очень разговорчивая. – Её манера ничуть не раздражала Владимира Ивановича, но он готовился к другому.

– Так не для разговоров же на меня потратился.

– Весьма трезвое уточнение, за него непременно стоит выпить.

– А я на работе не пью.

– Прости, я и не подумал, что ты на работе.

– Напрасно остришь, каждый зарабатывает чем может. Главное, сколько. Пить не пью, а закусила бы с удовольствием. У тебя колбаса есть?

– Колбасе я не доверяю, туда всякую пакость гонят, – выкрутился он. – Глазунью могу предложить, яйца свежие, сегодня покупал.

– Давай глазунью, она быстро готовится, и делом заняться хватит времени, не беспокойся.

Владимир Иванович наблюдал, как тщательно вытирает она сковороду куском хлеба и вопреки всей этой обыденности чувствовал, как растёт в нём нетерпеливое желание.

Предыдущую Кристину он провожал с облегчением, а эту захотелось оставить ещё на час.

Но не было денег.

* * *

Когда Игорь спросил о здоровье жены, он понимал, что это, в лучшем случае, дань вежливости, а следом прозвучит какая-нибудь просьба или предложение. При постоянном желании где-нибудь что-нибудь урвать он не стеснялся подключать знакомых, если от них была польза, но никогда не забывал поделиться добычей. Теперь ему понадобился рН-метр. Пускаться в подробности по телефону он не стал, просто сказал, что подъедет девушка и ей надо помочь с прибором, детали она растолкует при встрече.

Девушка оказалась моложавой улыбчивой брюнеткой с ямочками на щеках, одетая в короткую дорогую шубку. Такси она не отпустила, поэтому объяснялась чётко и сжато, да и схема, предложенная Игорем, не требовала лишних слов – она оставляет испорченный рН-метр, а он отдает исправный новый и с паспортом. От себя добавила, что прибор нужен срочно и до зарезу, а Игорёк гарантировал, что ей обязательно помогут.

Подвести старого товарища он не мог, сходил на склад и принёс новёхонький, ещё не распакованный. Брюнетка благодарно улыбнулась и достала из сумочки конверт без марки, но с деньгами.

И деньги эти появились очень кстати, потому что дома было пусто. И уже совсем непроизвольно он прикинул – сколько новых Кристин можно позвать на них.

Самым накатанным тактическим ходом Игоря было умение внушить напарнику, что авантюра затевается исключительно ради него, а сам Игорь в ней почти не заинтересован. Владимир Иванович давно просчитал эту маленькую хитрость, но получалось, что с прибора приятель не имел никакого прямого навара. Бескорыстная помощь. Или почти бескорыстная, если не считать улыбчивую брюнетку с ямочками на щеках.

* * *

Вспомнил о предыдущей Кристине, с её забавной деловитостью и неподдельным энтузиазмом в постели, которую считала рабочим местом. Появилось искушение повторить встречу, но удержался, а уже потом нашёл объяснение, понял, какому зову он подчинился, на чём выросла его неожиданная тяга, понял, чего ему не хватало. Прописную истину, что не мужчина выбирает женщину, а наоборот, он вычитал в ранней молодости, но никогда не примерял к себе. И благодаря этим случайным женщинам, понял, что всю жизнь лишал себя возможности выбора. Прожил под диктовку жены, согласный с любым её советом, выполняющий любой ее каприз. Случались и сомнения, и недовольства, но никогда не возникало желания бунта, потому что всегда воспринимал себя и её как нечто неделимое.

Даже вызывая очередную Кристину.

Потребовал обязательную возможность выбора и предупредил, что спустится к подъезду, не хотелось поднимать лишний шум на своей лестничной площадке.

Выбирать предстояло из четырёх, три из которых усиленно старались понравиться. Четвертая стояла с безразличным лицом и рассматривала свою варежку на правой руке, которую почему-то забыла снять. Владимир Иванович сразу вспомнил знаменитое ахматовское стихотворение, в котором взволнованная дама на правую руку надела перчатку с левой руки. Но у этой красотки ни намёка на волнение, а вместо перчатки – пестренькая варежка. И дама явно не из благородных. А следом подоспел совсем уже каверзный вопросец – не прячется ли под варежкой протез. Владимиру Ивановичу стало весело, и он указал на нее.

Не только руки у девушки оказались на месте, ноги, грудь и прочие интересные части тела присутствовали в приятных пропорциях.

Спросил, давно ли она этим занимается.

– Со школьной скамьи, – ответила если не с гордостью, то явно без малейшего сожаления.

– Как? В школе на парте?

– Это я так выразилась. После девятого класса. Мамка в одиночку меня растила. Потом отчим появился. Жил у своей матери, а к нам ночевать приходил. Можно сказать, хахаль, а не отчим. Но и не совсем хахаль. По хозяйству помогал, продукты приносил, школьную форму один раз купил. Водкой не увлекался. Крепкий дядька. Плечи тяжелые, ручищи волосатые. До него к мамке похаживали некоторые любители, так он их быстро отвадил. А я в девятом классе уже пухленькая была, аппетитненькая, ну такая же, как и теперь. Рядом с городом у нас проточное озеро было. Пошли с подругой искупаться. Парень знакомый на лодке подплыл и покататься позвал. Подруга с радостью, а я вроде как и лишняя. Они меня позвали, но с такой мордой, что лучше отказаться. Возвращаюсь одна, мотоцикл догоняет, там и оставалось-то меньше километра, а я зачем-то махнула рукой, с ветерком прокатиться захотелось. Мужчина не сказать что знакомый, но городишко маленький, в лицо почти всех знаешь. Чуть проехали, вижу целый луг ромашек, попросила остановиться. Пошла букет рвать, он за мной увязался. Обещал помогать, а сам стоит и подглядывает, как я за цветами наклоняюсь. Мужик женатый, а удержаться не смог. Прямо среди ромашек и завалил. Среди ромашек, среди белого дня, недалеко от дороги. Я так перепугалась, что и крикнуть не смогла. Но в поле не бросил, довез до города. Дома стала купальник застирывать, мамка глянула и все поняла. Деваться некуда, рассказала ей. А она – отчиму. Тот велел помалкивать, чтобы не позориться, и пошел разбираться. Виновного по мотоциклу высчитал. Как там они беседовали, не знаю, но только этот самый мотоцикл переехал в ограду отчима. Понятно, что лучше с мотоциклом проститься, чем срок заработать, да и не последнее отдал, мужчина зажиточный, у него и машина в гараже стояла. Никаких сплетен, никакого позора. Вот и получается, что я этим делом с первого раза начала зарабатывать. Через полгода, когда я уже и забывать стала, он подошёл ко мне на улице, прощение просит, объясняет, что помутнение случилось, голову от моей красоты и запаха ромашек потерял. Кается вроде, а по глазам видно, что хочет, наверняка считает, что за новый мотоцикл одного раза маловато. Только я себе цену знаю, отшила и отчиму пожаловаться пообещала.

– Пожаловалась?

– Нет. Зачем, если он всё понял. Мне лишние переживания не нужны.

Интересная история, а девушка – не очень, громкие поддельные стоны, механические движения. Но выбирал сам, и предъявлять претензии было некому. Оставалось надеяться на следующую, более удачную попытку.

* * *

Голос у доктора ещё напористее, чем в первую встречу. Говорил стоя, словно подчеркивал, что его отрывают от серьёзного дела. Не тратя времени на дипломатические предисловия, жестко объявил, что у больной запланированный кризис, но ситуация держится под контролем, и в ближайшие сроки пациентка пойдёт на поправку. Его напор и обилие медицинских терминов не давали сосредоточиться и подавляли. Из длинной тирады Владимир Иванович усвоил только две фразы: «появилась возможность достать немецкие лекарства нового поколения» и «если не хотите остаться вдовцом, нужны еще восемнадцать тысяч». Он покорно кивнул и повернулся к двери. Доктор вышел вместе с ним, запер кабинет и удалился в противоположную сторону коридора.

Озвученная сумма его не пугала. Где искать деньги, он не знал и даже думать об этом не находил сил.

Жена не спала, но посмотрела на него равнодушно, как на чужого. Освобождая место, неохотно сдвинула ноги на край койки.

– Как ты?

– Не знаю, спать всё время хочется. – Голос тихий, безвольный, голос равнодушной ко всему женщины.

– Боли не мучают?

– Говорю же, спать всё время хочется, – ответила так же бесцветно, только по лицу промелькнула гримаса раздражения.

– Потерпи, доктор обещал, – начал и осёкся, понимая, что говорит слова, которые никому не нужны.

В палату вошла женщина с ведром и шваброй. Не молодая, но работала энергично и на удивление бесшумно. Владимир Иванович даже залюбовался ею, сразу решив для себя, что она выросла в деревне, потому что городские уборщицы всегда стараются подчеркнуть, что они заняты важным делом, а все остальные мешают им.

Посмотрел на жену, надеясь, что она о чём-нибудь спросит, но она молчала. Лежала чужая и безучастная.

– На работе особых новостей нет, да по нынешним временам без новостей спокойнее, потому что хороших ждать неоткуда. – И снова замолчал, увидев, что жена прикрыла глаза. – Ты слышишь меня?

– Слышу.

– Может, тебе что-нибудь принести, скажи, что хочешь, я приготовлю.

Она не ответила. Санитарка закончила уборку, но перед уходом задержалась возле койки жены, и ему показалось, что кивнула на дверь.

– Может, бульон приготовить, я умею, ты же знаешь, только скажи. – Не дождавшись ответа, добавил наугад. – Или мёду с базара. – Сказав про базар, вспомнил, что в молодости ездил с приятелем на Алтай добывать мумиё, спасающее от всех болезней, и чуть ли не закричал от радости. – Слушай, а может, мумиё на базаре купить?

– Ничего не надо. Иди, а я посплю.

Санитарка мыла пол в коридоре и сразу же окликнула его:

– Мужчина, подожди! – Приставила швабру к стене и ждала, когда он подойдёт. – Жена?

Он кивнул.

– Угробят они тётечку. Слышала, что диагноз не могут найти. А чего его искать. Кровь ей надо чистить. Испорченная кровь. С переживательными женщинами такое случается, а врачам этого не понять. Им бы только деньги с больного человека стрясти. Денег им не давай.

– Отдал уже.

– Ну, и дурак. Деньги её не вылечат.

– Обещали какие-то суперновые немецкие таблетки.

– Не верь. Не помогут.

– А что поможет?

– У меня мать и старшая сестра травы и коренья понимают. Давай отправлю к ним. Они спасут.

– Кто же её отпустит?

– Лишь бы ты отпустил.

– А врачи?

– Этих бесов и спрашивать не надо. Не тюрьма всё ж. Выйдет вечером на прогулку… и поминай как звали. Да и поминать долго не станут. А у меня племянник в гостях. Приехал запчасти для мотоцикла купить. Завтра в деревню уезжает. Вот и заберёт её. А эти точно угробят.

– И сколько вы хотите за лечение?

– И ты, что ли, спятил? Какие деньги. Не лечат они.

– Извините, пожалуйста.

– Ладно, не винись. Пройдохи эти всем головы задурили. К жене-то я давно приглядываюсь. Она тоже поначалу им верила, вот и заблудилась в себе от хитрых обещаний. Не о том думала, не о том страдала, а пустые страдания в первую очередь кровь портят и голову мутят. А теперь и себя не помнит, и тебя не узнаёт.

– Мне тоже показалось, что не всегда узнаёт меня. А вы считаете, что травы помогут?

– Если жить захочет – помогут.

– И что же делать?

– Отпускай с моим племянником в деревню. Мать и сестра выходят.

– Мне надо вещи её в дорогу собрать.

– Не надо ей ничего. Вечером отведу к себе, а на рассвете они уедут. Деревенские рано встают.

– Ладно, пойду поговорю с ней, может, и согласится.

– Не надо. Чего пустоту молоть. Она и со мной соглашается, и с доктором. Не в себе тётечка.

– Но попрощаться-то надо.

– Зачем, не на век расстаётесь. Выздоровеет, тогда и наговоритесь.

– Не могу же я уйти просто так.

Он понимал, что его упрямство может рассердить бескорыстную помощницу, понимал, что не было никакого смысла в его упрямом желании увидеть измождённую болезнью спящую жену, и всё-таки вернулся в палату. Но жена не спала, сидела на койке, опустив босые ноги на пол, и пила минералку прямо из горлышка. Увидев его, она торопливо спрятала бутылку под койку и легла.

– Женщина сказала, что нашла тебе новых врачей.

– Ты почему вернулся?

– Попрощаться.

– Зачем прощаться, я ещё не умерла. Иди домой, я спать хочу.

Прогнала. Помогла приглушить чувство вины.

* * *

Беспокойство проросло на другой день, запоздалое и оттого капризное. Доверил жизнь жены незнакомым людям: ни имени, ни адреса, ни названия деревни, в которой живут люди, обещавшие вылечить больную. Не слишком ли упростил себе жизнь? Даже своего телефона не дал. Впрочем, как его найти, санитарка может узнать у жены. А если с женой случится худшее, где он будет её искать?

Он не знал, по какому графику работает санитарка, но предположил, что, скорее всего, с утра. Поехал, не откладывая. Так накрутил себя, что терпеть неопределенность было невмоготу.

Найти укромное место в больничном коридоре невозможно, а торчать на виду он опасался, мог появиться доктор, и пришлось бы объясняться. Недалеко от подсобки висел плакат о вреде курения с инструкциями, как избавиться от пагубной привычки. Он встал лицом к плакату и наблюдал. Медлительных больных обгоняли торопливые медсёстры, степенно проплыла вальяжная докторша, а санитарка с ведром и шваброй почему-то не появлялась. Владимир Иванович не исключал, что она взяла отгул и уехала в свою деревню сопровождать больную. Более удобного варианта для самоуспокоения в голову не приходило, но в него почему-то не верилось. Терпение быстро иссякло, и он заглянул в палату жены. Ее койка пустовала, но была не заправлена. Значит, ещё не хватились, хотя могла оставаться в больнице и лежать на каких-нибудь процедурах. Владимир Иванович возвратился к плакату, но изображать из себя озабоченного курильщика не хватило терпения, потоптавшись пару минут, развернулся и постучался в подсобку. Санитарки расслабленно пили чай. Его знакомая сразу поднялась и вышла в коридор.

– Уехали. Зачем лишний раз глаза мозолишь, если доктор поймает, что будешь говорить?

– Я даже имени вашего не знаю, а вдруг что случится. Вот номер моего телефона. А как вам позвонить?

– У меня его нет.

– А живёте где?

– У дочери. Внук подрастёт и назад уеду.

– Адрес-то, на всякий случай, можете сказать.

– Улица Чапаева, двенадцатый дом и квартира двенадцатая.

– Хорошо, что не тринадцатая.

– Да хотя бы и так. Нечего верить во всякую дурь. Только не надо приходить ко мне, зять, чего доброго, подумает, что мужиков вожу.

– Доктор еще не хватился?

– Откуда мне знать. У меня спрашивать не будут. Ладно, иди, мне работать пора.

Вроде и сварливая, но не злая. И глаза добрые, которым хочется верить.

* * *

Если хочешь подумать о себе хорошо, значит, не надо противиться приятному желанию. Утренние страхи постепенно затихли и плавно переросли в чувство исполненного долга. Он вырвал жену из хищных лап больничных шарлатанов и отдал в надёжные руки. Совершил поступок, возродивший надежду, поэтому имеет право на заслуженный подарок.

Насколько он заслужен – вопрос из параллельной плоскости. Другое дело, что подарок нечем оплатить, все карманы давно выворочены, а желание этого не понимает, оно уже оккупировало душу и ведёт себя, как беспощадный победитель, требует немедленной расплаты, не желая выслушивать посулы и жалобы.

Оставалось просить в долг. Пока набирал номер Игоря и ждал, когда подойдут к телефону, в голове выстроился чёткий план заработка. Безболезненно прошедшая операция с рН-метром навязчиво напрашивалась на продолжение. На складе бесполезно пылились десятки дорогих приборов, которые в ближайшее время никому не потребуются: весы, газоанализаторы, фотоэлектрокалориметры и т. д. и т. п. Игорь с его энергией и связями всё это может превратить в деньги. Но приятель не спешил брать трубку. О том, что он собирается предложить компаньону превратиться в подельника, Владимир Иванович догадывался, но большого риска не видел, надеясь на бардак, царивший вокруг. К телефону наконец-то подошла жена Игоря и сказала, что он в трёхдневной командировке.

Но желание уже вцепилось в него и не отпускало, любопытство превратилось в потребность.

Владимир Иванович перелистал записную книжку: имена, фамилии, буквы инициалов, которые память отказывалась расшифровывать. С кем-то созванивался относительно недавно, только денег у них не было – пёстрая инженерная братия, не вписавшаяся в слепой поворот судьбы. У кого-то, может, и были, но инфляция и рынок отучили от взаимовыручки. Он ещё раз пробежался по номерам и наткнулся на женское имя, которое пропустил, высматривая кредитора среди мужчин.

Аня проходила у них преддипломную практику, а защитив диплом, работала с ним в одной лаборатории. Способности у девушки были средние, но подкупала исполнительность и легкий характер. Сначала он вёл её диплом, а потом опекал как ученицу. Когда институт стал пробуксовывать в работе, а почти символичную зарплату младшего научного сотрудника стали ещё и задерживать, Аня взяла отпуск и съездила челночницей в Китай. Молодая крепкая деваха с открытым лицом и бойкая на язык за считаные дни освободилась от привезённого товара и пришла на работу с бутылкой рисовой водки, завёрнутой в заявление на увольнение. Начальство не отговаривало, коллеги не осуждали. Заглянуть на чашку чая в родной институт, выкроить пару часов не получалось, но первое время поздравляла Владимира Ивановича с Днём Советской армии. Не хвасталась, но в разговорах промелькнуло, что купила подержанные «Жигули», потом двухкомнатную квартиру и вышла замуж. В общем, нашла себя, но уважения к бывшему наставнику не потеряла.

– Иваныч, если б ты знал, как я рада тебя слышать.

Ему показалось, что девушка настроена благодушно, и, чтобы не забалтывать главного, спросил без подготовки:

– Ты можешь выручить деньгами? На неделю, максимум две. – Называя срок, он надеялся, что Игорь успеет сбыть его приборы.

– Без проблем, – она даже сумму не спросила, – для тебя хоть на год, но с одним условием.

– Каким? – напрягся он.

– Ты срочно приезжаешь ко мне и налаживаешь свет в ванне. Лампочка перегорела, а на ней идиотский колпак, который не могу снять. Вернулась из поездки, грязная, как свинья, просто зла не хватает. – А потом умоляющим голосом: – Приезжай. Запиши адрес.

Оказалось, что жила она почти рядом, даже на автобус можно было не тратиться, пятнадцать минут ходу. Взял набор отверток, пассатижи, фонарик, решил прихватить и лампочку, но запасной не нашёл и вывернул из настольной лампы. По дороге появилась догадка, что Аня успела развестись, иначе бы зачем «вызывать слесаря».

Года четыре не виделись, а она ничуть не изменилась, даже помолодела и постройнела. Труд челночницы явно пошёл на пользу.

– Иваныч, спаситель мой, – она коротко обняла его и чмокнула в щёку, – пойдём покажу, только я, дурёха, забыла предупредить, чтобы ты инструменты прихватил, а то после бегства моего раздолбая не знаю, где чего искать.

– Я это предусмотрел.

– Знала, к кому обратиться. Ты же у нас в лаборатории самый-самый. Ты понимаешь, что имею в виду. Если я тебе не нужна, пойду что-нибудь на стол накидаю. Потребуется лампочка, выверни из люстры в большой комнате.

– Да я с собой принес.

– Я же говорю, что самый-самый.

Со светильником он провозился минут десять. Не успел щелкнуть выключателем, а хозяйка уже стояла за спиной.

– Иди, открывай консервы, режь всё, что найдёшь на столе и в холодильнике, а я быстренько под душ. Извини, не могу, измаялась, ненавижу этот липкий дорожный пот.

Она взяла его за плечи, развернула лицом к кухне, а сама юркнула в ванну и закрыла за собой дверь. На еде она явно не экономила, некоторые консервы он не пробовал уже много лет, а иные видел вообще в первый раз и даже не подозревал об их существовании. Он порезал ветчину, яблоки, открыл шпроты и решил, что если не хватит, добавить можно и после. Вода в ванной продолжала шуметь. Владимир Иванович сложил инструменты в сумку и понёс её в прихожую. Передняя была забаррикадирована огромными клетчатыми баулами. Он приподнял крайний. В нём было не меньше полутора пудов. Так если бы – один. Четыре, набитые до отказа. Диван и стол завалены пестрыми разнокалиберными пакетами, приготовленными, скорее всего, для разовых покупателей.

– Я готова, теперь можно выпить за встречу и хорошенько пожрать.

– Нелёгкий у тебя труд.

– А куда деваться одинокой женщине с высшим техническим образованием, разве что на панель.

– Зачем наговариваешь на себя, – смутился он.

– Шучу, конечно. Раньше у тебя с юмором проблем не было. Кстати, пока трезвые, сколько тебе надо? Много не смогу, пока товар не сбуду.

– Три сможешь? – сказал наугад, не совсем понимая, что значит «много» для неё, и все-таки надеясь, что с Игорем он заработает никак не меньше. – Верну дней через десять.

– Три – это не проблема. А что за нужда?

– Жена заболела.

– Вернёшь, когда сможешь, – она достала из сумочки деньги, – и пошли, наконец, за стол, умираю, жрать хочу.

На ней было японское кимоно чёрного цвета с белым журавлём на спине. Мокрые волосы убраны под чалму из полотенца. И никакой усталости на розовом лице.

Сели, выпили по рюмке коньяка. И вдогонку ещё по одной.

– Вот так и живу. Мерзавец мой сбежал. Ладно бы к молодой и красивой… К старухе, на шесть лет старше его. Толстой и коротконогой. Но богатой. Работает у неё личным водителем. Он всегда на «мерсе» покататься мечтал. Бабёнка под себя три магазина подмяла и останавливаться не собирается. Ладно, прости, что разнылась, давай ещё по одной. – Она протянула руку к бутылке и небольшая, но крепкая грудь выглянула из-под кимоно, чуть ли не до соска. – Выпьем, Иваныч! Хорошо было с тобой работать, спокойно. Я ведь тоже кандидатский минимум сдавать нацелилась, на курсы английского ходила. А на теперешних челночных курсах два десятка китайских слов усвоила и польский, можно сказать, понимаю, а чего-то не хватает, если сравнивать с той жизнью. Вроде и квартиру купила, и машина под задницей уже вторая, а что дальше будет – боюсь загадывать. Когда с тобой работала, этого страха не знала. Вот Игорь, твой дружок, совсем другой, суетливый мужичок, всё норовил по пятой точке шлепнуть. Он и теперь шустрит. Встретились год назад в ресторане, с девицей сидел, но и мне на ушко шепнул, что не прочь пообщаться. Это ты у нас верный семьянин.

– Болеет жена. Тяжело болеет, – промямлил он.

– Извини. Я тут со своими глупостями.

– Пойду, пожалуй.

Что-то жалкое было в её взгляде. То ли виноватое, то ли испуганное. И грудь под тонким шёлком японского халата была неспокойна.

– Давай на посошок, и завалюсь спать, устала как собака.

* * *

Открыв квартиру, Владимир Иванович, не раздеваясь, шагнул к телефону. Поставить условие о непременном выборе он забыл, но привезли полную машину. Последняя из них ещё не успела выбраться на показ, а он уже определился. Подобных женщин он никогда не видел с близкого расстояния, словно привезли её из другой эпохи – барыня, выгнанная революцией с шумного бала и брошенная в бордель. Огромные глаза, впалые щёки, надменный рот. Поглядывая с усмешкой на нервных конкуренток, она держалась за неприкрытую дверцу машины, дожидаясь, когда можно будет нырнуть в теплое кресло иномарки. Отдаться работе она явно не жаждала и не сразу поняла, что выбрали не кого-то из молоденьких и наглых, а её.

В лифте он успел рассмотреть, что в бальзаковском возрасте она пребывает не первый год, но именно это и придавало ей особый шарм.

Увидев на столе водку, она презрительно скривила губы.

– Пойло?

– Извините, в следующий раз возьму что-нибудь поблагороднее.

– Надеетесь на продолжение отношений?

– Всякое может случиться.

– Не обольщайтесь, бесплатно я не раздеваюсь уже давно.

Презираемый напиток не застоялся на столе. Рассеянно вылила водку в себя и молча уставилась в пустую рюмку. Бледное лицо стало совсем неподвижным. Большие тёмные глаза были открыты, но казалось, что она спит.

– Может, еще по одной? – осторожно спросил Владимир Иванович.

Гостья вздрогнула, мутно и неузнавающе посмотрела на него. Водку она запивала водой, закуску словно не замечала, но он уже понимал, что виновата в этом не скудность его стола. Беглый портрет вырисовывался, но хотелось заглянуть поглубже, туда, где пряталось самое потаённое.

– И как давно не раздеваетесь бесплатно?

– Возраст пытаетесь вычислить. Не советую. Пожалеете потраченные деньги.

– Жалей не жалей, всё равно не разбогатеешь, – изображая из себя бесшабашного кутилу, отмахнулся Владимир Иванович, – и всё-таки чем до этого занимались? Были актрисой?

– Спала бесплатно. Сначала с одним мужчиной, потом с разными. Но это были настоящие мужчины, из тех, которые не покупают женщин, а завоёвывают. Покупают только слабаки, вроде вас.

Оскорбление совсем не задело его. Оно пролетело мимо и ударило по каким-то другим мужчинам, могло зацепить и его, но не сегодняшнего, а того, который писал диссертацию. А теперь оно его только развлекало. Он не жалел, что выбрал именно эту женщину, обозлённую и кичливую. Выслушал обличительную тираду и жестом показал, что надо идти раздеваться. Ему даже хотелось, чтобы у неё было дряблое тело, и это предчувствие возбуждало.

Телефонный звонок застал их в постели. Дама, забыв недавнюю спесь, заискивающе предложила продлить встречу. Дальше стало неинтересно, и он сослался на пустой карман, чтобы к несчастной возвратилось чувство превосходства, пусть тешится. Хотелось, чтобы ушла аристократкой.

Проводив её, вспомнил, что единственное слово, которое она произнесла с теплотой, было её собственное имя: Таисия.

* * *

Обсуждать предложение по телефону Игорь отказался, обещал заглянуть вечером, а приехал через неделю, замотанный, не в настроении. Выслушал без интереса. Владимир Иванович протянул ему список приборов, заранее составленный и даже отпечатанный. Бегло глянул и положил в сумку.

– И как ты себе это представляешь? Буду кататься по предприятиям и предлагать, а не купите ли вы у меня лабораторные весы или фотоэлектрокалориметр? – Длинное и не всем понятное слово «фотоэлектрокалориметр» он выговорил с особой интонацией, смакуя его неблагозвучную громоздкость.

– Товар всё-таки ходовой.

– Заблуждаешься. Ты здесь мохом оброс и не учитываешь главную тенденцию: производство сегодня не расширяют, а сворачивают. И вообще, разовые сделки – это постоянная трата нервов, бензина и времени.

– Значит, ничего не получится, – обречённо вздохнул Владимир Иванович, удачно сложенная конструкция, в которую он успел уверовать, рухнула ещё до испытаний.

– Почему же, будем пробовать, надо помогать товарищам.

– Особенно бедным родственникам, – поюродствовал он, чтобы скрыть бурную благодарность, сознательно принижая себя.

– Да ладно тебе. Завтра я приеду на машине и какую-то часть увезу в свой гараж, но надо выбрать время, чтобы не светиться.

– Приезжай после работы.

– А сторож?

– Отправлю его за бутылкой.

– Нет, слишком примитивно и ненадёжно. Лучше приходи завтра с утра, примерно за час до работы, и с чистой совестью отпускай сторожа. Бутылку сэкономишь. А я подскочу к подъезду. До явления начальства ты успеешь вымыть руки и заварить валерьянки.

– А это зачем?

– Чтобы успокоиться. Совсем чувство юмора потерял.

Владимир Иванович боялся, что Игорь проспит или вообще не приедет, но тот явился вовремя. А если учесть, что все было упаковано загодя, на погрузку хватило десяти минут. Дальше от него ничего не зависело.

Срок возвращения долга уже прошёл. Деньги, взятые у Анны, суматошно, не найдя желаемого, потратил на Кристин. Называть их проститутками или падшими женщинами у него язык не поворачивался. Щадил себя, а не их.

Игорь на связь не выходил, а сам Владимир Иванович не хотел ему надоедать, терпел, попеременно одолеваемый страхом, совестливостью и даже чувством собственного достоинства. И всё-таки не выдержал, позвонил.

Игорь, опережая неудобные вопросы и претензии, сам повел разговор.

– Пока ничем конкретным порадовать не могу, но кое-какие подвижки наблюдаются, почти договорился насчет дистиллятора, если не сорвется, сразу же привезу деньги.

Привез через три дня. Без предварительного звонка заявился на работу в обеденный перерыв, знал, что Владимир Иванович экономит на столовой и обходится китайской лапшой.

– Прямо от клиента! Передаю, можно сказать, из рук в руки, пока инфляция не сожрала. Мои двадцать процентов, надеюсь, не в обиде?

– Да хоть тридцать.

– Неправильно мыслишь, чужого нам не надо. Хотя, побегать пришлось. Но это ещё не всё. Надыбал заказ на второй экземпляр. Неожиданный интерес. Полагаю, что используют, как самогонный аппарат.

– Давнишняя рацуха советских химиков. Но где я второй экземпляр достану.

– Последний отдал?

– Есть рабочий, но нельзя же оставить лабораторию без него.

– Жаль. Я уже обещал. Может, выкрутишься?

– Не знаю.

– Ну, тебе решать. И последнее, набери коробку посуды, народ интересуется. Товар копеечный, но курочка по зернышку наклевывается. Вечером я заскочу.

О дистилляторе он не напомнил, но когда приехал, увидев упакованный аппарат, не удивился. Видимо, был уверен, что Владимир Иванович не устоит. Уже не осторожничая, взяли по коробке и вынесли в машину. Впрочем, сторож сидел в приёмной и смотрел телевизор.

* * *

О долге он помнил постоянно, но обещанный срок прошёл, Анна не беспокоила, и Владимир Иванович, не без колебаний поругав и пристыдив себя, мысленно попросил у неё прощения. Пока была молодой специалисткой, денег у девушки постоянно не хватало, и он частенько выручал её. Возвращая долг, она обязательно цитировала афоризм, услышанный от него: «Берёшь чужие и на время, а отдаёшь свои и навсегда».

Теперь в безденежье завяз он. Завяз глупо и безнадёжно. Корил себя, искал оправдания и даже находил – если бы, к примеру, имелись деньги, желание вызвать Кристину было бы не таким навязчивым, и засыпал бы легче, и спалось бы спокойнее.

Зашёл в магазин купить вина и каких-нибудь продуктов. Выбирал, что подешевле, и это был очередной «плюс» одноразовых отношений, ещё одна степень свободы, не только полное отсутствие обязательств перед партнёршей, но и отсутствие необходимости приукрашивать себя и свои возможности. Пусть принимают такого, какой есть. Для него важнее всего, какой запомнится она, а о нём пусть думают что угодно или вообще не думают.

Но на первом месте – всё-таки бодрящее волнение игрока. И здесь уже проклятая стесненность в средствах не только угнетает, но и придаёт особый градус напряжения. Человек с набитым карманом этого ощущения лишён. Он уверен, что если промахнётся сегодня, легко повторит попытку завтра. Не с пятого, так с десятого раза обязательно найдёт нужное. Впрочем, даже после удачного выбора не пропадает желание попробовать ещё раз в надежде на очень удачный.

Девушек было две, невысокие, с невыразительными лицами. Пока он в растерянности соображал, не потребовать ли замену, горбоносый шофёр взял его за руку выше локтя и, пригнув к себе, шепнул:

– Бери рыжую, не прогадаешь, огонь девка, заездит.

И он покорно кивнул на рыжую. Было что-то властное в напоре этого коренастого мужика, исключающее любое ослушание. Да и сама девица держала себя свободно и уверенно, шагнула вперёд ещё до его кивка.

Уже дома проявились и некоторые достоинства, не замеченные возле машины: освободившаяся от шапки густая рыжая грива и скрытое под курткой гибкое тело.

– Я сейчас быстренько налажу стол, а потом…

– Знаю, что потом, но лучше наоборот. Сексом приятнее заниматься натощак, но перед этим обязательно принять душ, чтобы не прилипать друг к другу.

Мурлыча вполголоса «бесамо мучо» и не прикрыв дверь, стала раздеваться. Почти безгрудая, но с крутыми выпуклыми бедрами и крепкими ногами, не обращая внимания, что на неё смотрит мужчина, легко шагнула через борт ванны и включила воду. Придерживая рукой волосы, чтобы не замочить блаженно подставляла тело под тугую струю. Мелодия утонула в шуме воды и вынырнула, когда девица повернула кран. Вытиралась тщательно и долго, а потом уверенно, словно хозяйка, прошла в комнату, где стояла кровать.

– Что застыл, раздевайся и ложись на спину, я буду над тобой колдовать.

Кристины, которых выбирал до неё, выглядели вроде и соблазнительнее, но эта излучала какую-то необъяснимую притягательность, подчиняющую не красотой, а именно своей необъяснимостью. Он лежал с закрытыми глазами, давно готовый доказать свою силу, а она всё ещё продолжала колдовать губами, руками, ногами… а когда наконец оказался на дороге, влекущей пройти по ней как можно дальше, появилось неожиданное препятствие, которое и для неё оказалось сюрпризом. Она соскользнула с кровати и, стоя к нему спиной, достала что-то из себя.

– Во, блин, опростоволосилась, прости господи. – Потом жадно прижалась к нему и шепнула: – Не бери в голову, теперь будет очень хорошо.

И не обманула. Там внутри нечто тёплое и нежное обнимало и втягивало его в себя.

Когда отдышались, ей потребовался перекур.

– Издержки профессии. Предыдущий клиент, недоносок, разгорячился и потерял со своего мизинчика. И ведь не признался, сморчок. Но ты не переживай, если проштрафилась, значит, возмещу.

– Интересно, каким образом?

– В твоем распоряжении моя попа. Без всякой доплаты. Я девушка честная.

* * *

Зарплату в институте в очередной раз задержали. Игорь с деньгами за оторванный от сердца дистиллятор в очередной раз потерялся.

Не вытерпел, позвонил.

– Бывают несмешные анекдоты, – хохотнул компаньон. – Вот и с твоим дистиллятором приключился. Сразу от тебя отвёз по адресу. Деньги обещал на следующий день. Человек с виду солидный, поверил.

При этих словах Владимир Иванович приготовился к самому худшему – ни денег, ни дистиллятора, – однако Игорь вывернулся, и если не порадовал, то успокоил.

– День жду, два жду. На звонки не отвечает. Еду сам и узнаю, что бедолага попал в больницу с острым отравлением.

– И что делать? – сорвался с языка банальный вопрос.

– Молиться и ждать.

– С каких это пор ты уверовал?

– А ты не иронизируй, вот припрёт жизнь к стенке, и в церковь побежишь.

– Так не тебя вроде припёрла, а меня.

– Это с какой стороны посмотреть.

Хотелось высказать, что вместо религиозной демагогии поискал бы желающих купить приборы, но промолчал, дослушал, даже поддакивал маловнятным «угу».

Он был уверен, что Игорь темнит, но какой прок с неуместной уверенности – испорченное настроение и нарастающая потребность в новой Кристине. Неправедные денежки ускользнули из рук, но продолжали дразнить своей близостью. Требовалась какая-то срочная замена. В голове мельтешили варианты, один безнадежнее другого, вплоть до самой смешной подсказки: выйти на улицу и подкараулить убогонького пенсионера. Так ведь, опять же, с пенсионера ничего не возьмёшь, грабить надо женщину, идущую в магазин через школьный скверик. Представил себя с кухонным ножом, цедящего сквозь зубы «кошелёк или жизнь», и внутренняя усмешка переросла в надсадный неестественный смех. Однако мысль о магазине напомнила, что рядом с ним недавно открыли ломбард.

Слабости к золоту и камушкам у жены не было. В ЗАГСе они обошлись без обручальных колец. Году на третьем ей все-таки захотелось обозначить статус замужней женщины, и она купила себе кольцо, которое носила постоянно, а в последние годы и снять не могла. На десятилетие семейной жизни он подарил ей браслет. Был в командировке, подсказал местным технологам простенькое, но эффективное изменение в схеме, которое быстро оформили как рацпредложение и неожиданно хорошо заплатили. Вот и захотелось порадовать жену подарком к юбилею. Продавщица ювелирного посоветовала взять браслет. Он вспомнил романтическую повесть Куприна и с радостью согласился. Тонким ценителем себя не считал, но доверился приветливой женщине и не ошибся. Жену подарок растрогал.

Браслет лежал в шкатулке с документами. Он успокаивал себя, что выкупит его сразу, как только Игорь принесёт деньги.

Сколько ломбардов было в городе в советское время, он не знал. Может – один, может – пять, сколько-то было, но вывески он ни разу не видел. Теперь они красовались чуть ли не на каждом углу. Быстрее их плодились, разве что, аптеки, но их вывески выглядели поскромнее.

Шёл, сжимая в кармане коробочку с браслетом, и старался настроить себя на уверенный, независимый лад. Ничего страшного вроде не ожидалось, но чувство причастности к какому-то мелкому воровству не исчезало. Возле двери остановился. Не хотелось, чтобы внутри оказались люди, пусть такие же несчастные, но все-таки лучше бы обойтись без свидетелей позора.

Хозяин ломбарда явно экономил на арендной плате. Помещение было тесным. Для посетителей оставлен узкий короткий коридорчик. В глухой перегородке небольшое окно, а в окне вместо ожидаемого упыря молодой парень с нормальным человеческим лицом и наушниками на шее.

– Браслет примете? – спросил как можно безразличнее, но в голос предательски вползла просящая интонация.

– Паспорт есть?

– Дома забыл.

– Без паспорта не принимаем.

– А может…

– Не принимаем, – отрезал парень и скрылся в глубине своей каморки.

Он извинился перед пустым окошком и отправился домой. Во рту пересохло. Паспорта среди документов не оказалось. Выпил стакан холодной воды и попытался вспомнить, когда брал его в последний раз, и не смог. Повода предъявлять паспорт давно не случалось – выпал из активной жизни. Стал осматривать карманы и нашёл в куртке, которую не надевал с весны.

Возле автобусной остановки был ещё один ломбард, но Владимир Иванович решил повторить попытку, чтобы приёмщик не подумал, что браслет ворованный.

– Пожалуйста, паспорт с моей фотографией. – Его ирония до приёмщика не дошла. Раскрыв коробочку, но не доставая браслет, сразу вернул его.

– Ты хочешь сказать, что он золотой?

– Покупал как серебро, – на слове «покупал» сделал ударение, ещё раз подчеркивая, что принёс не чужое.

– Серебро не принимаем.

А он переживал, сомневался, мучился.

В ломбард возле остановки входил уже без волнения. Спокойно переждал, когда обслужат женщину, сдающую кольцо. Протянул в окошко раскрытую коробочку, но браслет не приняли, не захотели размениваться на серебро.

Запас решительности иссяк. Нарываться на очередной отказ не было смысла. Когда возвращался, домой, увидел на другой стороне улицы еще одну вывеску. Сказал себе: «Хватит, с меня довольно», прошёл метров пять и остановился. Уломал сомневающегося заглянуть для очистки совести, но, продолжая иронизировать, не без издевки напомнил себе, что при попытке сдать в ломбард украшение, которое когда-то подарил жене, нежелательно лишний раз тревожить совесть. Чтобы перейти дорогу, надо было сделать длинный крюк, но время позволяло любые пустые траты.

На приёмке сидела женщина с типичным лицом торгашки, есть лица, с которых клеймо профессии невыводимо. Глянув на браслет, она бросила, что серебро не принимает, но отдавать не спешила, долго крутила его в коротких пальцах, раздвигала края, словно прикидывала, влезет ли запястье в разъем, и наконец осчастливила.

– Ладно, выручу.

Принимая мятую купюру, Владимир Иванович был уверен, что она не последняя, а когда понял, возмутился.

– Вы знаете, сколько он стоил в магазине?

– И знать не хочу. Иди поищи, кто больше даст.

– Пойду и поищу. Давайте его.

– Черт с тобой! На и катись отсюда, пока милицию не вызвала. – Но протянула не браслет, а вторую купюру, и захлопнула окно.

Он злился на себя, порывался возвратиться, однако продолжал идти в сторону дома. Забрала без квитанции, значит, выкупить не удастся. При желании можно было заставить себя признаться, что надежды на выкуп изначально обречены. Но гораздо проще свалить вину на хамоватую приёмщицу. Добытых денег хватало на литр водки. Кристина стоила дороже браслета, купленного в подарок жене.

Не только украшения, но и одежда почти не заботила жену – не стыдно надеть, и уже хорошо. Свободные деньги предпочитала тратить на путешествия: Прибалтика, Молдавия, Дальний Восток… И вдруг в Самарканде ей захотелось шубу. Возбудило примитивное женское соперничество. В туристической группе оказалась одинокая тридцатилетняя дамочка, и жене показалось, что она слишком навязчиво кокетничала с Владимиром Ивановичем, постоянно приставала к нему с вопросами по истории Средней Азии, восхищалась его начитанностью и ставила в пример другим мужчинам. Саму дамочку все эти восточные тонкости интересовали только для приличия, зато, прогуляв экскурсию в медресе, она добыла себе рыжую шубу. Вечером, накинув ее поверх пижамы, ходила по гостинице и хвасталась: «Смотрите, какая красавица, в нашем городе такую не достать, и всего семьсот рэ, ну прямо как украла…» И жена загорелась желанием догнать и перегнать. Два дня потратила на поиски. Моталась по рынкам в одиночку, но когда поехала выкупать шубу, потребовала сопровождение. Муж должен был, во-первых, оценить выбор, ну и деньги немалые, а город чужой, и люди, говорящие на чужом языке. Шуба ему понравилась: богатая, почти до земли, блестящий мех глубокого чёрного цвета. Потом выяснилось, что рукава вшиты неправильно и тесновата она, и тяжеловата, но в этом жена призналась намного позже. Зато цену покупки почувствовали уже на другой день, и до конца отпуска пришлось отказывать себе даже в арбузах.

Дома жена еле дождалась первого похолодания, а для того чтобы придать моменту особую торжественность, купила билеты в театр.

Неудобная для повседневной носки шуба неделями безвылазно висела в шкафу, но постоянно грела её самолюбие.

Адрес комиссионного магазина Владимир Иванович знал только потому, что ходил мимо него в свой институт. Оставалось упаковать шубу. Подходящего пакета в квартире не нашлось. Обиженный в ломбарде, он нервничал и ничего не мог придумать. Для начала плотно свернул шубу и перевязал пояском от халата. Потом достал из дивана пыльный рулон обоев. Старая бумага ломалась на сгибах, и оборачивать пришлось в три слоя. Появляться на людях с бесформенным неопрятным свертком ему показалось неприличным, вспомнил, что на антресолях с давних туристических времен лежит рюкзак. Пока вытаскивал, зацепился ремнем за коробку с елочными игрушками и сам чуть не упал с табуретки. Коробка со звоном шмякнулась об пол. Хотел убрать ее, не открывая, но все-таки не удержался, заглянул. В месиве блестящих осколков углядел уцелевший фонарик, подержал его на ладони, и вроде как легче стало. Выцветший рюкзак с дырой, проеденной мышами, не очень соответствовал дорогой шубе, но не зря же пострадали хрупкие игрушки. В боковом кармане наткнулся на тюбик от зубной пасты, начиненный мазью от комаров. Автором этой модернизации являлся он, молодой ученый. Упаковка пасты была прочнее, и он передавливал туда мазь, попутно смешивая с дегтем. Игорь советовал запатентовать изобретении или хотя бы написать статейку в туристический журнал, но он так и не собрался, к тому же деготь от комаров стали добавлять задолго до него, русская голь всегда была хитра на выдумки.

Время приближалось к семи. Чтобы не напороться на закрытые двери, он нашел в справочнике телефон магазина и позвонил. Ему не ответили. Он еще не положил трубку, а глаза без его ведома заползли в газету с Кристинами. Если бы не эта сволочная баба из ломбарда…

Рюкзак с шубой он прихватил на работу и, высидев не больше часа, отправился в магазин, заранее ненавидя приёмщицу. Но встретили его приветливо, намного теплее, чем извлечённую шубу.

– Состояние удовлетворительное, но теперь такое никто не носит, – сказала девушка и сочувственно покачала головой.

Молодая, аккуратная, вызывающая доверие.

– Может, найдётся дама в возрасте, которая мечтала о такой шубе?

– Дамы в возрасте, если при деньгах, в наш магазин не ходят, а пенсионеркам не до нарядов. Могу принять на комиссию, но честно скажу, надежды мало.

– Мне деньги срочно нужны. Жене на лекарства, – потерянно промямлил Владимир Иванович, искренне веря, что просит действительно на лекарства.

– Срочно у нас не получается, только при большой удаче, но здесь не тот случай. Могу подсказать вариант, у меня знакомая в меховом ателье работает. Она возьмет эту шубу, но только как сырье, поэтому много не даст, заранее предупреждаю.

– Мне деваться некуда.

– Понимаю. Если хотите, могу с ней переговорить.

Она позвонила какой-то Ирине Аркадьевне, предупредила, что придет хороший человек, потом сама упаковала шубу в большой пакет и объяснила, как добраться до ателье.

Предварительный звонок упростил переговоры. Встретила его сама хозяйка ателье, сама же распаковала шубу и окончательно расслабила Владимира Ивановича тем, что похвалила качество выделки. Так что и за малые деньги он был благодарен.

* * *

Из машины вышла девушка с красивым, но недобрым лицом. Владимир Иванович ждал следующую, но других не было.

– Почему в единственном числе? – чуть ли не сорвалось «в экземпляре». – Она не совсем в моем вкусе.

– Разобрали. Пятница, банный день, – лениво посетовал водитель и протянул руку за деньгами.

Было желание подняться в квартиру и перезаказать по другому номеру, но победило нетерпение, слишком долго и унизительно добывались деньги на этот вызов. В лифте поднимались молча, даже имя забыл спросить. Закрыв дверь, он машинально предложил раздеться, имея в виду куртку и сапоги, но гостья поняла его буквально. Одежду не вешала, а сбрасывала на пол возле порога, не без вызова, с безразличной миной, не стесняясь безвольно висящих полупустых мешочков грудей. На пояснице у нее синела треугольная татуировка, уходящая острым углом в ущелье между малозаметными холмиками таза.

– Интересная картинка.

– Любовник подарил.

– Расплатился, что ли?

– Расплачиваются клиенты, а любовники дарят. На всякий случай предупреждаю, что это не стрелка, указывающая на вход в злачное место.

– Я и не думал.

– Любовник – от слова любовь. Любовь не продается.

– Кто бы спорил.

– Думаешь, я не слышала, как ты говорил сутенеру, что я не в твоем вкусе.

– Извини, не разглядел в темноте, – попытался примириться он, поняв, откуда ее агрессивность и неуместные рассуждения о любви.

– А теперь разглядел и сменил гнев не милость. Не надо ля-ля. Сам-то кто такой, чтобы иметь собственный вкус. Неказистый стареющий мужичонка. Кто на тебя позарится. У тебя, наверно, и писька-то поднимается раз в полгода. В квартире свинарник, а туда же, интеллигента из себя корчит.

Она делала всё, чтобы отбить у него желание, но оно, на его удивление, только распалялось.

* * *

Игорь явился в день зарплаты. Владимир Иванович успел сходить в магазин и собирался навести порядок в квартире, хотя бы относительный. Гость явился под серьёзным градусом, без предупреждения и не ко времени. Увидел ведро с тряпкой и закричал, театрально воздев указательный перст:

– Не царское это дело! Грех великий мыть полы в религиозный праздник.

– Какой праздник?

– Деньги привёз!

– Почему религиозный?

– А кому молимся мы по новой религии? Золотому тельцу, а если с поправкой на курс нашего рубля, деревянному. А деревянный телец – это идол. По большому счёту, мы были и остаемся язычниками. Или я что-то путаю?

– Есть немного.

– Ты всегда был образованнее меня, но я не в претензии, потому что я умный. Сегодня провернул шикарную сделку. Три месяца паутину плёл. Но я и о тебе не забыл. Умный – это не значит, что обязательно непорядочный, как думают некоторые современники.

– Ты о ком?

– О других, а им нет числа, но не будем о грустном. Спешу доложить, что деньги за дистиллятор выцарапаны, рН-метр и посуда реализованы.

Он раскрыл сумку, в первую очередь извлёк бутылку, которой не забыл пристукнуть о столешницу, деньги появились тоже не без эффекта, вытащил пригоршню тысячных и прихлопнул к столу. Потом по одной прижимал пальцем и двигал к Владимиру Ивановичу, приговаривая «дистиллятор, бюретки, пипетки, колбы…». Остатки денег смахнул в сумку и бросил её к ногам.

– Надеюсь, ты не в обиде?

– Какие могут быть обиды. Спасибо великое! Но лучше бы они появились чуть-чуть пораньше.

– Извини, как получилось. Наше купеческое дело не терпит суеты.

– Понимаю.

– Мне кажется, не совсем. Прости за прямоту, но ты в этой низшей математике профан. Она примитивна только на поверхностный взгляд.

– Может быть.

– Не может быть, а точно. Я бы назвал ее психологической математикой, в которой и дважды два – не четыре, и единица в квадрате может оказаться пятизначным числом. Вот за это мы сейчас и выпьем, а потом, я полагаю, заслужил право попросить у тебя приют для короткого романтического свидания.

Когда Игорь отошел к телефону, Владимир Иванович увидел на полу четыре ассигнации, пролетевшие мимо зева сумки, когда купец смахивал их со стола. Три лежали рядом, а четвертая скользнула глубоко к стене, чтобы дотянуться до нее, пришлось опускаться на четвереньки. Деньги сунул в карман машинально и только потом засомневался. Оставить себе было стыдно, а доставать из кармана – трудно.

– Давай, хлопнем по рюмахе, и я, с твоего позволения, нырну в омут грязной любви.

Деньги можно было ещё вернуть, но они уже перемешались в кармане с его, заработанными. Пришлось бы отсчитывать на ощупь, потом что-то объяснять… Выпил стоя и поспешил оставить его настраиваться на погружение в омут, а вернее сказать, поторопился скрыться с места преступления.

Ни у родителей в детстве, ни у жены он никогда не воровал денег, которые имел какое-то право считать своими. А эти были чужие. Украл в самом прямом смысле. И с удивлением отметил, что угрызения совести не спешат с жестокими терзаниями. Зато оправдания прилетели по самому первому зову. Он не сомневался, что Игорь продал приборы намного дороже, да и процент за посредничество мог бы взять пониже. Как ни крути, а вся ответственность лежала на нём, на Владимире Ивановиче, и если в институте хватятся, Игорю ничего не грозит. А если, протрезвев, хватится Игорь? Логичные оправдания поджидали и на этот случай. Он никогда не подумает на проверенного друга, все подозрения достанутся случайной проститутке.

Когда посмотрел на часы, удивился, что срок его прогулки давно закончился. Не рвался возвратиться к человеку, у которого могли возникнуть неудобные вопросы, оттого и время быстро пролетело. Он нервничал, а Игорь, уже одетый, спал, уронив голову на стол. Открытая молния на сумке окончательно успокоила Владимира Ивановича.

Будить не пришлось. Игорь проснулся от его шагов.

– У-у-у! Загулялся парень. Надо бежать, – выскочил из кухни, забыв сумку.

Напоминать он не стал, дождался, когда хватится сам, чтобы отвести даже малейшие подозрения. Он к этой сумке не прикасался.

* * *

Выпил лишнего и впал в сентиментальность, захотелось чистоты и нежности. Среди тех, что привозили раньше, таких юных не было. Да он и не искал таких, чтобы не перегружать совесть.

Она сидела, положив ладони на колени, словно прятала их от взгляда мужчины. Владимир Иванович поднял её руку. Девушка вздрогнула от прикосновения, но не отшатнулась, покорно ждала. Красивое округлое колено, стесняться его и прятать не было нужды. А рука детская, с пухлыми коротенькими пальчиками, без маникюра. Озябшая детская ручонка.

– Может, выпьешь для смелости?

– Я не умею. Она у меня назад просится, пробовала несколько раз, и всегда одно и то же.

– Не переживай, это не самый большой недостаток, хотя в вашей профессии без этого трудновато.

– А может, как-нибудь обойдёмся без этого?

– Без водки? Запросто.

– Я о другом.

– О чём?

– О постели, – пролепетала она.

– Интересный поворот. Первый раз, что ли?

– Шестой. Простите меня, дяденька, но у меня там всё болит.

Сидела, заглядывая ему в лицо. Глаза голубые, вздрагивающие ресницы короткие и не накрашенные. Бледная и напряжённая. Ждала.

– И чем же мы будем заниматься?

– Можем поговорить.

– О чём?

– О чём хотите.

– Давай попробуем. – Владимир Иванович задумался, говорить с ней было не о чем, Полное отсутствие общих интересов. Кроме одного (который у нее болит). В голову пришли соответствующие стихи: «Хочу быть дерзким, хочу быть смелым, из сочных гроздей венки свивать, хочу упиться роскошным телом, хочу одежды с тебя срывать…» – Тебе Бальмонт нравится?

– Это американский актер?

– Русский поэт Серебряного века. Ты любишь стихи?

– Я Резника по телевизору видела. Красивый, в белом костюме.

– Понятно. А чем ты занимаешься? Работаешь или учишься?

– В аграрном университете.

– Деревенская, что ли?

– Городская, но туда поступить легче.

– Ну, расскажи про аграрный университет.

– А чего рассказывать. Полгода ещё не проучилась, ни одной сессии не сдавала. Лучше вы что-нибудь расскажите.

Владимир Иванович налил водки.

– Не пейте, пожалуйста.

– Боишься, что изнасилую?

– Нет, я вам верю. Вы добрый. Вы только моим не рассказывайте, а то меня с работы выгонят.

При ней пить не стал, но когда выпроводил, налил несколько раз подряд. Нравилось считать себя добрым и благородным. Денег было не жалко, пусть и ворованные, но пошли на помощь бедной студентке. И совсем некстати закралось подозрение, а не разыграло ли это невинное создание дешевую мелодраму перед простодушным добряком. И он вызвал новую Кристину.

Наутро смог вспомнить, что она была очень красивой, самой красивой из всех побывавших в его квартире. А дальше – провал в памяти. Судорожно осмотрел карманы. Деньги были целы.

* * *

Сколько он ни успокаивал себя, но отделаться от мандража не мог. Даже болезненная страсть пропала. Но это его не удивляло, потому что без оговорок укладывалось в теорию – Кристину хочется потому, что нет денег, а стоило появиться приличной сумме, и тяга исчезла. Промаялся неделю и, придумав простенький повод, позвонил сам. Оказалось, что зря паниковал. В воровстве его не заподозрили. Звонок был воспринят как напоминание о фотоэлектрокалориметре. Плакаться об украденном Игорь не стал. Может, постеснялся, а может, и не заметил пропажу – денег было много, а сам изрядно выпивши – мало ли куда они могли разлететься. Удостоверился, и полегчало, словно и не было причин для беспокойства. Страхи ушли, а теория, придуманная для самооправдания, оказалась несостоятельной. Проводив очередную Кристину, он думал о следующей. Продолжая подтрунивать над собой, он трезво сознавал, что страсть его даже с натяжкой нельзя обозвать поиском идеала. Каждая Кристина была словно билет лотереи-спринт, купленный без надежды на сказочный выигрыш, а только ради момента вскрытия этого билета. Пограничного момента ожидания. Только ради него, но не выигрыша, который ему не нужен, даже опасен. Случись такое, он не знал бы, что с этим идеалом делать – у него есть жена, которую он любит и которой он верен. Но появилась возможность вызвать Кристину, и он не в силах отказаться.

Деньги, как всегда, кончились неожиданно, да и не столь велики они были. Когда сидел в лаборатории, постоянно ловил себя на том, что глаза помимо его воли постоянно ищут очередную жертву, но ничего подходящего не осталось. Надо было придумывать новые источники. Но не придумывалось.

Дома заваливался на диван и тупо пялился в телевизор. Никогда не любил эту «жвачку для глаз», но пристрастился, спасаясь от свалившегося на него свободного времени.

Когда через заросли телеговорильни пробился звонок, он был уверен, что объявился Игорь. Не без надежды схватился за трубку, но услышал женский голос.

– Говорила тебе, что поднимем.

– Что поднимете? – раздражённо спросил Владимир Иванович.

– Как что? Жену твою. Окрепла уже. По хозяйству старухе помогает. По воду ходит.

– Зачем по воду?

– Так без водопровода живут, вот и ходят на колодец.

– Не может быть.

– Все может, если чужие доктора не мешают. Завтра к обеду жди.

Первое, что он почувствовал, – испуг. Потом принялся стыдить себя за эту слабость, но получалось неубедительно. Радость от чудесного исцеления жены блуждала на дальних подступах. Робкая виноватая радость.

А перед глазами стояли пустой стеллаж, грязная стена, которую так и не собрался оклеить новыми обоями и шкаф без шубы, исчезновение которой предстояло объяснить.

Выход подсказали сериалы, просмотренные за последние дни, – надо имитировать ограбление. Владимир Иванович открыл ящик с инструментами, достал молоток и выдергу, которая могла заменить воровскую «фомку». Заперев дверь снаружи, приставил выдергу чуть выше замка и ударил молотком. Когда надавил на рычаг, стандартная клееная дверь поддалась без особого сопротивления. Спрятал выдергу под ванну, разбросал по полу вещи из шкафов и посчитал, что этого достаточно, уверенный, что ограбление бедной квартиры милиция расследовать не будет, а приписывать величину ущерба он не собирался. Оставалось продумать и выучить свои показания. По радио шла литературная передача. Трагический мужской голос читал: «Русь моя, жена моя, до боли…» Надо было сосредоточиться, и он выключил радио.

Content

Сергей Кузнечихин
Игры на интерес

Крестовый дом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Игры на интерес

Часть первая. Пруха

I

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая. Знать бы прикуп

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Ноль пять

Вожделенный остров Кристины (история болезни)