Роман Емельянов

Вата, или Не все так однозначно

Оформление серии – Петр Петров

Беляев

Добравшись до кабинета, я первым делом включил компьютер и попросил принести кофе. Секретарша принесла еще и свежую прессу, письма, договор на подпись.

– К вам там пришли, Андрей Константинович.

– Кто?

Ненавижу утренние визиты. Первые два часа предпочитаю просматривать газеты и журналы, блуждать по Интернету, постепенно погружая себя в социальную жизнь. А после предыдущих переговоров вообще хотелось забыть обо всем и выпить водки в любимом замшелом баре в подвале неподалеку. Но он, к сожалению, еще закрыт…

Она протянула мне визитку.

– Роман Николаевич Беляев, – прочитал я. – Общественный фонд «Гармония». Вице-президент.

На визитке были изображены рукопожатие и белый голубь. Я улыбнулся, вспомнив девяностые и наш креативный прорыв с фондом «Доверие». Похоже, здесь потрудились наши единомышленники. Никакой информации из такой визитной карточки выудить нельзя, но она подсознательно вызывает чувство доверия, и вместе с тем складывается ощущение, что принадлежит человеку серьезному.

– Юлечка, дай мне пять минут на кофе и при– глашай.

За это время я успел расправиться не только с напитком, но и выкурить сигарету.

Хозяин визитки оказался человеком достаточно молодым, подтянутым. На нем был приличный синий костюм, держался он уверенно – протянул руку, представился и без приглашения сел на ближайший ко мне стул, поставив рядом спортивную сумку, которая входила в конфликт с остальными аксессуарами и как бы взывала к окружающим: «Немедленно замените меня на Луи Виттон!»

– Чем могу быть полезен? – Я предложил ему закурить, он отрицательно покачал головой, я закурил сам. – Не возражаете?

– Курите на здоровье, – улыбнулся он своей банальной шутке. – Я бросил, но с удовольствием смотрю на то, как другие убивают себя. Но пришел не за тем: мы нуждаемся в ваших услугах.

– Я весь к вашим услугам. Что будем продвигать? Что вас интересует? Наружная реклама, радио, телевидение, пресса, Интернет, спецпроеты, BTL? Любой каприз за ваши деньги! – Я забрасывал удочки, пытаясь понять, как общаться с клиентом. К каждому человеку необходим индивидуальный подход. И сделать это нужно максимально быстро, буквально в первые секунды разговора. Кто-то любит юмор, кому-то надо льстить, кто-то клюнет на пафосный и серьезный диалог. Роман Николаевич Беляев оказался клиентом непростым. Визитка предполагала серьезную беседу, но его поведение и бородатые шутки обещали диалог легкий и непринужденный. Я ждал: за что из сказанного мной он зацепится – за формальную составляющую или шутку в конце, чтобы далее развивать общение в определенном русле. Но тот ни на что из вышеперечисленного не отреагировал.

– У вас же нет специального образования в рекламной индустрии, Андрей Константинович? – У посетителя был явно свой план развития разговора.

– Нет, но, если это так важно, я могу вам посоветовать несколько рекламных агентств, которые возглавляют люди с дипломами. – Постарался, чтобы это прозвучало шутливо. Но он не клюнул.

– Полагаете, образование – вещь необязательная?

– Как вам сказать, – я перешел на серьезный тон, – образование, конечно, вещь необходимая. Она дает определенный инструментарий, набор знаний и официальный билет на поезд. Но в то же время, когда вам нужна помощь или вы ищете сотрудника, в его диплом вы смотрите в последнюю очередь. Что такое менеджер? Это определенный набор качеств: дисциплина, организованность, исполнительность, стратегическое мышление, порядочность, корпоративная преданность… Если вам нужен продавец, то ему грош цена без обаяния, целеустремленности, актерских способностей и т. д. и т. п. Нужен креативщик? Ищем нестандартные мозги, в меру парадоксальное мышление, юмор, вкус… Может ли обладатель всех этих качеств не обладать дипломом? И может ли обладатель диплома не обладать ни одной из столь важных черт? И что важнее для дела – талант или бумажка? – Беляев пристально смотрел на меня, понимая, что вопрос риторический. Я продолжил: – Скажу вам так – руководитель или специалист по кадрам, который принимает решение, опираясь на листок с институтскими оценками, с моей точки зрения, человек сам по себе скучный и бесталанный, но наверняка обладает красным дипломом. Так чем мы можем быть полезны? – Я потушил окурок.

– Надо продвинуть бренд.

– Продолжайте.

– Вы в курсе событий, которые сейчас происходят в Украине?

Я постарался не выдать удивления. Судя по всему, речь пойдет о политике, а применение предлога «в» указывало, как минимум, на симпатию определенной стороне.

– Да, на Украине сейчас бардак… – как бы невзначай забросил я наживку, но гость, как и в предыдущих случаях, ее проигнорировал.

– Поверьте мне, пройдет совсем немного времени, и установится порядок, новый порядок. Но готовиться надо уже сейчас. Нам нужен креатив. Бренды. Как положительные, так и отрицательные.

– Вы хотите создать негативное отношение к чему-то?

– Точно.

– К чему?

– Я не могу рассказать вам всего, пока вы не возьметесь за работу.

– Я так не работаю. Мы не в казино. Втемную невозможно понять, в моих ли это силах и законно ли это.

– Это хорошо оплачиваемо. Наличными. Лично вам. Конкретно это – аванс, – Беляев поставил на стол сумку, расстегнул. Я невольно подался вперед и заглянул в раскрытую пасть неизвестности. Оттуда на меня пялились аккуратно сложенные пачки долларов. Около пятисот тысяч, на глазок прикинул я.

– Предложение серьезное. – Я невольно вытер вмиг вспотевшие ладони о джинсы.

– Серьезное, – Беляев был непробиваем.

– И опасное.

– Почему?

– Что-то мне подсказывает, что удачное его выполнение может войти в конфликт с интересами… – Я пытался подобрать слово, но ни «страны», ни «России» не клеились и казались чересчур громкими, – с интересами в общем.

– Поверьте, если все получится, то мы в первую очередь будем заинтересованы в том, чтобы ни одна живая душа не узнала о том, что это некий искусственно созданный продукт. Напротив, мы приложим все усилия, чтобы скрыть ваше участие, и рассчитываем на взаимность. Более того, в случае успеха бюджет будет увеличен, а ваша личная премия будет очень щедрой.

– А в случае неуспеха? – Мысленно я прикидывал, сколько из денег, лежащих на столе, мне придется пустить в дело, а сколько я смогу отнести в ячейку.

– Хочется верить только в благополучный исход. У вас серьезный опыт, и не такие задачи решали. Но, если вдруг вы потерпите фиаско, обещаю, никаких претензий к вам не будет.

Я закурил. Проклятый Беляев загнал меня в угол, в темный и пыльный угол алчности. Он все четко рассчитал и, вероятно, выбор пал на меня не только по причине таланта, но и в результате анализа моего образа жизни. Отказываться от таких денег глупо. Как говорила моя бабушка: «Бьют – беги, дают – бери». Правда, еще она говорила: «Не зарекайся круто срать, как бы дристня не прохватила». А эта история могла закончиться плачевно. Черный нал… Опасные деньги и странное задание. Рассказать об этом Маше? Поставить в курс дела главного акционера? И что тогда будет? Придется отдать львиную часть денег? Или того хуже, она откажется. Еще бы, с ее-то государственным супругом. И все? «Извините, но мы вынуждены отказаться от чемодана денег, отдайте его кому-нибудь менее разборчивому!» Конечно, нет. Может, я шел к этому делу всю жизнь! Может, это и есть тот самый шанс вырваться, улизнуть, взлететь над крышами и вернуть самого себя, вернуть свободу. В конце концов, они пришли не просто в контору, они пришли ко мне, именно ко мне, им нужен я, мой талант, а мне нужны их деньги, так зачем нам посредники?

Беляев смотрел в окно, не мешая моей внутренней борьбе, словно понимая, что со мной происходит. Вот же гад.

– Я согласен, – произнес я, возможно, чуть эмоциональнее, чем следовало.

– Прекрасно! – Роман Николаевич просиял. Он вдруг резко переменился, сдержанность слетела с него, словно от порыва ветра. – Спасибо вам большое! Огромное!

– Но мне нужно четкое тэзэ.

– Конечно! – Беляев подскочил ко мне и начал трясти мне руку. Создавалось ощущение, что это я сделал ему огромное одолжение и вывалил перед ним кучу денег. – Я свяжу вас с Антоном Пасичником, это наш маркетолог, он будет держать связь с нашей стороны и все детально обрисует. Еще раз огромное спасибо!

Беляев, наконец, закончил трясти мою конечность и стремительно двинулся к выходу.

– Простите, – окликнул его я, – вы забыли… тут…

– Это ваше, это на старт, – бросил он через плечо и вышел из кабинета.

Звонкая тишина повисла в кабинете – так бывает, когда после взлета самолета закладывает уши. Я таращился на сумку. Сумка таращилась на меня. В дверь постучали, я резко закрыл гигантский кошелек и кинул его под стол.

– Да?

– Андрей Константинович, – Юля заглянула с пустым подносом, – можно чашку забрать? – Я кивнул. – К вам там еще рвется на прием Андрей Чижов.

– Нет! Никаких Чижовых! Мне надо поработать, подумать в тишине, ни с кем не соединяй!

Юля вышла, я тихо подошел к двери и закрыл изнутри на ключ. Почему-то на цыпочках я подошел обратно к столу, извлек сумку, открыл и пересчитал деньги. Семьсот. Семьсот тысяч долларов США. Я аккуратно вернул пачки на место, а сумку под стол. Сел в кресло. Надо остыть и подумать. Задачу я понимал пока слабо, но было очевидно, что для ее выполнения надо собирать специальную команду. Команду из преданных людей, способных держать язык за зубами, которые при качественной мотивации будут выдавать блестящие идеи.

Дверная ручка задергалась.

– Юля, я же сказал: «Никого»! Я работаю! Важный клиент!

– Андрей, сделаешь для меня исключение? – Этот голос я узнаю из миллиона других. Маша. Я поспешил открыть дверь.

Мария вошла, нет, вплыла в кабинет. Годы не делали ее старше, они делали ее иной. Она не старела – менялась. Из куколки, угловатого создания превратилась в великолепную бабочку. Размах ее крыльев, красота узоров… И она могла быть моей. Да нет, это просто сон, иллюзия, мираж.

– Андрей, ты работаешь над чем-то важным? – Мария Викторовна уселась в мое кресло и любезно предложила мне занять гостевой стул, еще хранивший тепло Беляева.

– Да… Полно заказов.

– Ты что-то говорил о важном клиенте.

– Водка. Сменился хозяин у «Кремлевской Необыкновенной». Я знаком с новыми владельцами, им нужно с нуля разработать брендбук, продумать правила цитирования, рекламную кампанию.

Маша улыбнулась. Поверила. Спустя годы она продолжала получать радость от работы. Я объяснял это тем, что она не нуждалась в деньгах и поэтому сохраняла чистоту восприятия творческого процесса и мира в целом. Мол, будь я так же богат, и я бы относился к труду, как к хобби. Хотя на деле это было скорее чертой ее характера, частью сущности. Она умела оставаться собой в любых обстоятельствах. Может, ей это было дано от рождения, а может, она воспитала в себе эти качества. Я знаю мало таких людей и себя, например, не могу отнести к их числу. Особенно себя. Большинство «человеков разумных», кажется, имеют родственные связи с хамелеонами, меняясь соответственно внешним обстоятельствам и своей роли в них. С иными приходится знакомиться несколько раз. Когда у них проблемы или ты им нужен, они мягкие и компромиссные, услужливые и щедрые по отношению к тебе. Случись же в их жизни счастливый поворот, они проходят мимо и не узнают тебя, легко забывая все, что ты для них сделал. Эта амнезия – очень удобная штука, позволяет экономить силы и сохранять здоровый глубо– кий сон.

«Хорошо, что я ей про водку вчера ничего не рассказал, а то пришлось бы на ходу что-то изобретать» – пронеслось у меня в голове.

– Хорошая новость! Уверена, ты придумаешь что-то необычное, – Маша оживилась, задвигалась и задела ногой сумку под столом. Удивилась: – Ты начал заниматься спортом?

– Все обещаю себе… с понедельника.

Маша вскочила и пошла к выходу, по дороге хлопнув меня по плечу:

– Уже вторник! И раз уж ты в понедельник идешь в спортзал, бросай курить, у тебя тут дышать нечем. Жду хороших новостей по «Кремлевской»!

И Маша исчезла так же ярко и внезапно, как и появилась, оставив тонкий шлейф вкусных духов, который я автоматически потянул носом. «Килиан».

Кейс № 1. Водка

Когда к власти пришел Горбачев, в стране вообще, а в моем дворе в частности, зародились свобода, гласность, разруха, сухой закон и кооперативное движение. Соседний же двор стал центром мира, потому что по какой-то иронии судьбы практически в каждой квартире именно этого дома жила бабушка, готовая производить и реализовывать алкогольную продукцию. И нарекли место сие «Пьяный дворик». Хочу отметить тот факт, что ни один из моих знакомых ни разу не отравился этим пойлом, употреблено коего было весьма и весьма немало. Даже ваш покорный слуга нет-нет, да и забегал между или вместо уроков в этот «дворик», дабы скоротать за ближайшими гаражами несколько часов и отполировать свой взгляд на мир до того состояния, в котором он переставал вызывать отвращение. Если везло, удавалось сдобрить этот пир батоном горячего хлеба, который нам отпускали за десятую часть цены вороватые грузчики на ближайшем хлебозаводе, а иногда получалось раздобыть и парочку целых сигарет. Впрочем, окурки никто не отменял. В то время найти хороший окурок было не так уж и просто. Когда случается кризис, люди начинают тщательнее уничтожать любые продукты. Бутерброд, который мог быть не доеден еще пару лет назад, исчезал без следа, и даже крошки со стола шли в ладонь, а потом в рот; бутылку молока или пива после опустошения еще долго трясли над открытым ртом, выдавливая последние капли, а сигареты курились не то что до фильтра, но часто и вместе с ним. Поэтому хороший окурок был в то время на вес золота. Если таковой и валялся на асфальте, то недолго. Их подбирали бабушки, складывали в стеклянные банки и продавали у метро.

Водки всегда мало. Ее бывает довольно только, когда пить либо не хочется, либо здоровье уже не позволяет. Раздобыть денег на новую бутылку в то время было непросто и в ход шли различные ухищрения. Например, мы разбивали лампы дневного освещения, брали белый химически опасный порошок с внутренней стороны стекла и пальцами втирали его в медные монеты. Через пару минут они становились серебряными и только «решка» позволяла отличить три копейки от двадцати, а две от десяти, так как размер у них был абсолютно одинаковый. С этими монетками на ладошках, «орлами» к небу, мы и бегали у таксофонов, останавливая прохожих просьбой разменять, мол, «позвонить очень надо». И пятнадцать копеек превращались в рубль, если тебя не ловили и не отводили в милицию, конечно. Впрочем, по дороге в ближайшее отделение всегда можно было спастись, пустив слезу и пожаловавшись на непростую жизнь, отца-алкоголика и нищету.

Но рано или поздно наступал тот горький миг, когда и пятнадцати копеек было не сыскать. Я помню его, я и сейчас могу ощутить его буквально физически. Вот мы с Мишкой сидим на гараже, ошалело смотрим на мир, и начинаем понимать, что спасительный эффект опьянения постепенно испаряется, возвращая нас в серую реальность. Мишка был моим лучшим другом и вообще лучшим человеком, которого я тогда знал. Мы понимали друг друга с полуслова.

– Андрюх…

– Нет.

– Вообще?!

– Может, четыре копейки…

– Фигово…

– Да…

Несмотря на то, что денег не наблюдалось, мы все равно были счастливы и почему-то уверены, что эта проблема каким-то образом решится. И она всегда решалась. Приходил какой-то знакомый, и у него случайно была горячая буханка хлеба, за которой его мать отправила в магазин и которой не суждено было попасть на обеденный стол, или это была сгущенка, или просто деньги. Мы не беспокоились о завтрашнем дне. Нас не заботило даже то, что может случиться в ближайший час. Мы сидели на старом ржавом гараже, свесив ноги, и глазели на проезжающие машины. Где-то там, за стенами министерств и государственных дач медленно умирала огромная великая держава, а мы были юны, трава была бесконечно зеленой, а дни были очень-очень длинными, настолько, что в них находилось время абсолютно для всего, даже для первых ростков здравых рассуждений.

– Миш…

– А?

– Задачка. В каждой квартире этого дома гонят самогон. Как ты думаешь, сколько в среднем зарабатывает каждая бабка в этом доме?

– По-разному, – Мишка поморщил лоб, – все зависит от этажа.

– Этажа?

– Ну, да… Дом пятиэтажный, без лифта. Водка у всех в общем-то одинаковая. На фига переться на второй этаж, если можно получить то же самое на первом?

– Логично. Тем более большинству и первый этаж дается не сразу…

Миха достал из кармана горсть семечек и половину отсыпал мне. Я попробовал съесть несколько штук, но сдался и вернул их Мишке, завистливо глядя, как он их ловко щелкает и мастерски сплевывает лишнее.

– Не умею есть семечки. Что-то с ловкостью языка не то. Дистрофия языковых мышц… Языковой барьер, так сказать.

– Ты слишком много книг читаешь.

– Мне нравится. Особенно фантастика.

– Сейчас бы водки достать… Вот это была бы фантастика.

– Нет ничего невозможного. Вот я сейчас читаю про чувака, он в общем попал в такую специальную школу для особенных людей, они там умеют летать и все такое…

– Тоже мне особенные, – Мишка хмыкнул. – Я вчера Тохе Тихомирову на лестнице такой пендаль дал, что он летел, как истребитель, хоть и не особенный нифига…

– Блин! Дослушай. В этой школе их еще учат читать мысли, но один из главных уроков – на внимание и сосредоточенность. Ему учитель говорит: «Вот тебе ручка. Обычная шариковая ручка. Изучи ее до мелочей и приходи». Ученик целый час сидел, рассматривал ручку со всех сторон, пришел к учителю, типа все. А тот задал ему пару вопросов про ручку, а он ответить и не может…

– А покороче книг у тебя нет?

– Да все уж почти, потерпи. Целый день, короче, сидит – ручку рассматривает, то царапинку новую найдет, то вмятину… Учитель его под вечер спрашивает: «Готов?», а тот ему: «Нет, дайте мне еще пару дней».

– Охренеть. Вот люди с пользой время проводят, пока мы здесь…

– Мих, я так понял, что если сосредоточиться на чем-то и внимательно изучить вопрос, то можно решить любую проблему!

– Это да… У тебя ручки нет взаймы? А то я свою до дыр уже засмотрел! – Миха заржал, и мне стало как-то обидно. Хмель еще не окончательно выветрился и настойчиво, наперегонки с мочой бил в голову.

– Вот я щас сосредоточусь и придумаю, как раздобыть пузырь.

– На что спорим, что ты сосредоточишься и в лужу пернешь?

– Если я проиграю… То поцелую Лизку Шкерину! – Лизка была самая красивая девчонка в районе. Я с ней и заговорить-то боялся.

– А я? – подзадоривал меня Мишка.

– А ты тоже, если проиграешь, ее поцелуешь! – Я протянул руку. Он крепко сжал ее, а второй разбил, закрепив факт спора.

– Вообще-то я с ней уже целовался, – Миха сплюнул последнюю порцию шелухи и, отряхнув ладони, спрыгнул с гаража. – Но слово – не корова! Тащи пузырь.

Я аккуратно слез вниз, повисев сначала на руках и задумчиво осмотрев «пьяный дом». Там, в тишине однокомнатных квартир, в полумраке пыльных комнат таилось несметное количество «пузырей». А мне был нужен всего-то один. Глубоко вдохнув пряный воздух летней Москвы, я зашагал в сторону ближайшего подъезда. Мишка весело присвистнул мне в спину, то ли подбадривая, то ли издеваясь.

Спустя полчаса я вынырнул из сырой пасти подъезда. Мишка ждал меня, сидя в песочнице, ковыряясь в песке забытым кем-то совочком. Заметив меня, он удивленно замер. Моя рубаха сильно топорщилась, явно скрывая что-то под собой. Миха встал.

– Что?

– Целуйся со своей Лизкой!

– Брешешь! – Но голос Михи не звучал уверенно, а взгляд сверлил рубаху, словно пытаясь заглянуть сквозь волокна ткани и полиэтиленового пакета. Я торжественно пригласил его заглянуть мне за пазуху и увидеть не только три бутылки водки, но и пару соленых огурцов, немного кислой капусты в прозрачном пакетике, завязанном на узелок, да в придачу половинку бородинского.

Уже через минуту мы сидели за гаражами, Мишка достал из кармана складной стаканчик и, встряхнув его, протянул вперед, я же аккуратно выковырял пробку и на треть наполнил его. Миха взял в другую руку огурец, резко выдохнул, опрокинул стакан, выждал пару секунд, поморщился и сначала понюхал огурчик, а после аккуратно откусил небольшой кусок, отломил черного хлеба, засунул кусок целиком в рот и налил мне.

– Рассказывай.

– Наша бутылка только одна, – я выпил свою порцию и запустил пальцы в капусту, – две мне понадобятся для… В общем, еще не очень знаю, но будут нужны.

– Колись, что ты сделал? Замочил старушку? Ты стер отпечатки пальцев? Она сопротивлялась?

– Ну, я вот что решил…

– Нет! Только не говори мне, что ты ее трахнул! – Мишка заржал. – Конечно, это проще, чем поцеловать Лизку, но я не уверен, что мы останемся после этого друзьями!

– Идиот! – Я тоже хохотал, алкоголь уже стукнул своей веселой кувалдой по моему юному мозгу, и пришла эйфория от успешно проведенной операции. – Во-первых, она не такая и старая. Ей всего шестьдесят четыре где-то. А во-вторых, я ей не понравился и пришлось искать другие варианты.

– Какие? – Мишка выпил вторую стопку, достал из-за уха сигарету, зажег спичку о подошву и прикурил. На людей, которые не знали, что к ботинку приклеен «черкаш», этот трюк всегда производил впечатление. – Не томи!

– В общем, идею дал мне ты, – Миха удивленно вскинул бровь, – я поднялся на последний этаж, позвонил в первую попавшуюся квартиру, точнее постучал, звонок не работал…

– К черту подробности!

– Дверь открыла милая старушка. – Я не спеша налил водки, выпил и закусил, растягивая удовольствие от всепоглощающего внимания и нетерпения Михи, вытащил у него изо рта сигарету, затянулся. – Мы с ней познакомились. Знаешь, у нее дети и внуки такие сволочи! Вообще ее не навещают и деньгами не помогают, вот она и гонит…

– Это ты гонишь, давай уже к эндшпилю! – Я недавно научил Мишку играть в шахматы, и он гордился знанием шахматной терминологии.

– Короче, предложила мне выпить чаю, пирожками угостила, вкусными, кстати. Ты был прав. Клиенты до пятого этажа доходят редко, поэтому торговля у нее идет не очень, одна-две бутылки в день. А этих бутылок у нее, я тебе скажу… Полкухни заставлено. Короче, я предложил помочь. Сказал, сделаю так, что она будет продавать минимум вдвое больше. Договорились, что если это действительно произойдет, то она мне в качестве оплаты будет давать одну бутылку в день. Вот, собственно, и все.

– А эти три она с чего тебе дала?

– Ну, я ей сказал, что мне нужна пара бутылок для осуществления плана, ну, а потом сказал, что лучше три. И она дала еще бутылку, а потом сказала, что я на внука ее похож и что закусывать надо обязательно. Вот.

– Класс… – Мишка допил водку, откинул ногой пустую бутылку и потянулся ко второй. – Как говорится, между первой и второй…

– Не, Мих, стоп! – Я отодвинул пакет от него подальше. – Реально может понадобиться.

– Ты сбрендил? – Миха смотрел на меня, вытаращив глаза. – Тебе реально, то есть нереально повезло. Забудь про эту бабку, поржали и хватит!

– Не, Мишк, я так не могу. Я должен хотя бы попробовать ей помочь.

– Ты че, один ее хочешь выпить? Или к Лизке с ней завалиться? Так она тебе все равно не даст, – Мишка завелся, решив, что я хочу его как-то надуть.

– Да нет, ну правда, хочу помочь. Я ей вроде как слово дал…

Мишка обиженно вытер губы и, демонстративно громко сплюнув, развернулся и зашагал прочь:

– Иди ты в жопу! Тимуровец…

Я остался сидеть на покосившемся деревянном ящике, размышляя о бренности всего сущего, о мимолетности радостных мгновений и тяжести неизменно приходящей следом грусти, ну, и о том, как увеличить продажи Александры Федоровны из восемнадцатой квартиры.

Мама жарила картошку. Я сидел за кухонным столом и, урча пустым животом, предвкушал скорый ужин. Масло скворчало на чугунной сковородке и иногда плевалось, пытаясь ошпарить. Фантастический запах витал в кухне и сводил меня с ума. Отец сидел напротив, разгадывал очередной кроссворд. Рядом лежал свежий номер «Крокодила» на «после ужина». Иногда он озвучивал вопросы вслух, как бы давая нам с мамой шанс проявить себя. Но мы им не пользовались. Мама потому что была занята готовкой, а я был увлечен разработкой плана по продвижению нового бренда «Александра Федоровна» в среде алкашей. Конечно, таких слов как «бренд» и «продвижение» я тогда еще не знал, но цели были очевидны.

– Па-а-ап, – нарушил я молчание.

– М-м-м? – не отвлекаясь от кроссворда, промычал отец.

– Скажи, ты водку любишь?

Отец оторвал глаза от газеты. Он почти не пил и был уверен, что давно привил и мне ненависть к алкоголю.

– А что это тебя вдруг водка заинтересовала?

– Да мы по химии недавно таблицу Менделеева проходили, – сочинял я на ходу, – так химичка говорила, что водку тоже он изобрел. Вот я все и думаю, зачем люди водку пьют? Она же невкусная. А как праздник, так она всегда на столе…

– Понятно, – объяснение вроде устроило, и папа решил ответить серьезно: – Понимаешь, Андрей, она конечно невкусная, но иногда, по праздникам… В Новый год там, или на день рождения… Когда хорошая веселая атмосфера… И под хорошую закуску, селедочку под шубой, к примеру, то можно.

– А как на природе хорошо идет! – воодушевившись, включилась в беседу мама. – Если в лесу да под шашлычок, у костерка, с дымком словно…

– Да-а! – подхватил отец. – И чтобы соленья всякие были, и свежий помидорчик, лучок… И пахнет сосновыми ветками, и шашлычок уже почти готов…

– Костя… – мама опомнилась первая.

Тут же и отец очнулся от фантазий:

– Но, в общем, это самое… Пить нехорошо, понимаешь?

– Конечно, понимаю, пап! Мам, у тебя картошка не сгорит?

– Ох ты… Точно! – и все засмеялись.

И мы сидели втроем на кухне, ели подгоревшую картошку. И она была очень вкусная. Потому что сейчас так картошку никто не жарит – соломкой, до корочки. И потому что это был один из немногих тихих вечеров в семье, когда все вместе за одним столом. Хотелось поставить время на паузу. Тогда никто ни на кого не кричал. Вечер в семье, существованию которой было отведено совсем немного времени. Незримая трещина уже пробежала между мужчиной и женщиной, и остановить ее разрушающий рост было невозможно. Но тогда я этого не знал. Зато я точно знал, что буду делать завтра…

На следующее утро мы с Мишкой принялись за работу. Конечно, сначала помирились. Это была чудесная пора, когда ссоры вспыхивали на ровном месте, казались неисправимыми трагедиями, но гасли так же молниеносно, без последствий и осадка.

Прихватив «промоматериалы», то есть водку, пластиковые стаканчики и хитрые физиономии, мы уселись в «Пьяном дворике» на лавочке. Это была настоящая засада. Мы наблюдали за происходящим вокруг и классифицировали людей, появлявшихся в нашем поле зрения. Поток жаждущих смочить горло уже к одиннадцати утра был довольно плотным. Люди ныряли в сырые дебри подъездов и выныривали оттуда спустя пару минут с добычей. Кто-то сразу спешил прочь, ибо имел план – где, с кем и когда опустошить приобретенное. Кого-то прямо здесь поджидала компания из двух-трех человек, и они, не откладывая столь приятное действо «на потом», укрывались либо за гаражами, либо занимали одну из лавочек. Попадались и одинокие волки; выходя из подъезда и щурясь на солнечный свет, они оглядывали окрестности в поисках компании, к которой можно было бы присоединиться. Было много завсегдатаев, которые зачастую даже не знали друг друга по именам, но встречались в этом дворе только для того, чтобы залить печаль, поругать Горбачева и снова разойтись по своим домам и работам. Еще одна категория, заинтересовавшая нас, – «халявщики». Это были люди, как правило с наиболее пропитыми лицами, не имеющие достаточно собственных средств для покупки водки. Они отирались около компаний, вливались в подслушанные разговоры в надежде на то, что будут приняты в «общество» и получат свою дозу. Это именно те персонажи, что первыми откликаются на вопрос: «Кто сбегает еще за одной?»

Понаблюдав за всем этим со стороны и обозначив первые цели, мы с Мишкой разделились на две оперативные группы по одному человеку, вооружились бутылкой водки и, поклявшись тратить ресурсы экономно, отправились на первую в нашей жизни промоакцию.

Механика действий была проста: мы внедрялись в компанию, поддерживали беседу, рассказывали пару заранее подготовленных ударных свежих анекдотов про Михаила Сергеевича, угощались водкой уже симпатизирующих нам людей, морщились и критиковали ее, и главное – рассказывали о том, что не вся самогонка в «Пьяном дворе» одинакова. И несмотря на то, что внешне все бутылки похожи, содержимое разнится по качеству. Мы предлагали не закусывать сразу после выпитой рюмки, а прочувствовать всю «сивушность» послевкусия разбавленного водой спирта «Рояль». Мужики нам начинали вторить, что это действительно безобразие, травят нашего брата, а с другой стороны – куда деваться, сухой закон и бла-бла-бла, Горбачев, бла-бла-бла, будь он трижды бла-бла-бла. И в этот момент мы с хитрым выражением лица выуживали из-за пазухи, словно кролика из шляпы, свои 0,5 от Александры Федоровны. Смотрите, мол, купили домой на праздник, но по нескольку капель для пробы, чтобы наши новые друзья почувствовали разницу, просто обязаны налить. Мужики смотрели на нас недоверчиво, а мы, разливая по стаканчикам, вешали им лапшу на уши про то, что есть тут одна бабка, которая не просто сивуху гонит, а подходит к этому процессу «сверхтехнологично и с душой», кроме всего прочего, она настаивает свой продукт на сосновых ветках, отчего водка даже отдает «легким дымком костра» (все рекламные «месседжи» я подцепил из вчерашнего общения с родителями).

Удивительно, какой силой самовнушения обладает человек. Большинство наших болезней, депрессий, да и положительных эмоций – следствие волшебной способности мозга внушить себе самому все, что угодно. Стоит лишь краем уха услышать о существовании какой-то новой болезни, и наш мнительный разум начинает внимательно прислушиваться к организму в поисках подходящих симптомов, и, разумеется, тут же их находит, при этом зачастую с радостью, мол, «Ну, я же так и знал!». Эта чудесная человеческая способность была описана еще Джеромом К. Джеромом в его знаменитой книге, про «Мнимого больного» я и вовсе молчу.

Один известный продюсер как-то мне сказал, что человеку для борьбы с мнительностью необходимо регулярно и много пить: «Алкоголь, Андрей, лучший антидепрессант. Он расслабляет и тормозит летящее на автопилоте желание искать в себе недуги физического и психологического свойства. Пей, проживешь дольше».

Реклама, точнее, правильно приготовленная реклама – продуманная и талантливая, действует на нас точно так же. Она роняет зерно, а плоды мы взращиваем сами. Она запускает механизм, который заставляет нас начать убеждать самих себя в том, что нам что-то очень нужно, просто жизненно необходимо. Итогом работы этого механизма рано или поздно становится покупка. В тот летний солнечный день мы впервые стали не только свидетелями этого процесса, но и его инициаторами. На наших глазах происходило чудо. Любители, я бы сказал даже «профессионалы», алкопотребления начинали находить в нашей, ничем не отличающейся от любой другой, водке оттенки и вкусы, о которых мы им говорили. Более того, запущенный агрегатор самоубеждения самостоятельно наращивал обороты и продолжал работать уже в автономном режиме. Наши собутыльники начинали додумывать и придумывать все за нас. Кто-то умудрился помимо «сосновых веточек» и «дымка костра» распознать «привкус пшеницы», кто-то авторитетно заявил о «правильной очистке воды», Михалыч из соседнего двора многозначительно прищурился и сказал, что слышал, дескать Александра Федоровна из восемнадцатой до перестройки работала на ликеро-водочном и знает все тонкости производства, мужики активно закивали, а я мысленно отметил, что это хорошая тема, которую стоит развить в будущем.

Казалось, цель была достигнута: мы запустили слух о том, что среди всего сивушного однообразия есть островок качества и особенного вкуса. И адрес этого чуда – первый подъезд, пятый этаж, квартира номер восемнадцать, Александра Федоровна. Оставалось ждать результат. Мы с Мишкой воссоединились на гаражах, пьяные и довольные собой. Миха достал из кармана пачку «Астры».

– Дукатская? – с видом знатока спросил я, вытягивая сигарету без фильтра. В этот момент надо было быть очень аккуратным, ибо весь табак мог легко высыпаться.

– Ну! – многозначительно ответил Миха.

Дешевые сигареты без фильтра под маркой «Астра» выпускало несколько фабрик, но на вкус они были абсолютно разными. Именно «Астра» с фабрики «Дукат» не так сильно драла горло и обладала сладковатым привкусом, за что и ценилась. Впрочем, в рамках моей новоиспеченной теории о самовнушении, я тянул сигарету и думал, не стал ли я сам жертвой подобного рекламного хода. Надо сказать, что рекламы как таковой до недавнего времени в СССР не было. Была разве что ее имитация. Например, активно продвигались такие бренды, как «Аэрофлот» и «Интурист». Но цель у подобного продвижения могла быть лишь одна – вызвать чувство гордости у населения, ибо конкурентной среды, в которой было бы необходимо бороться за клиента, попросту не существовало. Альтернативы «Аэрофлоту» не было, пользоваться услугами «Интуриста» простые граждане не могли себе позволить, а иностранцам эта реклама тоже была до лампочки, ибо они могли ее увидеть, лишь будучи уже клиентами этих компаний.

Появление кооперативного движения начало ломать наше представление о рекламном рынке. Мы наконец-то почувствовали, что кому-то нужны. Ларьки, растущие, словно грибы после проливного дождя, зазывали нас яркими вывесками и этикетками, кавказские продавцы цветов громко выкрикивали достоинства именно их товара, наперсточники устраивали целые шоу, имитируя выигрыш крупной суммы якобы случайным прохожим, финансовые пирамиды обещали миллионы процентов прибыли уже через месяц, а гипнотизеры и парапсихологи – избавление от энуреза уже через несколько сеансов. Чем сильнее страна погружалась в хаос и нищету, тем громче кричала реклама. В тяжелые времена откуда-то, словно из-под земли, выползают аферисты, маги, жулики, политики и бандиты. У людей в кризисной ситуации просыпается непоколебимая вера в чудо. Как раковые больные в момент, когда традиционная медицина оказывается бессильна, уповают на волшебное исцеление при помощи корня китайских грибов, так и обыватели в кризисную пору тянутся к чему-то сверхъестественному, верят в невероятное. «Сниму порчу», «Верну мужа в семью», «Закодирую на удачу в бизнесе»… Все столбы обклеены этой ересью, она печатается в ежедневных рекламных газетах, толщина которых может конкурировать с «Войной и миром». Не все, конечно, поддаются этому коллективному помешательству, и специально для них на арену выходят рэкетиры, бандиты, которые, как и все вышеперечисленные персонажи, отбирают у вас деньги, но делают это просто, открыто, не маскируя свои намерения ширмой благих намерений, чем, кстати, вызывают даже некоторую симпатию. Дети, на вопрос родителей о грядущем выборе профессии, уверенно отвечают: «Пойду в рэкетиры». А родители задумчиво кивают в ответ: «А что, там неплохо платят, в отличие от нашего НИИ…»

Вечерело. На улицах Москвы становилось тихо и опасно. Мы с Михой терпеливо ждали окончания торгового дня. С волнением следили за клиентами, заходящими в первый подъезд, гадая, «наш» или «не наш». Постепенно поток посетителей «Пьяного дворика» скудел, превращаясь из мощной горной реки в спокойный ручей, а затем и вовсе иссох. Все утолили жажду, насытили своего зеленого змия, пополнив карманы торговцев жидким наркотиком мятыми рублями и огромным количеством медной мелочи.

Мы снялись с якоря и двинулись к дому, Миха остался дожидаться меня в песочнице, а я с замирающим сердцем отправился к Александре Федоровне, узнать, как прошел торговый день. Следуя по разбитым лестницам затхлого подъезда, некогда окрашенного в традиционные зелено-белые цвета, от которых мало что осталось, я изучал надписи на стенах, сделанные гвоздями и фломастерами, и на потолке, исполненные копотью от спичек. «Маша дура», «Горбачев-…», «ДДТ», «Алиса», «Машка-какашка», «ГРОБ», «Маша – проститутка». «Надо будет узнать у бабы Шуры, кто такая эта Маша и в какой квартире проживает», – подумал я и тут же получил ответ на этот вопрос: на одной из дверей красной краской, наискосок, широкими мазками было коряво написано «Смажь кровать, дура!». Привет от добрых соседей – ценителей тишины, ненависть к скрипу кровати, как чему-то неестественно живому в этом мрачном подъезде, населенном в основном людьми, чьи кровати давно уже не скрипят… В ритм сильным толчкам и звонким шлепкам плоти, ржавые пружины радостно оповещали округу о том, что здесь и сейчас вершится величайшее из чудес – акт, олицетворяющий силу жизни и тонус тела. Но стены подъезда были глухи к этим скрипучим призывам восстать и начать совокупляться, разве что пожилая бездомная дворняга Шарик, наведывающийся иногда сюда, чтобы погреться, поднимал свой горячий сухой нос: «А не отловить ли сейчас какую-нибудь породистую сучку и…» И опускал морду на лапы, прижимался облезлым боком к ребристому теплу батареи и засыпал ровно в ту секунду, когда кровать замолкала, а Машка испускала радостный вопль, тем самым ставя жирную точку в очередном радиоспектакле для обитателей трущоб.

Продолжая подниматься по ступенькам мимо квартир, скрывающих старушек с водкой и прибылью за день, я также вспоминал «Преступление и наказание» и думал о том, что иной студент с топором мог бы здесь неплохо поживиться. Отогнав мрачные мысли, постучал в восемнадцатую. Не сразу, но тишину нарушили звуки шаркающих тапок, скользящих по натертому до блеска тапками же паркету.

– Хтойтам? – раздалось через несколько мгновений после того, как тапки стихли за дверью.

– Санна Федоровна, это я.

Послышался звук снимаемой цепочки, заскрипел замок, затем снова звук цепочки, и дверь приоткрылась. Женщина решила не приглашать меня на чай с пирожками, более того, не захотела даже меня впускать. Это плохой знак. Через узкую щель приоткрытой на длину цепочки двери на меня смотрели сердитые глаза.

– Ну, как? – спросил я, уже предполагая ответ.

– Никак. За водкой опять пришел? Плати тогда! Ишь ты, запудрил мне мозги! А я уши-то и развесила! Егоровне сегодня рассказала, она меня на смех подняла. Ну и дура ты, Федоровна, говорит…

– Что? Вообще никак?

– Ваще! Давай, иди отсюда, внучок, подобру-поздорову…

И дверь закрылась. Я стоял подавленный. Судя по тишине за дверью, старушка тоже стояла и подслушивала.

– Давай-давай, иди отседа, а то милицию вызову, – глухо прозвучало через минуту.

Я вышел на свежий воздух. На улице было совсем уже темно. Двор едва освещал одинокий, чудом уцелевший фонарь. Остальные были либо разбиты, либо давно погасли, но в основном лампочки были выкручены предприимчивыми современниками для торговли или личных целей. Я нашел Миху по красному огоньку сигареты.

– Ты что, пустой? – Миха выглядел разочарованным.

– Угу.

– Мы же с ней договаривались! Ты же говорил…

– Не вышло ничего.

– Совсем?

– Совсем.

Миха сел на лавочку и прикурил еще одну сигарету прямо от окурка предыдущей.

– Фигово. – Это нелитературное слово прозвучало в тишине московского двора словно эпитафия на надгробном камне наших несбывшихся надежд. Какую глубину оно несло, сколько грусти и мудрости прошлых поколений…

– Фигово, – согласился я. – Зато оторвались на полную катушку. Я несколько раз реально чуть не заржал, когда они нюхали это пойло и находили там запах «сосновых веточек».

Миха заулыбался:

– Да, и у меня было пару таких персонажей. Один мне доказывал, что это не сосновые, а еловые ветки, и разница принципиальна.

Мы шли домой по пустым ночным улицам и хохотали, вспоминая события дня. Время от времени открывалось какое-нибудь окно, и некто в трусах и майке орал что-то вроде: «Заткнитесь, сволочи, сейчас милицию вызову!» – но нам было плевать. Это был наш район, это была наша жизнь, и пусть наша затея не удалась, настроение было отличное.

Этой ночью я долго не мог уснуть. Снова и снова прокручивая цепочку событий в голове, я пытался понять, в чем причина провала. Казалось, все было продумано, беспроигрышный вариант… А вдруг бабка врет? И клиенты были. Да нет, ни к чему ей, да и не Раневская она… Может, это я выбрал неправильные образы? Конечно! Вот дурак. Алкаши, люди, в основном, прямые и простые, а я им про «дымок костра» и «сосновые веточки»! Надо было давить на цену и чистоту спирта. Говорить о понятных вещах, придумать какой-нибудь «тройной перегон» или «югославский самогонный аппарат». А я пытался с уставшими работягами говорить поэтическим языком. Но теперь-то что – после драки кулаками… Я тысячный раз перевернулся и подоткнул одеяло, сон не шел. Надо было послушать Мишку и просто выпить эти две бутылки! Куда я полез? «Александра Федоровна», «я ей обещал помочь», «я так не могу»… Тьфу!

Я открыл глаза и уставился в окно. Я любил свое окно. Оно было большим и в хорошую погоду в него были видны звезды и луна, которая совершала шествие из одного угла рамы к другому. Как правило, когда уходила луна, засыпал и я. Сегодня погода была облачной, и окно смотрело на меня мертвым черным глазом, словно бы в наказание отменив киносеанс. Разочарование сменила обида.

А бабка-то, бабка! Ух, Александра Федоровна! Стерва. Я ведь помочь хотел, думал, старался… Ну, блин, не вышло, но я же не обманул ее, я пробовал, а она: «Милицию вызову!» Сука…

Несмотря на неудачный итог моей затеи, я был воодушевлен и взбудоражен. Процесс создания образа, его раскрутки и поворота сознания людей в нужную сторону захватил меня целиком. Позже циничные и продуманные люди скажут мне, что это называется простым и тупым словом «маркетинг». Сначала оно будет нести некий романтический оттенок, как и все, пришедшее к нам с запада, а после станет примитивным и обыденным. Каждый офисный придурок сможет козырять этим словечком к месту и нет, а использование азбучных основ этой псевдонауки любым олухом, связанным с продажами, будет таким же естественным делом, как поесть или справить нужду. Но мне, юнцу, находившемуся в процессе изобретения велосипеда, казалось, что в этом всем есть какая-то магия. Мне казалось, что для достижения цели мало умения, непременно нужна какая-то искра, талант, удача и вдохновение. И кое-что из перечисленного не покинуло меня и позже, когда я впитал все примитивные знания, которые могут предложить современные оккультные науки «PR&PROMO&MARKETING».

На следующий же день после фиаско с «сосновыми веточками» мы забыли о нем. Катастрофы, как и обиды, в те годы были мимолетны. Они не оставляли морщин и седых прядей. Даже послевкусие было невесомым и легко смывалось стаканом газировки за три копейки. Конечно, было неплохо, если с двойным сиропом… И особенно замечательно, если хватало на два стакана! Ты подходишь к серенькому автомату, моешь граненый стакан (из которого до тебя пили сотни людей и до которого сегодня ты даже коснуться бы побрезговал), переворачиваешь его, бросаешь мелочь в узкую щель приемника, автомат бурлит, шипит и выдает сначала поток минеральной воды, а потом и желтую струйку сладкого сиропа. Первый стакан ты опрокидываешь, разумеется, залпом и тут же наполняешь снова. Человек, стоящий в очереди за тобой, ворчит, но тебе плевать. Вторую порцию пьешь медленно, с расстановкой, вкушая каждый оттенок этого благородного букета. Хорошо… А после ты стоишь на мосту, переброшенном через железнодорожные пути от Ленинградского проспекта к улице Горького, плюешься шелухой в проезжающие под тобой электрички, рядом твой лучший и еще живой друг, солнце слепит, ты щуришься и делаешь это с удовольствием. Время течет медленно, словно сгущенка выливается из банки, которая еще скорее полна, и даже более чем наполовину… И тебе уже безразличны вчерашние неудачи, твой день наполнен новыми встречами, радостями, приключениями, разочарованиями, обидами – всеми красками жизни.

Вечером мы с Михой сложили карманные накопления и поняли, что нам хватит не только на выпивку, но даже и на закуску… Наверное, складывается впечатление, что речь идет не о двух школьниках, а о закоренелых алкоголиках и рецидивистах. У нас были все шансы стать таковыми, ибо, поняв, что мы обладаем необходимой суммой, мы тут же направили наши стопы в «Пьяный дворик», обзавелись бутылкой самогонки и оккупировали нашу любимую песочницу. Удивительно, но вид поглощающих так открыто алкоголь подростков никого из окружающих не смущал. Милиция в этот двор никогда не заглядывала, возможно, этот момент с местным бизнес-сообществом был даже как-то отдельно согласован… А люди, то и дело снующие мимо, смотрели либо под ноги, либо прямо. Время было такое, что совать нос в чужие дела было не принято, и любопытство могло довести до неприятностей. А пьющие водку подростки вполне могли стать их источником. Поэтому мы не прятались по темным подворотням, а сидели в песочнице, запивая водку «Тархуном» и закусывая сига– ретами.

Когда наш ужин естественным образом подходил к концу, то есть водка закончилась, а «Тархун» еще плескался на донышке, на горизонте двора появилась фигура, явно следующая в нашем направлении. Двор уже почти погрузился в полный мрак, но можно было точно сказать, что фигура эта не принадлежала ни милиционеру, ни какому-то могучему дядьке, ни Андрюхе-самбисту, который, когда напивается, может дать в глаз, а значит, бояться было вроде нечего… Между тем мы приняли позы, удобные для того, чтобы в случае чего моментально рвануть с места. Фигура приблизилась и оказалась Александрой Федоровной. Старушка смотрела на меня в упор. Старушка… Я вот сейчас задумался вдруг – а сколько ей тогда было лет? Уж наверняка не больше, чем сегодня какой-нибудь Мадонне. Но не было еще салонов красоты, уколов ботекса и пластических хирургов, а главное – не было атмосферы и какого-то газа в воздухе, из-за которого по сути не старая еще женщина хотела бы молодо выглядеть… Итак, старушка смотрела на меня в упор и молчала, я отвечал ей взаимностью, пытаясь понять, что ей от меня надо.

– Не знаю, что ты сделал, – она щурилась и жевала губы в паузах между словами, как бы раздумывая над каждым произнесенным звуком, – но сегодня был самый успешный день за все время торговли. Я тут давеча наговорила тебе… – она извлекла из авоськи две бутылки самогонки и полиэтиленовый пакетик с солеными огурцами. – В общем, я была не права. Ты это… Что ты там такое намудрил, давай продолжим… – Она смотрела на меня. Я молчал.

– Извините, что вмешиваюсь, – неожиданно решил заполнить паузу Мишка, – но вы сильно обидели моего друга… очень сильно. Он – натура творческая, епть, ранимая, художник в общем, а вы… – Глаза бабы Шуры забегали от Мишки ко мне, пытаясь понять, правду ли он говорит, а Миха продолжал вколачивать гвозди: – К тому же нам поступило выгодное предложение от вашей коллеги из соседнего подъезда, и мы как раз обсуждали с моим партнером возмож– ность…

– Предлагаю еще рупь каждый день. – Баба Шура давно жила на этом свете, принципы рыночной торговли, которые только начинала вкушать страна, она опробовала неоднократно на своем собственном горбу и упускать возможность не соби– ралась.

– Три! – Миха подскочил к самогонщице, взял у нее водку, огурцы, потряс в знак заключения сделки ее мозолистую руку и протянул свою в ожидании обещанной суммы. Баба Шура отодвинула наглеца в сторону и подошла ко мне, извлекла из матерчатого древнего кошелька два мятых рубля и протянула их. Я, выдержав для общей картинки паузу, взял деньги, она улыбнулась, развернулась и зашаркала в сторону своего подъезда, бросив через плечо:

– Завтра вечером заходи! Или в конце недели, сразу все получишь.

Когда за Александрой Федоровной закрылась дверь, я повернулся к Мишке:

– Работает!

– Еще как! Тридцать бутылок водки в месяц!

– Система работает! – кричал я.

– И шестьдесят рублей в придачу! – не уступал Михаил.

Это был вечер триумфа, вечер радости и опьянения не только вновь появившейся водкой, но и сладким ощущением собственной невероятной силы, способности изменить реальность, направить течение жизни в нужное русло. Эта сила, эта магия, причастность к ним радовали меня намного больше, нежели грядущие материальные блага. И если Мишка отдался ликованию полностью, то я никак не мог отогнать преследующие меня мысли. Они требовали, чтобы я уже начинал продумывать возможности дальнейшего развития событий.

– Надо бы у старушки подробно расспросить, кто именно приходил, что именно говорил…

– Че? – Мишка бросил на меня непонимающий взгляд. Я махнул рукой.

Это чувство в дальнейшем будет часто посещать меня, оно станет глубже и острее. Зверский голод, требующий постоянного движения дальше, мешающий насладиться моментом. Он будет гнать вперед и заставлять хвататься за новую цель, не успев порадоваться достижением предыдущей. Желудок этого зверя растянется до невероятных размеров, постоянно требуя новой и более питательной пищи. Это чем-то сродни жажде власти и денег. Когда кажется, что все достигнуто, завоевано, украдено, все враги убиты, где-то внизу живота начинает ныть и сосать твой личный маленький дракон, помогая тебе найти новую мишень и вцепиться в нее когтями. И ты понимаешь, что это уже не способ выживания, это – спорт. И ты находишь себе новых врагов, если таковые имеются, а если их нет, то со временем лучшими врагами станут лучшие друзья, вы уж мне поверьте. Ты тонешь в этой массе желаний, рвешься к каким-то призрачным целям, пока не осознаешь страшный факт – ни цели, ни желаний у тебя давно нет, ты боишься остановиться и оглянуться назад, потому что, скорее всего, самое главное ты давно пропустил, пробежал мимо, глядя только вперед, пролетел на полных парах, влекомый этим неутолимым голодом. А настоящая твоя жизнь, твоя судьба, так и осталась где-то позади стоять на забытом полустанке твоих бесконечных дорог, в недорогом пальто и размазанной по заплаканному лицу косметике. Она не окликнула, не побежала следом, она отнеслась ко всему с пониманием: «У него куча важных дел, куда ему до меня?» Какие важные дела заставляют нас отказываться от самого ценного в нашей жизни? Почему нам никогда не хватает времени на те вещи, о которых мы будем вспоминать перед смертью как о самых восхитительных мгновениях нашего бытия. Куда ты бежишь? Хоть иногда притормози, пройдись по своей быстротечной дороге из желтого кирпича пешком. Ты удивишься, как много ты не замечал прежде, оно мелькало там, за окном, но из-за высокой скорости сливалось, замыливалось единым стремлением – вырваться вперед. Остановись, и ты увидишь, что годы делятся на месяцы, месяцы на недели, те, в свою очередь, на дни. Скажете, это очевидно? Но самое очевидное более всего неподвластно нашему пониманию, простые истины Земли даются не так просто, как кажется. Поэтому, поверьте, есть смысл ощутить, что при определенном отношении к жизни стрелки сбавляют свои обороты, замедляют свое движение, и река времени подхватывает тебя и медленно несет на своих неспешных руках; и дни тогда могут быть бесконечно долгими, и каждый из них оставит след не только морщинами на лице, но и приятными воспоминаниями в сердце. Для этого нужно немного. Притормозить. Притормозить. Притормозить.

Накоплю и уеду

– Алло, да… – Я сел на кровати и сразу вытянул из пачки сигарету. Последняя американская. Сделанные в России курить невозможно.

– Хорошо, скоро буду.

Бросил смартфон на кровать, закурил и подошел к окну. Из окна моей квартиры в Крылатском открывается прекрасный вид. Ничтожная компенсация за отвратительную жизнь. Что же я буду курить, пока моя машина ползет до офиса? И потом, пока водитель доедет до ларька… Почему наше правительство, которое так заботится о здоровье граждан и вечно запрещает им то пить, то курить, не может позаботиться о качестве сигарет?

По утрам мне всегда плохо. Я постоянно ворчу и возмущаюсь, не важно, по какому поводу. Не помню уже, когда я просыпался с улыбкой на лице, когда радовался тому, что начинается новый день. Я засыпаю уставшим и просыпаюсь изможденным, словно всю ночь напролет толкал свой камень в гору. Первым делом тянусь за сигаретой. И хотя во рту сохранилось устойчивое гадкое ощущение еще от вчерашних трех пачек, и курить особо не хочется, я сквозь кашель и отвращение поглощаю эту утреннюю порцию яда. От нее становится еще хуже, сразу хочется почистить зубы или хотя бы прополоскать рот. Это заставляет меня доползти до ванной и начать собирать себя по частям. Постепенно, штрих за штрихом, с помощью зубной щетки, холодной воды, триммера и расчески, в зеркале вместо изможденного и потасканного неудачника средних лет вырисовывается успешный, довольно молодой еще бизнесмен. Я несколько раз натягиваю на лицо улыбку, как бы проверяя ее на искренность, облачаюсь в костюм, проглатываю чашку кофе со второй сигаретой и выхожу из дома. Водитель ждет у подъезда. Я падаю на заднее сиденье, открываю окно и закуриваю. Пока мы расталкиваем автомобили в пробках, я привожу мысли в порядок и вспоминаю, кто я, куда еду и что мне надо сделать, чтобы еще немного заработать.

Я так и не выбрался из колеи. Не хватило смелости, удачи, воли или еще чего-то там. Был лишь один образ из прошлого, который время от времени настигал меня во сне и пытался напомнить о чем-то тайном, что я знал когда-то, вернуть меня на какой-то путь. Странно, что в роли ангела выступал именно этот человек, которого я не видел уже десятилетия, чекист, с которым судьба меня столкнула в начале девяностых. Почему-то подсознание выбрало именно его облик, но скорее всего, никакого потаенного смысла в этом нет, просто игра воображения. Да и со временем призрак Серого стал посещать меня все реже, он уже призывал меня к чему-то важному, большому, главному. Я воспринял это с облегчением, потому что в этих снах-видениях я неизменно тонул в вязкой мягкой субстанции, опознать которую мне никак не удавалось. И это странное болото не давало мне дотянуться до яркого холма, на котором восседал Серый и убивал меня правдой и непонятными аллегориями.

Помню, когда я вернулся в Москву, у меня был четкий план. Сперва куплю шикарный автомобиль, думал я, «Бентли», или «Мерседес» S-класса. Жилье для начала сниму, а там решим. Продам мамину квартиру. Мама. Она умерла, я так и не увидел ее перед смертью. Да и не звонил ей почти год до этого. Мне позвонил отец и сказал об этом, а еще о том, что она все завещала мне, и бросил трубку. Не хочу жить в квартире, где мы втроем ели жареную картошку и смеялись, лучше сниму чего-нибудь, а там решим. И в отпуск надо поехать. В Дубай.

Водитель так резко затормозил перед офисом, что я чуть не ударился головой о переднее кресло. Стряхнув с себя остаток сна и глупых воспоминаний, я натянул строгое, но счастливое лицо и легко выпорхнул из автомобиля. Охранник распахнул передо мной дверь, и понеслось. Здесь я забывался, это было мое царство, мой «Гугл». Я не успевал отдохнуть или пообедать. Перелетая от бухгалтерии к креативному отделу, от отдела продаж к дизайнерам, я погружался в состояние анабиоза. Я ходил, действовал, говорил что-то, просматривал и утверждал макеты, но это был словно и не я. Истинный я работал в это время калькулятором – считал, считал, считал: сколько еще в этом месяце я смогу положить в банковскую ячейку. Это было главной моей целью. Это был мой секрет, мой Золотой ключик, моя Прелесть… Это был мой путь на волю. Я мечтал о том, что когда-нибудь я перестану быть рабом лампы и снова обрету паруса. Словно чайка по имени Джонатан Ливингстон, я изменю привычную траекторию полета и, наконец, воспарю. Уеду куда-нибудь на Кубу или в Камбоджу. Я думал сначала, что для этого мне нужен миллион долларов. «Андрей накопит миллион, и улетит на Кубу он», – напевал я себе под нос в течение рабочего дня. Миллион я заработал, но он невероятно быстро испарился. Машина, аванс за квартиру, модные шмотки… Ладно, решил я, очевидно, что инфляция быстрее меня. Но я не сдамся без боя. Наверное, чтобы закрыть все вопросы, мне нужны пять миллионов. Но эта столь необходимая мне сумма никак не накапливалась. То я отправлялся на фестиваль рекламы в Ниццу с очередной секретаршей, то приобретал золотые «Ролексы», то уходил в загул на неделю. В общем, ячейка наполнялась медленно, а иногда и вовсе была пуста. И я по-прежнему находился в рабстве. Я не распоряжался собой, был рабом офиса, рабом Владимира – мужа Маши, рабом сигарет, виски, непрерывной череды покупок, необходимых для поддержания видимости шикарного существования. Эта иллюзия была мне необходима для того, чтобы зарабатывать больше денег, которые я спускал на эту иллюзию. Замкнутый круг, лабиринт тщеславия и жадности. Я стал рабом страха, что все это может закончиться в любой момент. Я боялся, что Владимира, мужа Маши, уволят из газовой компании или ему просто надоест поддерживать бизнес, и он закроет нашу креативную лавочку. Боялся, что ему изменит Маша, или они просто поссорятся, и он отнимет у нее игрушку. Боялся Маши, что она решит избавиться от меня, как неприятного и лишнего воспоминания, и возьмет на мое место кого-нибудь перспективнее. Мне казалось, что положение мое случайно и связано исключительно со стечением обстоятельств, и в любой момент меня выведут на чистую воду – придет какой-то взрослый дядя, возьмет меня за ухо и выгонит на улицу: «А ты кто такой? Пошел вон отсюда». Нельзя показывать свой страх. Нельзя допустить, чтобы хоть кто-то догадался о том, что происходит у меня внутри. Поэтому почти все силы я тратил на создание видимости невероятной легкости моего бытия, беззаботности и уверенности. И эта шизофрения съедала меня, лишала сна, поэтому до поздней ночи, а чаще – до раннего утра, я проводил время с водкой, виски и марихуаной. Они стали моими близкими и единственными друзьями, иногда нашу компанию разбавляла одна или несколько проституток, до секса доходило нечасто. И только под утро я забывался неспокойным сном, чтобы уже через пару часов очнуться от будильника или телефонного звонка и начать по кусочкам собирать себя для создания вышеперечисленных иллюзий.

Что стало с вдохновением? Оно покинуло меня. Я так сильно стал бояться допустить ошибку, что фантазия уже не летала, как прежде – свободно и нестандартно. Чтобы не допустить промах, я шел проверенными, банальными путями. Разрабатывая ту или иную рекламную кампанию, я пересматривал свои предыдущие работы и часто крал идеи у самого себя, а иногда открывал зарубежные каталоги или залезал в Интернет и заимствовал идею у талантливых коллег. Былые изящество и смелость предали меня, ушли к молодым и нищим. Я нанял несколько юных и креативных людей, которые часто мне помогали. Они не были закрепощены моими комплексами и фобиями, они не были привязаны к банковской ячейке, жили в удовольствие, вечера коротали вместе в боулинге или в барах, пили пиво, а потом возвращались в свои съемные «однушки» в Бибирево и любили друг друга до потери пульса, крепко засыпали в объятиях и приходили на работу веселые и отдохнувшие. Однажды вечером я присоединился к ним, но быстро почувствовал себя инородным телом. Мы отправились в клуб. Разговоры были какими-то пластмассовыми, анекдоты не смешными, было очевидно, что я им мешаю. Играл какой-то модный диджей, чья музыка меня не просто не трогала, а вызывала раздражение, я пошел к стойке бара, заказал виски. Как только я отошел, они словно проснулись, девушки начали весело смеяться и заигрывать с парнями, стали танцевать. Я расплатился за выпивку и незаметно покинул заведение. Больше я им не навязывал свое общество. Одному было проще. Сесть на диван, наполнить стакан самым простым «дьюарсом», забить папиросу, включить старую пластинку Наутилуса и улететь хотя бы мысленно в то время, когда все было куда проще, понятнее. Когда был выбор. Когда я мог кем-то стать. Кем-то, кто мне понравился бы, кем-то, кем я мог гордиться. Кем-то, кто был свободен, жил в залитой солнцем мансарде, любил и был любим. Маша. Первые годы мне было тяжело видеть ее так часто. Видеть и понимать, что она не моя и никогда моей не станет. Постоянно встречаться с живым напоминанием того, какой я идиот. Позже я научился прятать это чувство глубоко за цинизмом и рубцами на душе, которую я покрыл настолько толстой коркой, что ничто не могло отвлечь меня от главной цели. Пять миллионов. Еще немного. Еще чуть-чуть. С понедельника. Возьмусь за себя. Брошу пить, брошу курить, займусь спортом, снова начну читать книги. Перестану разбрасывать деньги по ветру и накоплю. Накоплю.

Тем более теперь, когда у меня появился этот странный клиент, когда работа по укреплению правильного имиджа Украины набирает обороты, а мои анонимные блогеры и ютуберы штампуют по сотне фейковых новостей ежедневно, цель еще ближе. Накоплю и уеду. Главное, не наследить. И не жадничать. Вовремя остановиться. Накоплю и уеду. Алкоголь расслаблял тело, трава расслабляла мозг, я успокаивался.

Кейс № 2. Вазген

Как ни странно, длинные, полные смысла дни в большинстве своем приходятся на детство и юность. Погоня за местом под солнцем еще не захватила неокрепший организм. Человек напоминает поезд, который аккуратно трогается от тупиковой платформы, медленно крадется мимо провожающих, выходит на простор, покидая пределы вокзала, и разгоняется-разгоняется, пока не приходит время сбавить ход, а потом и вовсе остановиться навсегда…

Перед нами, людьми, которым только исполнилось четырнадцать, подобных размышлений, жизненных тупиков и поводов вешать нос пока не появлялось, и даже щедрые на варианты направлений развилки наш экспресс проскакивал легко и без оглядки. Вскоре после нашего водочного триумфа мы, как обладатели ежедневно пополняющегося запаса водки, стали значимой частью жизни района, а взрослые пацаны приняли нас в свою компанию. Собирались, как правило, в детском саду вечером, пили, курили, трепались, пели песни под гитару или слушали музыку на кассетнике. Попса медленно поднимала свою мелированную голову, но предчувствие грядущей революции, нищета и предел терпения наполняли зрителями стадионы на концертах непричесанных музыкантов. Удивительно, но эти же люди, которые в косухах и банданах подпевали на стадионе Шевчуку «Еду я на Родину», позже, наладив быт и наевшись нефтедолларовых деликатесов, перейдут на спокойный мещанский телевизионный и музыкальный продукт, отвернувшись от протеста. «Пусть кричат «уродина», а она нам нравится…» Но до этого еще надо было дожить.

В дворовых компаниях, разумеется, вопрос «Откуда у таких шкетов, как вы, такое количество бухла?» время от времени всплывал. Но мы с Мишкой условились своих секретов не разглашать и в ответ лишь таинственно усмехались. Не забывали мы и про бабу Шуру и время от времени проводили рекламные рейды в среде местных алкашей. Через какое-то время нам даже пришлось прибегать к услугам нанятых «актеров», потому что наши физиономии в клиентской базе «Пьяного дворика» были уже основательно засвечены. Бизнес Александры Федоровны процветал, и она не только неукоснительно выполняла свои обязанности по нашему договору, но еще и часто давала премии, а также регулярно угощала меня чаем с пирожками или конфетами. Мишку она на порог не пускала, она его терпеть не могла и не скрывала этого, он платил ей взаимностью. Как ни странно, делу это нисколько не мешало, даже наоборот, прибавляло какой-то комический оттенок.

Как-то раз, когда я зашел за еженедельной зарплатой и был приглашен на чаепитие, баба Шура оказалась не одна. Надо сказать, что и «бабой Шурой» в этот вечер ее как-то назвать язык не поворачивался. На ней было красивое синее платье, оказалось, что там даже фигура присутствует, и талия на месте, и грудь «ого-го». Привычные рваные тапочки сменили вполне приличные туфли, платок пропал, обнаружились волнистые волосы, собранные в аккуратный пучок, косметика аккуратно прошлась по лицу, брови подчеркнуты, губы подкрашены, глаза веселые. Картину венчали напоминающие люстры огромные, сразу видно – старинные, серьги в ушах. Я не стал отказываться от приглашения, потому что мне было чертовски любопытно, что случилось с нашей «бабушкой» и чем вызваны такие метаморфозы. Причина сидела за столом в комнате, которая, кстати, тоже сильно преобразилась. Кровать в углу была аккуратно прибрана, подушки в белых наволочках были сложены в почти стройную пирамиду. Было очевидно, что в комнате прошла влажная уборка с проветриванием, пахло приятно духами и цветами, огромными красными розами, стоящими на столе в красивой вазе. Привычную, прожженную горячими кастрюлями клеенку сменила нарядная скатерть, кроме традиционных чайника и вазы с конфетами на столе разлеглись соленья, во главе царствовал салат оливье; горячая отварная картошка и сметана рядом с ней вызывали слюноотделение, потом взгляд скользил по аппетитным котлетам, которые расположились рядом с запотевшей бутылкой водки, возвышавшейся над этим невиданным для тех лет столом. Гость, увидев меня, широко улыбнулся, сверкнув сразу несколькими золотыми коронками.

– Проходи, дорогой! – Армянин лет шестидесяти бодро встал, придвинул третий стул и протянул руку: – Вазген.

Рука у него была большая и сильная, это чувствовалось, хотя он и не стремился показать свою мощь, сжимая руку собеседнику, как это часто делают закомплексованные люди. Напротив, он взял мою ладонь бережно, словно боялся сломать. Для своих лет он выглядел очень хорошо, подтянуто, имел небольшой животик, был аккуратно одет – пиджачок висел на спинке стула, подтяжки не давали упасть раньше времени брюкам… Свидание. Я улыбнулся.

– Андрей, – представился и я.

– Выпейте, Андрей, – Вазген наполнил три рюмки, мы чокнулись и под громкое вазгеновское «За здоровье!» выпили… Я впервые пил водку ледяной да из холодной рюмки. Это были совсем другие ощущения, надо сказать. Вазген протянул мне огурчик, я благодарно кивнул и захрустел закуской, Александра Федоровна накладывала мне салат, а Вазген снова наполнил емкости:

– Мне Сашечка, – говорил Вазген с акцентом, но достаточно грамотно и прибегал к вычурным литературным оборотам, что в сочетании звучало достаточно забавно и обаятельно. Позже выяснилось, что до перестройки Вазген работал учителем русского языка и литературы в Ереване. – Царь-птица моя, рассказала, как вы, Андрей, привнесли в ее темное царство луч надежды и помогли подняться на новые высоты распространения ее вкуснейшего зелья. Выпьем, Андрюша, за ваши дела. Все проходит, дела остаются. Вы помогли хорошему человеку, когда-нибудь это бумерангом вернется к тебе, дорогой! – Вазген постоянно скакал с «вы» на «ты». Мы выпили, закусили, тепло разлилось по жилам, стало хорошо и уютно.

– И я, дорогой, хочу тебе приятно сделать! У меня бизнес, как теперь говорят… – Вазген ухватил большую картофелину и аппетитно отправил в рот, – на Тишинском рынке. Несколько ларьков, магазинов… Есть обувной магазин. Там окно старое, некрасивое такое окно. В него ничего не видно, из него ничего не видно, хочу там плакат повесить какой-нибудь. Так, для красоты. Бизнес и так хорошо идет, хочется эстетического удовлетворения, что-то веселое, может… Ты мне нарисуй и напиши что-то!

– Спасибо большое за предложение, но я как-то рисовать… не очень.

– Ты не спеши, дорогой, приходи завтра на рынок, окно посмотри, нарисуешь, сочинишь – сто долларов тебе заплачу, просто потому что ты человек хороший, – тут Вазген покосился на «Сашечку», проверяя произвел ли эффект своей щедростью. Удовлетворенный результатом, вернулся ко мне: – Ну, а справишься, подумаем, что еще можно этакого пофантазировать, хозяин рынка мой хороший друг… Давайте выпьем за друзей!

Я пробирался, пошатываясь, сквозь ночные августовские запахи, напевая что-то из «Воскресения», тянул заграничную «Магну» и думал о том, что пора бы поразмыслить, чем заниматься по жизни, какой работе себя посвятить. Рассуждал о том, что мои рекламные махинации приносят не только доход, но и удовольствие, о том, что никогда еще не видел сто долларов, и о том, как их потрачу. Куплю себе магнитофон… «Зееееркало мииира…» – почти в голос пел я. Нет, отложу, начну копить на что-нибудь, на мотоцикл… Нет, лучше маме что-нибудь куплю… Или так – и маме что-то, и магнитофон себе…

– Эй, у тебя закурить есть? – прервал мои размышления тонкий ломающийся голосок. В размышлениях о прекрасном будущем я не заметил внушительную компанию, которая шла мне навстречу по Ленинградскому проспекту. Типичные гопники, лет по двенадцать-тринадцать, каждый ниже меня на голову, но человек десять. Бритые головы, широкие клетчатые штаны. Словно стая шакалов рыскали такие отряды по московским улицам в поисках таких одиночек, как я. Особенно непросто приходилось любителям рок-музыки, причастность к коим во мне выдавали кожанка и бандана… Опьянение, которое еще минуту назад доставляло мне радость, превратилось в тяжелое бремя. Они подошли вплотную, окружили, бежать назад было поздно.

– Не курю, – процедил я в ответ сквозь зубы и потушил сигарету о лицо ближайшего любера.

Горький и богатый опыт таких встреч подсказывал: только инициатива и наглость могут тебе помочь в подобных ситуациях. Эти подонки рассчитывают всегда на то, что застанут вас врасплох. Нормальный человек не готов к таким обстоятельствам. Выбрав самого здорового, я нанес ему удар кулаком в челюсть, махнул ногой (как Брюс Ли!) и, заставив этим нелепым жестом толпу сделать шаг назад, побежал. Причем побежал вперед, напролом. Все сработало, я повел себя настолько нестандартно, что они опешили. Протаранив строй, я вырвался на оперативный простор и помчался что было сил. Я этот район знаю как свои пять пальцев, и, конечно, найду, где укрыться. Оглянулся назад – бегут сволочи, снова смотрю вперед, ах ты… Какой-то урод, предположительно, из этой самой компании, когда шел мне навстречу, опрокинул мусорный бак прямо на тротуар, об него-то я и споткнулся… лечу… падаю… обдираю ладони об асфальт… молниеносно поднимаюсь… бегу… сзади дыхание… чувствую удар по ногам, снова падаю, группируюсь, закрываю лицо руками, прижимаю колени к животу… начинают бить ногами… Расчета на милицию, конечно, нет… Больно. Если бы изначально не сопротивлялся, побили бы, ограбили и отпустили, а теперь и убить могут… Больно… Чья-то нога пробила мои ладони и ботинок врезался в нос, потекла соленая горячая жидкость… Подкрался туман, сквозь который я услышал рев двигателей…

– Живой?

– Хрен его знает. Посмотри.

Меня аккуратно перевернули на спину, я попытался открыть глаза, все закружилось, открыл один, сфокусировал зрение. Надо мной склонился бородатый мужик, в кожаной куртке, бандане, остальное я разобрать не смог, кажется, получил сотрясение мозга.

– Ты как? – Мужик начал аккуратно трогать мои руки и ноги. – Кости вроде целы. Покажи лицо.

– А вы что, доктор? – прошепелявил я и сплюнул сгусток крови. Нижняя губа к тому моменту серьезно распухла.

– Ага, – хохотнул кто-то на заднем плане, – хирург.

Я почувствовал пальцы на своем лице.

– Вроде и тут все норм. Попробуй встать.

– Мне уже лучше. Я тут рядом живу. – Мне действительно становилось легче, я сел на бордюр и, прищурившись, пытался оценить обстановку.

– Гопники в конец оборзели, – бородатый сплюнул. – Пора очистить город от них, особенно Парк Горького… Игорь, довези парня до дома, только нежно, а мы посмотрим, может, еще кто по округе шастает.

Видеть нормально я еще не мог, но, судя по звукам заведенных моторов, мотоциклов двадцать рядом стояло точно. Через мгновение они умчались, а мы остались вдвоем с Игорем, который заботливо меня, как слепого котенка, посадил на мотоцикл и довез до дома, ехать было недалеко, минуту буквально. Прищурив один глаз, смог прочитать эмблему на спине у мотоциклиста: «Ночные Волки Москвы».

Я слез с мотоцикла у своего подъезда.

– Ты это… Лучше утром к врачу все-таки сходи! – бросил на прощание Игорь и умчался догонять своих. Воцарилась полная тишина, разве что голова гудела, но слышно это было одному лишь мне…

– Классный денек, – мой голос в тишине прозвучал гулко и странно.

– Нагулялся? – спросил себя я.

– Нагулялся, – ответил я себе.

Тихо пробравшись в свою комнату, минуя ванную и укрывшись под одеялом, я сочинил первые в своей жизни стихи:

Чертополох цепляет лихо

Штанину правую мою.

Но я молчу, блин… Надо тихо

Пробраться в комнату свою…

Оседлав впервые в жизни сомнительную рифму, я, окровавленный, но довольный, уснул.

Проснулся я рано, от головной боли, но еще долго не вылезал из-под одеяла, прислушиваясь к звукам в квартире, выжидая момент, когда родители уйдут на работу. Разок дверь в мою комнату приоткрылась, и я услышал, как мама шепнула отцу: «Еще спит». Вскоре хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась тишина. Я наконец смог выбраться из укрытия и дохромать до ванной. Осмотрел отражение, остался доволен; кроме нескольких синяков, подбитого глаза и разбитой губы сильных повреждений не обнаружил… Горячий душ обжигал царапины и ссадины, пришлось сделать воду попрохладнее.

Чертополох цепляет лихо

Штанину правую мою.

Но я молчу, блин… Надо тихо

Пробраться в комнату свою… —

продекламировал я, вытирая волосы полотенцем, и в голос захохотал. Я вспомнил лицо отморозка, которому я прижег щеку окурком, погоню, и мне стало почему-то безумно весело. Остро, буквально перцем на разбитых губах, я ощутил вкус жизни, почувствовал, как я молод, поверил в свои силы, которым, как казалось в эту секунду, нет предела… Нарисовать плакат? Сочинить стихи? Да без проблем! Легко! Где тут завалялись мои мольберт, холст и краски?..

Мишка, разумеется, пошел на рынок со мной. Во-первых, он не мог отказаться от удовольствия время от времени любоваться моей разбитой физиономией и громко ржать. Во-вторых, он был уверен, что мне нужна охрана, потому что Тишинский рынок находился в Пресненском районе, а мы жили во Фрунзенском. А фрунзенские и пресненские любили друг друга, как кошка собаку, мотыль рыбу и Сталин Троцкого, вместе взятые. Я спорить с Михой не стал, тем более мне и вправду была нужна поддержка, хотя бы моральная.

– Скажите, Киса, как художник художнику, – спросил я Мишку на подходе к Тишинской площади, – вы рисовать умеете?

– Не-а, – Мишка ободряюще похлопал меня по спине, попав, разумеется, по самому больному месту. – А вот ты, сын мой, все сможешь, я в тебя верю!

Тишинский рынок тех лет был прекрасен, он напоминал старинный буфет с бесчисленным количеством откидных полочек и выдвижных ящичков. Это вам не современные торговые комплексы и универмаги, в которых пахнет духами и наценкой на товары в четыреста процентов. Попадая сюда, я всегда вспоминал свою любимую в детстве книжку Соловьева про Ходжу Насреддина. Невероятная толчея, словно на восточном базаре, суматоха, шум… Непроходимая, бесконечная людская пробка, преодолеть которую можно, только ловко орудуя локтями и время от времени проскальзывая в появляющиеся просветы боком. Здесь можно было купить все, что угодно – от старого потертого левого сапога до огромной коллекции виниловых пластинок. Вдоль узких улочек, покосившихся лавок стояли деревянные ящики, покрытые газетками, на которых был разложен товар. Кто-то размахивал почти новым пиджаком, кто-то орал «Портсигар, парень, купи, ручная работа!» – ты отмахиваешься, но уже через секунду попадаешь под артиллерийский обстрел полногрудой краснощекой девицы: «Пирожки! С каааартооошкой!!! С кааааапууустооой!!! С яблоками!» Семечки, колбаса, семиструнная гитара, старая радиола, переснятые с плакатов фотографии Вячеслава Бутусова, Юрия Шевчука и голой Саманты Фокс, самоучитель по карате, шариковая ручка с порнослайдами, старая шинель, ордена и медали… Торговаться можно и нужно было до посинения. Люди, которые приносили сюда вещи, конечно же, хотели продать подороже, но главное – они хотели просто продать. Им нужны были деньги, чтобы купить еду.

В такой давке необходимо было оставаться предельно внимательным и следить за своими карманами, сумками – часы, бумажники… Все это, как по волшебству, пропадало и молниеносно появлялось на прилавках здесь же.

Преодолев соблазн купить что-то ненужное, отдавив ноги нескольким встречным, получив пару ощутимых толчков локтями в бок и сорвав голос вопросом «Подскажите, а где обувной магазин Вазгена?», мы наконец добрались до цели. С трудом отворив старинную дверь и спустившись на пару ступенек, мы почувствовали острый контраст с переполненной и шумной улицей. Здесь было очень тихо, сыро и… пусто. На улицу полуслепым глазом смотрело единственное, покрытое толстым слоем пыли и грязи окно. Видимо, то самое, которое нам предстояло облагородить. Обуви на прилавках почти не было – несколько странных и не очень свежих на вид мужских туфель, покупателей тоже не было видно, в комнате мы находились, как сперва показалось, совершенно одни. Продавец, как оказалось, в наличии имелся, просто в углу, где он сидел на высоком деревянном табурете, было так темно, что не привыкшим еще к полутьме глазам было трудно его разглядеть. Зато тот, казалось, рассматривал нас весьма внимательно.

– Добрый день, а Вазгена можно увидеть? – Я сделал пару шагов к фигуре в углу.

– Какой такой Вазген-Мазген? – с кавказским акцентом спросила фигура. – Ботинки будешь покупать? Нет? Тогда иди, парень!

– Слышь ты, чучело! – вступил в беседу мой интеллигентный друг Миха. – Я тебе сейчас ботинок в жопу засуну. У нас встреча с Вазгеном назначена!

Мишка, парень физически развитый и не обделенный наглостью, решительно двинулся в сторону хамоватого продавца. Тот вскочил с табуретки и щелкнул чем-то железным, оказалось, что у него в руках обрез. Мишка встал как вкопанный.

– Э, ты чего такой грубый, а? – продавец подошел ближе к Михе. – Ты Андрей, что ли?

– Я Андрей, – мне показалось, что пора выйти из тени.

– Ну так а что молчишь! Вазген сказал, придет парень, Андреем зовут, а вас двое, откуда мне знать, кто вы! А это кто?

– Мой партнер. Михаил.

– Ладно. – Вооруженный армянин неприязненно оглядел Миху. Похоже, я был единственным человеком на свете, который сумел разглядеть в нем что-то хорошее. – Проходите.

Мы осмотрелись. Куда здесь проходить? В комнате не было ни дверей, ни проходов. Грозный привратник перехватил наши недоуменные взгляды и ткнул стволом в сторону древней ширмы, стоящей в углу. За ней оказалась низкая дверь, чтобы в нее войти пришлось пригнуться. Едва ли мы могли предположить, что за ней скрывается большое, достаточно светлое помещение. В ноздри сразу ударил запах табачного дыма, который кружил по залу и застревал где-то под потолком, образуя подобие грозовой тучи. В комнате было людно и шумно. Человек пятьдесят пестрых и несовместимых на первый взгляд персонажей разных национальностей, возрастов и явно разного достатка… играли. Почти все пространство помещения занимали четыре игровых стола, вокруг которых и собрались посетители. На двух столах царствовала рулетка, шарики отплясывали по крутящемуся потертому диску и замирали под возмущенные или радостные крики «азартных Парамош». Дилер хладнокровно озвучивал выпавшее число и сгребал фишки со стола. Третий стол был отдан «блэк-джеку», за четвертым игроки пытались обогатиться с помощью покера. Все это сопровождалось восклицаниями, матом и смехом. У стен было расставлено несколько «одноруких бандитов». У каждого игрового автомата стояла небольшая толпа, играл только один, а остальные либо ждали своей очереди, либо активно сопереживали происходящему. Время от времени вишенки на кругах выстраивались в линию, и общий гам разбавлял звон выигранных жетонов.

Прямо на пороге комнаты нас встретил здоровый детина, промычавший что-то среднее между «Куда?» и «Кто?». «Мы к Вазгену» – опередил я готового сдерзить Мишку, и громила провел нас в дальний угол подпольного казино, где скрывалась еще одна дверь, возле которой стоял такой же огромный, облаченный в спортивный костюм «адидас» верзила.

– К Вазгену, – коротко сообщил наш провожатый и вернулся в исходную точку, а перед нами распахнулась новая дверь, которая закрылась сразу, как мы вошли.

Коморка, в которой мы оказались, походила на кабинет какого-то профессора или даже детектива из английского романа. Большой книжный шкаф, тяжелый дубовый стол, сердцевина которого обтянута зеленой тканью, огромные напольные часы, на стене почему-то висел портрет Сталина. За столом сидели Вазген и какой-то его соотечественник, они играли в нарды, Вазген курил сигару.

– А! Андрюша! – Вазген широко улыбнулся. – Проходи, дорогой!

Мы шагнули навстречу распахнутым объятиям, я представил Мишку. Партнер Вазгена по игре даже не повернулся в нашу сторону. Он только что бросил кубики и внимательно изучал игровое поле.

– Понимаешь, дорогой, – Вазген протянул мне сигару, я отказался, чем тут же воспользовался Мишка и схватил коричневую ракету из рук хозяина. – Ты же умный парень? – Вазген сделал паузу, чтобы я успел кивнуть, а Мишка прикурить сигару от любезно поднесенной спички. – Вот и мне так кажется. Ты понимаешь, о чем лучше никому не говорить. А? – Я снова кивнул. – В общем, мне этот обувной магазин, как корове балалайка, но я люблю, чтобы все было красиво. Очень тебя прошу, постарайся. Я буду доволен, ты будешь доволен. А самое главное, – Вазген мне подмигнул, – Сашечка будет довольна. А она в тебе души не чает.

Мишка к этому моменту сделал уже достаточно затяжек для того, чтобы начать шататься.

– Сделаем в лучшем виде, шеф, не сомневайтесь. – Ему явно было нехорошо.

– Э, мальчик, не надо в себя, – Вазген поморщился, словно жалея, что перевел хорошую сигару напрасно, и повернулся ко мне: – Сделай красиво, Андрей, сроку тебе три дня! Пока, дорогой!

Вазген нежно сжал своей огромной ручищей мою ладонь и похлопал по спине, подтолкнув к выходу. Разговор был окончен. Я даже не успел что-то возра-зить и понять, как мы с Мишкой, проскользнув через игорную зону, снова оказались в тишине обувного магазина. Армянин смотрел на нас все так же недобро. Мишку шатало от выкуренной взатяжку сигары. Я подошел к окну, достал из кармана одолженную у отца (разумеется, без его ведома) рулетку и измерил окно.

– В этом деле главное – точность! – Опьяневший от сигары Миха с видом знатока комментировал происходящее для абрека. – Как говорит одна моя знакомая: «Лучше медленнее, чем не туда!» Казалось бы, сантиметр туда-сюда, а в итоге такая погрешность может привести к катастрофе! Вот, недавно мы выполняли серьезный заказ для правительства Москвы…

– Пойдем, – перебил я Миху, спешно закончив измерять. Мы вынырнули из лавки в бурлящий поток Тишинского рынка и стали осматривать витрину снаружи. Точнее, я стал. Мишку рвало прямо на мостовую.

– Какая гадость… – промычал он, отдышавшись и приблизившись ко мне, я сделал шаг в сторону, стоять рядом было непросто.

– Согласен, – ответил я. И ответ этот относился и к состоянию моего друга, и к опустившейся на мои плечи задаче…

Мишка быстро свинтил по каким-то своим очень важным делам, оставив меня в одиночестве размышлять над судьбой никому не нужной витрины. Бросив вслед: «Я в тебя верю», – он грациозно вскочил в пятый троллейбус, а я зашагал по Садовому кольцу в сторону Смоленки. Не могу и никогда не мог размышлять, сидя на месте. Я называл это «думать ногами». Идти куда глаза глядят по Москве, заходить в кривые переулки, нырять в темные подворотни, упираться в тупики и интуитивно находить выход. Причем сознание в этот момент даже не фиксирует окружающее, не контролирует маршрут, оно полностью сосредоточено на проблеме, которую необходимо решить. Сотни возможных вариантов решения той или иной задачи. И когда выход обнаруживается, ты словно просыпаешься, оглядываешься по сторонам: вон куда меня занесло.

Очнулся я на Арбате. А выход так и не был найден. Рисовать я не умею. А результат обязательно должен понравиться заказчику. А если не понравится… Об этом даже думать не хотелось. Знакомых художников у меня тоже не было. А если б и были… Что нарисовать на витрине? Ботинок? А как подписать? «В ногах правды нет»? «Оставь след в истории. Обувь от Вазгена»? «Зачем тебе Армани, когда в Москве армяне»? «Ботинком ты проломишь даже стену, когда его ты купишь у Вазгена!» Перебирая эти идиотские варианты, я шлялся по Арбату, разглядывая ларьки, предлагающие самый широкий выбор матрешек. В большинстве своем они олицетворяли Михаила Сергеевича Горбачева, в котором были спрятаны остальные, уже покинувшие этот мир, лидеры нашей страны, где-то в глубине, самый маленький, таился Ленин. Я ненадолго замер у Вахтанговского театра, где толпу зевак собрали мужики, поочередно рассказывающие политические анекдоты. После выступления юморист обходил толпу с кепкой, собирая мелочь, а его место занимал следующий. Двинулся дальше в сторону Бульварного кольца, мимо нищенок, сидящих в грязи на кусках картонных коробок, отбивающих поклоны, касаясь лбом тротуара, мимо художников, предлагающих за десять минут нарисовать твой шарж. На витрине этих арбатских деятелей искусств были выставлены нарисованные ими портреты голливудских и отечественных звезд. Неужели наши люди настолько наивны и верят в то, что эти персоны лично позировали этим Мазюкиным? Редкое исключение составляли пошлые арбатские зарисовки. Главным же трендом были портреты вождей. Скучные, бездарные, часто издевательские. Почти семьдесят лет касаться этих святых ликов было позволено только избранным, прошедшим все проверочные комиссии, художникам с большой буквы «Х», людям с незапятнанной репутацией и правильной биографией. Теперь же сундук Пандоры открылся, каждый желающий мог отбить чечетку на некогда священном и неприкасаемом лике без страха оказаться в подвале на Лубянке. В основном, все это было достаточно тоскливо и шаблонно. Однако попадались и интересные образцы. И с точки зрения выбора персонажей, и с точки зрения художественного решения. Мой взгляд перехватила целая армия Хрущевых. Никита Сергеевич представал перед праздно шатающейся публикой в разных и совершенно необычных обстоятельствах. Почти всюду его сопровождала кукуруза. Вот Хрущев на пленуме ЦК КПСС, толкает речь с трибуны, а все деятели ЦК позади чертовски напоминают собой кукурузу. Кукурузоголовые зрители в первых рядах аплодируют стоя. Вот Хрущев в женском платье, нежно облизывает кукурузу напомаженными губами… Гадость. Но внимание мое привлекли не столько сюжеты, сколь их воплощение. Стиль художника ярко выделялся из всего потока изобразительного искусства, представленного тут. Яркие краски, наглые образы, карикатурные, но достаточно реалистичные. При этом на каждой картине весьма большое внимание было уделено мелочам. Фантастические почти мелодии, сродни Босху и Дали, занимали второй план каждой картинки. Меня осенило. Глазами я попытался угадать автора этих «шедевров». На складном табурете, какие часто мужики берут с собой на рыбалку, у крайней картинки сидела молоденькая девушка, лет шестнадцати. Видимо, дочка художника или просто нанятый продавец невзрачного вида, в мальчуковых брюках и клетчатой рубашке.

– Почем опиум для народа? – весело и вполне доброжелательно обратился я к ней.

– Двадцать за штуку, – мрачно ответила продавщица, из чего стало ясно, что торговля идет не очень. Она с вызовом глянула на меня из-под русой челки, которая составляла самую длинную часть ее, в принципе, мужской стрижки.

– Двадцать рублей? За это? Ничего себе!

– Щас, разбежался, – девчонка достала пачку «Беломора» и аккуратно, чтобы не растерять табак, выудила папиросу, – двадцать долларов.

– Хм. А кто автор этих… – я пытался подобрать верное слово, – шедевров?

– А тебе какое дело? Хочешь купить – покупай, только что-то мне подсказывает, что у тебя денег нет.

– А что, если я хочу сделать заказ? На заказ ваш художник работает?

Девушка закурила папиросу и посмотрела на меня испытующе. Было видно, что я не вызываю у нее никакого доверия, и ее переполняет желание меня послать. Но туманная перспектива возможного заработка победила.

– На заказ дороже…

– Сколько?

– Тридцать.

– Пфффф, – с видом знатока поморщился я, – двадцать пять максимум.

– За двадцать пять сам рисуй. – Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

– Ну ладно, пойду у соседей твоих спрошу, – равнодушно сказал я и решительно двинулся прочь.

– Ну хорошо! Двадцать пять, – врезалось в мою спину, – что рисовать-то?

Я развернулся и, не в силах скрыть улыбку, спросил:

– Может, двадцать?

– Иди ты в жопу!

– Листок и чем записать есть? – спросил я примирительным тоном.

– Ты совсем тупой, что ли? – не зло ответила она вопросом на вопрос. И я рассмеялся. Вокруг нее в огромном количестве были разложены листы бумаги, краски и карандаши. Она протянула мне карандаш и клочок бумаги. Я написал на нем размеры окна и протянул обратно.

– Картина мне нужна через два дня, и там еще будет надпись, дай мне номер телефона, я тебе вечером позвоню, скажу, что надо рисовать и написать.

Получив номер и узнав имя, я двинулся к станции метро «Арбатская», чтобы побыстрее добраться до дома и приступить к сочинительству. Обернувшись, я увидел, как к Маше, так ее звали, подошла какая-то тучная мамаша с отпрыском и попросила, видимо, его нарисовать. Усадив чадо на деревянный ящик, пацанка взяла в руки карандаш и планшет с бумагой. Черт побери, это ведь ее картины…

Было раннее утро понедельника. Тишинский рынок только начинал наполняться первыми продавцами и посетителями. Они не спеша доставали из потайных мест свои коробки, расстилали на них вчерашние газеты, раскладывали товар. Кое-где еще мели окурки и грязь зазевавшиеся дворники. Мы с Вазгеном стояли напротив витрины. Он молча, уперев свои сильные руки в свои пышные бочка, разглядывал результаты моих трудов. Я пытался по выражению на его лице понять – нравится или нет. Стекло витрины было чистым, я пришел в семь утра и тщательно его вымыл. Всю площадь окна занимало крупное художественное полотно, на котором Мария изобразила Никиту Сергеевича Хрущева в тот самый момент, когда двенадцатого октября тысяча девятьсот шестидесятого года на пятнадцатой Генеральной Ассамблее ООН он пытался сорвать обсуждение «венгерского вопроса», стуча ботинком по столу. При этом, центром композиции стал, как и задумывалось, не Генеральный секретарь, а именно предмет в его мозолистой руке. Снизу красивым шрифтом были выведены строчки:

Когда бы я остался без ноги

И без второй остался, может статься,

Я все же у Вазгена сапоги

Купил бы, чтобы просто любоваться!

Вазген отходил на другую сторону улицы, подходил ближе, нагибался, приседал на корточки, делал вид, что просто идет мимо, и как бы случайно смотрит на витрину. Наконец, он повернулся ко мне с самым серьезным видом и сказал: «А ну-ка, пойдем». Мне даже не по себе стало как-то. Я проследовал за ним в полумрак магазина. Бессменный сторож встал и проводил нас взглядом. Мы прошли через пустой зал казино. Только за одним из автоматов сидел одинокий игрок, причем видно было, что со вчерашнего дня, и кидал жетон за жетоном в беспощадную и бездушную машину, настроенную умелым механиком так, чтобы клиент был обманут временным успехом, а после спустил всю налич– ность.

В кабинете Вазген указал мне на стул, на котором три дня назад сидел его партнер по нардам, а сам опустился в большое кожаное кресло напротив. Он выдвинул ящик и достал оттуда стодолларовую купюру.

– Молодец, Андрей! – Армянин протянул мне деньги, я выдохнул с облегчением и взял. – Это тебе за то, что ты выполнил работу! – Его рука еще раз нырнула в ящик и достала брата-близнеца предыдущей: – А это тебе за то, что сделал работу от души, от сердца!

Негр-бомж

Этот день ничем не отличался от сотни других. Вместо утренней пробежки по лесу – пробежка по офису. Здесь утвердил новую версию рекламного макета, там подписал заявление на отпуск. Поймал в курилке Костика – главного креативщика по украинскому вопросу.

– Что сегодня на завтрак?

– Доброе утро, Андрей Константинович, – Костик был явно доволен собой. – Сегодня – ржака редкостная. Приготовили целую серию мемов с Януковичем и золотым батоном. Думаю, к вечеру разойдется миллионами.

– Так держать, молодцы!

– Андрей Константинович, – по дороге к кабинету меня перехватила менеджер по продажам Таня, – вас ждут.

– Кто ждет? – Глубокое декольте сотрудницы мешало смотреть ей в глаза.

– Директор по маркетингу сети супермаркетов «Грош». Вы же сами назначили встречу на это время.

– О’кей, давай поговорим. – Я резко сменил курс и двинулся в сторону переговорки, Таня семенила рядом и с каждым ее подпрыгивающим шагом декольте становилось еще заманчивее. – Какие вводные?

– Они как раз выбирают рекламное агентство на следующий год, бюджет не раскрывают, но, судя по всему, серьезный.

– Что мы им предложили?

– Стандартный набор: наружка, ящик, немного радио и Интернет. Но они хотят какой-то специальный проект. Судя по всему, мы у них не единственные. Они встречались еще с тремя агентствами, я точно знаю.

– Тендер?

– Угу.

Терпеть этого не могу. Бесперспективные переговоры. Капризный клиент, который ходит по агентствам, изображает активность, списывает на представительские цели кругленькие суммы, проедает их в дорогих ресторанах, создает видимость тендера, а договор заключит в итоге с каким-то тупым конкурентом, который предложит максимальный откат.

Мы вошли в переговорную комнату. Директор по маркетингу сети магазинов «Грош» встал и, неискренне улыбаясь, протянул мне руку, я ответил ему тем же. Сели, обменялись визитками и пресными, ничего не значащими комплиментами.

– Мне Таня сказала, что вам интересен специальный проект?

– Нам нужно что-то особенное. Ролики, щиты, макеты в прессе… Надоело это все. Хотелось бы какой-то яркой креативной идеи. У нас есть договоренность с Мисс Столица прошлого года. Хотели бы ее привлечь к рекламной кампании… Может, фотосессию в магазине, на фоне прилавков. Или какую-нибудь благотворительную акцию во имя спасения животных…

Все было еще хуже, чем я предполагал до начала нашего разговора. Очевидно, что на договор с некой красавицей мой собеседник собирался списать кругленькую сумму. К тому же наверняка та обладала богатым любовником, с которого за раскрутку нимфы он намеревался тоже вытрясти денег, а может, он и сам ее… А еще он получит откат с рекламного агентства. Тройной тулуп.

– Темнокожий бомж, – сказал я, глядя в глаза директору и закурил. Получить заказ у такого бесперспективного клиента можно было, лишь введя его в состояние шока и вытащив джокера из рукава. У меня таких всегда было несколько про запас.

– Простите? – Лицо собеседника отразило недоумение. Я не спеша раскуривал сигарету, ровно столько, чтобы человек напротив не лопнул от негодования, решив, что это я его так назвал.

– Вам нужен темнокожий бомж. Он попытается украсть из вашего магазина буханку хлеба, а охранник его жестоко изобьет и сдаст в полицию. Об этом напишут все. Эффект будет круче, чем от месячной кампании на Центральном телевидении.

– А почему темнокожий? – Заказчик начинал злиться, ему казалось, что я издеваюсь над ним. – Вам не кажется, что это перебор?

– Инфляция. Мы живем в страшное время – время инфляции.

– Инфляции чего?

– Инфляции всего. Деньги, время, человек. Все мельчает и обесценивается, пружина сжимается все сильнее, для достижения любой цели нужно прыгать все выше. Информация, как и все остальное, подверглась этому беспощадному процессу. Когда-то новости долетали до нас вместе с гонцами и могли распространяться месяцами. Телеграф и телефон позволили нам засорять мозги ежедневно. Радио и телевидение открыли возможность обновлять информационное поле каждый час. Интернет свел этот процесс к секундам, уменьшив объем информации, который способен воспринять наш мозг до минимума. Яркое короткое сообщение, которое может зацепить – вот, что нужно сегодня. Люди читают заголовки, но не вникают в суть статьи. Необходимо что-то странное, что подхватят и растиражируют все. История, которая сможет иметь развитие и жить несколько дней. Удивлять становится все труднее и труднее с каждым днем. Сто лет назад мужчины мастурбировали на едва обнаженную грудь, сегодня их не возбуждает самое откровенное порно. Поэтому еще год назад я бы сказал просто: «Вам нужен бомж». Но время летит неумолимо, а потому вам нужен именно темнокожий бомж, который попытается украсть батон хлеба, но будет жестоко избит и передан полиции. Охранника вы уволите, штраф заплатите, и через какое-то время эта история забудется, ее негативный отблеск канет в Лету. Но название вашей торговой сети будут мусолить все издания и телеканалы в течение нескольких дней, оно крепко осядет в головах обывателей.

– Негр? – маркетолог усмехнулся и посмотрел на сидящую рядом со мной Таню. – Бомж?

– Темнокожий бомж, – поправил я гостя.

– Та-ак… Ну, хорошо… Мы подумаем над вашим предложением, – потенциальный заказчик встал и протянул руку, я сделал то же самое, – будем на связи.

Когда он вышел из переговорки, я повернулся к Татьяне:

– Догони его и скажи, что мы дадим ему наш максимальный откат и, конечно, придумаем что-нибудь для его «Мисс Столица», – я устало опустился на стул и закурил. – Впрочем, это все равно бессмысленно.

– Почему? – Таня непонимающе посмотрела на меня.

– Он уже с кем-то договорился, а визит сюда – создание иллюзии тендера для отчетности. Просто украл наше время… Сволочь. Но все равно, догони его.

Кейс № 3. Каток

В молодости не хватает двух вещей – сна и денег. Поэтому, когда холодной зимой восемьдесят девятого года приятели предложили ночью разгрузить пару вагонов с водкой, я не отказался. Еще бы, ведь это способ на время решить хотя бы одну из проблем. Рекламные проекты пока не приносили уверенного и стабильного дохода, и подобные опыты подработки уже случались. Надо сказать, что попасть в «обойму» на такие халтуры было непросто, это была целая мафия, чужаков здесь не любили.

Как-то раз мы с друзьями и монтировщиками из Малого театра ночь напролет разбирали на Красной площади декорации после какого-то народного праздника. Это настоящее чудо: вечером еще стоят деревянные городки, кипят торговля и народные гуляния, ярмарка горит огнями, а утром пустота и чистота. Куда все подевалось? Испарилось? Нет. Это студенты и безработные, стоит лишь курантам пробить полночь, словно вампиры выползают на охоту и растаскивают былое великолепие по бревнышку. Они грузят его в огромные самосвалы и отвозят в какое-нибудь Ново-Деденево, чтобы одноразовая красота сгнила там на свалке. Впрочем, в нашей стране такое случается редко. Как правило, тут же подъезжают другие грузовики, молчаливые водители суют деньги угрюмым сторожам и развозят останки пасхального городка по Подмосковью, где они обретают вторую жизнь в качестве деталей загородных дворцов. А студенты с мятыми червонцами в карманах отправляются по домам и общежитиям, голодные, промерзшие до мозга костей, чтобы на час-другой забыться сном, а потом, еле передвигая усталыми конечностями, отправиться в институт на уроки танца или лекции по сопромату.

Ничего, не в первый раз, да и не в последний – думалось мне, когда мы с соратниками, укутавшись шарфами по самые уши, шлепали по шпалам в направлении Курской-Товарной на трудовые подвиги. Ночная Москва весело подмигивала огнями и светофорами, призывая радостнее смотреть на мир вокруг, а для пущей бодрости подстегивала тридцатиградусным морозцем. Не прошло и часа, а мы уже нашли искомые склады. Вагоны с водкой стояли в ожидании, двери были гостеприимно открыты. Кроме вагонов нашу троицу поджидал десяток молчаливых мужичков – партнеров по бизнесу.

– Ну, наконец-то, – процедил один из них и протянул, не освобождая от варежки, руку: – Коля. Кто за главного?

Пока мы переглядывались, пытаясь понять, хорошо ли быть главным, он почему-то решил, что «за главного» я.

– Значит так, Андрюха, дай-ка мне свой телефон, на всяк случа€й, вдруг халтура будет. – Он положил мне руку на плечо и отвел в сторонку. – Деньги получишь по окончании работы, раздашь своим сам. На все про все нам восемь часов. Водку будешь?

Я отрицательно замотал головой, а он уже подошел к вагону, достал из ближайшего ящика бутылку и протянул мне:

– Выпейте, салаги, мороз же, а работать всю ночь, только смотрите, не переборщите – каждый человек на счету.

– А как же… – я сделал выразительный жест в сторону вагонов, мол, «казенное же».

– Забей, – он буквально впихнул мне в руку бутылку. – По уговору два ящика можем разбить – «брак в производстве», «утряска-усушка». Но у нас народ непьющий, больше одного ящика обычно не «разбиваем».

Коля хохотнул собственной шутке и удалился к своим.

Делая небольшие глотки из «разбитой» бутылки, мы с моими товарищами мерзли и грустно взирали на объект предстоящей работы. Это только на словах «разгрузить два вагона водки» кажется пусть и сложным, но вполне выполнимым заданием. Когда же эти вагоны прямо перед тобой, штабеля неподъемных ящиков, напичканных поллитровками, уходят ввысь, и счета им нет… Руки опускаются. Наше печальное молчание прервал Коля:

– Ну, шо стоим? Перекур с дремотой? Работы невпроворот! Поехали!

Тоже мне, Гагарин, подумал я и занял место в цепочке, образовавшейся от вагона до склада. Удивительное дело, все ящики – в теории – абсолютно одинакового веса. На практике же каждый следующий, вопреки логике, был гораздо тяжелее предыдущего. Не знаю, сколько времени это продолжалось – на четвертом десятке я превратился в какой-то механизм. Я принимал ящик у моего приятеля Антохи, занявшего место в веренице передо мной, делал несколько шагов в сторону бородатого мужика в телогрейке, играющего роль следующего звена цепочки, возвращался, брал ящик и так без конца. Только механизм из меня выходил хреновый, вечно спотыкающийся, отдавливающий ноги соседям и постоянно порывающийся разбить бесценный груз. Несмотря на жуткий мороз, я был мокрый насквозь, от снега, от пота, разгоряченные легкие обжигал ледяной воздух, а мозг тщетно пытался высчитать – покроет ли гонорар моральный и физический ущерб, нанесенный воспалением легких, обязательно последующим за этой ночью. Хотелось отдохнуть. Поэтому команда Коли: «Перекууур!» – показалась даром небес.

Курить, впрочем, не хотелось. Хотелось домой или хотя бы разогнуть хребет, но он не разгибался. Руки тряслись, пот моментально начал замерзать, обращая одежду в ледяную корку. Хотелось домой, но останавливали гордость и жадность. Единственное, что придавало бодрости духа, – такое же плачевное состояние моих собратьев. Крик «Поееехали!» – перекур закончился. Звенья «конвейера» неохотно заняли свои места, механизм снова пришел в действие. Ночь только начиналась.

– Эй, братки! А чего это вы тут делаете? – раздался голос откуда-то из темноты, когда у меня в руках оказался сто семидесятый ящик (чтобы хоть как-то отвлечься и развлечься, я их считал).

Все замерли. В луче складского фонаря появилась фигура, обтянутая черной кожей, из куртки торчали длинные ноги в тренировочных штанах, обутые в кроссовки, вершину же фигуры украшал головной убор, любовно прозванный в народе «пидоркой». Фигура, поеживаясь, потирала руки и с нескрываемым любопытством обводила взглядом присутствующих. Из темноты, как снимок в фотолаборатории, проявились еще несколько «кожаных».

Коля поставил свой ящик на землю и засеменил к нежданному гостю:

– Так мы это, начальник, мы разгружаем, по уговору с Михалычем…

– Сдулся твой Михалыч, – перебила Колю «темная фигура, – груз через час уходит в Тверь, воткнул?

– Но ведь… – начал было Коля, но, когда «кожаный» извлек из кармана куртки что-то черное и блестящее и передернул затвор, решил, что лучше не спорить и засеменил обратно в шеренгу.

– И побыстрее, братки, – кожаный качнул дулом, – за свою отмороженную жопу отстрелю десять ваших.

– Гы-ы, ну ты, Санек, юморист, – заржал кто-то из группы сопровождения.

О, незабвенные девяностые! Пора невероятных возможностей и самых неожиданных поворотов, молниеносных обогащений и еще более стремительных банкротств! Время Остапов Бендеров и Корейко, эпоха, когда все покупалось и продавалось, а что не продавалось, то отнималось. Славные девяностые!

Совсем не об этом, разумеется, думал я, передавая Антохе сто сороковой ящик, ведя уже обратный отсчет. Я молился. Молился за жопу Санька, чтобы ей было хорошо, тепло и уютно. Потому что в эту снежную московскую ночь судьбы наших задниц неожиданно сплелись, что-то невидимое и могущественное связало их воедино и фатальным образом поставило в зависимость друг от друга. Неизвестно, чем кончилось бы дело, если бы в круг желтого фонаря с другой стороны из мрака станционного пустыря не вынырнули несколько фигур в милицейских тулупах.

– Коль, ты че? У кого из нас белочка? А то мне кажется, будто ящики не в том направлении кочуют, – один из вновь прибывших задумчиво почесал затылок.

– Михалыч, – подал голос Коля, – да тут…

– Проблемы, браток? – раскрыл свое присутствие «кожаный», натянув на нос кепку.

Вы видели когда-нибудь голливудский вестерн семидесятых? Любой. Помните: два героя на разных концах узкой улицы, взгляд напряжен, рука готова выхватить револьвер в любую секунду. Кто первый дернется? Кто нарушит хрупкое равновесие? В ожидании ответа на этот вопрос рядом томятся несколько случайных свидетелей, пара из которых непременно падет жертвой шальных пуль. Но о них никто и не вспомнит: ни режиссер, ни главный герой, ни тем более зритель.

Мы с ребятами не стали ждать развязки этого молчаливого противоборства. Переглянувшись, мы стремительно нырнули под неоднократно проклятый вагон и, оказавшись в темноте, дали деру по железнодорожным путям. И откуда такая легкость в ногах появилась? Где-то сзади громыхала канонада – у водки может быть только один хозяин. Боливар не выдержит двоих…

Когда я пришел домой, было пять утра. Содрав с себя одежду и приняв горячий душ, я буквально ринулся в направлении кровати, спать оставалось два часа. По пути, чисто автоматически, нажал кнопку автоответчика.

– Пииип. Алло, Андрей, ты дома? – это был голос Маши, с которой мы к этому времени успели подружиться. – Тут есть один заказ, не хочешь…

Ни хрена я не хочу, только спать, подумал я, проваливаясь в темноту.

Маша ждала меня на Маяковке, нервно вышагивая вокруг фонаря, чтобы согреться.

– Ты где шляешься? Почему к телефону не подходишь? Где ты был? – Она, казалось, заметила что-то в моем лице: – Андрей, что-то случилось?

– Все нормуль! – Я максимально весело подмигнул. – Что за клиент?

– Каток, – подруга смотрела на меня с недоверием.

– Каток? – Я спешил поскорее сменить русло разговора. Почему-то не очень хотелось рассказывать о своих ночных похождениях. Хоть между нами и не могло быть никаких отношений – Маша мне просто не нравилась в этом плане – она все же была девушкой, а ничего героического в моей истории не было.

– Ну да, каток на Патриарших. Как я поняла, он перешел к новым людям, и им нужна рекламная поддержка…

Было невероятно холодно, поэтому передвигались мы очень быстро, в кратчайшие сроки достигнув тех самых Патриарших.

– Маш, никогда не мог понять…

– Почему ты такой тупой?

– Нет, это как раз очевидно – из-за круга общения. Не мог понять, почему Патриашие «пруды», если пруд только один?

– Тебе правда интересна история про патриарха, который основал тут слободу и приказал на месте Козьих болот вырыть три пруда для ловли рыбы, а впоследствии, когда остался лишь один пруд, ничего не стали менять, потому что название уже прижилось?

– Козьих болот? – Мы вошли в подъезд одного из самых красивых, на мой взгляд, домов в этом районе и поднялись на второй этаж.

– Ну да. А захочешь узнать, почему они были «козьи», отправляйся прямиком в библиотеку. Заодно и мне потом расскажешь, очень интересно. – Маша нажала на кнопку, за дверью заиграла мелодия (такие звонки только начали в это время появляться в Москве).

– А про пруды и патриарха ты откуда знаешь?

– Я же художница. Рисовали здесь этюды с группой, учитель рассказывал.

– Вы опоздали.

Дверь открыл огромный охранник, явно бывший спортсмен-тяжеловес. Посторонившись, он впустил нас в богато обставленную квартиру, где мы провели весьма успешные переговоры.

Преступная группировка, чьи основные доходы имели не совсем законное происхождение, пыталась, как и все преступные группировки тех времен, начать осваивать более прозрачные формы ведения бизнеса. Каток был именно таким случаем. Кто-то из наших прошлых клиентов посоветовал обратиться за консультацией к нам. И мы, разумеется, были готовы ее предоставить. Во время первой беседы Маша набросала в альбоме, как будет выглядеть пункт проката коньков и афиши, расклеенные по округе, а я придумал вполне приличный слоган: «Каток на Патриарших. Самое скользкое место в городе». Так что покинули мы этот гостеприимный дом с новым контрактом и приличным авансом в кармане.

Удача затмила ночные тревоги, я с головой окунулся в решение новой увлекательной креативной головоломки и спешил домой, чтобы взять карандаш и перенести идеи на лист.

Радость на сердце несколько померкла, когда из открытой двери милицейского «Форда», припаркованного у моего подъезда, меня поманил пальцем Михалыч.

Я инстинктивно сделал шаг назад и почувствовал, как мне в спину уперлось что-то твердое. Я обернулся и увидел квадратное лицо милиционера. Сообразив, что именно наставлено на мой позвоночник, как-то некстати вспомнилась глупая шутка: «Это пистолет, или ты так рад меня видеть?» В конце концов, подумал я, бегство бессмысленно. Они знают, где я живу и кто я, лучше не раздражать их лишний раз и поставить точку над «i». Я забрался на заднее сиденье «Форда», милиционер сел рядом, машина тронулась. Плотно зажатый двумя сотрудниками нашей доблестной милиции, под аккомпанемент «Битлз», очень кстати взывающих о помощи из радиоприемника, я пытался представить свое будущее. Оно уже не казалось таким простым и ясным, как несколько минут назад. Я стал свидетелем криминальной разборки с участием «правоохранительных» органов. Я знаю их лица и даже имена, по крайней мере, отчества, размышлял я, глядя в массивный череп Михалыча, сидящего на переднем сиденье. Кому такой свидетель нужен? Легче сказать, кому он не нужен. Удивительное дело, думалось мне, если бы из перестрелки победителем вышел Санек, ему бы и в голову не пришло меня искать. Вообще в России сложилась парадоксальная ситуация: идешь вечером по улице и постоянно боишься нарваться на бандитов или милицию. Причем, как говорят в народе: лучше уж на бандитов – «с ними, во всяком случае, можно договориться». Вот где искать защиты человеку, попавшему в положение, схожее с моим? В милиции? Вот она, рядом, только помощи ли от нее ждать… Сейчас увезут куда-нибудь в глухомань и устроят «несчастный случай». Я покосился в окно, машина нырнула в тоннель под площадью Маяковского. Или привезут в отделение, найдут при обыске крупную партию наркотиков или оружие, и все – «дорога дальняя, цыганка с картами».

Между тем песня «Help» издала последний аккорд и в эфире появился диджей: «Это были «Битлз», крики о помощи не остались не услышанными, музыка поможет нам пребывать в отличном настроении весь день. И где бы вы ни находились, что бы вы ни делали, уверен, что дальше будет только лучше, тем более, что на нашей волне сейчас прозвучит песня из кинофильма «Формула любви»…»

Абдулов и Фарада завели свое несравненное «Уно-уно-уно уномоменто», и настроение мое, конечно, улучшилось. «Форд» бороздил какие-то незнакомые районы, молчание становилось невыносимым, и я решил попробовать навести какие-то мосты:

– Сигаретки не найдется?

Михалыч повернулся ко мне:

– Здесь не курят, вредно для здоровья, – с этими словами он достал зеленую пачку «More», извлек длинную черную сигаретку и с аппетитом закурил. – А здоровье, брат, тебе еще очень даже может пригодиться. – Михалыч глубоко затянулся и пустил колечко дыма в вольное плаванье по салону. – Судя по тому, что ты активно избегал с нами встречи, я не ошибся, и ты присутствовал при неприятном эпизоде на путях. А значит… Значит, ты нам нужен. Не ссы, как свидетель нужен.

– А почему именно я? – Почему-то мне жутко не хотелось быть свидетелем, особенно лишним. – Там еще пятнадцать человек было, молдаване…

– Они уже, наверное, в Молдавии, – усмехнулся Михалыч, – контактов никаких нет, приходили каждую ночь на разгрузку, а Коля распределял задания. Пересрали и попрятались по норам…

– А Коля как же?! – схватился я за спасительную соломинку. – Он и ближе к бандитам этим стоял, и разговаривал с ними!

– А Коля свидетелем уже не будет, только подсудимым… В высшей судебной инстанции. Шальная пуля… – по умению пускать кольца из дыма Михалыч мне все больше напоминал Гэндальфа. – Так что единственный свидетель у нас ты, спасибо Коле, помог следствию, бамажку в кармане с твоим телефоном оставил. Правда… Может ты еще кого знаешь из находившихся на месте бандитского беспредела в ту ночь?

Я мысленно представил физиономии своих приятелей и решил не втягивать их в неприятности:

– Не-а.

– Ну вот и ладненько. Щас прибудем в отделение, опознаешь изувера, дашь показания, и свершится справедливый суд. – Машина затормозила у подъезда следственного управления. – Выгружай свидетеля!

Зажатый двумя громилами в штатском в узком лифте, в котором кто-то успел испортить воздух, я думал о невероятных поворотах моей судьбы, о новом заказе, о том, что нефиг было переться разгружать эти треклятые вагоны, короче, обо всем. Еще я думал о маме. И о пиве. Почему-то очень хотелось пить. В горле пересохло, хотелось, словно диктору Центрального телевидения, проверить связки, сказав «раз-раз». Вспомнился еще один дурацкий анекдот о диджее, который пришел в церковь и начал молитву с этих слов… В общем, в голове был полный бардак, когда лифт достиг цели.

– Понятых нашли? – обратился Михалыч к поджидавшему нас милиционеру.

– Так точно, все готово.

Вы наверняка смотрели американские детективы и неоднократно видели сцены опознания свидетелями опасных преступников. Темное помещение, зеркальное стекло, которое не позволяет злодею рассмотреть тех, кто находится за ним… Ничего подобного меня, разумеется, не ждало. Войдя в обшарпанную комнату, всю мебель в которой являли собой школьная парта, пара стульев и печатная машинка(!), я сразу встретился глазами с Саньком. Вид у него был помятый, под глазом горел ярко-фиолетовый фонарь, кожаная куртка была разорвана в нескольких местах. Но держался он в принципе неплохо – увидев меня, весело улыбнулся, подмигнул и смачно плюнул на пол.

Стражи порядка готовились к непредвзятому, честному опознанию: сняли с Санька наручники, поставили его к стене, ввели еще четверых мужичков бомжеватого вида и поставили рядом. Привели понятых – молодого парня и тетку с большой авоськой, полной картошки, объяснили им, что сейчас будет происходить, те с любопытством рассматривали великолепную «пятерку» у стены, пытаясь вычислить преступника. Воцарилась тишина, лишь сбивчивый метроном печатной машинки разрезал тишину неровным стуком.

– Андрей Константинович, узнаете ли вы кого-нибудь из этих людей?

Михалыч закурил очередную сигарету, милиционер-секретарь застучал одним пальцем, отыскивая каждую букву по несколько секунд.

Я обвел взглядом выстроенных словно на расстрел мужиков, стараясь не задерживаться на Саньке взглядом…

– Я не уверен…

Михалыч тут же поперхнулся колечком:

– А вы, Андрей Константинович, не спешите. Посмотрите внимательней. От вашей памяти сейчас зависит очень многое. Для вас, – последнее слово было произнесено с интонацией, не допускающей опрометчивых шагов с моей стороны.

Я еще раз внимательно изучил физиономии пришедших на «кастинг».

– Было темно… Нет, я никого не узнаю.

Михалыч потушил сигарету о подоконник.

– Перерыв! – Он решительно взял меня под локоть и потащил в коридор, захлопнув за нашими спинами дверь, придвинул свое багровое лицо к моему, дыхнув перегаром, табаком и ненавистью. – Дурочка валяем?

– Я вас не понимаю… – попробовал изобразить недоумение я.

– Вот что, мальчик… Я тебе дам еще несколько секунд подумать. Если ты не напряжешь свою память, я отпущу тебя на все четыре стороны. Но и твой «друг» Санек тоже выйдет на свободу. Вряд ли ему захочется нервничать по поводу твоего существования. Вот и кумекай, – он постучал костяшкой пальца мне по лбу, получился неприятно пустой звук, – что тебе лучше. Спокойно прожигать свою бессмысленную жизнь, зная, что злодей отбывает долгий срок в местах заключения, или ждать, когда за тобой придут. Думай, идиот.

Он наконец отодвинул лицо и, закурив, стал прогуливаться по коридору мимо меня. Я стоял и честно пытался думать. Безрезультатно. Михалыч вытянул черную сигаретку в три затяжки и, растерев окурок о стенку, гостеприимно распахнул передо мной дверь.

Афиши для катка получились великолепные. Маша нашла очень элегантное решение в стиле «ретро»: красивая девочка с ярко выраженными половыми признаками скользила по искрящемуся льду и почти падала. Но мы понимали, что ей ничего не грозит, ибо красавец в шапке-ушанке готов был ее подхватить и заключить в свои крепкие объятия. Тут же у киоска с надписью «Прокат коньков» готовились выйти на лед веселые детишки. «Легендарный каток вернулся! Каток на Патриарших. Самое скользкое место в городе». Напечатав серьезный тираж и раздав орде подручных мальчишек по стопке афиш и ведра с клеем, мы с Машей и нашим партнером из типографии решили отметить успех пивом у метро. Нам было очень хорошо, несмотря на холод. Веселый смех, шутки, анекдоты, лица друзей, улыбающееся лицо бандита Санька… Стоп! Лицо Санька. Тот сидел на пассажирском сиденье «шестисотого» «мерина» и улыбался мне, опустив стекло, детской, открытой и непосредственной улыбкой. Я сделал вид, что не замечаю его, и, присосавшись губами к бутылке «Жигулевского», начал глазами искать пути к отступлению.

Чем-то похожим на спасение казался вход в метро. Я недолго прикидывал расстояние до заветных дверей, одновременно нащупывая монету в кармане; как только она оказалась твердо зажата между пальцами, я, обескуражив своих собутыльников, растворился в толпе. Пролетел турникеты, затем бегом вниз по эскалатору, вагон, «Осторожно – двери закрываются. Следующая станция…».

Всю дорогу домой я думал. Как они меня нашли? Что делать? Звонить в милицию? А что милиция? Они же предупреждали, теперь разбирайся сам! Что же делать?

– Сухари сушить!

Оказывается, я настолько увлекся своей паникой, что последнюю фразу выкрикнул вслух. А ответ получил от огромного бритоголового лба в малиновом пиджаке. Тот стоял у моего подъезда и старался изобразить некое подобие улыбки.

– Александр Сергеевич хочет с тобой поговорить, – сообщил «лоб» и гостеприимно распахнул дверь «Ауди». Я почему-то сразу догадался, что к беседе меня приглашает не Пушкин и, как в темный омут, нырнул в черную иномарку.

Александр Сергеевич улыбался мне сквозь сигаретный дым, окутавший биллиардную, в которую меня доставили его подручные. Прохаживаясь вдоль великолепного некогда стола, ныне пребывавшего в упадке, и покачивая кием, выбирал следующий шар:

– Андрюха! Шары катать умеешь?

– В эротическом плане? – решил зачем-то пошутить я.

– В эротическом! – Санек залился смехом. – Молодца! Смешно! В этом плане, конечно, тоже устроить можно без проблем! Кинь ему палку! – последнее было адресовано одному из подручных. Несмотря на двойственность приказа, тот, слава богу, понял правильно и швырнул мне кий.

Я примерился к этой оглобле: она была кривой, набойка почти стерта, а нанося удар, легко можно было посадить занозу.

– Давай, Андрюха, не стесняйся.

Я стесняться не стал и выиграл у Александра Сергеевича четыре партии. Это произвело на Санька удручающее впечатление. Видимо, обычно соперниками выступали его подручные, которые соблюдали правила приличия и в «тяжелой, неравной борьбе» уступали боссу.

После бильярда и бутылки водки последовали партия в шахматы и бутылка коньяка: «Щас я тя, Андрюха, уделаю». Поставив бритому наголо сопернику мат, несмотря на двоящиеся в глазах фигуры, я мысленно поморщился – почему я, идиот такой, не умею проигрывать. Однако небеса не разверзлись и земля под ногами меня, пусть и шатающегося от водяры, все-таки выдержала. В дальнейшем мне не раз приходилось встречать сильных мира сего, которые соскучились по конкуренции и проигрышам. Уставшие от бесконечной лести и поцелуев в зад, люди благодарно принимали общение на равных.

– Андрюха, ты мне сразу понравился, – Александр Сергеевич опрокинул бутылку и с медицинской точностью отмерил мне полный с горочкой стакан, – и в милиции молодцом был, не дрогнул. Ты меня не выдал, и я тебя не сдам. Если что, знай – Санек твой лучший друг! Вздрогнули!

Я «вздрогнул» и облевал шахматную доску, Санька и ковер.

Санек улыбнулся:

– Андрюха, тебе хватит! И ваще, с этой гадостью надо завязывать! Завтра бросаем!

Я тупо кивнул головой и вскинул руку с часами – мне еще нужно было кажется что-то важное то ли сделать, то ли написать, то ли позвонить…

– А сейчас, Андрюха, мы поедем к проституткам!

Это последняя фраза, которую я запомнил.

Внук поможет

Жизнь моя стала напоминать некогда любимый фильм «День Сурка». Ничего не менялось. Наступало утро, и все. Безликое, серое, как и всегда… Или нет? Или не всегда? Я устало опустил ноги на пол, бессильными, словно старческими, пальцами щелкнул зажигалкой, выпустил первую на сегодня струю дыма в потолок. Я только что проснулся… нет, скорее, очнулся, а уже чувствовал себя так, словно всю ночь разгружал вагоны. Это бесконечное, всепоглощающее измождение поселилось во мне, стало частью меня. Первые движения давались тяжело, словно бы я не шлепал в тапках в направлении ванной, а тащил бурлаком баржу вверх по реке. Потом я, как допотопный паровоз, постепенно набирал ход и становился более-менее похожим на нечто живое. Но ведь так было не всегда. Было же время, когда я открывал глаза и чувствовал улыбку на своем лице. Я этого почти не помню, но это точно было. Я потягивался так, словно хотел вытянуться сразу на несколько сантиметров, и вскакивал с кровати с радостью, потому что впереди был целый новый день, и мне ничего от него, кроме него самого, не было нужно. Меня ожидало неведомое что-то, и этого было вполне достаточно для того, чтобы ощущать себя счастливым. Я все время был чем-то занят, или, напротив, не был занят ничем, но сил было навалом, и даже в состоянии абсолютного безделья, сидя с Мишкой на гаражах, я либо неистово ковырялся в носу, либо болтал ногой, дабы просто хоть чем-то заниматься.

Добравшись до ванной, я вспомнил, как мы с Мишкой наперегонки вбегали в дом для того, чтобы попить воды из-под крана. Ледяная и самая вкусная вода в СССР. Учитель биологии в пятом классе запугивал нас, мол, настанет время, и воду будут продавать за деньги, мы с Мишкой смеялись… Я открываю бутылку «Эвиан» и прополаскиваю рот.

Мишка. Он не дожил до этого времени, не узнал, что воду в чайник нужно заливать из пятилитровой бутыли. Да что там, у него даже не было мобильного телефона. Зато у него был рак, и рак забрал его у меня.

Помню, как он сказал мне об этом. Прозвучало это очень просто: «У меня рак, я скоро умру». Были, конечно, попытки бороться, курсы химиотерапии, страшные мучения… А потом он сдался. Хотя нет, не сдался, а смирился. Ни разу я не слышал, чтобы он сетовал на судьбу или бился в истерике. Возможно, это случалось, когда Мишка бывал наедине с собой, а для других он навсегда остался спокойным, улыбчивым. Он махнул рукой на лечение, отрастил волосы и веселился изо всех сил. А потом умер.

Умыв лицо холодной водой, на этот раз из-под крана, я отправился на кухню. Кофе-машина послушно приготовила мне двойной эспрессо, которым я стал запивать вторую сигарету.

Я не был на кладбище у Мишки со дня похорон. Я даже не помню, на каком кладбище он лежит, есть ли у него на могиле плита, памятник. Уверенности в этом, честно говоря, не было никакой, ибо единственный, кроме меня, близкий человек – его мать – потратила бы деньги скорее на выпивку, чем на памятник. Похороны я помню тоже весьма смутно. На кладбище меня кто-то привез, дорогу я не запомнил, потому что плакал, не переставая…

Добравшись до офиса и закурив пятую сигарету, я вызвал секретаря:

– Юлечка, как можно узнать, где похоронен че– ловек?

– Не знаю, Андрей Константинович.

– Так узнайте.

Не дожидаясь, когда Юля вернется с ответом, я призвал на помощь Интернет, и оказалось, что в современном компьютеризированном мире, в котором за нами следят миллионы камер и устройств, в мире, где можно одним нажатием клавиши купить что угодно, или даже кого угодно, в этом мире, по крайней мере в этой стране, узнать, где похоронен человек, не так уж и просто…

Спустя несколько минут это подтвердила и Юлия.

– О’кей, что у нас дальше? – Я попытался стряхнуть остаток мешающих воспоминаний и груз вины, но они лезли в голову, буквально чесались под кожей.

– К вам Константин Бурундуков. Генеральный директор компании «Мобильные супер-пупер технологии» с заместителем.

– Серьезно? «Супер-пупер»?

– Да… – Юля повертела в руке визитную карточку.

– Ну, давай посмотрим на них…

Разговор был коротким, конкретным, слова шуршали, словно только что подписанный договор или пачка новых стодолларовых банкнот. Посетителям необходимо было продвинуть мобильное приложение в немобильной среде.

Скептики могут долго утверждать, что мы живем в квадратном, понятном и безапелляционно примитивном мире, но этот случай заставил меня на секунду уверовать в чудеса мысли и сверхъестественные возможности человеческого сознания. Все дело в том, что клиенты готовились выпустить новое мобильное приложение, позволяющее с легкостью отыскать захоронение практически любого человека на территории России.

Представьте, что вам вдруг нужен молоток и вы даже не успеваете об этом подумать, а он уже материализовался в вашей ладони. То же ощущение испытал и я, когда посетители рассказали о своем проекте. А привела их ко мне, несомненно, судьба. Большинство интернет-продуктов продвигаются, собственно говоря, там же – на бескрайних полях Интернета. Но огромная часть потенциальной клиентской аудитории данного сервиса так и не смогла успеть за стремительным прогрессом в силу возрастных особенностей, не освоила компьютер и вряд ли это когда-нибудь уже сделает.

От радости я немедленно придумал наметки рекламной кампании для этого ресурса и, конечно же, попросил помочь мне узнать, где похоронен Мишка. Константин Бурундуков, к слову, действительно очень похожий на бурундука, с радостью вызвался помочь и обещал уже через пару часов снабдить меня необходимой информацией. Мы тепло попрощались, дверь за Бурундуковым закрылась, и я, бесконечно довольный собой, откинулся в кресле, закурил и сквозь стремящийся к потолку синий дым увидел рекламные листовки, которые скоро должны будут найти в своих почтовых ящиках российские пенсионеры.

Внук поможет!

Не можете найти могилу дорогого вам человека?

Вы скоро встретитесь, но… Зачем же ждать?

Найтимогилу. рф

Это просто, а если что… Внук поможет!

Надо будет сделать еще красивый телевизионный ролик, пустить его на Первом и России, там аудитория наиболее близка к целевой, сделать сюжет в программе «Жди меня»… Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Все это мне напомнило мой первый рекламный контракт и первый гонорар – бутылку водки…

Серый

– Молимся, крестимся, просим заранее! – Здоровенный детина, отвечающий за соблюдение порядка у чудотворной иконы, поторапливал верующих, отчаявшихся, надеющихся и просто любопытных. Ежели кто-то надолго задерживался у святыни, прилипнув к ней губами, то немедленно получал мягкий, но настойчивый толчок от блюстителя местных порядков. Нефедов еще раз внимательно, но осторожно осмотрелся. Для полного счастья не хватало только, чтобы его здесь увидели. Но казалось, на него никто внимания не обращает. Все было устремлено туда, где в свете нескольких неярких лампад висел строгий образ старой и почитаемой святой. Чтобы получить аудиенцию длиной в несколько секунд, нужно было сперва выстоять внушительную очередь, чей хвост огибал маленькую часовенку. Небо хмурилось и испытывало терпение и веру ожидающих осадками и промозглым ветром, забирающимися под самую теплую и толстую одежду. Несмотря на недружелюбную погоду, желающих сегодня, впрочем, как и всегда, не стало меньше. Люди разных возрастов и социальной принадлежности, партийные и не очень, стремились сюда со всех концов Советского Союза, так как слухи о необыкновенных способностях святых мощей и иконы, хранящихся здесь, достигли самых дальних уголков огромной империи. Очередь являла собой, скорее, экспонат выставки «Несовместимые противоположности», чем что-то монолитное. Здесь рядом с богобоязненной нищей старушкой, напоминающей своей фигурой вопросительный знак, можно было увидеть расфуфыренную парочку, где она в песцовой шубе и он в кроличьей шапке, а за ними ждала свой черед явно деревенская семья, с целым выводком одинаковых белобрысых детей. Невероятное смешение социальных и культурных пластов, красок и запахов объединяло, пожалуй, лишь одно. Смирение. Никто не кичился своим превосходством над соседями, не отпихивал рядом стоящих локтями, что, несомненно, случилось бы, если велением волшебства перенести всех этих людей в очередь за колбасой, например. Напротив, все были вежливы и аккуратны друг с другом. Если и говорили, то тихо, чаще молчали или молились. Каждый пришел по собственным причинам. Кто-то ходил сюда как на службу – регулярно и целеустремленно, по велению веры и сердца. Кому-то нужна была помощь и кроме как от высших сил ждать ее было уже неоткуда. Это могло быть что угодно – проблемы со здоровьем, работой, несчастная любовь. Отчаяние – бессменная валюта для прозрения. Оно единожды бьет тебя по щекам, и твои глаза вдруг широко распахиваются, открывая невиданное доселе. И атеист становится верующим, а негодяй клянется стать иным, если… И иногда чудо происходит. После чего все возвращается на места – атеист забывает свои терзания, а подлец остается подлецом. Так устроен мир – чего со страху не наобещаешь небесам и самому себе?

Очередь Нефедова приближалась, и он еще раз осмотрелся. А если увидит кто, так и что в этом, подумал он. По роду своей деятельности Ивану приходилось бывать и не в таких местах. Даже если и приметит его в этом месте кто-то из Конторы, наверняка подумает, что Нефедов здесь на задании, ведет объект или работает под прикрытием. Как-то раз Ивану пришлось (разумеется, в рамках служебного поручения) посетить тайную гей-вечеринку. И для того, чтобы попасть в число приглашенных, пришлось вести долгую и кропотливую работу, изучить особенности поведения представителей этой незаконной и непризнанной общины, вжиться в роль и завоевать доверие.

Это унизительное задание Иван получил сразу после его провального возвращения, да что уж там – бегства из Италии. Выбран он был неслучайно. Это поручение должно было послужить наказанием и искуплением одновременно. Так же опальный Нефедов должен был доказать свою преданность общему делу, готовность пойти на все ради того, чтобы вернуть себе уважение коллег, расположение начальства и доверие Родины. Конечно, геи как таковые их не сильно интересовали. Более того, и среди блюстителей чистоты помыслов и поведения нет-нет, да и попадались любители пошалить. В данном случае проблема была в том, что падким до мужского обаяния оказался достаточно известный авиаконструктор, профессор авиационного института, и появились серьезные небезосновательные опасения насчет утечки важной секретной информации через постель. После предварительной разработки объекта выяснилось, что его увлеченность нестандартными отношениями настолько сильна, что он стал идеологом и организатором квартирных мероприятий с участием иностранных студентов. Можно было, конечно, вызвать подозреваемого непосредственно в Контору. Сам факт подобного приглашения, как правило, действовал безотказно. Человек, получив телеграмму или звонок с приглашением, переставал нормально есть и терял сон. А в назначенный день и час его поглощало непреодолимое желание сбежать, даже если он был невиновен. Но и это была не последняя точка кипения. Одним из самых серьезных испытаний для подозреваемого обывателя был путь от проходной Конторы до кабинета, в котором его ждали для беседы. Милиционер на входе смотрел на него будто бы с сочувствием. Бесконечные коридоры, устланные красными ковровыми дорожками, казались застенками, а каждый встречный словно с сожалением провожал его взглядом: «Ну вот, еще одна жертва режима». Портреты великих вождей и легендарных бойцов невидимого фронта сверлили спину несчастному гостю, отчего та становилась насквозь мокрой. Поэтому, когда подозреваемый добирался до кабинета, где его поджидал милый и обаятельный следователь, в ответ на предложенный чай и сигарету, как правило, он начинал рассказывать абсолютно все, даже то, чего никогда не было. В данном случае подозрения были весьма серьезными: секретные разработки новейшего самолета всплыли на Западе, и вспугнуть цель не хотелось. Напротив, необходимо было определить круг общения подозреваемых и вычислить иностранного агента, чтобы загрузить его дезинформацией. Если уж искать предателя, то затем, чтобы заставить его работать на Отчизну! Под прицелом оказалось несколько известных в авиапромышленности деятелей. Они были поделены между агентами. И опальный Нефедов получил, разумеется, профессора-гея, с указанием приблизиться к нему настолько близко, насколько позволит ему (Нефедову) мужские красота и ха– ризма.

Иван находился в тот момент в столь стесненных обстоятельствах, что выбора у него просто не было, и он, при поддержке супруги, углубился в изучение предмета и, надо сказать, достиг невероятных для СССР высот в понимании вопроса взаимоотношений между мужчинами. Конечно, пришлось поработать над собой. В частности, он был вынужден полностью пересмотреть свой гардероб. К его удивлению, начальство не только одобрило посещение Нефедовым черных рынков и подпольных шоу-румов, но и выделило на эти цели средства. (Конечно, таких слов как «шоу-рум» тогда еще и в помине не было. Зато были секретные квартиры, заваленные до потолка импортными шмотками, новыми и заношенными до дыр. Адреса этих секретных квартир все знали, но в эти смутные времена борьба с ними не входила в число приоритетных направлений.) Годы в заграничных командировках не прошли для Нефедова бесследно: он свободно говорил на трех языках, знал толк в моде, прекрасно ориентировался в брендах и даже имел представление о некоторых нюансах культуры, в которую ему предстояло окунуться. Поэтому он легко набрал себе необходимого инвентаря, включая разнообразные шейные платки, столь обычные для женщин и столь… стильные для мужчин. Они словно флаги в огромной толпе сигнализируют своим: «Я здесь!» В общем, Нефедов все сделал правильно. Доказательством тому стало постепенное сближение с подозреваемым. Поскольку Ивана устроили работать в отделе переводов института, виделся с профессором он нечасто. Они пересекались только в столовой во время обеденного перерыва. Началось их знакомство с того, что новоиспеченный переводчик словно бы случайно толкнул плечом Константина Николаевича Фарбера, который пробирался с подносом к своему столику. Компот у профессора пролился и Нефедов сперва долго извинялся, а после сходил за новым компотом и принес его профессору, который уже уплетал второе. Природа не обделила Ивана умом и чувством юмора, профессора тоже, и они с удовольствием чесали языками в отведенное на еду время. Вскоре их отношения можно было уже назвать приятельскими, и Константин Николаевич настолько расслабился, что за обедом даже рассказал полушепотом Нефедову анекдот про Брежнева. Рассказал и испугался, опустил глаза в тарелку и начал усиленно разминать столовскую котлету. Нефедов тут же залился громким хохотом, это было несложно, так как анекдот был и правда уморительным. Соседние столики посмотрели на него с удивлением. Атмосфера секретности и серьезности НИИ витала в этом здании повсюду, даже здесь, среди тарелок и пюре, поэтому любое шумное проявление эмоций вызывало недоумение и брезгливое презрение. На Нефедова воззрились так, словно он лопнул воздушный шарик посреди читального зала Ленинской библиотеки. Фарбер, приятно удивленный, вернул взгляд к собеседнику и поддержал его довольным смехом, какой бывает у рассказчика в случае удачного исхода. Не прошло и пары месяцев, как Нефедов получил приглашение зайти вечером в субботу в гости: «Выпить по бокальчику шампанского, музычку послушать».

В ночь с пятницы на субботу Нефедов не спал. Ворочался, чесался, выходил покурить на балкон, принимал душ, выводил на прогулку пса, пил чай, пил снотворное, снова курил и только под утро смог забыться тревожным сном. И виделось ему, что приходит он в гости к профессору, а там обнаженные толстые мужчины ласкают друг друга и манят его к себе, что Фарбер целует его в губы и раздвигает их своим холодным шершавым языком. В общем, выспаться накануне важного дня операции Ивану не удалось, супруга все это время была рядом, сильно с расспросами не лезла, но поддерживала, как могла. В назначенный час Нина сама повязала мужу шейный платок, смягчила тональным кремом синяки под глазами, поцеловала крепко в губы и вытолкнула за дверь, перекрестив спину.

Нина – первая, последняя, единственная и роковая любовь советского шпиона Ивана Нефедова. Она стала причиной его безоговорочного семейного счастья и фантастического провала операции в Риме. Поэтому Нина чувствовала такую же ответственность за успех этого дела, который мог бы вернуть мужу репутацию и покой.

Иван хотел сначала добраться на метро до Красной Пресни, либо до Маяковки, сесть там на троллейбус, «Бэшка» доставила бы его прямо к дому, где проживал подозреваемый. Но, решив не рисковать быть помятым и растерять аромат жениных духов в общественном транспорте, он поймал такси. «Гулять так гулять, вставлю потом в отчет, пусть контора платит» – решил он, с удовольствием устраиваясь на переднем сиденье.

– На Пресню, к высотке.

Пожилой таксист кивнул и с уважением посмотрел на пассажира. В сталинских знаменитых небоскребах жили люди непростые, заслуженные, и даже на посетителей этих домов падал свет причастности к чему-то особенному.

– Закурю? – Не дожидаясь ответа, Иван достал пачку «Мальборо» (тоже часть богемного образа) и чиркнул спичкой.

– Конечно-конечно, курите на здоровье. А вы знаете, между прочим, что изначально высотки были построены без остроконечных башенок сверху? Таксист, видимо, принял вопрос Нефедова за приглашение к беседе. Он лихо крутанул ус и хитро подмигнул клиенту, ожидая от него риторического ответа на риторический вопрос.

– Не знаю. – Нефедов изобразил вежливый интерес, хотя все мысли его в эту минуту были заняты грядущим мероприятием и ночные страхи ожили с новой силой.

– А дело было так! – Водитель был явно доволен тем, что ему представилась возможность блеснуть знаниями. – Ехал, Иосиф, мать его, Виссарионович по городу, осматривал, так сказать, подшефное хозяйство. Увидел высотку и говорит: «Э, товарищи, так не пойдет. Выглядит, как вырванный зуб». – Озвучивая Сталина, шофер принялся изображать грузинский акцент и сделался действительно похожим на вождя, его мощные усы усиливали сходство. – И архитекторы, не дожидаясь команды «расстрелять», помчались срочно достраивать сооружение. Вот так они и приобрели свой окончательный вид.

Водитель умолк, ожидая восхищенной реакции от Ивана, но обнаружил, что тот уставился в окно, словно и не слышал этой увлекательной истории. А Нефедов и правда был мыслями сейчас где-то далеко. Он вспоминал свои прогулки по кривым римским улицам и пытался понять, как он здесь оказался и почему едет к гомосекам на оргию…

Отсыпав, на удачу, щедрых чаевых таксисту, Нефедов решительно зашагал к подъезду. Однако, прежде чем нырнуть в него, выкурил еще две сигареты. Он так не нервничал даже накануне первого свидания с Ниной. Наконец он взял себя в руки («Разведчик ты, или, мать твою, баба?!»).

– Я в сто двадцатую! – на ходу бросил он консьержке, и на лифте взмыл под облака.

– Иван Андреевич! Милейший друг! – Хозяин радушно распахнул объятья и, заключив в них гостя, трижды облобызал его в обе щеки. От Фарбера приятно пахло дорогими духами, сигарами и вином. – Не разувайтесь, не разувайтесь! Проходите-проходите! Сейчас я вам все покажу!

Профессор мягко, но крепко ухватил Нефедова за локоть и увлек его за собой по лабиринтам бесконечной квартиры, по ходу устраивая экскурсию и представляя его встречным гостям. Гостеприимный подозреваемый и, возможно, предатель порхал по дорогому паркету. Его ноги, казалось, не касались пола, легкий и веселый, он успевал на ходу и Ивану все рассказать-показать, и заскучавшему гостю вина подлить. Нефедов, конечно, знал, что в «высотках» живет публика особенная, привилегированная, но бывать здесь ему прежде не доводилось. Даже его вполне респектабельная по советским меркам квартира виделась ему теперь чем-то жалким и несущественным по сравнению с хоромами Фарбера. Бесчисленная череда комнат и комнаток, кладовых и спален, «здесь мы храним лыжи и велосипеды, а здесь живет прислуга»… Спален… Нефедов жил по негласному закону, по которому жила вся страна: комната – она и есть комната. Поэтому лучший способ сделать свою квартиру больше днем – спать на раскладном диване ночью. С утра белье исчезало в шкафу, кровать превращалась в диван, и спальня магическим образом трансформировалась в гостиную. Представить, что для сна может быть что-то отдельное-специальное… Иван почувствовал себя этаким Швондером в гостях у Преображен– ского.

Добравшись до большой гостиной, где скопилась основная масса гостей, Константин Николаевич так же, словно не чувствуя притяжения Земли, подлетел к катушечному магнитофону, который наполнял комнату волшебным, хоть и вражеским джазом, и нажал кнопку «пауза».

– Дорогие мои! Минуточку внимания! Прошу любить и жаловать моего коллегу, а также друга и острослова – Ивана Андреевича! Он тут никогошеньки не знает, поэтому не дайте ему почувствовать себя забытым! – Константин Николаевич весело рассмеялся и позволил музыке вновь заполнить комнату.

Надо сказать, что гости восприняли его просьбу весьма ответственно, так что с этого мгновенья Иван не оставался в одиночестве ни минуты. То его «пленял» седовласый академик и начинал спорить с ним о международной повестке дня и сущности бытия, то утаскивали на балкон покурить молодые люди, они угощали его вином и рассказывали неприличные анекдоты, а то вдруг он оказывался в объятьях пышной дамы, которая время от времени громогласно объявляла «белый танец» и хватала зазевавшегося мужчину, которому не повезло случиться рядом.

Все было прекрасно в этом вечере – музыка, люди, разговоры, сигары, шутки и потрясающая Москва, украшенная розовым закатом. С этой высоты она казалась совсем другой. Ивану даже на какое-то неуловимое мгновение показалось, что он снова в Риме, стоит на балконе, любуется закатом, а под его ногами течет неспешная, но очень эмоциональная жизнь вечного города…

Нефедов нырнул в атмосферу вечеринки с головой, позабыв ночные страхи, время от времени посмеиваясь над ними. Конечно, ему было не шестнадцать лет, и он оставался профессионалом на задании. На автомате он не упускал из вида хозяина, фиксировал, с кем он общается и о чем. Впрочем, никто тайны не делал, все разговоры можно было легко подслушать. Они носили характер исключительно праздный и увлекательный. Культура, искусство, музыка… Много говорили о политике, ругали членов Политбюро. Но кто этого в этой стране не делал? Правда, чаще такое случалось вечером, на кухне, шепотом, под аккомпанемент горячего чая или холодной водки. Здесь же все происходило открыто, весело, как нечто само собой разумеющееся. И не было здесь бунта или измены, зато была какая-то удивительная свобода, которую Нефедов в своей жизни встречал нечасто. Да, в Риме он видел немало свободных людей, свободных душой, мыслями и телом. Но быть свободным в Риме несложно. Попробуй быть им в России, где тебя постоянно одергивают и цыкают, если ты выбился из общего ритма, общего строя, общего хора…

Возвращался Иван домой поздно ночью, счастливый и легкий, как Фарбер, он летел над асфальтом, испаряющим остатки дневного тепла. Добрую половину пути он проделал пешком. Хотелось гулять, ногами чувствовать упругую землю, которая будто толкала его сегодня вверх. Ощущение такое, будто бы из кокона вырвался в этот вечер. Годами сидел в затхлом подвале, а тут наглотался свежего воздуха, и голова закружилась.

Впрочем, с каждым шагом притяжение становилось все сильнее. Завтра ему предстоит написать отчет, в котором надо изложить все соображения насчет профессора, его надежности и потенциальной вероятности того, что именно он является источником утечки секретной информации. Если рассуждать трезво… Нефедов ухмыльнулся этой мысли, ибо был изрядно накачан вином, что заметно отразилось на его походке. Так вот, если трезво рассуждать, то прямых улик против профессора пока нет, косвенных тоже. Вольнодумство, джаз и слабость к мужскому полу – это все, за что можно привлечь Фарбера. Впрочем, снимать его кандидатуру с повестки дня еще рано. Все может быть… Да и, честно говоря, не хотелось Нефедову закрывать это дело. Напротив, была бы его воля, он вел бы его бесконечно…

– Гуляем? – вопрос исходил от милиционера, опустившего боковое стекло притормозившего рядом с Нефедовым «Москвича».

– Гуляем понемногу, – с той же шутливой интонацией откликнулся Иван.

– Документики предъявите, гражданин, будьте любезны, – подключился второй страж порядка, вылезший с трудом, из-за своего огромного роста, из машины, натягивая на ходу на голову фуражку.

Нефедов привычным жестом полез во внутренний карман за удостоверением, но спохватился, вспомнив, что сегодня не взял с собой никаких документов, в особенности тех, что могли его рассекретить.

– Ой, ребят, нет документов, дома все оставил, – всплеснул руками Нефедов.

– Очень жаль, гражданин. Боюсь, придется вас доставить в отделение до выяснения обстоятельств.

– Да какие обстоятельства, ребята, я вообще свой, езжайте, куда ехали.

– У нас таких своих нет. – Второй служивый выскочил из машины, хлопнув дверцей. – Посмотри, какая расфуфыренная фифа. Типичный тунеядец, сидишь на горбу у государства! На завод-то утром не идти небось? Сереж, он же пьяный?

– Так точно, товарищ старший сержант, гражданин бухой.

– Ну, давай доставим его в отделение, а потом в вытрезвитель. «Свой»! Сейчас разберемся, какой он «свой».

Долговязый Сережа схватил Нефедова за локоть, тот молниеносно, почти автоматически провел прием, уронив милиционера на асфальт. Второй рванул в его сторону, но Иван уже выпрямился и встретил сержанта ударом в челюсть. Неожиданно, тот ловко увернулся от, казалось, неизбежного столкновения кулака и физиономии, нырнул под руку Нефедова и нанес ему несколько очень быстрых и весьма точных ударов, один из которых пришелся в пах, в результате чего Нефедов рухнул наземь и сквозь гул боли в ушах слышал, как на его запястьях щелкнули наручники.

– Ишь ты, каратист…. Сережа, ты в порядке?

– Да, товарищ старший сержант, спасибо. Ловкий, гад. С виду педик-педиком, не ожидал такой прыти…

– Это тебе, Сережа, урок на всю жизнь! С ними, педиками, терять бдительность никогда нельзя. Повернешься задом к нему, а он только того и ждет! Поднимай его, поехали в отделение.

Нефедов не любил бывать в кабинете руководителя. Во-первых, он не любил руководителя. Во-вторых, эта комната всегда производила на него удручающее впечатление. Мебель из темного дерева, глухой свет, вечно задернутые толстые бархатные шторы, зеленое сукно стола. Такое ощущение, что все руководители Конторы стремились походить на палачей эпохи сталинизма, выражая это не только в поступках, но и в стиле своего бытия.

Начальник шумно пил чай из стакана в массивном подстаканнике, на котором был изображен герб СССР, причмокивал, макал в чай сухарь, грыз его, читал газету, направив на нее луч из настольной лампы и, казалось, не замечал Нефедова, который сидел напротив в позе провинившегося школьника. Поскольку Иван не впервые находился в подобной мизансцене, он знал, что спешить не надо, и что о нем не забыли.

Наконец Владимир Леонидович отложил газету, снова взял в руки отчет Нефедова, еще раз пробежался по нему глазами и посмотрел на подчиненного.

– Ты, Ваня, конечно, фантастический дурак. На моей памяти это первый случай, когда профессиональный разведчик отпиндохан двумя участковыми, а потом доставлен в вытрезвитель…

Нефедов, как и полагается в таких случаях, молчал, виновато потупив взор, ковыряя пальцем ножку стула, на котором сидел. Ему на секунду показалось, что он – Арамис, которого отчитывает капитан королевских мушкетеров Де Тревиль за то, что он был задержан гвардейцами кардинала. Но сейчас придут Портос и раненый Атос, и выяснится, что все было не так, и они героически сражались против целой армии врагов… Но никто не приходил, да и ситуация была несколько иной. Лишь Де Тревиль продолжал смотреть на него, как на нечто непригодное и жалкое, раздумывая, каким способом казнить неудачливого подопечного.

– Но нет худа без добра…. Судя по всему, твой профессор не наш клиент. Тем более поплавок задергался у Матвеева. Скорее всего, скоро возьмем голубчика. Но пока это все догадки, разработку надо продолжать. А то, что ты попал в эту историю, делу только на пользу. Фингал и письмо из милиции, которое на работу тебе отправили, добавят тебе авторитета в преступной антисоветской среде. Поздравляю, ты доказал, что ты существо низменных стремлений, алкоголик и смутьян.

– Но, Владимир Леонидович…

– Пошел вон с глаз моих, Нефедов. Как бы это не оказалось твоим последним заданием. А на твое место возьмем этого сержанта, как там его?.. Лихой парень, с отличной физической подготовкой. А может, ты в этого Фарбера влюбился и покрываешь его? Тьфу на вас! Ладно, иди… Пока что.

Нефедов вернулся к работе в отделе переводов. Увидев, что его друг пришел на обед с разукрашенным лицом, Фарбер всполошился. Пришлось рассказать ему кастрированную версию произошедшего, в итоге переведя все в шутку. Похохотали над этой ситуацией и погрустили немного тоже, мол, «чувствуешь себя порой в этой стране бесправным говном». Еще крепче дружба завязалась с тех пор между Иваном и профессором. Стали они не только на работе пересекаться, но и свободное время вместе проводить. В какой-то момент даже Нина приревновала. Но Нефедов ее успокоил. Несмотря на то, что мужчины, несомненно, были в кругу особого внимания Фарбера, Иван ему, кажется, в этом плане просто-напросто не нравился.

Каждую субботу Фарбер ездил гулять в Нескучный сад и частенько приглашал Нефедова с собой. Иван заезжал к нему в гости, они пили чай с вареньем, приготовленным мамой Константина Николаевича, спускались с небес «высотки» на землю, садились в троллейбус, который и довозил их до парка культуры. Фарбер порой вел себя как ребенок. В троллейбусе, например, он обожал сидеть у окна, и желательно еще на первом ряду. Иногда он даже пропускал троллейбус просто из-за того, что свободных мест у окошка не наблюдалось: «Ничего, на следующем поедем!» А когда открывались двери, он врывался в салон, как дикий леопард, и занимал лучшее, с его точки зрения, место, а после совал Ивану мелочь, чтобы тот пошел оплатить билеты. На вопрос, почему он не купит себе месячный проездной билет, он всегда махал на друга рукой, мол, любит с детства билеты, вдруг счастливый попадется. И правда, он всегда с любопытством разглядывал билетики, которые Нефедов ему приносил. Как выглядит счастливый билет, спрашивал Иван, на нем три «семерки» или еще что-то? Фарбер всегда хитро улыбался в ответ: «У каждого счастливый билет выглядит по-своему».

Потом они часами гуляли по Нескучному. И говорили обо всем на свете: о любви, поэзии, музыке, смысле жизни и пользе смерти. Ивану никогда доселе еще не было ни с кем так комфортно и так интересно. Казалось, что-то прекрасное происходило с ним. Фарбер приносил Нефедову книги, иногда это был «самиздат». Иван читал их и с нетерпением ждал субботы, чтобы, пройдя весь традиционный ритуал битвы за место в троллейбусе и покупки билетов, обсудить прочитанное.

Нефедов, которому не так давно перевалило за сорок, вдруг неожиданно для себя ощутил всем своим существом, что это значит – не быть одиноким. Не то чтобы он задумывался об этом прежде. Напротив, самым интересным и страшным одновременно было то, что ранее ему и в голову не приходила мысль об одиночестве. Жизнь текла, бежала вприпрыжку, замедляла свой ход, как правило, к вечеру и почти останавливалась долгими душными ночами. Но Иван никогда не задумывался о том, кто он, что он и куда движется по этой стремительной реке. Он просто был. Сиюминутные дела полностью поглощали его разум и тело, и ему казалось, что в этом-то и есть смысл его существования – прыгать с кочки на кочку, решая попутно возникающие задачи. Каждый новый день его предсказуемой жизни казался ему полноценным завершенным эпизодом, и каждый следующий начинал отсчет с нуля. Не было в этих днях-эпизодах места ни сожалению о прошлом, ни сомнениям, касающимся будущего. Каждое утро, открывая глаза, он начинал с начала. Очнулся, полежал еще несколько минут с закрытыми глазами, пробегая в уме маршрут грядущего дня, открыл глаза, протянул руку, извлек сигарету из мятой пачки, закурил. Потушив сигарету, Нефедов обычно скатывался с кровати на пол и делал пятьдесят отжиманий, потом контрастный душ, гладко выбритая физиономия в зеркале и зубная щетка, тщательно обходившая каждый зуб. В это время Иван еще раз штудировал в уме план на день, доводил его до совершенства, чтобы после просто следовать ему, не задумываясь о причинах того или иного действия. Жизнь эта была проста, понятна и не казалась Ивану ущербной. Напротив, в таком укладе он находил прелесть, он подкупал своей четкостью и предсказуемостью. Конечно, не все было так просто. Его профессия заставляла время от времени закладывать крутые виражи, принимать нестандартные решения, менять маршруты, но все это тоже было частью плана, фрагментом мозаики его существа. Пожалуй, виной самого крутого поворота в его судьбе до этих дней была Нина. Именно с момента их встречи все пошло наперекосяк, отлаженный механизм дал сбой и вернуться на рельсы уже не смог. Эта встреча стала той самой бомбой замедленного действия, когда в груди железного дровосека что-то забилось и правильный круглый ствол дерева судьбы Нефедова дал разветвление. Но все же это еще не было концом его устоявшегося мировоззрения. В мировом порядке просто расширились границы, в голове Ивана, похожей на малогабаритную квартиру, вдруг раздвинулись стены и появилась еще одна комнатка – убежище, тайное, можно даже сказать интимное, место. Но остальной мир продолжил свое правильное существование, ибо Нина не претендовала на него, не пыталась изменить, напротив, во всем поддерживала его правила, так как они для нее были частью Нефедова, а она, в свою очередь, была частичкой его самого. Появление же в этой продуманной до мелочей схеме Фарбера было подобно маленькому ядерному взрыву. Иван не только понял, что у него доселе не было друзей, он ощутил, что у него вообще много чего не было. Не было сомнений, метаний, такого количества иррациональных мыслей по утрам. Все эти помыслы, слова и подозрения, которые посеял Константин Николаевич, постепенно начали вытеснять привычный набор, сформировавшийся цикл бытия Ивана. Логика и смысловая завершенность размывались, а прошлое его существование все больше казалось теперь тупым и бессмысленным. Земля уходила из-под ног, и это одновременно беспокоило разведчика, и нравилось ему. Впервые жизнь стала глупой и в то же время осознанной. Неожиданно для себя он начинал иногда мысленно спорить с системой, частью которой так долго являлся. Разумеется, он не мог взять и выбросить на свалку весь свой жизненный опыт, стереть все заложенные и разложенные по полочкам файлы, перепрограммировать себя и начать с чистого листа. Это было невозможно. Поэтому он спорил. Спорил с самим собой, спорил с Фарбером, искал истину. Ах как жаль, что он не мог раскрыться перед своим другом, рассказать ему всю правду, поведать, кто он на самом деле! «Это наверняка мешает добраться мне до истины», – думал Нефедов бессонными ночами. «Если бы Фарбер знал, кто я, чем я занимаюсь, возможно, он помог бы мне правильно во всем разобраться. Это уже просто невыносимо – обманывать друга. В конце концов, очевидно, что он не имеет отношения к утечке информации. И что будет страшного в том, что я ему откроюсь? Уверен, он посмеется над этой ситуацией и простит меня, поймет… А у нас будет тайна, которая нас еще объединит и сблизит! Непременно надо ему открыться! Но как?» И с этими мыслями недели напролет Нефедов засыпал. Утро всегда смывало холодной водой эти романтические идеи. «Открыться? Дурак! Тебе Рима мало? О Нине ты подумал? На кону интересы Родины, а возможно, и миллионы жизней…» И так изо дня в день – бесконечный спор ума и сердца, человека и профессионала, ночи и дня. Нина, конечно, замечала, что с мужем происходит что-то странное, но с расспросами не лезла. Ей даже больше нравился обновленный Нефедов. Неожиданно в их жизнь ворвались театр, кино, книги, музеи, где они часто бывали в компании Фарбера, иногда того сопровождал какой-нибудь молоденький студент. Супруги стали чаще разговаривать, а иногда и спорить об увиденном или прочитанном. Споры всегда носили веселый характер и заканчивались, как правило, жаркой борьбой под одеялом.

Дело по поимке предателя тем временем не двигалось с мертвой точки. Остальные агенты, как и Нефедов, бились в глухую стенку. Шли месяцы, и, казалось, это и есть уже настоящая жизнь Ивана. Не та, странная, в которой он был нелюдимым неуспешным разведчиком, которого не любил никто, кроме жены, жизнь, в которой у него не было целей и света. А эта, в которой он ходил в институт, занимался переводами, вечерами читал книги или посещал театр, а по субботам бродил в компании одинокого советского гея, умнейшего человека по совместительству, по тихому, забытому в центре огромного города Нескучному саду. И жизнь эта нравилась Ивану. У него начала появляться надежда, что отныне так будет всегда.

Идея открыться своему лучшему другу возникала все чаще и в конце концов превратилась во что-то навязчивое и неотступное. Иногда Нефедову казалось, что он уже принял окончательное решение. Единственное, что его останавливало, – он не мог предугадать реакции Фарбера. А еще он боялся разочаровать его. «А что, если это все сломает? Я не хочу и не могу потерять этот новый мир, который я только обрел и который теперь является смыслом моей жизни». В попытках смоделировать реакцию Фарбера Нефедов часто заводил провокационные беседы. То о торжестве советского закона и морали, которое не противоречит и многим библейским заповедям: «не укради, например». Но итоги этих провокаций, как правило, еще больше размывали картину.

– Дорогой мой друг, – отвечал, хитро прищуриваясь, делаясь от этого похожим на киношного Ленина, Фарбер, – а что по-вашему, честнее – красть или просить подаяние?

– Ну, это не сложно… Конечно, просить подаяние.

– Почему же?

– Когда ты воруешь, ты нарушаешь и закон, и заповеди одновременно. Это аморально и разрушительно для личности и может в итоге привести к еще более тяжким преступлениям перед собой, людьми, обществом в конце концов. Просить же подаяние – нечто иное, это как обращаться за помощью. Ни в том, чтобы просить помощи, ни в том, чтобы получать ее, нет ничего плохого. Я, конечно, не сомневаюсь, что ваш вопрос с подвохом, и вы сейчас будете доказывать обратное, но с моей точки зрения это все от лукавого. Вор должен сидеть в тюрьме, как сказал Жеглов.

– А я думаю, что вопрос как раз в честности перед самим собой и умении разграничить правду и истину. За красивой вывеской не всегда скрывается то, что она рекламирует, мой друг. На заборе тоже что написано? Вот. А там дрова лежат.

– Прекрасное сравнение, вот теперь я все понял! – Иван рассмеялся.

– Когда вы просите подаяния, Ваня, вы точно так же залезаете в карман индивидууму, как и в случае с воровством. Только по пути вы его еще и морально насилуете, манипулируете им, заставляете фактически подчиниться своей воле, а все ради того, чтобы получить и деньги, и прощение, и остаться с чистыми руками. Притом что фактически сумма деяний и результата не изменилась. Вот у меня и вопрос к вам – чем продуманная скотина отличается от честной, которая имела силу признаться себе в своих целях и сути их осуществления? Мои симпатии на стороне вора. Он взял мой кошелек, но при этом не претендовал на мою жа– лость.

Какие бы аргументы ни приводил Нефедов, у Фарбера всегда находилась пара мыслей или живых примеров, если не разбивающих их, то, во всяком случае, заставляющих крепко задуматься. Причем часто, доказав что-то, заставив Нефедова капитулировать, профессор тут же обвинял Ивана в том, что он слабак, и требовал поменяться ролями. Так же горячо, как минуту назад он доказывал обратное, он отстаивал противоположную позицию и чаще всего снова выходил победителем. Эти философские «шахматы» представляли из себя что-то среднее между демагогией и поиском истины, а также неплохо тренировали мозги.

Как-то раз, по дороге из Нескучного сада, когда троллейбус поравнялся с посольством США, Нефедов закинул удочку про шпионов и предателей. Накануне буквально все газеты пестрели заголовками об очередном пойманном американском шпионе, и Иван поспешил осудить этого негодяя. Фарбер же сразу заметил, что «все относительно, Ванечка».

– Вот скажите, милейший, этот ирод вам противен, потому что он шпион или потому что он именно американский шпион? То есть плохо быть шпионом вообще или шпионом любой страны, кроме нашей? – профессор говорил шепотом. Потому что обсуждать такие вещи в троллейбусе было не принято. – А если бы он был двойным агентом или принял решение перейти на нашу сторону? А что думают, скажем, американцы про наших шпионов?

– Ну, знаете, Константин Николаевич, с такой философией мы далеко не уйдем. А как же такое понятие, как патриотизм? А что же любовьк Родине?

– Ваня, – Константин Николаевич позволил себе говорить чуть громче, так как они покинули троллейбус, но все равно время от времени оглядывался по сторонам, – я, разумеется, люблю Родину и во многом с вами согласен. Но согласитесь и вы! Я, конечно, в этом не специалист, как и вы, но, на мой скромный взгляд, суть шпионажа в целом, конечная его цель, вселенская миссия, если хотите – поддерживать баланс между светом и тьмой, злом и добром. Причем не важно, что есть что – это уже вопрос больше философский, и опять-таки относительный. Например, технологический, или промышленный, или военный шпионаж… Все ради того, чтобы не дать потенциальному неприятелю обскакать тебя на повороте, в том, чтобы сохранить равенство, баланс. А ведь весь мир заинтересован в этом паритете. Пока он поддерживается, поддерживается и хрупкое, но все же состояние мира. Не проще ли было бы просто обмениваться секретной информацией, Ваня? И все были бы довольны, и экономия какая бы была! – Фарбер захихикал, довольный своим прогрессивным предложе– нием.

Москва замерзла, оделась в белое. Зима долго не вступала в полные права, а потом вдруг обрушила всю свою мощь на предновогодний город. То засыпала снегом, то ударяла сильными морозами. Прежде Нефедов не любил зиму. Точнее, он ее не замечал, терпел. Всю свою жизнь он воспринимал ее как суровую необходимость терпеть холод и дискомфорт. Она требовала укутываться в теплую и громоздкую одежду, прятать нос в колючий шарф. Приближение же Нового года и вовсе вгоняло Ивана в состояние хандры и депрессии. С этим праздником у него отношения не заладились с самого детства. Вечное ожидание чуда, которое никогда не заканчивалось ничем хорошим, только разочарованием. Жалкие попытки пьяного отца изобразить Деда Мороза, нацепив мочалку на подбородок, мама в синем халате, изо всех сил пытающаяся подарить сыну праздник, в роли Снегурочки. А вечером, когда весь двор орал «Ура!» и взрывал самодельные петарды, в квартире Нефедовых Дед Мороз уже либо блевал, либо поколачивал Снегурочку, пока Иван прятался в кладовой, играя в разведчика…

В этот раз все было иначе. Нефедову казалось, что этот Новый год и вправду принесет какие-то перемены и непременно – к лучшему. Он всерьез подумывал изменить свою жизнь. И это были не банальные мечты обывателя – с понедельника бросить курить и все начать с начала. Нет. Он на самом деле был готов к переезду в другую вселенную. Например, Иван принял решение уйти из Конторы. Еще несколько лет назад это было бы невозможно. Трудно себе было представить даже рождение таких мыслей. Теперь же у него готов был самый настоящий план. Времена менялись, и его руководитель будет, скорее всего, счастлив таким исходом. Это не был побег в неизвестность. Ему нравилась работа переводчика. С недавних пор Фарбер начал доставать ему оригинальные издания западных писателей, и Иван не прочь был бы попробовать себя в литературном, а не техническом переводе. Но самое главное – это был единственный шанс покончить с шизофренией бытия, которая сводила Нефедова с ума. Это была возможность легализовать ту часть его жизни, которая, как ни крути, в настоящий момент была вымышленным отростком его работы, эфемерной выдумкой, приложением к серой и более неинтересной ему реальности. Он даже обсудил уже эти идеи с Ниной и заручился полной ее поддержкой. Были и страхи, и слезы, но и она была счастлива этими мечтами, для нее это было возможностью стать частью той самой семьи, о которой она втайне всегда мечтала. Наутро после того, как Иван изложил ей свой план, она отправилась к любимой святой и молилась за мужа, просила за него и поставила свечку, чтобы все задуманное свер– шилось.

Нефедов шагал по морозной Москве в направлении НИИ. Он специально вышел на остановку раньше, чтобы немного прогуляться пешком. То здесь, то там из-под снежного покрова вылезал лед, еще не присыпанный песком безжалостным дворником. Ледовые преграды Нефедов преодолевал как мальчишка – разбегался и скользил. Однажды он поскользнулся и довольно чувствительно приземлился на копчик, но не огорчился, а совсем наоборот – рассмеялся. Впрочем, до самого НИИ соблазна еще разок прокатиться избегал. Пошел снег. Не просто пошел, а повалил, словно ему срочно надо было спрятать всю грязь многомиллионного города, будто бы она мешала праздничному настроению и необходимо было срочно провести косметический ремонт. В потоке опаздывающих коллег, отряхивая с себя на пол тающие хлопья, Нефедов преодолел пропускной барьер института и внезапно его осенила гениальная идея. Если быть точным, сразу две. Во-первых, ему вдруг безумно захотелось в этот последний рабочий день старого года сделать подарок своему другу. Иван уже и не помнил, когда что-то подобное ему вообще приходило в голову. Единственным объектом для подобного проявления внимания до этой минуты была Нина, и никогда это не носило спонтанный характер. Два раза в году – на день ее рождения и Новый год – Иван отделывался чем-то формальным, как правило, коробкой шоколадных конфет. Ну, и традиционные гвоздики на Восьмое марта. Собственно говоря, на идею подарка Ивана натолкнуло объявление, встречающее сотрудников НИИ на входе. Написанное от руки красивым каллиграфическим почерком, синей шариковой ручкой, оно поздравляло всех с наступающим и призывало работников не забыть оформить единые проездные билеты на общественный транспорт в новом году. По данному вопросу всем желающим было предложено обращаться в бухгалтерию, куда Нефедов и направил стопы.

– Марина Петровна, с наступающим!

Марина Петровна представляла собою классический вариант карикатурного образа бухгалтера – вязаная кофта, обрамляющая пышные формы, волосы собраны в огромный пучок, гигантские очки, из-под которых ее внимательные глазки пристально рассматривали любого сотрудника как потенциального неплательщика взносов. Поскольку центром сбора денежных средств на свадьбы, дни рожденья и похороны была она же, большинство коллег предпочитало не попадать в круг ее внимания, оставаясь в списке особо опасных разыскиваемых должников. Нефедов же вошел в святая святых с гордо поднятой головой и забралом, он был в числе любимчиков Марины Петровны – ни одного «прокола» за ним не наблюдалось. Когда Иван только начинал свою разработку Фарбера как подозреваемого, контакт с бухгалтершей был одним из его приоритетов. Несколько улыбок и подаренных шоколадок помогли ему узнать многое о сотрудниках, в частности, о круге общения объекта.

– Иван Андреевич! С наступающим! Как ваши дела?

– Как говорят, французы, «а ля гэр, ком а ля гэр», Марина Петровна! Хотел бы к вам обратиться с маленькой просьбой!

– Для вас, Иван Андреевич, все что угодно!

– Надоело зайцем ездить. Вот, решил приобрести проездной на год. Даже два. Себе и другу своему. Только хотел бы сделать сюрприз.

– Уж не Фарберу ль?

– Ему-ему, какая вы догадливая, ничего от вас не утаить! Вам бы следователем работать, – сказал Нефедов и поморщился своей шутке. Не исключено, что главный бухгалтер в таком НИИ и правда если не сотрудник, то как минимум информатор спецслужб. Но Марина Петровна добродушно рассмеялась, приняв это за комплимент.

– Ох, Иван Андреевич, не думаю, что заслужил ваш друг такой подарок! Он мне должен два рубля. Не сдал на несколько «дней рождений» и на прошлой неделе на венок Тимофееву. Бегает от меня, как мальчишка. Вы его увидите, скажите, что в его годы это просто смешно!

– Обязательно передам!

– Постойте! А с подарком вам придется что-то другое придумать…

– Почему это?

– Он же у нас льготник. По особой категории проходит. И проездной ему бесплатно полагается. Да он и забрал его уже неделю назад… Не сам, разумеется, ассистентку прислал, трус. Так что передайте ему, от возмездия не уйти!

– Непременно… Спасибо.

Нефедов вышел из бухгалтерии и направился не на рабочее место, а снова к проходной. Прорвался сквозь встречный поток спешащих на работу сотрудников и полной грудью вдохнул морозный воздух, который вмиг обжег ему легкие. Достал сигарету. Долго мял ее. Смотрел на снег. Мял сигарету. Выкинул ее и, не застегивая пальто, двинулся прочь от института. Не заметил лед, поскользнулся и упал на спину. Остался лежать, глядя в белое небо, ловя ртом крупные снежинки. Темная пустота и усталость навалились на Нефедова, тоска какая-то, очень захотелось выпить водки. Неподалеку от НИИ располагался знаменитый среди местных алкашей «Пьяный дворик». Там отрава была доступна круглосуточно и по весьма демократичным ценам.

Стоило Ивану добраться до заветного двора, его сразу окликнули: «Нефедов?!» Это были сотрудники его института. По именам он их не знал, так, пару раз в курилке зацепились языками. «Третьим будешь?» «Отлично! – подумал Иван. – На ловца и зверь…»

– Что у нас сегодня в меню? – подошел к прогульщикам, крепко пожал руки.

– Классная вещь. Бабка тут одна делает, настаивает на сосновых ветках. Водка с дымком. Тут пацан есть, сейчас принесет. Андрей!

От гаражей отделилась фигура, укутанная в огромный шарф, подросток подбежал к собутыльникам.

– Как обычно? – весело спросил парень и шмыгнул носом.

– Как обычно, – ответил один из новых друзей Нефедова.

– Плюс один, – внес свою лепту в конспиративную беседу Иван и извлек из кармана червонец.

Чувства – не только дар, но и проклятье. Наделяя невероятными эмоциями, заполняя нас новыми вкусами и ощущениями, они неизменно вытесняют, следуя закону Архимеда, массу мешающих насладиться этими прекрасными дарами факторов – логику, способность адекватно реагировать на происходящее. Бессмысленно говорить влюбленному человеку: «Ну, что ты нашел в этой дуре?» или «Неужели ты не видишь, какой он козел?» Не видит! И не хочет! И не может! Бабочки в животе, печенках и мозгах так активно махали крыльями, что сквозняк вынес из черепной коробки возможность трезво посмотреть на объект воздыхания! По сути, дружба в этом плане от любви ничем не отличается, а последствия подчас могут быть намного тяжелее, ибо чувство это многими почитается как более глубокое, и раны, нанесенные им, не заживают никогда.

Дружба, как и любовь, любит открытость, она невозможна без полного доверия и, конечно, как и любовь, всегда требует жертв. Это два самых кровожадных чувства. Рано или поздно они припрут тебя к холодной стенке и заставят делать «выбор Софи». Любой, кто расскажет вам о безумном безоблачном чувстве без пятнышка на безупречной биографии, обманывает либо вас, либо себя. Испытания – неотъемлемая часть серьезных отношений, без них вы никогда не поймете, что это было, и было ли вообще. Ну, и, конечно, важно помнить: несмотря на то, что чувство вспыхивает у двух людей, у каждого оно свое. Поэтому не надо рассчитывать, что твой товарищ по счастью (или «несчастью», кому как нравится) испытывает нечто до микрона иден– тичное.

Их дружба была огромной, всеобъемлющей и всепоглощающей. Они нуждались друг в друге, дополняли друг друга, были друг другом. Но каждый пил из этой чаши свой напиток, каждый обретал свой артефакт. Вероятно, можно было бы спасти все то лучшее, что их связывало. Но для этого необходимо предпринять слишком много усилий и обязательно – вместе. Однако никто и никогда не мог перешагнуть через все эти «но». Тем более что главным в такие минуты кажется не то, что было и связывало, а то, что открылось и разде– ляет.

Следом за тремя бутылками водки решили взять еще парочку. Пока местный посредник – школьник Андрей – бегал за добавкой, Иван нашел таксофон, кинул две копейки, набрал домашний номер. Нина быстро ответила.

– Ваня, ты где? С тобой все в порядке?

– Да, милая, просто… Сложная ситуация. Потом как-нибудь расскажу.

– Слава богу. А то уже пять раз звонил Фарбер, сказал, что тебя не было на работе, я начала волноваться… Он спрашивал, не заболел ли ты, поедете ли вы завтра в Нескучный сад.

– Если еще позвонит, скажи, что у меня тетя заболела. И завтра без меня. Скажи, что пусть едет, а я, если смогу, туда подъеду…

– У тебя точно все в порядке?

– Да, милая, просто выпил с друзьями немного. Скоро буду. Целую.

Нефедов повесил трубку и какое-то время еще стоял в будке. Подышал на стекло, заиндевевшим пальцем нарисовал на стекле жопу. Порылся в кармане, нашел еще две копейки.

– Владимир Леонидович, это Нефедов. С определенной долей уверенности могу сказать, что источник утечки – мой клиент. Да, пьяный… Разумеется, в целях служебной необходимости… Да, скоро буду.

Иван еще какое-то время стоял в будке. Ему безумно хотелось набрать номер Фарбера и крикнуть в трубку: «Беги!» Но он этого не сделал. Шизофрения, от которой он мечтал избавиться, словно змея, сдавила его еще одним плотным кольцом. Он оцепенел и не мог ничего сделать. Стоит ли винить его за это? Все, что произошло с ним за последние полгода, все те эмоции и трансформации были так зелены и не успели пустить глубокие корни, а чувство долга было с ним многие годы, и оно никогда не подводило его. И не обманывало, в отличие от Фарбера.

Когда Нефедов изложил руководителю свои соображения, тот согласился с выводами Ивана. А те были смелыми, в какой-то части невероятными, но вполне логичными. Константин Николаевич Фарбер, по мнению Нефедова, работал на разведку Соединенных Штатов Америки. Секретные данные он передавал каждую субботу в одно и то же время, в тот момент, когда троллейбус проезжал мимо посольства. Как? На этот вопрос Иван не мог дать точный ответ, поскольку никогда не находился в эту минуту рядом, а отходил покупать билет. Возможно, у Фарбера есть какое-то невероятное передающее устройство. Но какие-то манипуляции он в момент передачи должен был делать, поэтому и отсылал Нефедова за билетом. Слежка ничего не дала, потому что в прямой контакт с врагом Фарбер не вступал. «В общем, Владимир Леонидович, можно загружать Фарбера дезинформацией, а меня выводить из дела».

– Да загружали, Ваня, уже… Неужели ты думаешь, ты один там по Нескучному саду с гомосексуалистами гуляешь? Честно говоря, возникли у нас подозрения и на твой счет… Загружали, чтобы посмотреть, не всплывет ли «деза». И всплыла. Поэтому Фарбер у нас давно под колпаком. Никак не могли только установить, каким образом осуществляется передача данных. Начали уже тебя подозревать. Но теперь все стало более-менее понятно. А ты, Иван, доказал, что если ты и голубой, то голубой наш – советский, преданный Родине и делу партии.

– Владимир Леонидович, – пьяный Нефедов неуверенно поднялся со стула, покачнулся, – идите в жопу!

– Это, кажется, теперь по твоей части, Нефедов. Иди, проспись. А Фарбера твоего завтра будем брать с поличным, обстоятельства поменялись. Так что необходимости ходить в институт больше нет. С наступающим!

– Молимся, крестимся, просим заранее! – Здоровенный детина, отвечающий за соблюдение порядка у чудотворной иконы, аккуратно, но настойчиво подтолкнул Нефедова, который замешкался, погрузившись в воспоминания. Он стряхнул с себя пыль прошедшего и, встав на колени, прополз под икону, в неглубокую нишу, где хранились святые мощи, приложился губами к зацелованному стеклу, загадал, перекрестился, встал и вышел на улицу. Погода не отличалась оригинальностью. С неба падало что-то отдаленно напоминающее снег с дождем, серое небо нависло над кладбищем, в центре которого расположилась часовня, серые люди, которым еще предстояло отстоять пару часов до свидания со святой, тихо шептались, прячась под серыми зонтами. Но промозглый ветер был хитрее, задувая острые капли под зонт, постоянно меняя силу и направление.

Нефедов закурил и не спеша двинулся прочь. У самого выхода сел на мокрую скамейку. Рядом примостились две бабушки, замотанные в коричневые шерстяные платки.

– Сашенька… – говорила одна, всхлипывая. – И не пожила-то, милая… Пять годков всего было… Воспаление легких… Не уберегли…

Подружка пыталась утешить старушку, но безуспешно, та не унималась:

– А я ведь говорила, когда она родилась, что Ая – хорошее имя… Теперь надо надпись на памятнике делать. Александра… Каждая буква – сто рублей…

– Может, просто написать: «А. Феоктистова»? – предложила собеседница. Ответом стал новый поток слез.

Нефедов выбросил сигарету, извлек из кармана несколько мятых купюр.

– Возьмите.

И пошел прочь, не слушая слов благодарности, вежливое бормотание, которое быстро смолкло за пеленой дождя… Глупо. Как все глупо. Живешь, наполняя жизнь смыслом. Работа, друзья, семья, работа, работа, работа… А потом вдруг наступает секунда, когда все рушится, и ты понимаешь, что все это не имело значения, все напрасно, все ни о чем. Ничего уже не исправить, ничего не вернуть, не переписать набело. И никто никогда не учил тебя главному – как пережить боль, как жить по-настоящему, сразу и навсегда. С детства тебя учили переходить улицу в положенном месте, таблице умножения, но главное приходит всегда само и всегда поздно.

Нина не сказала ему, что больна. Она берегла его и, наверное, верила в чудо. А он был слишком увлечен собой, чтобы заметить перемены. А потом события развивались словно во сне, страшном и невероятно глубоком. Врачи в бессилье разводили руками, затем тщетные хлопоты, хоспис и смерть. Смерть. Она не так страшна, как ее страшная свита – страх и надежда. И неизвестно, кто из этих особ ужаснее. Страх – скользкий, черный, липкий, но понятный зверь. Надежда – та еще дрянь. Она путает все карты, не дает смириться и приготовиться, проститься и простить. Она тратит ваше время и заставляет отворачиваться от неотвратимого финала. И тот в итоге приходит неожиданно, набрасывается и разрывает тебя на части. Надежда – настоящая стерва, вот, что я вам скажу.

Нефедов упал на заднее сиденье служебной «Волги», воспользовался служебной связью. С другого конца линии на него обрушилась трехэтажная брань. У Белого дома стремительно разворачивались события, и «он должен был быть там, а не шляться черт зна– ет где».

– На Пресню, к Белому дому, – бросил он водителю.

– Иван Андреевич. Там баррикады, близко не подъехать.

– Куда доедем, туда доедем…

Шофер вдавил педаль газа, и Нефедов вновь унесся мыслями в прошлое.

Вот он стоит на Лубянской площади, шатаясь от ветра и невероятного количества алкоголя в крови. Надо ехать домой. Дело сделано – шпион уличен, в его профессиональных услугах Отечество более не нуждается. Завтра начнется другая, новая жизнь. Он вернется в Контору победителем. Никто больше не кинет в него камень, не вспомнит прошлые неудачи. Наконец он сможет пройти по коридорам с высоко поднятой головой, не пряча глаз. С ним начнут приветливо здороваться и звать на перекур. Наверняка вскоре он получит новое интересное задание. Можно было бы зажмуриться и представить, что в ночном московском небе в его честь расцветает красочный праздничный салют. Но что-то мешало Ивану насладиться триумфом. Может, планы долгой жизни простого обывателя на посту переводчика, может, эфемерный призрак дружбы с предателем, которая незаметно стала для него смыслом жизни. Дружба, которую он придумал и которую нечем было заменить. А затем пустота, образовавшаяся на месте мощного взрыва, вакуум…

Мимо «Детского мира» ползет, подмигивая зеленым огоньком, такси. Оно и доставит его к Нине.

– Добрый вечер!

– Добрый, куда поедем? – Таксист щелкнул счетчиком, тот мерно начал отсчитывать копейки.

– На Баррикадную. К высотке.

У Белого дома творилось что-то невероятное. Отряды анархистов возводили баррикады. Тысячи людей словно волны накатывали на набережную и растекались насколько хватало глаз. В воздухе пахло революцией. Всем хотелось знать последние новости. Горожане сбивались в небольшие группки, чтобы поведать и услышать последние слухи. Время от времени политические дебаты выливались в мелкие потасовки. Нефедов не получил из Конторы никаких конкретных указаний. Он не должен был предпринимать каких-то активных действий, кого-то схватить или убить. Он должен был просто находится здесь, рядом с центром бунта, наблюдать, запоминать, выяснять. Он был миной замедленного действия, которую могли и не активировать. Указания поступят позже, и тогда будет ясно, кого казнить, а кого миловать. Уже несколько месяцев Иван работал в окружении Бориса Ельцина, считался «своим в доску» и даже получил предложение высокой должности в новом правительстве, «когда будет одержана неизбежная победа». Прежде чем направиться в здание, разведчик решил немного осмотреться снаружи, примыкая время от времени к стихийным митингам и разговорам. Единства пока в толпе не было. Кто-то агитировал за Горбачева, кто-то за Ельцина. Объединяло всех собравшихся только недоверие к ГКЧП, причем основывалось оно исключительно на физиономическом анализе: «Да они все пьяные!»

– А где Горбачев?! – вскипал вдруг интеллигентный дедушка с авоськой, полной пустых бутылок.

– Да он давно в Америку сбежал! – отвечала ему явно агрессивно настроенная тетка в синем пальто. – Продал нас американцам и уехал в Торонто!

– Торонто – это Канада, темнота! – ввязался прыщавый студентик.

– Я тебе щас такую Канаду устрою, мало не покажется! – не сдавалась тетка. – Точно говорю – бежал «Керенский»!

– Да нет… – чесал затылок старичок, – в Форосе он, точно говорю, ждет, чем все кончится…

Со стороны Кутузовского показались грузовики. Толпа рванула в их направлении, инстинктивно отнеся их к «врагам». Водителей вытряхнули из кабин и немного побили. В кузовах ничего примечательного не нашлось, и все, разочаровавшись, вернулись к словесным баталиям. Мощная энергетика парила над Москвой. Власть толпы, без логики, без смысла, подчиняющая и заставляющая действовать по ей одной понятным законам. Личность перестала существовать, растворилась в этой бурной реке. Люди, словно щепки, были подхвачены мощным потоком, готовым обрушиться на первую подходящую цель. Было очевидно, что скоро прольется кровь.

Со стороны Арбата подъехали танки. Несколько десятков смелых рванули им наперерез. Растерянные танкисты остановили свои машины. Они ждали приказа и не получали его. Или получали, но не хотели исполнять. Нефедов подошел ближе. Солдаты вступили в переговоры с толпой. От лица митингующих говорил совсем молодой парень. Размахивал руками, обнимал танкистов, умолял их не идти против народа. Его слова были так убедительны, что основные силы противника отступили. Более того, парень убедил экипажи двух машин остаться и перейти на сторону революции. «Перспективный персонаж», – подумал Нефедов и подошел ближе. Паренек уже взобрался на захваченный танк и организовал настоящий митинг. Вокруг собралась внушительная толпа. «Тоже мне, Ленин в октябре», – ругался про себя Иван, протискиваясь с помощью локтей ближе к импровизированной трибуне. Лицо парня, когда он оказался совсем близко, показалось ему знакомым. Память разведчика сработала как машина. Не может быть. Он знал его. Это был тот самый мальчик, который несколько лет назад, в день, когда он раскрыл Фарбера, в «Пьяном дворике» снабжал его с собутыльниками водкой «с запахом сосновых веток» или как их там… Только он вырос, сейчас ему лет шестнадцать-сем– надцать…

Вот уж действительно, неисповедимы… Нефедов стоял в толпе, время от времени взрывающейся то аплодисментами, то криками возмущения, и думал о том, что вот перед ним горлопанит на танке воплощение молодости и сил, убеждений и убежденности, всего того, чего в нем самом уже давно не осталось. Да и было ли когда-нибудь? Если и жил он когда-то настоящей жизнью, то все это было потеряно безвозвратно. Нина, Фарбер… Убеждения, которые могли бы изменить Ивана, придать его существованию какой-то смысл и некие оправдания, семена которых заронил когда-то Константин Николаевич, появились на свет мертворожденными. Ядерный взрыв протеста ухнул где-то глубоко внутри, сделав и без того пустынный пейзаж души Нефедова еще более угрюмым. Судьба неоднократно предоставляла ему шансы сделать что-то достойное, свершить что-то необыкновенное, вырваться из сетей, в которые он когда-то угодил. Но Нефедов умудрялся каждый раз спустить данные ему возможности в унитаз. То ему мешал страх, то расчет, то он просто впадал в ступор – замирал в ужасе от того, что вот-вот готов был сделать. Так произошло и в ту ночь, когда таксист привез его к дому Фарбера. Все было просто и понятно, заранее решено и предначертано, не было ни капли сомнений. Широкими, решительными шагами он достиг двери подъезда. Даже понимание того, что за домом, несомненно, следят, и визит Нефедова не пройдет незамеченным, казалось, не в силах остановить его. Так сильно он горел желанием поговорить с другом, так влекло его расставить точки и заполнить пробелы, которые грозили так и остаться незаполненными. Он не хотел его спасти. Нет. Не хотел и просить прощения, вины в Нефедове не было и капли. Он мучился одним лишь вопросом и просто обязан был его задать. Почему? И если бы Константин Николаевич жил на первом этаже, то, несомненно, Иван этот вопрос задал бы. Но квартира Фарбера располагалась высоко, а лифт ехал настолько медленно, что то самое оцепенение успело охватить Нефедова. В его пьяной голове начали появляться и множиться сомнения. Он все еще хотел знать ответ, но не мог уже понять – правильно ли он поступает. И дело было на этот раз не в трусости – Ивану казалось, что он не боится в эту минуту ничего. Нефедов вдруг понял, что поступает непорядочно. Как бы он ни презирал теперь Фарбера, как бы ни стремился узнать причину всего и наладить порядок в собственной голове, этого человека совсем уже скоро ждала беда, по сравнению с которой все метания Ивана были ничтожны, уж он-то это знал наверняка. Эгоистично использовать Константина Николаевича, а потом оставить его наедине с черной тучей, которая ворвется в его дом на рассвете и сметет все живое на своем пути. Лифт дернулся и остановился. Двери открылись. Нефедов устало выдохнул и нажал на кнопку «1», обрекая себя на мучения неизвестности и, вместе с тем, освобождая себя от подлости. По крайней мере, так ему казалось в тот момент.

Из пучины воспоминаний Ивана вырвала паника, охватившая площадь. Паренек на танке объявил о грядущем штурме, попросил женщин и детей покинуть периметр, а желающих принять бой – записаться в отряды самообороны. Сам оратор легко спрыгнул с боевой машины и направился к пункту формирования отрядов. Иван последовал, сам не зная почему, за ним. Где-то глубоко внутри он надеялся, что ему представится возможность спасти этого парня. От чего? Как? Иван не знал. Но уже много лет жил ощущением, что ему предстоит акт самопожертвования. Он винил себя в смерти Фарбера, смерти Нины и еще десятках ужасных деяний, которые каким-то образом ему предстояло искупить. Не исправить и не заслужить прощения, нет, Нефедов не был настолько наивен. Он понимал, что сделанного не воротишь. Он просил у небес последний шанс на что-то хорошее. Шанс на спасение. Шанс на свет. Об этом парой часов ранее он просил святую в душной часовне посреди старинного кладбища. И в том, что он встретил этого мальчишку спустя столько лет и тот каким-то образом связывал его с Фарбером, Нефедов увидел знак свыше. Вот оно светлое дело – вытолкнуть парня из воронки, которая разрастается в центре Москвы и может засосать его душу, а может, и жизнь…

Кейс № 4. Фонд «Доверие»

Не то чтобы только сейчас никто особо не вспоминает августовские события, много изменившие в жизни нашей страны, в жизни многих людей планеты… Не все обратили внимание на происходящее даже тогда. Меньше всего интересовались происходящим именно те, на чьих глазах это все происходило, на чьей судьбе это отразилось прежде всего. Остальной мир следил с замиранием, внимательно, кто-то со страхом, кто-то с вожделением и маслянистой слюной на нижней губе. Ведущие информационные каналы вели прямую трансляцию, продавали рекламное время, зрители запасались попкорном и ждали увлекательный сериал с кровавой развязкой. Еще бы, рушилась огромная держава, империя, покорившая половину мира, кому-то выступавшая щитом, кому-то – главной угрозой. Первые мучительно думали, что они будут делать дальше, где искать защиты, кто прикроет их тощий зад своим ядерным арсеналом. Вторые стремительно проводили все заготовленные на этот счастливый и долгожданный момент мероприятия. Пока в центре еще юридически существующего Советского Союза варилась каша революции, по всему периметру, по всем отдаленным окраинам околосоветского пространства рушились стены, сметались режимы, устанавливалась истинная и единственно верная демократия. Этот процесс был серьезно растянут во времени, но критической точки достиг к августу девяносто первого года. Последняя отчаянная попытка сохранить Союз Советских Социалистических Республик. Колосс стоял уже даже не на глиняных, а скорее ватных ногах, и несколько высокопоставленных безумцев подхватили его под руки, включили по телевидению «Лебединое озеро», словно умер очередной генсек, и потащили бездыханное тело страны в реанимацию. Может, они даже смогли бы что-то сделать – спасти, удержать, остановить… Но было поздно. Слишком много свободы, вернее сказать – анархии, выпустил первый и последний президент СССР. Слишком много денег и влияния извне было влито в верхушку партии, чтобы развал пошел изнутри. Теперь для достижения цели было необходимо справиться не только с бунтарями внутри системы, но и снаружи, сделать что-то с людьми, требующими на улицах перемен. Но для начала можно было попробовать отвлечь внимание от Белого дома, в котором засели те самые бунтари, мирным способом. В эти дни на прилавки магазинов, много лет уже не видавших не то что изобилия, а хоть какого-то подобия разнообразия, обрушился невероятный ассортимент продуктовых наборов, в универмагах почему-то появились очень дешевые наручные часы, пивные вдруг гостеприимно распахнули двери… И, надо отдать должное, многих это увлекло и отвлекло. Возможно, потому что люди были измучены перестройкой. Возможно, потому что устали от голода и однообразия, и когда в магазины в эти дни выбросили кучу «дефицита», большинство предпочло рвануть именно туда. А может, люди просто не захотели вмешиваться в эту разборку, потому что толком не могли понять, на чьей стороне правда, кому они симпатизируют. Да и привыкли ли они к мысли, что их мнение кого-то может волновать? А поверить в то, что от них вдруг впервые за десятилетия что-то действительно зависит, они еще не могли. А может и не хотели вовсе. Ведь «условно-царский» режим правил бал здесь, да и во всем мире, в течение многих тысячелетий и доказал свою состоятельность. И только наивные люди считают, что в семнадцатом году царя сместили, и власть народа восторжествовала. Одного царя сменили на другого – вот и все. После царя Иосифа был веселый и шустрый царек Никита Первый, которого вовремя сменили на сдержанного и надежного царя Леонида. Эта схема понятна любому мужику, поэтому возвращение в двадцать первом веке к этой же схеме управления вызвало у большинства вздох облегчения. Не потому что так лучше, вовсе нет, просто так как-то привычнее, спокойнее, что ли… Так что эта революция, как и все предыдущие, была революцией меньшинства, это я полностью ощутил, когда после нескольких дней «обороны Белого дома» я ехал на метро домой к маме. Они с отцом уже не жили вместе. Немытый, в грязной одежде, на плече повязка с номером отряда, в руке лом… Пассажиры Московского метрополитена посматривали на меня брезгливо – многие из них были безумно далеки от происходящих событий, попадались и такие, что даже осуж– дали их.

А засосала эта революционная трясина меня случайно, быстро и беспощадно. Когда развернули первый троллейбус поперек улицы Горького, по телевизору показались не очень симпатичные лично мне лица членов ГКЧП, а потом начался калейдоскоп балета и Сванидзе, я как раз занимался оформлением витрины какой-то новой финансовой пирамиды на будущей Тверской. Эти авантюристы уже обокрали миллионы сограждан под вывеской «Золотая Чашка», объявили о банкротстве, пышно проводили в тюрьму генерального директора и главного бухгалтера, а теперь открывали новое, абсолютно идентичное заведение. За разработкой имиджа они обратились в мою скромную молодую компанию, у которой за плечами к тому времени было несколько громких дел. Как люди циничные и не обремененные принципами, мы взялись за эту, обещавшую неплохой куш, работу с огоньком. Маша, которая к тому времени из арбатской художницы превратилась в моего компаньона, правда, сначала пыталась меня отго– ворить.

– Андрей! Они же обчистили полстраны! На них кровь людей, которые от безысходности руки на себя наложили! Тысячи порушенных жизней! А мы им рекламную компанию делать собира– емся?

– Пять тысяч долларов.

– …Какие, говоришь, задачи?

В общем, идеи полились водопадом. Презентацию хозяин конторы попросил устроить прямо в помещении будущего центрального офиса на улице Горького. Высокий лысеющий блондин, с говорящей фамилией Наливайко, возможно, был бы даже симпатичным внешне человеком, если бы не наливайко и не закусывайко сверх меры. Массивное пузо и не сходящий ликеро-водочный загар на неунывающем лице сразу выдавали в нем оптимиста и ценителя жизненных удовольствий.

В полупустом помещении в самом центре Москвы, где мы встретились для презентации, раньше размещалась какая-то советская контора, теперь же тут не было ничего, кроме оборванных обоев, бюста Ленина, пары стульев и сломанной электрической печатной машинки. Один из стульев тяжело застонал, когда на него опустился зад Наливайко. Два охранника расположились поодаль, «барин» закинул ногу на ногу, сверкнув красными казаками, откинул полы красного пиджака и благосклонно кивнул, давая понять, что можно начинать. Мы с Машей развернули один из рулонов бумаги, которые принесли с собой. На нем темно-зелеными красивыми буквами было написано «Фонд «Доверие»», чуть ниже синими красками, тем же шрифтом «10 000$ ×1 год = 1 000 000$».

– Лаконично, четко, просто. Название располагает, слоган объясняет суть, в общем-то это даже не вывеска, а готовый рекламный щит, – сопровождал я демонстрацию короткими коммента– риями.

Потом мы показали эскиз дизайна офиса и перешли к наброскам видеороликов, которые были представлены в виде комиксов, талантливо нарисованных Машей. В первом обаятельный учитель знакомит детей в школе с новой математикой. Маленькая милая девочка тянет руку и говорит, что родителей в школе этому не учили. А педагог дарит добрую улыбку, гладит девочку по голове и молвит: «Учиться никогда не поздно». Титры: «Фонд «Доверие». Вкладывай в будущее. 10 000$ × 365 дней = 1 000 000$». Следом мы показали эскиз ролика, где жена упрекает мужа, что сосед, мол, уже давно вложил деньги в фонд «Доверие», и его супруга теперь на «восьмерке» ездит. Муж хватает деньги из секретера и вылетает из квартиры – спешит сделать правильное вложение. Из шкафа появляется сосед в трусах, обнимает любовницу и подмигивая в камеру, говорит: «Главное – доверие!» Титры.

Следом шел ролик про мужика, который торговал Дошираком около метро. Он продал квартиру, чтобы вложиться в фонд, а через год у него уже свой рынок, дом и самолет.

Когда презентация была окончена, Наливайко решительно встал и протянул мне руку:

– Работаем! Давайте начнем с офиса, потом отдельно обговорим бюджет рекламной кампании. Сколько нужно времени?

– Неделя-полторы. – Я тряс его пухлую руку.

– О’кей, приступайте. Деньги на расходы получите у главбуха, сдадите офис, рассчитаемся за первый этап. – Наливайко двинул свое тело к выходу, как крейсер из бухты, охранники засеменили следом. На пороге аферист обернулся: – А про любовника не перебор?

– Иван Сергеевич, народный юмор развлекает, отвлекает и располагает!

– Хорошо!

Заказчик растворился в вечерней Москве, а мы принялись за работу.

Спустя неделю все было почти готово, и именно в этот момент началась большая неразбериха. Еще вчера отключили все новостное вещание, заменив его балетом «Лебединое озеро», потом на одном из каналов неожиданно появился человек в свитере по фамилии Сванидзе, который призывал меня к активным действиям. С утра по улице Горького зашагали группы вооруженных плакатами и всевозможными знаменами людей, вдруг кто-то остановил троллейбус и начал его разворачивать поперек центральной артерии столицы. Водитель общественного транспорта покорно покинул рабочее место и принял активное участие в беспорядках.

– Помоги!

– Навались!

– Раз-два-взяли! Раз-два-взяли!

Я не мог допустить, чтобы эти эпохальные события происходили где-то рядом и без моего участия. Это дурацкое качество – во все совать нос, болезненная потребность участвовать в том, что кажется интересным, проклятая адреналиновая зависимость. К тому же работа была на стадии финишной прямой, Маша с прорабом прекрасно справилась бы и без меня. Свалив груз ответственности на ее отнюдь не хрупкие плечи, я вооружился фотоаппаратом и пошел на улицы, чтобы запечатлеть происходящее. Город преобразился. Людские потоки подхватили меня и понесли к центру восстания – на набережную к Белому дому, где в этот момент начиналась серьезная заварушка. Через мост пытались прорваться какие-то военные грузовики, со стороны Нового Арбата накатила волна танков. Я не успевал щелкать объективом и в какой-то момент – непонятно как – оказался среди тех людей, которые начали убеждать ошалевших танкистов не стрелять по Дому Советов. Не то чтобы я понимал, что я делаю и зачем, но азарт и магия толпы охватили меня. Каким-то чудом наши убеждения подействовали на танкистов, боевые машины не стали атаковать оплот революции. При этом с экипажами двух из них мы настолько подружились, что они решили остаться с нами и развернули башни в другую сторону. Через минуту я уже сидел в танке, пытаясь разобраться в его управлении… Это было какое-то безумие, баррикады росли на глазах. В ход шло все, что хоть как-то годилось для строительства. Надо сказать, что особенно отличились в этом сомнительном зодчестве анархисты. Они угнали где-то строительную технику и украли материалы, их баррикады были самыми прочными, а дисциплина в первый день восстания царила железная. К вечеру, правда, большинство из них напились и начали орать песни Сектора Газа.

Август в том году был совсем не жарким, постоянно моросил холодный дождь, но настроение было праздничным, словно на демонстрации Пер– вого мая.

Из танка меня извлек знакомый журналист из МК: «Андрюха! Нужны твои мозги и глотка!» Следующие несколько часов я, аки Ленин с броневика, стоя на танке, оглашал собравшимся гражданам указы и приказы, переданные из Белого дома. Поскольку не все были внятными, я в силу своего понимания ситуации их разъяснял. Материалы оттуда поступали нерегулярно, а толпа, окружившая мою бронированную сцену, непрестанно жаждала новостей, так что некоторые указы Ельцина я придумывал на ходу. Не задумавшись ни на секунду, я пообещал народу в случае победы сил добра над злыми врагами гарантированное бесплатное образование, профессиональную армию, бесплатную путевку в Болгарию и амнистию всем родным и близким поддержавших Бориса Ельцина. Это продолжалось до тех пор, пока мне в руки не попала очередная бумага, которая предупреждала о грядущем штурме, в ней просили всех женщин и детей покинуть периметр, а тем, кто хочет защищать правое дело, предлагалось вступать в организованные отряды самообороны.

Разумеется, я хотел. Спрыгнув с танка, я двинулся в сторону опального парламента, у стен которого вовсю шла вербовка. Вдруг я почувствовал холодок, пробежавший по спине, словно чей-то цепкий взгляд сверлил меня насквозь. Аккуратно обернулся. Так и есть. Серый господин в серой шляпе. Явно сотрудник каких-то органов. Я его заприметил еще в толпе у танка. Очень уж он выделялся своей серостью, плащом, шляпой и невозмутимым выражением лица. Что ему от меня надо? Делая вид, что очень спешу записаться, я прибавил шаг и под прикрытием толпы попытался оторваться от преследования. Через какое-то время, нарисовав несколько «восьмерок», я проверил тыл, вроде, никого, а может, мне мое возбужденное революцией сознание нарисовало то, чего и в помине не было.

У столика, за которым сидел мужчина в военной форме без знаков отличия, явно отставной офицер (а может и не отставной, кто разберет), и записывал желающих внести свой вклад в строительство демократии, выстроилась приличная очередь, я встал в хвост и стал терпеливо ждать. Когда подошел мой черед, я прибавил себе пару лет, поскольку записывали только тех, кому исполнилось восемнадцать, и весело попросился на передовую. В эту секунду к отставнику подошел тот самый серый господин и, глядя на меня, что-то зашептал ему на ухо. Я не знал, что делать. Захотелось убежать, но я почему-то этого не сделал. Возможно, из-за гордости, а может, из любопытства. Комиссар, так я внутренне прозвал дядьку, ведущего учет добровольцев, кивнул серому и что-то пометил в своих записях.

– Первый отряд, – сказал он мне, – товарищ Нефедов покажет вам расположение. Следующий!

«Товарищ Нефедов» сделал легкое движение головой, предлагая мне отойти в сторону. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Тут рядом, – Серый замедлил шаг, чтобы извлечь из кармана «Пегас», вытряхнуть сигарету из надорванного края, протянул пачку и мне, я не отказался. Закурили. Я понимал, что лучше помалкивать. Тогда я еще не знал, что психологи в любой дуэли отдают предпочтение тем, кто не нарушит первым паузу. Впрочем, несомненно владевший всеми уловками собеседник не собирался играть со мной.

– Ты, я смотрю, парень ловкий? – Почувствовав, что вопрос риторический, я неопределенно промычал и выпустил пару колец, при этом одно, поменьше, точно направил через второе, более широкое.

В конце концов, беседа у нас все же сложилась. Я как-то даже забыл о невероятном спектакле, разворачивающемся вокруг. Время словно замерло, и хотелось разговаривать. Возможно, мне просто было давно необходимо выговориться, открыться кому-то. Он расспрашивал, где я учился, где учусь, работаю ли, про родных, про друзей… Я отвечал. А почему не ответить? Рассказал про Мишку, который умер недавно от рака, про развод родителей, о нелюбви к школе и успешных опытах рекламной работы. Серый похвалил меня за смекалку и реакцию; оказалось, следил за моими подвигами на танке несколько часов. Спросил, не хочу ли я служить Родине, я ответил, что уже отлежал три раза в больнице и, слава богу, признан негодным к строевой службе. Он сказал, что говорит не об этом, я ответил, что надо подумать. Он кивнул, мол, подумай, конечно. Достал блокнот из внутреннего кармана, написал на нем номер телефона, я обратил внимание, что номер, как говорили у нас во дворе, «блатной» – почти весь из одинаковых цифр. Вырвал листок и протянул мне.

– Спроси меня. Если что, скажешь все оператору, мне передадут. Нам такие ребята нужны. Хватит по мелочам распыляться. Учиться тебе, конечно, надо… Мы пришли, вон твой отряд.

Пожав руку на прощание и еще раз пообещав позвонить, я двинулся к своему отряду.

– Андрей! – Я обернулся. Серый закурил еще одну сигарету. – Не торчи тут попусту. Все уже решено. А вот пулю схлопотать можно запросто. Не будь пешкой. Позвони.

Он резко развернулся и пошел прочь, растворяясь в таком же сером, как его плащ, почти уже осеннем дожде. Когда он скрылся, я достал из кармана бумажку с телефоном, смял ее и выбросил в ближайшую мусорную кучу, благо их тут было немало. «Органы» могли вызывать у меня массу эмоций, от страха до уважения, от ненависти до понимания их необходимости, как неотъемлемой части подавляющей машины государства. Но представить себя винтиком этой костодробящей машины я не мог. Мне хотелось лишь трех вещей – свободы, творчества и приключений. И одна из них была здесь и сейчас.

Первые два дня были очень напряженными. В отряде царили дисциплина и отчаяние. То на другом берегу появлялась техника и в нашу сторону поворачивались пушки, а потом уезжала, то объявлялась боевая готовность в связи с грядущим штурмом спецназа. Честно говоря, я не понимал, что именно я смогу сделать, если спецназ попрет или танки начнут стрелять. Однажды стало настолько страшно, что я, поддавшись безысходности, выбросил в высохший фонтанчик перед Белым домом все свои вещи, документы и фотоаппарат, потому что понял, что мне они больше не понадобятся. Потом, когда уже стало ясно, что «пронесло», я их снова отыскал. Кажется, не только я, но и все оказавшиеся здесь люди, подчинившись отчаянной эйфории бунта, воодушевленные поддержкой и единством, были готовы умереть. За что? За кого? За непонятные идеи? За Ельцина? Чушь! Но факт остается фактом – люди стояли на баррикадах, грудью защищая неизвестность. И тогда я начал понимать, как это работает. Как несложно на самом-то деле отправить тысячи или даже миллионы людей умирать во имя не важно чего. Главное, правильно подать это самое «не важно что», приправить безупречным соусом и скормить это блюдо красиво.

Мы не спали почти двое суток: марш-броски, тревога, разговоры. Выйти за пределы блокпостов, как и зайти, было невозможно, поэтому позвонить маме я смог только сутки спустя, когда мой отряд стоял в оцеплении… Еды не было, но сердобольные сочувствующие несли бесконечные бутерброды, котлеты и молоко. Спасибо вам, милые бабушки. Это уже потом, когда стало очевидно, чья берет верх, вдруг потянулись грузовики с едой из Макдональдса, появились спонсоры с бронежилетами и пледами… А в первые дни они не спешили принять участие в происходящем, наблюдали, выжидали, сидели на собранных чемоданах.

Грелись мы поочередно в машине какого-то народного депутата, которая была припаркована у входа и которую мы без колебаний вскрыли. Депутат прибежал, попросил не сильно царапать новенькую панель, махнул рукой и убежал.

Слова Серого преследовали меня все эти дни. Когда я стоял на посту, когда пытался уснуть в короткие минуты отдыха, когда получал очередную пачку листовок с указами из Белого дома. «Все уже решено». На третий день противостояния все действительно стало очевидно. Танки не выстрелили, спецназ на штурм не пошел, привезли и провели внутрь растерянного Горбачева, анархисты напились до беспамятства, потянулись грузовики с одеждой и едой от известных брендов – уже пытались задобрить новую власть. Защитники демократии, простые люди, стоявшие в оцеплении, выступившие в роли живого щита, начали качать права. Им обещали медали, а они требовали ордена и возможность создать свой революционный орган управления… и партию… и попросили выделить им здание. Живой щит победителям был уже не нужен, но новая власть не хотела, чтобы неостывший революционный пыл направился в ее сторону. К тому же надо было выглядеть щедрой и справедливой. Здание было выделено, чуть позже его очистят от уже лишних активистов и разместят там Городскую думу. Разумеется, лидерам, самым активным и перспективным, будут предложены альтернативные пути развития, многие займут кресла в нижней палате Парламента…

Я покинул места доблестной обороны, не дождавшись этого. Мое приключение кончилось. Я отправился к ближайшей станции метро. На душе было как-то серо. Чего-то не хватало. Ликования, что ли, триумфа, чувства гордости… «Все уже решено»… Пассажиры метро брезгливо морщились, глядя на меня. Было очевидно, что они провели эти дни вдали от событий, участником которых мне «посчастливилось» быть. Я собирался поехать к маме на Речной, но передумал и выскочил на Белорусской. Надо заехать в офис «Фонда «Доверие»», проведать Машку. Господи, я об этом фонде забыл уже. Казалось, что и фонд, и все остальное остались где-то в другой жизни, в другом мире, где-то за пеленой новых ощущений, в стороне от новых чувств и мыслей, которые вбил мне в голову непрекращающийся унылый дождь за эти дни. Так бывает. Годами человек, как растение, не спеша развивается, тянется в сторону солнца, меняя свои размеры и очертания, но не меняя своей сути. Но достаточно одной короткой, крепкой встряски и… Ты оглядываешься и не узнаешь себя вчерашнего. Поменялись ориентиры. Точнее, они просто пропали. Все, что было важно и очевидно вчера, сегодня растворилось в новом тебе. А новые цели, новые чаяния еще не появились, не отросли, не пустили корни. Да и откуда им взяться, если ты еще сам с собой толком не познакомился, не понял себя, не осознал перемен и стоишь, пуст и растерян, на перепутье ста дорог. И знаком тебе только один маршрут – тот, который ты проложил вчера. Да только он тебе уже не нужен. А как выбрать новый? Как выбраться из проложенной колеи? Немногим это удается. Это не только трудно, но и безумно страшно. Поэтому подавляющая часть человечества хоть и переросла свои грядки, но выбраться из них не смогла. Она бьется в агонии, недовольная собой и жизнью, грезит о чем-то новом и большем, но остается на насиженном теплом месте, потому что нет ничего страшнее неизвестности…

Я так запутался в своих мыслях, что прошел мимо офиса «Фонда «Доверие»». Вернулся, окинул взглядом вывеску, витрину. Маша молодец, все сделано идеально. Заказчик будет в восторге, и мы, вероятно, получим новые бюджеты. У двери стоял милиционер с автоматом.

– О! Уже и охрану поставили! Быстро! – Милиционер смотрел на меня не мигая, казалось, даже с удивлением. – Э… Мне сюда, разрешите?

– Заходите, раз так надо.

Мне показалось, или он смеется?..

Я вошел внутрь и замер…

Картина, которая предстала предо мной, смахнула всю философскую пыль, заставив думать о реальных проблемах. В офисе «Фонда «Доверие»» царил настоящий бардак, кого и чего тут только не было… Была Маша – она сидела в углу, пристегнутая к батарее наручниками, рядом расположился наш прораб в таком же незавидном положении. Еще в комнате находилось около десятка милиционеров в форме, пара людей в штатском, три человека в белых халатах, видимо, из «Скорой», разбитая мебель, стены и полы были забрызганы кровью, а венчали «пейзаж» три тела, укрытые белыми простынями. Лиц покойников не было видно, но из-под одной из простыней торчали ярко-красные казаки, которые я видел несколько дней назад. Маша увидела меня, и глаза ее наполнились слезами.

Один из людей в штатском повернулся ко мне:

– Добрый день, юноша. Вы к кому? – Следователь смотрел на меня с нескрываемым интересом.

– Я?

– Вы.

– Я хотел устроиться на работу в «Фонд «Доверие»», прочитал объявление в газете, что открывается офис и на работу требуются секретари… Но тут, как я вижу…

Сыщик осмотрел меня с ног до головы. Думаю, выглядел я после нескольких дней без душа и расчески не очень, одежда же была просто в катастрофическом состоянии.

– Правильно видишь! Думаю, офис не скоро откроется, – следователь хохотнул. – Так что придется тебе другую работу искать, сынок.

– А что тут произошло? – Я сделал пару шагов вперед, чтобы рассмотреть получше мизансцену.

– Стоять! – Следователь проглотил улыбку. – А ну-ка, вали отсюда, шкет, пока я тебя в камеру на пару суток не посадил!

– Извините, простите, я ж не знал… – Я попятился к выходу. Маша хотела что-то сказать, но я посмотрел на нее так, что она прикусила язык.

– И мой тебе совет, двоечник: будешь еще на работу устраиваться – помойся! – Шутка имела успех у пары ментов, которые поддержали ее, заржав.

– Я ж не знал, не знал… – повторял я, как мантру, пока не выскользнул за дверь.

Вырвавшись на свободу, я быстро пошел прочь. Сердце билось так сильно, что, казалось, стук можно услышать на другой стороне улицы. Ноги уносили меня все дальше от злополучного офиса. Я стрельнул сигарету и сел на скамейку у памятника Горькому, закурил, попробовал разложить все по полочкам. Во-первых, было ясно, что денег за работу не видать. Во-вторых, надо как-то выручать Машу и прораба, которые, судя по всему, являются главными подозреваемыми по делу об убийстве господина Наливайко, или свидетелями, или на них повесят еще какую-то ерунду… А если я их не вытащу, то и на меня, вероятно, тоже. А как я их собрался вытаскивать? Во всех пограничных ситуациях я прежде рассчитывал на самого себя. Конечно, благодаря работе и растущему числу заказов я начал обрастать кругом полезных знакомств, но их уровень был не настолько высок, чтобы решить данную проблему… Хотя, стоп. Я бросил окурок на мостовую, вскочил со скамейки и начал судорожно рыться в карманах. Черт! Черт!!! Я ее выбросил! Твою ж… Что делать? Ехать к Белому дому и рыться в куче мусора? Искать иголку… Хотя, там же был записан простой номер, очень простой. Я закрыл глаза, и листок с телефонным номером Серого всплыл в памяти. Я побежал к метро, настрелял мелочи и зашел в телефонную будку. Палец пару раз соскальзывал с диска, я жал на рычаг и набирал сначала. Пошли длинные гудки. Никто не берет трубку. Ну, конечно! Станет он в такие времена сидеть у телефона. Наверняка где-то по государственным своим секретным делам… И почему никто еще не придумал такой телефон, чтобы можно было с собой таскать?.. Я уже вешал трубку, когда что-то зашевелилось на другом конце провода и женский голос произнес долгожданное «алло».

– Алло! Алло! – я чуть ли не кричал в трубку. – Здравствуйте, а можно товарища Нефедова Ивана Андреевича?

В этот момент я вдруг подумал, что сейчас меня пошлют к черту или спросят: «А вы кто такой? Мы таких не знаем!» А может, номер телефона неверный или никакой он не государственный человек этот Серый, а жулик какой-нибудь или педофил, который пытался меня таким образом заманить к себе домой…

– Я вас прекрасно слышу, не надо так орать, – спокойно ответила женщина. – Ивана Андреевича сейчас нет, но вы можете оставить сообщение, я ему передам.

И я оставил сообщение. Рассказал все, как есть, настолько коротко, насколько это возможно. Закончив разговор, я вышел из будки. На Москву опускался вечер, зажглись первые фонари, город преобразился. Это удивительное перевоплощение происходит с ним каждый день. На него выпадали различные испытания, он попадал в руки разного рода руководителей, которые его доводили до разной степени уродства и разрухи. Но по вечерам нищета и неказистые строения растворялись в густом мраке, а вспыхивающие фонари ловко выхватывали из темноты только самое красивое и нежное, что есть в Москве. Вечерний город был мне по душе. Гулять по нему, думать о чем-то или не думать ни о чем – одно из самых высоких наслаждений. Только сегодня на прогулку особо не тянуло. «А мне-то что дальше делать?» – подумал я. Домой? Просто сидеть и ждать? Я решил пойти дежурить у офиса оставшегося сиротой фонда. Я занял позицию метрах в пятидесяти от входа, облокотился на фонарный столб и заодно спрятался за ним. Дверь охранял тот же милиционер, что и прежде. Минут через пять началось какое-то движение. Дверь открылась и из нее начали выносить тела и загружать в машину, припаркованную напротив. Вышел следователь, закурил. Мертвых увезли, вывели живых – Машу и Сергей Сергеича, нашего прораба, почтенного дядечку, который делал с нами уже не первый проект, бросил ради этого работу в каком-то СМУ или ГНУ, где ему не платили зарплату уже полгода. Радовался, что сможет помочь сыну с деньгами к свадьбе. Теперь на его лице была растерянность и желание вернуться в несчастное СМУ. Машка уже не плакала, но тушь была основательно размазана по лицу, из-за чего вид у нее был немного мистический. Ребят погрузили в милицейский «уазик». В эту секунду подкатила вишневая «Волга», резко затормозила, и из нее вышел Серый. Я выкинул сигарету, которую только закурил, и стал внимательно наблюдать за происходящим, что было непросто, учитывая, что уже стемнело, а освещение в то время, даже на центральной улице страны, не выдерживало никакой критики. Серый подошел сначала к одному из милиционеров, которые гуртом выходили из помещения, что-то спросил, тот указал пальцем на следователя. Нефедов приблизился к нему и, видимо, представился – было видно, как он достал из внутреннего кармана какой-то документ. Сначала беседа протекала спокойно, но затем резко перешла в иную эмоциональную плоскость. Следователь махал руками и кричал на Нефедова, тот спокойно стоял, кивал, разводил руками, качал головой. Следователь метался по мостовой как разъяренный тигр, Серый же выглядел совершенно невозмутимым, разве что чуть виноватым. Наконец его собеседник успокоился, по крайней мере перестал размахивать руками, подошел вплотную к Нефедову и что-то, тыкая ему в грудь пальцем, зло говорил, потом подозвал к себе сержанта, дал ему указания, развернулся и стремительно вошел в офис фонда. Сержант, в свою очередь, пошел к «уазику», выпустил оттуда Машу и Сергей Сергеича, снял с них наручники и подвел к Нефедову. Тот усадил их в свою «Волгу», а сам пошел в мою сторону. Неужели увидел?

– Ну, Андрей, ты мастер попадать в разного рода истории, – с усмешкой сказал он, достал пачку, угостил меня и угостился сам. Закурили.

– Спасибо вам, Иван Андреевич! – Я не знал, какими еще словами выразить свою признательность.

– Да уж пожалуйста. – Он снова усмехнулся. Тогда я впервые внимательно рассмотрел его лицо: умное, в глубоких морщинах, нельзя было навскидку дать ему определенное число лет, может, сорок, а может, пятьдесят. – Что-то они вцепились в твоих друзей, хотя очевидно, что они тут ни при чем. Думаю, исполнитель им известен, а повесить дело они хотят на кого-то другого и сделать это быстро. Все было уже шито-крыто, а тут мы… Такую красивую историю им поломали. Я бы на вашем месте, Андрей, свалил бы из города на какое-то время.

– А разве дело не решено?

– Решено-то решено, но неизвестно, что им еще в голову взбредет. Да и не ментов я опасаюсь, а в большей степени их деловых партнеров. Тех, кто на самом деле убрал Наливайко. Они могут захотеть с вами встретиться, а это не в ваших интересах, как мне кажется. Вам все ясно?

– Ясно…

– Ну, вот и славно, – Нефедов залихватски свистнул, и «Волга», которая все это время оставалась на месте, лихо сдала назад и остановилась возле нас. Серый открыл дверь, выпустил моих товарищей, занял их место и прежде, чем исчезнуть, внимательно посмотрел на меня и сказал: – Смотри, Черданцев, должок теперь за тобой. Удачи!

«Волга» умчалась, Машка бросилась мне на шею. Добряк Сергеич тоже всячески готов был проявить чувство признательности, но я поспешил скорее увести их от этого места. Мы пошли на Белорусский вокзал в буфет, зал был полупустой, лишь компания пьяниц за столиком в углу спорила то ли о Горбачеве, то ли о Ельцине, то ли о том, где денег еще на выпивку достать. Мы заказали водки и бутерброды. Встали за круглый высокий столик, молча дождались, пока буфетчица, в некогда белом фартуке, принесет заказ, наполнили пластиковые стаканчики, и, не проронив ни звука, выпили.

– Что случилось? – Я закусил бутербродом. Хлеб был несвежим, а колбаса слишком жирной. Органично дополнял натюрморт толстый кусок невкусного заплесневелого сыра. И что-то я не уверен, что плесень входила в планы изготовителя. – Я ничего вообще не понимаю.

– Это ты ничего не понимаешь? – Маша чуть не поперхнулась. – Ты нас спас, мы думали, если уж кто-то что и понимает, так это ты.

– Угу, – подтвердил ее слова Сергеич и наполнил стаканчики.

– Что там вообще произошло? – Чокнулись на этот раз и так же быстро выпили. Водка была столь же противной на вкус, сколь и закуска, но мы так спешили снять стресс, что эти нюансы не имели никакого значения.

– Мы закончили вчера вечером, – Маша жевала колбасу и было непросто понять, что она говорит. – Отлично все сделали, скажи, Сергеич!

– Угу! – Сергеич снова подлил водки.

– Я позвонила помощнице Наливайко, этой сисястой дуре, – вопрос размера груди был для Маши принципиальным вопросом личного характера. Бог наградил ее талантом, мозгами, милым лицом и красивыми глазами, а вот грудь… Маша по этому поводу серьезно переживала. В общем, любая женщина с приличным размером была для нее «дурой сисястой». – А она говорит, мол, передам все и перезвоню. Перезванивает и говорит, что в одиннадцать утра Наливайко лично приедет принимать работу. Хорошо, думаю… – стало очевидно, что алкоголь подействовал, все немного расслабились, порозовели, а у Маши начал заплетаться язык. – Думаю, утром, так утром. Пыталась найти тебя, а тебя нигде нет. Ты, кстати, где был?

– Это отдельная история… – Я усмехнулся и подумал, что именно этот мой марш-бросок в сторону от проложенной колеи и спас нас всех сегодня.

– Ну вот… Поехали мы с Сергеичем в одиннадцать утра сдаваться, – продолжила Мария рассказ, – приезжаем, заходим, а там… Ты видел, что там – кровь, трупы, все разгромлено, меня прямо там и стошнило.

– Угу! – Сергеич настойчиво поднял стакан. Я дал знак буфетчице, чтобы она повторила заказ.

– Сергеич позвонил «02», – Машка поморщилась, потому что всю закуску мы уже съели, а водка была действительно омерзительная. – И вот что странно: обычно их днем с огнем не сыщешь, если что случится, а тут они нарисовались уже минут через пять, полным составом, и не просто наряд – а следователь и… Ну, в общем ты видел. И сразу нас к батарее. Вопросы всякие задавать стали, мол, «где деньги, которые вам Наливайко не хотел за работу платить, из-за которых вы убили его?»

– Как вы его могли убить? С ним же два вооруженных охранника было, а у вас ни оружия… Тоже мне армия ниндзя-киллеров – малолетняя художница и пожилой прораб!

– Угу! – Сергеич вздернул бровь.

Буфетчица принесла еще водки и бутербродов:

– Платите!

Она не ушла, пока я не достал из кармана мятые деньги и не отдал ей причитающееся. «Сдачи не надо». Буфетчица была так впечатлена, что принесла нам графин воды и пару пакетиков «Юпи»: «Вот вам – запивочка».

От компании алкашей в углу отделился один персонаж и вихляющей походкой приблизился к нашему столику. Вид у него был самый комический, хотя для тех лет очень даже привычный глазу: рваные кеды, синие треники с растянутыми коленками, то ли ватник, то ли спецовка сверху, шарф в стиле Остапа Бендера и кепка в стиле банды Горбатого. Длинный крючковатый нос, в зубах папироса, в общем, все как положено.

– Друзья! – обратился он к нам и повторил для пущего пафоса и дабы подчеркнуть, что мы люди не чужие: – Друзья! Позвольте представиться. Николай! Жертва перестройки и гласности! Раньше – все, нынче – ничего! А было время! Ого-го! Но я не сдался! Налейте, други!

То ли потому, что был он крайне забавен, то ли для того, чтобы поскорее от него отделаться, я плеснул в пластмассовый стаканчик водки и протянул ему. Николай сотворил на своем лице благодарное, но гордое выражение, словно это была не подачка, а награда, много лет искавшая своего героя:

– Премного благодарен, друзья! Почтение! Не забуду! Премного! Друзья! За нас! – Николай опрокинул водку в беззубый рот и, шаркая, удалился.

– Короче, все понятно, – я закурил. – Серый был прав.

– Серый? – Маша вопросительно посмотрела на меня.

– Ну да. Я его так назвал для себя. Нефедов Иван Андреевич, который вас вытащил оттуда. Он сказал, что нас подставить хотят, чтобы дело закрыть по-быстрому…

– Друзья! – Николай снова приблизился к нам. – Не сочтите! Но!.. Жизнь летит! Мы не молодеем! И встреча! Важно помнить! – Я все понял, хотя ничего не понял, и налил ему еще водки. – Счастья вам! Добра! И пусть… – что именно «пусть» мы так и не узнали, потому что Николай, к зависти своих товарищей, быстро выпил и снова удалился, произнося те же громкие, но никак не связанные друг с другом слова.

– И что он еще тебе сказал? – Маша, казалось, не могла поверить в то, что я говорю.

– Что нам лучше на время уехать из города, пока ситуация не утрясется.

– Я не хочу никуда уезжать! Я коренная москвичка! – Машка была пьяна. – Я кактус только на прошлой неделе купила, его поливать надо!

– Угу! – Сергеич…

– Да и вообще, кто такой этот твой Серый, волк, что ли? Откуда ему все так известно?

– Он тот, кто нас вытащил из этого дерьма, и вы это видели. Думаю, лучше его послушать…

– Друзья! – Николай улыбался нам всеми своими пятью зубами. – Друзья мои! Я вот что подумал! Вы, я, вокзал! Встреча на перепутье! Куда вы дальше?

– В Питер! – подхватил я его интонацию.

Николай поморщился, а затем театрально махнул рукой:

– Я с вами!

– Дружок, – Машку он, видимо, уже достал, и та вступила в беседу, – скажи, а нахрена ты нам сдался?

– Понимаете… – Николай поставил пустой стакан на стол, я налил, он выпил и задумчиво посмотрел на Машу: – Понимаете, меня здесь уже ничего не держит…

На следующий день плацкартный вагон унес нашу троицу (Николай в итоге с нами не поехал) в Ленинград. Почему именно туда? Потому что это большой город, в котором можно затеряться и найти работу. Потому что это красивый город, который я всегда любил, во многом благодаря ленинградскому рок-клубу и группе «Секрет». Потому что я спьяну произнес название этого города, и никто не возразил. Родным были даны четкие указания: кто бы нами ни интересовался, говорить одно – уехал(а), куда – не знаем, скоро, наверное, вернется. И даже близким мы не сказали, куда держим путь, чтобы не проболтались. Меньше знаешь – крепче спишь.

Я забрался на верхнюю боковую полку и закрыл глаза. Спать не хотелось, но нужно было сосредоточиться и все хорошенько обдумать. Как-то так получилось, что я в свои неполные семнадцать стал вожаком пусть странной, пусть небольшой, но стаи. И на мне лежала ответственность за них, потому что они мне доверились, и в этом положении оказались из-за меня, и в поезде этом ехали тоже по моей воле. А еще я думал о том, какое все-таки огромное значение в нашей жизни играет случай. Сколько бы ты ни прогнозировал, ни планировал и рисовал графики, приходит он, и все идет кувырком, мир катится под откос или наоборот, делая неожиданный финт ушами, фортуна выносит тебя из мертвой петли, и ты снова рассекаешь крыльями встречный воздушный поток. Как же так получилось, что судьба свела меня с Серым? Она меня буквально за руку привела к нему. Ведь, не случись этой встречи – и неизвестно, в какой зоне наша троица бы оказалась, если бы живы были вообще… Нет случайностей, подумал я, любая встреча может изменить твою жизнь.

– Не может, а обязана! – услышал я голос Серого. Я поднял голову на звук, вверх и увидел его сидящим под огромным раскидистым деревом, какие я видел раньше лишь на картинках в книгах и в программе «Клуб путешественников».

– Каждая новая встреча просто обязана изменить твою жизнь, изменить тебя!

Я стоял у подножия холма, и мне хотелось наверх, к нему… Я попытался вскарабкаться, но ноги вязли в какой-то мягкой и вялой субстанции, не давая идти.

– Ты думаешь, у тебя столько времени впереди, что ты сам все узнаешь, все поймешь? – Серый улыбался, а ветер, который вдруг поднялся и закружил красно-желтую листву, которая уже начала опадать с дерева, уносил его слова куда-то в сторону. Он собирался сказать что-то важное. Я удвоил усилия и пополз вверх по склону, но с тем же успехом я мог полететь – не только ноги, но и руки теперь погружались в это мягкое вещество, а из-за ветра слова Серого доносились через одно, а то и через два:

– Опыт… Нельзя… только… бя… Любовь… может… Дурак… – ветер превращался в настоящий ураган, и я уже не только не слышал, но и не видел Серого из-за листьев, вихрем проносившихся вокруг меня.

– Ничего не слышу! – закричал я и проснулся. Маша теребила меня за рукав.

– А я ничего и не говорила, – удивилась она. – Приехали. Ленинград.

Все не так однозначно

В ячейке скопилась серьезная сумма. Впервые за все эти годы там лежали почти три миллиона долларов. Еще немного, еще чуть-чуть. Дела с украинскими партнерами шли великолепно, мы добились немалых успехов, деньги текли рекой. И пусть река была красной от крови, я старался об этом не думать. На фоне масштабных военных действий, которые разворачивались на Донбассе, почти все наши бренды оказались востребованы. Мы внесли немалый вклад и в президентские выборы. Десяток программистов, журналистов, сотни агентов в социальных сетях работали на меня и даже не подозревали об этом. Они получали деньги через подставных лиц и исправно трудились на информационном фронте, распространяя текстовые пули, которые отливала наша небольшая фабрика: фальшивые интервью, свидетельства, видеоролики, звонки пранкеров и, конечно, оскорбления. Как ни странно, но прозвища, которые мы придумали сами, либо выбрали из рожденных народом ранее и раскачали нашей мощной пропагандистской машиной, работали ничуть не хуже дорогих масштабных акций. «Кацапы», «москали», «колорады», «ватники»… Из обычных ругательств мы сделали настоящие, мощные бренды! Это было удивительно, прекрасно и… мучительно. Не потому, что дело было не совсем правым, вернее сказать, совсем не правым. Хилые вопли совести я заглушил достаточно быстро, когда отнес первые триста тысяч в ячейку. Нельзя было похвастаться причастностью к происходящему – вот что меня терзало. Нельзя было сказать: это мое, это я придумал, я сделал! Оказалось, что гордыня, жажда славы не покинули меня. Напротив, чем плотнее наполнялась банковская ячейка, тем больше требовала душа вознаграждения нематериального, требовала славы и признания.

Между тем наша страна привыкала жить под гнетом экономических санкций и финансовых трудностей. Некоторые учились обходиться без хамона и дорогих швейцарских сыров, большинство же смеялось, ибо не могло себе позволить их и до введения санкций. Рекламный рынок одним из первых ощутил на себе влияние кризиса. Крупные компании в разы сократили свои бюджеты. Многие громкие запуски, которые планировались в этом году, так и не свершились. Рекламные агентства банкротились одно за другим. Прокатилась волна сокращений. Не обошла она и нашу фирму. Сначала сократили штат, а потом оставшимся сотрудникам заработную плату. На фоне общего падения увеличил свои доходы лишь один человек. Я. Впервые ощутив на себе всю глубину поговорки «Кому война, а кому мать родна». Наш маленький «агитпром» работал как часы, производя инфоповоды и поставляя их через электронные СМИ и социальные сети. Поначалу некоторые члены моей команды из близкого круга сомневались в правильности того, что мы делаем, и даже бунтовали. Особенно напряженная ситуация сложилась после кошмара в Одессе, когда людей заживо сожгли в Доме профсоюзов. Мне тогда пришлось устроить собрание и выслушать немало грязи. Кого-то волновала этическая сторона вопроса, всплывали такие слова, как «предательство» и «измена», кто-то меньше переживал по этому поводу, но боялся преследования со стороны властей. И тех, и других успокоили конверты с кругленькими суммами, не облагаемыми налогами. На фоне общего кризиса и растущего числа безработных коллег люди предпочитали риск безработице. Им надо было платить за жилье, кормить семьи. А деньги поступали исправно. Беляева я больше никогда не видел, весь обмен информацией, получение новых задач и пере– дача новых спортивных сумок происходили через назначенное им лицо.

Я никогда не задумывался над моральной стороной моего нового проекта – кто прав, кто виноват… Я поставил себе блок в голове, возвел маленькую берлинскую стену. С самого начала я себе все разложил по полочкам: буду я принимать в этом участие или нет, ничего не изменится. Одни люди все равно будут гибнуть, а другие будут на этом зарабатывать, только без меня, вот и все. Человечество делится на тех, кто упивается своим безумием, и тех, кто всю жизнь бежит от него. Борьба вторых с первыми осложняется тем, что им приходится постоянно бороться еще и с самими собой. Чистые безумцы этим противостоянием не отягощены и все силы отдают войне против здравого смысла. Ни один из них при этом никогда себя ненормальным не признает, как негодяй не сознается в том, что он негодяй. Это такие же блоки, самозащита нашего сознания, иначе ты сойдешь с ума, исчезнешь в осознании своей никчемности, пропадешь.

Мы продолжали трудиться, но понимали, что работаем над поставленными перед нами задачами не одни. Еще как минимум две или три похожие на нашу команды выводили похожие продукты на рынок. Это невозможно было не ощутить. Круги по воде шли не только от нами брошенных камней. Заказчики подстраховались: если бы один солирующий инструмент по тем или иным причинам замолк, оркестр продолжал бы звучать. К тому же это добавляло соревновательный эффект. Чувствуя присутствие конкурентов, мы работали с еще большим усердием, борясь за премиальные, которые, в случае громких удач, не заставляли себя ждать. А удачи были – в информационном поле мы одерживали уверенную победу, что нельзя было сказать о полях сражений. Вероятно, победа на поле боя для наших заказчиков и не была важна. Сопротивления в нашей информационной войне мы сначала не ощущали вовсе. Было даже обидно, хотелось доказать свое превосходство в бою, а армии навстречу не выходило, так… одинокие блоггеры время от времени пытались метать в нашу сторону отравленные стрелы, но те разбивались о масштаб наших вооруженных до зубов «диванных войск».

Случалось, что вдруг в мой кабинет вбегал кто-то из моих верных солдат и с просветленным ликом «одаривал» меня какой-то гениальной идеей. Большинство из них были абсолютно идиотскими, но попадались и чистые изумруды. Так однажды появилась на свет некая жительница Крыма, дочь офицера, которая убеждала весь Интернет в том, что «не все так однозначно, как кажется». Дочь офицера стала настоящим хитом, за который автор идеи получил солидные премиальные.

Это был понедельник. Я этого не помню точно, но мне так кажется, потому что все беды непременно случаются в понедельник. День обещал быть богатым на события.

Сперва в телевизионном выпуске утренних новостей я насладился увлекательным репортажем о том, что прошлогодняя Мисс Столица совершила попытку украсть банку красной икры из магазина «Грош». Когда она пыталась убежать от охранника, тот порвал на ней платье, оголив ее силиконовую грудь пятого размера. Прибывшая полиция заключила полуголую красавицу-воровку под стражу. Какая пошлость, подумал я, и представил себе самодовольную физиономию маркетолога торговой сети «Грош». То, что он бессовестно своровал мою идею, это еще полбеды. Но то, что он с ней, с идеей, сделал – вот что на самом деле страшно, и за это я карал бы беспощадно.

Только я успел появиться в своем кабинете, как в него буквально ворвалась Маша.

– Андрей, кажется, мы еще можем спасти нашу убогую контору! Нашелся очень важный и хорошо оплачиваемый проект.

– Ура, – равнодушно сказал я и потянулся за сигаретой.

– Пожалуйста, не кури, – Маша выхватила у меня из-под руки пачку и выкинула ее в мусорное ведро. – Сегодня придет Владимир и все тебе расскажет, я не совсем в курсе вопроса. А он терпеть не может запах табака.

– Какие мы нежные… А запах людей твоего мужа не пугает? Могу натереться чем-нибудь.

– Андрей, – Маша подошла вплотную и заговорила очень спокойно, глядя на меня с какой-то нежностью и грустью одновременно, – для меня это не так важно. Я без этой фирмы проживу. Я просто хотела, чтобы у тебя было… Хоть что-то, ради чего ты захочешь жить… Если я ошибаюсь, и тебе это не нужно, скажи.

Не дождавшись моего ответа, который, собственно, и не планировался, Маша покинула кабинет. Я достал из ведра пачку, отряхнул, вынул сигарету, помял ее и убрал обратно. Рано. Еще не время, я еще не готов, крылья еще не окрепли, ячейка еще не полна. Ничего, я притворюсь, сделаю все, чтобы выиграть время и вырваться на свободу.

Ленинград

Никто не предполагал, что мы в этом городе задержимся надолго, но так в конце концов и вышло. У меня были кое-какие накопления, которых хватило, чтобы для начала снять небольшую двухкомнатную квартиру в старом питерском «колодце» на улице Восстания. Мы с Сергеичем поселились в одной комнате, Маше уступили вторую. Я надеялся, что мы сразу подхватим волну творческих удач, которая началась у нас в столице, но не тут-то было. Город, в скором будущем переименованный в Санкт-Петербург, в плане коммерческого развития сильно отставал от Москвы. Рекламный рынок находился в зародышевом состоянии, и казалось, что ситуация вот-вот разродится, но это «вот-вот» все никак не наступало. Хмурый город восхищал, заставлял сердце биться чаще и одновременно вызывал жалость, какую вызывает побитая, брошенная собака. Некоторые районы прекрасно подошли бы для съемок фильма про Великую Отечественную, причем без каких-либо дополнительных декораций. Пустые черные окна, разрушенные фасады, а дороги после снятия блокады, кажется, и вовсе не чинили…

Но было в этом странном городе что-то притягательное. Оно крепко держало и заставляло себя любить, собой восхищаться. То ли морской ветер, насквозь пронизывающий улицы… Обвивая шпиль Адмиралтейства, он ледяной змеей струится по Невскому и забирается под самую теплую одежду, продувает водосточные трубы и мозги… То ли бесконечные дожди, которые заставляют тебя радоваться каждому солнечному дню, как старинному другу, и, когда солнце выглядывает из-за набухших свинцовых туч, ты бросаешь все дела и бежишь в Летний сад, мимо цирка, мимо Инженерного замка, садишься на скамейку где-нибудь в глубине, подставляешь лицо теплым лучам и никуда не спешишь, словно это последние лучи в твоей жизни…

А может, как раз эта потрясающая неспешность делает город на Неве особенным, выгодно отличает от шумной и суетливой столицы, в которой свидания мимолетны, а дни вылетают как пули из автомата. Здесь все спокойнее, встречи полны смысла и слов, люди не горят желанием сгорать на работе, они с удовольствием уходят в назначенное время из офиса и спешат только домой или на встречу с друзьями.

А возможно, все дело в «Зените». Футбольная команда, которая объединяет весь город. Москвич москвичу может начистить физиономию из-за футбола, петербуржец петербуржцу – никогда. Нет повода. Команда-то одна. И так хорошо собраться вечером где-то с друзьями и поболеть за своих у телевизора или пойти на Петровский, а в случае громкой победы ездить после, размахивая сине-бело-голубыми шарфами, по Невскому, гудеть и радоваться вместе со всеми.

Нет, пожалуй, это музеи… Или же все дело в людях – особенные эти петербуржцы, ленинградцы, питерцы… Или каналы и мосты, а может, старые ленинградские трамваи… Это город, который тяжело принимает чужаков, но если уж впустил тебя, назвал своим, то вырваться из его цепких объятий едва ли удастся. И даже если ты уехал, если судьба унесла тебя за тридевять земель, до самой старости, до самой смерти в твоих немногочисленных оставшихся волосах будет гулять небольшой сквозняк – кусочек ленинградского ветра, который всегда с тобой.

День за днем я уходил на поиск хоть какой-нибудь работы и возвращался обратно ни с чем. Денежные запасы вскоре иссякли, и нам пришлось сдавать пивные бутылки в пункт приема стеклотары, тут же, на Восстания, и заодно мы занесли пару Машкиных серебряных сережек в ломбард на Лиговке. За бутылки, к слову, мы выручили гораздо больше. Коллектив смотрел на меня с надеждой и разочарованием, квартирная хозяйка – с надеждой и недоверием. Дальше так продолжаться не могло, и мы начали искать «временные варианты», так мы это для себя обозначили.

Мне повезло сразу, я устроился на местное радио читать новости. Подвешенный язык, природное обаяние и симпатия со стороны тридцатилетней Натальи – главного редактора радиостанции – помогли мне обрести скромный доход в сто пятьдесят американских долларов, который, в свою очередь, помог нам не умереть с голода. К тому же моим голосом записывали рекламные ролики, что приносило неплохой дополнительный доход. Это было романтическое время зарождения первых коммерческих ростков на пепелище старого, но еще крепко сидящего в головах государственного радиовещания. Все работали еще по-старому, но зарабатывать хотели и пытались уже по-новому. Не прошло и пары месяцев, а я захватил на станции и креативную составляющую, и производство, что позволило со временем догнать и перегнать уровень московского дохода. Чтобы укрепить стабильный карьерный рост, нередко приходилось после работы провожать домой главного редактора, особенно, когда отбывал в командировки ее супруг.

Деньги на диком и нерегулируемом рекламном рынке начала девяностых ходили шальные, странные, редко «белые». Давать рекламу было модно, все хотели рекламироваться, при этом никто не знал, зачем и как это надо делать, а самое главное – никто не понимал, сколько это стоит. Поэтому разброс цен был огромным, и все зависело от того, как именно ты проведешь беседу с клиентом, и насколько глубоко он заглотит крючок.

Маша в это время снова взялась за кисть и поставила на конвейер производство миниатюр с Храмом Спаса-на-Крови, причем изображала объект без строительных лесов. Казалось даже, что это доставляет ей удовольствие. Из-за небольшого размера и умеренной цены картинки пользовались большим спросом, особенно у туристов, особенно из Финляндии. Пару раз Машку пытались шантажировать менты, пару раз пытались побить представители ленинградской интеллигенции – конкуренты по творческой среде, но ее врожденные хитрость и дипломатия помогали избежать неприятностей.

Сергеич вскоре тоже нашел себе применение. Руки у него были золотые, работы он не боялся, а город, как он сам говорил – а он иногда говорил, – надо было восстанавливать.

Почти каждый день мы покупали газеты и искали новости про расследование убийства Наливайко. Мы надеялись прочитать что-то о поимке истинных убийц банкира, но ничего такого, к нашему глубокому разочарованию, не печаталось. Спустя пару месяцев я набрался смелости и позвонил по телефону, который мне оставил когда-то Серый, звонил и после неоднократно, но никто так и не ответил. Когда я набрал заветный номер через год, мужской голос сказал, что это квартира, никакого Нефедова он не знает, и бросил трубку. Серый пропал из моей жизни так же неожиданно, как и появился, лишь иногда приходил в мои сны для того, чтобы предупредить о чем-то или напомнить что-то. И почти всегда самые главные слова его тонули в грохоте грозы и порывах ветра. А добраться до него, неизменно сидящего на высоком холме под раскидистым древом, я никак не мог. Конечности мои тонули в чем-то мягком и вязком, в чем именно, я пытался понять, но не мог разглядеть сквозь толстый слой листьев, которые падали и падали с дерева, укрывая мое загадочное болото толстым ковром.

Ради заработка я брался за любую работу. Освоил даже востребованную в то время профессию конферансье. Язык без костей и серьезный запас анекдотов пришли мне на выручку, и я даже не раз задумывался о том, чтобы сделать эту профессию основной. Особенно прибыльным делом оказались выступления в казино. Хотя, в связи с разведенными по ночам мостами, это часто приносило массу таких неудобств, как, например, необходимость ехать после ночной работы сразу на дневную.

Молодость. Она позволяла не только не думать о таких пустяках, как здоровье, но и не замечать таких мелочей, как почти полное отсутствие сна. Мероприятие в казино заканчивалось часа в два ночи, до пяти я методично спускал на рулетке гонорар, в шесть был дома, а в восемь пора было уже просыпаться.

Однажды мне довелось проводить открытие нового игорного заведения в Веселом Поселке. Тот, кто никогда не бывал в городе на Неве, может подумать, что Веселый Поселок – веселое место. Ничего подобного. У нас умеют придумывать странные названия. Существует даже старинная байка на эту тему: «Однажды Петр Первый в окружении любимых военачальников путешествовал по России. В один из дней, когда путники остановились на ночлег, Петр решил сам обойти и проверить посты. Один из часовых спал. Генерал, сопровождавший Петра, собирался того разбудить и немедля казнить, но милостивый царь молвил: «Оставь его» – и деревню эту впоследствии назвали «Астафьево». В следующей деревне случай повторился с точностью до мелочей, только деревню после назвали «Ипатьево»».

Но я отвлекся. Открывалось в Веселом Поселке казино, начало затягивалось, и я понимал, что «на мосты» я, скорее всего, не поспеваю. Честно говоря, эта работа мне нравилась. Огни, шум, яркие люди с красными от бессонницы глазами. Как это было не похоже на то заведение Вазгена, в котором нам с Мишкой когда-то довелось побывать. В отделке игорных домов современности преобладали золото и красный бархат, а публика становилась все более респектабельной. Как правило, в любой шоу-программе того времени, кроме меня, т. е. ведущего, участвовал фокусник, певец или певица и, конечно, танцевальный девичий коллектив. Конферансье отвечал за ход программы, а значит, следил за порядком выхода на сцену и, следовательно, имел доступ в гримерные комнаты, куда была закрыта дорога простым смертным. Право это давало мне возможность видеть красивых женщин в моменты полного отсутствия одежды, а иногда и срывать лепестки наслаждений с этих прекрасных цветков (пошлый оборот, но точнее не выразиться). Из-за одного такого «лепестка» я и опоздал в тот роковой вечер на свой берег Невы. Шоу закончилось, я по традиции зашел в гримерку певицы Анюты (ни к чему называть ее настоящее имя), чтобы поблагодарить за прекрасное выступление. Стучать я не стал, да и музыка гремела в казино так, что вряд ли мой стук кто-нибудь услышал. Анюта в эту секунду как раз избавилась от всей сценической одежды, кроме чулок, которые как раз, нагнувшись к ноге, поставленной на стул, аккуратно скручивала. Она стояла спиной к двери и просто не могла слышать, как я вошел, но почувствовать смогла уже через пару минут…

Мы лежали на полу гримерки и курили одну на двоих сигарету. Анюта жадно вдыхала клубы дыма, при этом красивая грудь ее вздымалась как будто бы «навстречу небесам»:

– Ведущий ты, конечно, говно, но член у тебя прекрасный. Может, тебе попробовать в порно сниматься?

– Спасибо на добром слове. – Я чувствовал, что должен сделать встречный «комплимент»: – А вот ты мне, как певица, понравилась намного больше…

Я еще хотел вежливо отказаться от светлого будущего порнозвезды, но мне помешал Арсен. В ту секунду я еще, конечно, не знал, что его зовут Арсен, потому что Анюта закричала: «Арсен, это не то, что ты думаешь!» – только после того, как крепкий кавказский парень выломал дверь гримерки, которую я совсем недавно закрыл на ключ. За спиной его стояли еще два персонажа, судя по внешнему виду, связанных с Арсеном не только дружбой, но и родственными узами.

Мир полон оптимистов, уверяющих, что из любого положения есть выход. Хотел бы я посмотреть, как именно они выбрались бы из этой ситуации. Мне показалось очевидным, что выхода нет, а есть только вход, и он сжался в эту секунду от страха. Дверь за спиной «трех богатырей» затворилась, Анюта быстро нашла халатик и самоустранилась в угол, где и докуривала мою сигарету.

– Как тебя зовут, дарагой? – Голос Арсена звучал спокойно, и от этого стало очень страшно.

– Андрей… – Я, пытаясь одной рукой прикрыть свое, с точки зрения певицы, единственное достоинство, второй нащупал стул, который мог послужить средством самообороны.

– Сейчас мы тебэ дадым новое ымя. – Стул просвистел в сантиметре от головы Арсена, тот уклонился профессиональным боксерским движением, один из его друзей перехватил мое импровизированное оружие, и спустя мгновение двое подручных новоявленного «Отелло» крепко держали меня за руки, а ревнивец расстегивал ремень. – Мы назовем тэбя Наташей…

– Арсен… – попыталась что-то сказать, надеюсь, в мою защиту певица, но тот ее грубо прервал:

– С табой, сучка, патом пагаварим!

– Уважаемый, – я пытался сохранить голос спокойным, – может, как-то обсудим возникшую ситуацию, не будем пороть горячку…

Арсен на секунду замер, обдумывая мое предложение, потом продолжил снимать джинсы:

– Нэт, дарагой, сначала пороть, потом обсудим.

Я рванул, что было сил, освободил одну руку и, изловчившись, въехал кулаком в нос державшему меня за вторую руку амбалу, попытался нанести удар ногой в пах Арсену, поскользнулся на лифчике Анюты и, падая, затылком врезался в угол зеркального трюмо, навалилась темнота, и я чувствовал лишь, как крепкие мужские руки подхватили меня и несут куда-то.

– Как тебя зовут?

Я открыл глаза. Вокруг простирались безграничные поля облаков, яркое солнце светило в глаза, и я не мог рассмотреть задающего вопрос. Только очертания: фигура была высокой, облаченной, кажется, во что-то белое, а голос казался крайне знакомым.

– Как тебя зовут, дорогой? – снова прозвучал вопрос.

– Андрей, – странное чувство дежавю посетило меня.

Внезапно фигура резко придвинулась ко мне, лицо незнакомца чуть не коснулось меня носом:

– А я думал – Наташа! – фигура залилась громогласным хохотом, я узнал незнакомца – это же Санек!

– Санек! Александр Сергеевич, это же я, Андрюха!

– А мне насрать, кто ты такой! – все вокруг начало тонуть во мгле, солнце словно кто-то выключил, облака перестали меня удерживать, ноги стали вязнуть, я начал тонуть…

– А мне насрать, кто ты такой! – Санек сидел на краю огромного письменного стола, обтянутого зеленой материей, толстая сигара дымила в его зубах, глаза искрились животным азартом.

Я тряхнул головой, та отозвалась адской болью и холодом, я нащупал на затылке пакет со льдом. Картинка постепенно перестала дрожать, и я смог более-менее четко разглядеть происходящее. Во-первых, меня очень обрадовало то, что я был одет. Во-вторых, характерных ощущений, которые заставили бы думать, что Арсен довел задуманное до конца, не наблюдалось, и это было замечательно. В-третьих, Арсен стоял на коленях, с застегнутыми за спиной руками, являя собой центр композиции, рядом стоял здоровенный охранник казино. Характерные следы на лице Арсена говорили о том, что тот пытался оказать сопротивление, но потерпел неудачу. Еще три охранника стояли по углам шикарного кабинета, в котором мы все находились, друзей-братьев Арсена не было видно.

– Мне насрать, кто ты такой! – повторил Санек. – Это – мое казино, а это – мой друг, и я не позволю разводить тут всякую гомосятину…

– Он трахнул маю телку…

– Сучка не захочет – кобель не вскочит. К тому же, у нее на лице написано «трахни меня». В любом случае, это не повод для педоигрищ в гримерке моего заведения. Андестенд?

Арсен сжал зубы. В кабинет постучались, один из охранников открыл дверь. Я успел разглядеть капитана милиции, который передал какой-то листок охраннику, который через мгновение перекочевал к Саньку. Санек пробежался глазами по бумажке, ухмыльнулся:

– Арсен, значит… Ты ж вообще не отсюда. Твой район обитания – Марата и Маяковского, специализация – мелкий гоп-стоп. Ты вообще оборзел? На кого прыгаешь? – Санек присел на корточки перед Арсеном и выпустил ему в лицо струю сигарного дыма. – С другой стороны, я готов все списать на состояние эмоционального шока, связанного с неожиданной изменой любви всей твоей жизни. Засим, предлагаю тебе с твоими архаровцами покинуть казино и больше не появляться ни здесь, ни в Веселом Поселке. И тогда я готов считать данный инцидент исчерпанным. Андестенд? – Арсен промолчал, что было посчитано за согласие. – Ну, вот и ладушки. Ребята, проводите парней до выхода. Вить, а ты задержись.

Арсена достаточно мягко подняли за руки и вывели за дверь. В кабинете остались только трое – Санек, здоровенный дядька с бритым затылком, по всей видимости – Витя, и я.

– Витя, ты совсем охренел? Первый день работы казино и уже такая фигня…

– Александр Сергеевич…

– Что «Александр Сергеевич»? Ты меня подставить хочешь? Еще один прокол и уволю, по-настоящему уволю, понял?

– Понял, Александр Сергеевич!

– Свободен, – Санек повернулся ко мне. – Очухался? Здорово, Андрюха!

– …В общем, время беспредела закончилось, – Санек поднял стакан с виски и задумчиво посмотрел сквозь него на свет, я ответил тем же. – Теперь я цивилизованный бизнесмен. Вот, доверили поднимать игорный бизнес в Ленинграде. А тут все как в Москве лет пять назад, гопота и бандитизм… – Санек поморщился. – Ну, ничего, построим тут город-сад. И главное, в первый же день такая лажа: шум, крики, голые бабы, чуть не стрельба… Я сразу должен был догадаться, что из-за тебя! Андрюха, там, где ты, всегда какая-то хрень! – Санек накатил еще виски. – Болит башня?

Я мотнул головой, потому что полбутылки чиваса, помноженные на сотрясение мозга, дали потрясающий эффект, сопровождающийся потерей речи.

– Отлично, – Санек потрепал меня по щеке, – щас поедем в баню, девочек позовем, познакомлю тебя с главными людьми в этом городе! Хватит свадьбы вести, найдем тебе хорошее, а главное – прибыльное занятие! Ты ж мой кореш, а я друзей не бросаю.

Под этот монолог мы в обнимку, пошатываясь, добрели до шикарного «Мерседеса» Санька, охранники открыли нам двери, мы упали на заднее сиденье. Меня охватило безудержное веселье:

– Сань, я это… Стакан утащил!

– Забей, Андрюха.

Один охранник сел за руль, второй занял место на переднем пассажирском сиденье:

– Куда едем, Александр Сергеевич?

– В баню! – прорычал Санек и приобнял меня за плечо: – Андрюха! Я так рад, что ты здесь! Ведь совсем чужой город! Никого тут почти не знаю, а кого знаю – ну, не верю вообще! Честно говоря, я в последнее время стал много думать… – Санек взял у меня стакан и осушил его до дна. – Думать, понимаешь? Думаю, зачем я живу, для чего? Ведь, не для того я появился на свет, чтобы бабки заколачивать да людей жизни лишать? Да и имею ли я на это право? – Я удивленно посмотрел на Санька. Определенно, передо мной был совсем не тот тип, что огульно шмалял из пистолета на железнодорожных путях. – Вот и Арсен этот. По-хорошему, замочить его надо было, от греха подальше… А не могу, – Санек перешел на шепот, – только ты никому этого не говори. А то съедят сразу, волки, – воротила игорного бизнеса весело гоготнул. – Ну, ничего, нас теперь двое! Мы тут такого намутим! Благотворительностью займемся! Я хочу детский дом построить, я ведь сирота, Андрюх… Я ж не совсем конченый, а?

Я посмотрел Саньку в глаза и понял: «Не совсем».

Машина резко затормозила, я ударился головой о водительское сиденье.

– Ну, что за дебил! – Водитель трехэтажно выругался, дорогу перегородила «копейка» «Жигулей», безуспешно пытавшаяся развернуться, наш водитель открыл дверь и высунулся из машины:

– Слышь, придурок, убери свое корыто!

Прозвучало несколько громких хлопков, водитель вывалился наружу.

– Вася, стреляй! – Санек непослушной рукой вытащил из-за пазухи ствол и уронил его на пол машины, второй охранник выскочил из машины и тут же свалился замертво. К нашему «Мерседесу» бегом, стреляя на ходу, приближались тени. Санек схватил меня за шкирку и повалил на дно машины, поднял пистолет и начал палить. Я вжался в пол, через несколько мгновений на меня упало тяжелое тело Санька, придавив меня так, что я не мог пошевелиться. Стук башмаков по асфальту приблизился к машине, я затаил дыхание.

– Ну, что там? – Я узнал голос Арсена.

– Вроде все.

– Провэрь!

Где-то позади послышались крики и суета – мы не успели далеко отъехать от казино и там, кажется, заметили.

– Готовы все, валим! – Голос одного из «братьев» Арсена дрожал.

Я услышал, как «копейка», взвизгнув, рванула с места. Совершив невероятное усилие, я выбрался из-под Санька – тот лежал, уставившись в потолок машины, сжав в руке пистолет, глаза были широко открыты и, казалось, в них таилась улыбка. Шаги охранников казино приближались, я предпочел не дожидаться их появления и нырнул в кусты. Я бежал и чувствовал, что абсолютно трезв…

Второй фронт

Муж Маши бывал в нашем офисе редко. Ему мы все, в принципе, не очень нравились, но я как-то особенно. Терпел существование нашей конторы и исправно финансировал ее он лишь из любви к Маше, а любовь была самой настоящей и, вероятнее всего, последней. Владимир сам это прекрасно понимал и оттого не жалел ничего для своего единственно важного человека. Он даже готов был терпеть мою физиономию на редких домашних праздниках, куда Маша исправно меня приглашала. В моем кабинете он, кажется, и вовсе никогда не бывал, поэтому, когда вошел, огляделся, принюхался и остался недоволен всем. Но все же преодолел себя – прошел глубже, чтобы добраться до окна, открыть его и на протяжении всего разговора оставаться поблизости.

– Привет, Андрей, – промурлыкал он, намекая на песню Ирины Аллегровой. – Ну, как дела, Андрей?

– Здравствуйте, Владимир Глебович. – Я встал, чтобы не оказаться в ситуации, где придется смотреть на него снизу-вверх.

– Компания, которую вы, Андрей, возглавляете, все годы ее существования приносит мне больше головной боли, чем радости. О прибыли я даже и не говорю…

– Но, Владимир Глебович, по итогам прошлого квартала…

– Андрей Константинович! – Олигарх так резко повернулся ко мне, что я даже удивился. Не ожидал такой скорости от человека, обладающего, мягко говоря, «неспортивной фигурой». – Меня не интересует ваша бухгалтерия. Если бы мне было это интересно, я вызвал бы к себе главбуха. И не так часто я с вами разговариваю, чтобы вы не могли позволить себе дослушать меня до конца!

Он пристально смотрел мне в глаза, я решил подыграть ему, виновато потупив взор.

– Так вот. Наступил момент, когда все мои вложения наконец-то могут принести пользу. – Он отвернулся и стал смотреть в окно. – Пользу не только и не столько мне, сколько стране… Вы наверняка в курсе всех перипетий политической борьбы, которая сейчас разворачивается? – Я утвердительно промычал. – И особое внимание уделяется пропагандистской работе. На внутреннем рынке у нас с этим все в порядке. Уровень патриотизма на должном уровне, Центральное телевидение и радио работают исправно. Но не все целевые группы охвачены. Молодежь сегодня, в основном, черпает информацию из Интернета… Плюс абсолютно отрезано от верной информации русскоязычное население Украины… А победа в информационной войне сегодня намного важнее, чем результат в реальных боевых действиях.

– В наше время бумаги и чернил надо бояться более, чем чего бы то ни было другого.

– Хорошая мысль.

– Не моя.

– Потому и хорошая, – Владимир Глебович порадовался собственной остроте. – Короче, начальник прознал, что у меня есть агентство с таким крутым специалистом, как вы, и нам с вами доверено нанести ответный удар в интернет-пространстве, где мы пока существенно проигрываем. Это не государственная политика, это наша добровольная гражданская обязанность… Задача серьезная и, разумеется, секретная. Облажаться нельзя. Справитесь – получите серьезную премию и продолжите свое шикарное существование за мой счет. Не справитесь… Закрою эту шарашкину контору, и это будет только начало нашего с вами диалога. Все ясно?

– Куда уж яснее… Понадобятся дополнительные бюджеты, Владимир Глебович. – Олигарх резко повернулся, я поспешил пояснить: – Нужна хорошая команда креативщиков и компьютерщиков, секретная команда.

– Хорошо, вы получите все необходимое. – Директор покинул помещение с таким же недовольным выражением, с каким появился в кабинете. Не успела затвориться дверь, а я уже щелкнул зажигалкой и, закрыв глаза, глубоко затянулся… Хорошо…

Я протянул руку и нажал кнопку:

– Юля, вызови мою специальную команду. В полном составе.

Через несколько минут мой штаб был в сборе. Ребята сидели и слушали мою проникновенную речь. Призвав на помощь все свое красноречие, я объяснял им, что пришло время наконец-то поработать и на благо Отчизны. Я говорил, что наши успехи на рынке «агитпрома» не остались незамеченными и вот наши талант и профессионализм понадобились Родине! Я обещал им славу на века и хороший гонорар уже в этом месяце….

– Андрей Константинович, – протянул руку, словно школьник, Костик, прекрасный сценарист и креативщик, тот самый, что придумал дочь офицера, – можно вопрос? А предыдущие наши разработки мы бросаем? Иными словами, переходим на противоположную сторону?

Все присутствующие синхронно перевели взгляды с Костика на меня. Я хлебнул кофе из бумажного стаканчика.

– Вопрос не в бровь, Константин! – Я пробежал взглядом по лицам ребят, пытаясь понять, какого ответа они от меня ждут. – Конечно, мы можем бросить все, что так долго делали, над чем так кропотливо трудились… А заодно отказаться от гонорара… – По комнате пробежал недовольный шепоток. – Но я думаю, что мы в силах справиться с любыми задачами, независимо от их сложности и количества… Что, Костик?

– Андрей Константинович, правильно ли я понял, что мы будем… одновременно… В общем, что мы будем бороться сами с собой?

– Да, Константин! Да, черт побери! Мы бросим вызов сами себе! Что может быть интереснее? Какая дуэль может быть более захватывающей! Впервые в истории мирового пиара со времен Иисуса Христа! Мы будем первыми! Это словно высадка на Луну. Мы залежались на облаках успеха, ожирели и отупели! У нас нет равных соперников, кроме… Костик?

– Нас?

– Точно! У нас нет соперников достойнее и интереснее, чем мы сами! И чтобы доказать, что достойны этой борьбы, Костя, знаешь с чего ты начнешь?! – Костя ошарашенно помотал головой. – С крымчанки, дочери офицера! Завтра утром жду решения проблемы, как ты ее нейтрализуешь и что предложишь взамен! Все за работу, у нас дел невпроворот!

Дав ценные и не очень указания, я накинул пиджак и покинул офис. Хотелось куда-то двигаться, началась какая-то внутренняя чесотка, внутри закипали раздражение и злость на себя и весь мир. Сяду в машину, помчусь по вечерней Москве. Заглянул в телефон: пробки девять баллов. Далеко я так не уеду… Водитель открыл мне дверь, я отпустил его домой. Сам поеду. Сел за руль, завел двигатель, закурил, опустил стекло, включил радио. Из колонок голос Лимонова призывал меня к революции, как единственно возможному выходу из критического положения, в котором оказалась Европа и вся западная цивилизация. Революция… Как мне это надоело. Когда я родился, запах революций пятого и семнадцатого годов двадца– того века не то, чтобы не развеялся, его берегли и заставляли вдыхать, щедро поливая соусом Первой мировой, Гражданской и Великой Отечественной войн. Потом перестройка, девяносто первый год, девяносто третий, кризис девяносто восьмого, две тысячи восьмого, четырнадцатого, санкции… Интересно, я когда-нибудь спокойно поживу? Когда ж вы все навоюютесь, революционеры проклятые… Поэтому и стремятся люди «свалить из страны», неважно куда, лишь бы куда-нибудь, поэтому и наполняются банковские ячейки, поспешно, в страхе, что в очередной раз поменяются правила игры или произойдет ваша хваленая революция, все отнимут и поделят… А ведь и происходят революции часто потому, что грабят одних людей другие, наполняя ячейки, чтобы свалить… Замкнутый круг. Я заглушил машину и пешком пошел к метро. Там, в темном подвале, располагалось место, куда я всегда приходил, чтобы забыться. Я называл его «подвальчик», хотя он имел официальное имя – бар «Бар». Владел им, как несложно догадаться, человек с чрезвычайно богатой фантазией. У Никиты было только два интереса – культура собственного тела и этот самый бар, место, прямо скажем, захудалое, довольно грязное и тем мне особенно близкое и родное. Здесь, в окружении сомнительных личностей, под безвкусным абажуром из восьмидесятых, за любимым столиком в углу я отрекался от всего, что было, есть и будет, опускался на дно и выпивал первую рюмку. После пятой я уже взмывал над столиками и, сделав пару кругов под потолком, задевая крыльями бутылки на стойке бара, вылетал в низкую дверь и устремлялся ввысь словно ракета… Я летел.

– Как обычно? – У Никиты был на подхвате официант, но ко мне он всегда подходил сам.

– Как обычно. – Я пожал его накачанную руку.

Никита быстро вернулся с графином водки и покрытой инеем рюмкой, рядом поставил селедку с отварной картошкой и свежим луком, тарелку с нарезанным бородинским.

– Что, Андреюшка, не весел, что ты голову повесил?

– Да работушка, Никита, срам, позор и волокита.

– Так смени ее уже, – Никита облокотился на стол, и бицепсы красиво заиграли в полумраке забегаловки. – Ты жалуешься на работу, сколько я тебя знаю. Так же нельзя, карму свою убиваешь, Андрей, враньем занимаешься…

– Рекламой и пиаром! – поправил я собеседника, опрокинул первую рюмку и поймал вилкой кусок сельди.

– Я и говорю – враньем. Ведь ты не веришь в то, чем забиваешь людям головы, а значит, врешь. И ладно бы другим, ты и себе врешь, отсюда и проблемы все твои.

– Никит, а скажи мне: как ты умудряешься баром владеть, в баре работать и не бухать?

– Это вопрос с подвохом?

– Почему ты не допускаешь, что я, как ты говоришь, другим вру, а в себя это не пускаю?

– Потому что, Андрей, – Никита наполнил мою рюмку до краев, – если бы было так, то я два-три раза в неделю не запихивал бы твое бесчувственное тело в такси.

Кейс № 5. Шаверма

Помню то чувство, когда мы буквально физически стали врастать в Питер, обзавелись полезными связями, приятелями и как-то перестали даже думать о возвращении в Москву. Незаметно это самое возвращение перестало быть нашей главной целью, смыслом нашего существования, и газеты мы покупали все реже. Сергеич в силу возраста и привязанности к родным переживал этот период труднее нас. Он отсылал им деньги и звонил раз в неделю, мы тоже постепенно стали снимать завесу секретности, выходя на связь с близкими.

Растущие доходы позволили снять бывшую коммуналку на Литейном. Она была в ужасном состоянии, но там было пять комнат, и мы наконец перестали чувствовать себя как в общежитии, а я даже смог позволить себе чаще жить интимной жизнью с поклонницами моего «магического» голоса. Быть радиоведущим с материальной точки зрения всегда было невыгодно, но в девяностые ты при этом казался каким-то небожителем. Появились первые коммерческие станции и в сравнении с советским традиционным радиовещанием новое поколение ведущих больше походило на марсиан. Поэтому сексуальную жизнь во всем ее многообразии я заимел довольно быстро. К тому же шло время, я возмужал, отрастил усы и наглость.

Как-то одна из моих прекрасных возлюбленных задержалась до глубокой ночи и нам захотелось чего-то поесть. У Вики, кроме огромного носа, доброты и шубы, был еще один повод для гордости – старенький «Мерседес». На нем-то мы и помчались на угол Невского и Маяковского в ресторан быстрого питания, чтобы набрать огромные пакеты всякой гадости. В те годы я еще не знал, что гамбургер, пролежавший четырнадцать лет, выглядит точно так же, как после приготовления, а кола – обязательный атрибут американских полицейских, которым оттирают кровь от асфальта. Да если бы и знал, не думаю, что меня бы это остановило.

На улице никого не было, когда мы садились обратно в машину, нагруженные картошкой фри и бургерами. Стояла промозглая темная погода, привычная для Питера. Единственный фонарь на какие-то десятки шагов освещал центральную магистраль. Но не успела Виктория завести свой раритетный автомобиль, дверь с моей стороны распахнулась, и три огромные тени заслонили свет того самого фонаря. Ближняя тень заорала: «Ну что, сука, помнишь меня?!» – и, схватив одной рукой за грудки, второй начала наносить мне мощные удары в челюсть. Я от шока и неожиданности не только не пытался увернуться от ударов, но и успевал оправдываться, мол, это не я, вы меня с кем-то спутали. Но тень не вслушивалась в мои вопли. Отправив меня в нокаут, она навалилась на меня всей тяжестью своей доброй сотни килограммов так, что я не мог пошевелить даже пальцем. Сквозь вату оглушенного сознания и тела, вдавившего меня в кресло, я услышал крики Вики: «Сумка! Помогите! Грабят!» Я попытался скинуть с себя грабителя, но не смог. Какая-то неведомая доселе ярость овладела мной. Я вспомнил все те случаи в моей жизни, когда всякая дрянь брала меня нахрапом, вгоняла в ступор своим поведением и растворялась в ночи с моим бумажником или просто оставляя меня униженным. «Неготовность» противостоять хамству и наглости всегда дает фору злодеям. И лишь потом, когда все уже произошло, обыватель думает про себя: «Эх, надо было поступить так или эдак» – но поезд уже ушел. И в этот раз все произошло бы точно так, если бы не Вика. Она вцепилась в сумку, словно это сама жизнь, словно не Вика она, а Кощей, а в сумке той яйцо, а в яйце – игла. Короче, своим безумным порывом Виктория выиграла несколько секунд для меня. Не в силах скинуть тяжеловеса, я выдохнул весь воздух и выскользнул из-под него на улицу, рядом с машиной стояла еще одна тень, третья, чуть поодаль – на шухере. Все, что случилось потом, заняло, вероятно, несколько секунд, но для меня словно растянулось на долгие минуты, я видел происходящее как в замедленной съемке, будто все герои существуют в рапиде, а я наделен сверхспособностью передвигаться нормально. Стоящую снаружи тень я вырубил одним ударом в пах – тень покачнулась и, выронив нож, завалилась на бок. Из машины торчали ноги главной тени, которая боролась с Викой за сумку.

Я попытался вытащить тень за ноги, но у меня ничего не вышло, я только получил удар ногой в лицо, это меня разозлило еще больше. Обежав машину, я открыл водительскую дверь, схватил тень за волосы и, что было сил, рванул на себя. Вытащив тело почти наполовину наружу, не отпуская волос, я начал бить ногой по лицу. Нанеся десяток сокрушительных ударов, я взял его второй рукой за ремень брюк, поднял в воздух (откуда только такие зверские силы взялись?) и откинул на несколько шагов. Я чувствовал себя супергероем, невероятным силачом. Покончив со вторым, я развернулся к третьей тени, которая, как я видел боковым зрением, сделала было пару шагов в мою сторону. Тень замерла, попятилась и скрылась в начинающейся метели. Я подошел к лежащему и перевернул его ногой на спину. От лица осталось немного, но я смог узнать Арсена. Меня кто-то дернул за рукав, я резко развернулся в готовности нанести удар… Вика. «Андрюша, поехали?» Я огляделся. Центр Петербурга. Никого. Только ветер воет в окоченевших водосточных трубах, и одинокая дворняга жмется к вентиляционной шахте, гоняющей тепло из метро. Вспомнилась гоголевская «Шинель»… «Вика, заводи!»

Я не знаю, выжил ли Арсен. Ни до, ни после этого я так не избивал человека. Надо сказать, что нога у меня вскоре распухла, и неделю я не мог носить обувь своего размера.

Моя работа в медиа серьезно облегчила проникновение на местный рекламный рынок. И через пару лет начали появляться собственные (настоящие!) контракты. Никогда не забуду нашего первого питерского клиента. Сейчас трудно в это поверить, но это была точка, торгующая шавермой на Литейном проспекте. Что именно, с точки зрения Хачика Степановича, который к нам обратился, должна была ему дать реклама на радио? Каким образом она могла повысить продажу шавермы? Это тайна, покрытая мраком. Разумеется, любой маркетолог, да и просто здравомыслящий человек объяснил бы Хачику Степановичу, что для увеличения продаж необходимо развивать качество обслуживания, придумать собственные «фишки», гибкую систему скидок для постоянных клиентов, специальные предложения, ну, а если уж и делать рекламу, то на месте продаж – наружную, разработать свой фирменный стиль и громогласно зазывать прохожих, ибо место, где располагалась забегаловка, было и без того весьма проходным.

Но не нашей заботой было объяснять все это коммерсанту, который мечтал отдать нам свои деньги. Нашим делом было продать ему максимум услуг и заработать как можно больше. Что я и сделал. Я продал ему, ибо в момент, когда он к нам пришел, кроме вывески «Шаверма» у него ничего не было:

1. Креатив по созданию бренда.

2. Разработку фирменного стиля.

3. Создание слогана.

4. Производство вывески и оформление кафе.

5. Создание радиоролика.

6. Двести выходов ролика в лучшее время в рекламных блоках.

7. Пятьдесят спонсорских заставок перед выпусками новостей.

8. Десять прямых эфиров из кафе с розыгрышем подарков.

9. Производство подарков с фирменным логотипом.

10. Производство тысячи визитных карточек Хачика Степановича с золотым теснением и гербом.

Мы возвращались в большую игру! И снова трудились все вместе над одним проектом. Маша и Сергеич рисовали, пилили, стругали, я занялся концепцией в целом и радио в частности. Через три недели весь Питер узнал о «Шаверме на Литейном».

«В эфире новости! Спонсор выпуска «Шаверма на Литейном». «Шаверма на Литейном» – и люди сыты, и кошки целы!» Сегодня в Петербурге в Петропавловской крепости пройдет фестиваль ледяной скульптуры…»

Отмечать первый крупный успех отправились в модное в то время петербургское заведение «Пурга». Место со всех сторон примечательное. Во-первых, у него была уникальная концепция. Вне зависимости от времени года и дня недели, ежедневно там отмечался Новый год. Официантки в костюмах зайчиков, Дед Мороз, поздравление президента, мишура и пробки от шампанского, летящие в потолок. Для таких безумных людей, как мы, это было самое подходящее место. И, конечно, главной достопримечательностью этого шалмана была публика – фантастическая, удивительная, ненормальная. Артисты и первые белые воротнички, проститутки и прогрессивные чиновники, в общем, люди, готовые до пяти утра пить шампанское из горла, танцевать, а после быстро добраться до дома, принять душ и поехать на работу. Попасть в заведение без бронирования или не по знакомству было невозможно. Там мы и встретили очередной Новый год нашей жизни, потому что решили, что это – точка отсчета, начиная с которой, все будет невероятно хорошо, мы станем успешны, богаты, вернемся в Москву… Во время этого тоста мы посмотрели друг на друга. А так ли нам хотелось в Москву? Сергеичу хотелось точно меньше всех, он признался нам, что у него уже давно в Петербурге женщина и скоро будет ребенок. Мы над ним посмеялись, прозвали шейхом и многоженцем, поздравили, а Машка даже прослезилась, потом пробили куранты, Брежнев произнес поздравительную речь, и мы продолжили петь и танцевать. Мы водили хоровод вокруг елки вместе со всеми этими безумными людьми, которые в тесном полуподвальном помещении посреди серого города, построенного на костях и болоте, пытались разукрасить ночь всеми возможными красками. Мы были молоды и пьяны, Сергеич спал, Маша поцеловала меня, затащила в туалет и буквально силой взяла. Казалось, мы оба протрезвели в какой-то момент, за дверью гремела музыка и кто-то ломился в туалет, но мы ничего этого не слышали, мы только бились друг о друга, как две лодки на волнах, оставленные рыбаками на ночь.

– Я люблю тебя, – сказала Маша, в ту секунду, когда я взорвался новогодним салютом, и прижала мою мокрую голову к своей небольшой, но очень красивой груди.

Это была великолепно долгая ночь, а когда я проснулся, мне кажется, я был еще немного пьян. Рядом тихо спала Маша. Я застыл, глядя на нее. Какая же она красивая. Это стройное упругое тело и улыбка… Даже когда спит, улыбается. А ведь рядом со мной уже столько лет настоящее чудо, подумал я. Может, стоит измениться? Взять и измениться прямо сейчас! Перестать трахать все, что движется, остепениться, бросить пить, и, возможно, даже курить. Мы снимем мансарду! Большую и светлую студию с видом на Неву, солнце будет будить нас по утрам своими нежными лучами, повсюду будут разбросаны ее рисунки, прямо на которых мы будем заниматься любовью… А потом настанет время, мы родим красивых детей и уедем жить в Италию.

– Ты куда? – Маша проснулась как раз в тот момент, когда я надел брюки, подобрал остальные вещи и попытался тихо выскользнуть из комнаты. Она смотрела на меня и улыбалась. Она ни о чем не жалела.

– Куда-куда, на работу! Не хотел тебя будить. – Я подошел к ней и неловко чмокнул в лоб.

– Сегодня же суббота, ложись. – Она по-кошачьи выгнула спину, и простыня соскользнула, обнажив одну ногу и изгибы выше.

– Звонил коммерческий директор, – сочинял я на ходу, быстро одеваясь, – там какой-то «жирный» клиент, в понедельник надо запускать рекламную кампанию, вся надежда на меня! А ты, пожалуйста, загляни к Хачику Степановичу, забери остаток денег.

– Хорошо… – прозвучало как-то устало у меня за спиной, когда я закрывал дверь.

Я поехал в один из бесчисленных кабаков, которые, как грибы после дождя, росли в Питере, чтобы позавтракать, и просидел там до ужина. Я не съел ни крошки, но выпил очень много водки. И уехал я оттуда не один, а с какой-то толстой бабой. Я рассказывал ей пошлые анекдоты, а она все время ржала. Мы приехали к ней в Веселый Поселок, где в однокомнатной квартире, кроме нее, жили ее мама и ее дочь, и трахались прямо в этой комнате, и я ей снова рассказывал анекдоты, а она снова ржала. Утром мы очнулись и вчетвером позавтракали. Толстая баба оказалась милой домашней женщиной, приготовила вкусные блины и сварила кофе, ее мама смотрела на меня с осуждением и неприязнью, дочка с надеждой, а я смотрел в чашку с кофе. Допив, я встал и вышел из квартиры, не сказав ни слова, не узнав, как зовут хотя бы одну из этих женщин. Я вышел на улицу, достал сигарету, закурил. Неподалеку копошились экскаваторы – говорят, здесь будет большая ледовая арена к чемпионату мира по хоккею. Я чувствовал себя не очень свежим во вчерашней одежде, но меня это очень устраивало, мне хотелось побольше дерьма вылить на себя и свою жизнь.

На высоком холме

– Ты давно не приходил.

Серый сидел, как и прежде, на вершине холма, смотрел куда-то в сторону и казался очень печальным. Я проследил за его взглядом и понял, что он любуется закатом. Огромное красное солнце медленно скатывалось в горизонт, окрашивая редкие облачка в алый цвет. Лучи, пробивающиеся сквозь них, походили на длинные руки, словно солнце напоследок, прежде чем покинуть этот мир, хотело погладить землю или ухватиться за нее, задержаться ненадолго. Огромное Дерево было почти голым, ковер из листьев всех цветов радуги простирался, насколько хватало глаз. Я стоял по колено в листве. Мне очень захотелось подняться на холм, сесть рядом с Серым. Я попытался сделать шаг, но не смог и пошелохнуться, что-то там, под листвой держало меня крепко за ноги, что-то ожидаемо мягкое и вязкое. Я рванулся, солнце погрузилось за горизонт уже почти наполовину, у меня оставалось так мало времени, чтобы достигнуть вершины.

– Ты давно не приходил, – повторил Серый, глядя на природный спектакль. – Все дела?

– Я хочу наверх! – Я не переставая пытался вырваться из трясины.

– Наверх? – Серый усмехнулся. – На что ты готов ради этого?

– На все!

– Андрей, когда понимаешь, что не готов на все средства для достижения своих целей, становится сложнее достигать, но легче жить. Но самое интересное, что именно тогда все цели становятся ближе.

– Парадокс! – Я снова попытался вырваться, но тщетно.

– Парадокс… – Серый повернулся к исчезающему светилу, оно сверкнуло прощальным лучом и скрылось из виду. – Что такое парадокс? Что такое здравый смысл? Что есть нормальность и безумие? Красота и уродство? Чем сильнее ты рвешься наверх, тем глубже вязнешь и тем дальше ты от цели. Парадокс? Нет. Закон. Только когда ты это поймешь, только тогда сдвинешься с места.

– Чушь. Это циничный мир, в нем все решают сила и деньги. А деньги и есть сила. Сначала ты силой отнимаешь деньги, потом этой новой силой подчиняешь себе все остальное.

– Ты фильм «Брат-2» наконец посмотрел?

– А, ну да… «В чем сила, брат?» В правде, что ли?

– Дурак ты, Андрей.

Серый щелкнул пальцами, и свет, который еще висел над землей, мгновенно погас, словно человек на холме нажал выключатель.

Шизофрения

Теперь я спорил с Серым постоянно, не только во сне, но и наяву. Иногда спор был таким ожесточенным, что я начинал говорить вслух и прохожие либо соседи у барной стойки смотрели на меня как на сумасшедшего.

– Целеустремленность? – почти кричал мой внутренний голос, отвечая воображаемому оппоненту на холме. – Что это такое? Желание достигнуть какой-то точки на горизонте? Вопреки всем преградам, штормовому встречному ветру и козням врагов, ворваться в ярмарочную палатку с золотой вывеской «Цель»? Чушь. Только спортсмены получают всплеск адреналина, достигнув какого-то результата, и то эйфория эта очень быстро проходит. На самом же деле вся суть цели в том, что она должна быть. Нет ни «сегодня», ни «завтра», есть только «сейчас». Самое главное и ценное в любой цели – дорога к ней, процесс достижения. И несомненно, цель определяет маршрут – в этом высокий смысл ее существования, а совсем не в том, чтобы ее достичь. Но только достигнув цели, ты поймешь, чего ты на самом деле стоишь! Вот тебе и парадокс!

Если в моих снах всегда верх одерживал Серый, то днем победа оставалась за мной. И это придавало мне сил и подпитывало кипящую работу на ниве запудривания мозгов населению.

Наша борьба с собственными придумками развернулась на всех фронтах. Несчастная дочь офицера из Крыма была размножена тысячами анекдотов и превратилась в посмешище. «Ватники» из оскорблений превратились в привлекательный бренд, люди с удовольствием размещали телогрейки на своих аватарках в социальных сетях, а девушки размещали фотографии, где они надели их на обнаженные тела. В ответ нами же были выпущены тысячи оскорбительных снарядов. «Укропы» и «евроукры» баллистическими ракетами ушли в цель. «Колорадские жуки» вдруг снова стали в тренде. Честно говоря, мы начали немного сходить с ума, креативная шизофрения ударила по нашим мозгам. Рождая какую-то идею, мы одновременно, почти автоматически, придумывали, как ее уничтожить, как стереть задуманное в порошок. А значит, сама идея и ее воплощение теряли смысл. Креатив начал угасать. Для того, чтобы преодолеть кризис, я разделил команду на две части. Борьба вспыхнула с новой силой, идеи штурмова– ли идеи.

Я же в это время сосал из двух сисек, денежные знаки текли рекой, ячейка стала наполняться вдвое быстрее. Остальные заказы, приходящие в агентство, казались незначительными и неинтересными. Вот, например, крупный клиент, производитель кофе, решил раскрутить свой новый сорт нестандартным образом. Я предложил сделать песню, хорошую, в которой вскользь будет упоминаться чашка кофе с нужным названием. Не рекламную «бурду», которую производят пачками, а настоящее произведение современного популярного искусства, такую, что людям понравится. Исполнит ее знаменитая певица, поставим ее на радио, клип на телеканалы, премию какую-нибудь дадим, и вот она – народная честная любовь. Клиент от идеи, понятное дело, в восторге, контракт подписан. Но если прежде я сам бы написал песню, занялся производством клипа, сделал бы что-то провокационное и заработал бы несколько дополнительных копеек, то сейчас это было как-то скучно и мелко. Мало денег… Все теперь для меня измерялось только так. Из этого вытекало «интересно» или «не интересно». Была бы возможность не выполнять подобные заказы, вообще не прикасаться к ним… Но я не мог себе этого пока позволить. Поэтому я позвонил одному маститому талантливому композитору и попросил написать песню, а клип снял другой маститый продюсер и муж популярной певицы по совместительству.

– Андрей Константинович?

– Что, Костик?

– Не отвлеку, можно войти?

– Отвлечешь, Костя. Я как раз думал о тщетности своего бытия и важности определения первоочередных жизненных целей, чтобы не отвлекаться от главного на пустяки… Ты же не собираешься отвлечь меня ради пустяка?

– Вы новости смотрели?

– Еще не успел.

Костик протянул мне планшет. Первый заголовок, который попался мне на глаза, гласил: «ПРОПАЛА НИ ЗА ГРОШ». Короткая заметка рассказывала о том, как Мисс Столица-2014 пыталась украсть икру из магазина «Грош», но была избита охранником и доставлена в полицию.

– Вот ведь презерватив! Украл идею и испортил все! – Я снова вскипел. – С Мисс Столица это превратилось в чудовищный фарс! И зачем ей икра, скажи на милость?!

– Не эта новость, Андрей Константинович! – Костик прокрутил чуть ниже.

На экране светилось: «Двое россиян попытались сменить флаг США над базой НАТО на знамя Победы».

Я поднял голову на сотрудника:

– Наши? – Костик нервно закивал. – Их поймали? Что они знают?

– Арестовали, Андрей Константинович, это наши сотрудники в Европе… Напились или накурились… На спор… Какая-то дурь, короче… В общем, сложно понять, как будут развиваться события, но общались мы напрямую, по скайпу, по электронной почте, ближний круг… Что делать?

– Ничего не делать, – я хотел закурить, но обнаружил, что пачка пуста, нажал кнопку селектора: – Юля, принеси мне моих сигарет! – Отключился. Продолжил: – Будем надеяться, что все спустят на тормозах. Двое русских, накануне праздника Победы, пьяные… Чистое хулиганство. Ничего страшного не случилось. Для того, чтобы на нас выйти, нужно не просто за ниточки потянуть, нужно знать, что клубок существует. Работаем в штатном режиме, но аккуратнее вдвойне! Сво– боден.

Секретарша принесла сигареты, я так резко сорвал полиэтилен, что измял всю пачку, задымил:

– Юлечка, позови ко мне Филиппа.

Техническому директору я поручил проверить всю безопасность, а заодно подготовиться к удалению всех файлов из компьютеров моего специального отдела и из моих ноутбуков.

Прощай, Питер

Помню, когда мы в газете прочитали, что дело об убийстве одного из самых ярких мистификаторов девяностых Наливайко раскрыто, сновидения с чекистом надолго меня покинули. Главным обвиняемым тянувшегося десятилетия расследования оказался следователь, который и вел это дело. Мы уже не были ограничены в наших передвижениях, путь в Москву был открыт, но в той или иной мере мы были уже несвободны и привязаны к Питеру. У Сергеича был полон дом детей. Маша удачно вышла замуж за одного из наших клиентов – высокопоставленного парня из газовой компании. Старше Маши лет на тридцать, но в целом человек хороший. Он даже сделал пластическую операцию, чтобы моложе выглядеть, занялся йогой и сбросил два килограмма. А кроме этого он открыл для Маши рекламное агентство, где я получил место генерального директора. И только спустя еще десятилетие, когда Машиного мужа перевели в Москву, мы снова оказались в столице. Не все. Сергеич ехать с нами отказался, сказал, что «нашел причал своей жизни», что «его корабль приплыл в гавань мечты» и что «попутный ветер больше не наполняет его паруса», короче, много чепухи с морским уклоном. Сергеич впервые со времени нашего знакомства был так разговорчив. Он проводил меня на «Сапсан» (Маша полетела с мужем на личном самолете), мы обнялись на прощание, и больше я его никогда не видел. А куда меня несут паруса? И есть ли они у меня? Об этом я думал, куря в тамбуре и сбрасывая пепел прямо за табличку «Курить запрещено». Паруса… Хороший образ, кстати, для какого-то нового бренда. Олицетворяет свежесть, чистоту, целеустремленность. Приплести еще сюда Ассоль… Я достал из кармана планшет и записал все идеи.

Я продал все нажитое в Петербурге имущество, но на достойное жилье в Москве этого все равно не хватит, думал я, сидя в вагоне-ресторане. Нужен четкий план.

– Девушка, двести водки и салат какой-нибудь!

Финал?

– Здравствуйте, Катя.

– Добрый день, Андрей Константинович! В ячейку?

– В нее.

Банковский работник Екатерина, человек с выдающимися внешними данными, отворял мне сейфовую комнату (не без моей помощи, ибо дверь настолько тяжела, что одна она ни за что не справилась бы), повернула свой ключ в ячейке и оставила меня в одиночестве. Хотя сказать, что я остался один, было бы не совсем верно. Со мной было столько американских президентов, что их портретами можно было выложить дорожку до Луны. Когда я входил в эту комнату, я всегда боялся того, что открою ячейку, а там ничего нет. И каждый раз, когда видел эти аккуратные, стянутые ровными банковскими бумажными лентами или небрежными разноцветными резинками пачки… Каждый раз, обнаруживая их там, где они и должны были быть, я успокаивался. Не просто прекращал волноваться в обыденном понимании этого слова, нет, ко мне приходило ни с чем не сравнимое состояние полного покоя. Можно сказать, что это были минуты невероятного счастья. Мне нравилось смотреть на деньги. Я понимал, что это всего лишь средства для достижения цели, но испытывал беспокойство, думая о том, что их придется тратить. Скоро, совсем скоро. Как их много, но… Недостаточно. Еще чуть-чуть… Можно, конечно, вырваться на свободу прямо сейчас. Денег хватит. Но через неделю поступят платежи сразу от двух моих заказчиков. Было бы глупо не дождаться. И деньги за квартиру, которую я уже продал, мне тоже отдадут дня через три… Еще немного… Можно брать авиабилеты. Только тихо, только спокойно, и все будет хорошо.

– Катя, я закончил, закрывайте.

Я вышел из банка на набережную. Отпустил водителя, решил пройтись пешком. Весна немного причесала, а совсем недавно и умыла Москву дождем. Этот город, от которого я когда-то был без ума, был мне и теперь не совсем противен. Но как же изменился мой некогда любимый город… Как уродлив стал. Словно красивая женщина, которой несколько раз подряд не повезло с мужьями. Этот синяк поставил, тот заставлял стирать и готовить, отчего руки огрубели, а у третьего был ужасный вкус, и он безобразно одел ее и сделал дурацкие татуировки… Нет. Гулять здесь почти негде.

– Такси!

Никита принес водку, селедку с картошкой и луком, бородинский.

– Что-то ты зачастил. И бледный какой-то. Опять работа?

– Угу. – Я опрокинул рюмку и налил еще.

– А зачем? – Я в ответ молча выпил и закусил. – Это мазохизм какой-то.

– Вот ты мне скажи, философ, – зло огрызнулся я, – ты не куришь, не пьешь, а каждый вечер торчишь в баре, это, по-твоему, не мазохизм?

– Я, Андрюша, все перепробовал, – Никита грустно улыбнулся. – Пробовал и то, о чем ты даже не слыхал. Героин, кокаин, винт… Винт – страшная вещь… Закончилось тем, что я потерял все – любимую девушку, друзей, работу, родители отказались от меня, возили сначала в разные центры, а я сбегал, приходил домой, брал что-то, телевизор или драгоценности, или икону, и нес на рынок. Однажды пришел домой, а родители замки поменяли… Потом у меня наступило очень насыщенное лето. Каждый день я отправлялся на поиски мака. Вставал в семь утра и ехал на электричке километров за триста. Ближе ничего найти было нельзя, наркоманов оказалось больше, чем грибников. И этот момент, когда ты находишь мак… Всё равно, что в дартсе в «яблочко» попасть, это как одновременный оргазм… Каждый день я отправлялся на поиски мака. Под вечер с собранными «бо€шками» возвращался, вмазывался, отключался, а утром снова в путь. Все. Вся жизнь. Финал был близок. Не буду рассказывать, как попал в один реабилитационный центр. Мне повезло, я встретил хорошего человека… Ближе к осени я вернулся домой, родители торжественно вернули ключи, поехали с батей на рыбалку – этакий акт примирения. Я к этому времени уже второй месяц был «чистый». Разложили удочки. Пошел червей накопать, раздвигаю траву руками, а там… Ну, просто сады. «Бошки» с кулак, я о таких только слышал. И я стою и понимаю, что мысленно уже весь технологический процесс приготовления проделал и только думаю, где ложку сейчас достать. И знаешь, что меня тогда остановило? Я понял, что не хочу сейчас все рушить, именно сейчас… А вмазаться успею. Тем более что, если этот урожай еще какое-то время постоит, я с него даже больше выжать сумею. Все устаканится, вернусь через месяц и соберу. Запомнил место, накопал червей и пошел рыбу ловить. Знаешь, когда я вспомнил о своем неприкосновенном запасе? В декабре. Под Новый год! Я как вспомнил, аж сел, плохо стало, когда представил, какое богатство потеряно. И тут же понял, что все, свободен. А бар? Просто я с детства мечтал, что у меня свой бар будет. Нравится мне это, понимаешь? – Никита рассмеялся и похлопал меня по плечу.

– И в чем мораль? – Я наполнил рюмку.

Никита вплотную приблизил свое лицо к моему и заговорил почти шепотом:

– Смотрю на тебя, Андрей, и понимаю, что настоящий наркоман – ты. Я видел такие глаза, как у тебя, Андрей. Финал – скоро. Остановись.

– А вот скажи мне, как наркоман наркоману, Никит. Я слышал, что выход из состояния наркотического опьянения ужасен.

– Просто кошмар, – кивнул бармен.

– Так почему же, если выход столь ужасен, люди снова и снова это делают?

– Человеческая память – удивительная штука, – Никита бросил салфетку на плечо, забрал пустую тарелку из-под селедки, – никто не помнит о выходе, все думают только про вход. Еще водки?

Я помотал головой. Что-то расхотелось напиваться. Я бросил на стол пятитысячную купюру, вынырнул из подвальчика на свежий ночной воздух и поплелся в сторону ближайшей проезжей части – ловить такси.

К черту! К черту! Нечего ждать, надо уходить сейчас. Иначе это «завтра» не наступит никогда. Никита прав. Я попался в капкан, расставленный на пути каждого человека на протяжении уже не одного тысячелетия. Чего я жду? Может, я просто боюсь? Может, мне страшно оттого, что никакой свободы на самом деле нет? Или я страшусь того самого полета, о котором грежу уже столько лет? Вдруг я не умею летать? Вдруг я никакая не чайка, а нечто, рожденное лишь ползать? И если это так, то я останусь ни с чем. Сейчас у меня есть хотя бы мечты о полете, а так не будет ничего. К черту! Если не проверить, никогда не узнаешь! Утром в банк и в аэропорт!

Я достал сигарету, зажигалку.

– Извините, не дадите прикурить? – прервал мои мысли пожилой мужчина с зонтом. Оказывается, моросит мелкий ледяной дождь. А я и не заметил.

– Конечно.

Я зажег огонь. Дал прикурить, прикурил сам. Прохожий внимательно посмотрел на меня.

– Спасибо.

Я пошел дальше. И почти тут же услышал хлопки и почувствовал, как в спину меня что-то несколько раз ударило, толкнуло вперед и вниз, навстречу асфальту.

– Андрей! – услышал я голос Никиты. – Андрей, ты телефон забыл!

И приближающиеся шаги Никиты, и удаляющиеся бегущие шаги мужчины, который стрелял мне в спину из пистолета с глушителем. Профессионал. Если бы не Никита, добил бы в голову, наверняка. Я почему-то вспомнил финал фильма «Игла», где героя Виктора Цоя режут ножом, но тот все же закуривает, встает с колен и уходит вдаль по заснеженной еловой аллее. Красиво. А я лежал в луже и не мог пошевелиться, чувствовал что-то горячее внутри и слюну, стекающую изо рта. Подбежал Никита, он что-то кричал, а потом звонил в «Скорую»…

– Люди делятся на тех, кто упивается своим безумием, и тех, кто всю жизнь бежит от него.

Голос Серого звучит тихо и спокойно. Мне кажется, я слышал эти слова. Я сижу рядом с ним на холме под огромным ветвистым деревом. Отсюда открывается прекрасный вид на долину, усыпанную разноцветными листьями. Солнца не видно, но все же не темно, над землей повис розовый полумрак. – Борьба вторых с первыми осложняется тем, что им приходится постоянно бороться еще и с собой. Чистые безумцы этим противостоянием не отягощены и все силы отдают войне против здравого смысла. Ни один сумасшедший не признает, что он ненормален. Ни один негодяй никогда не сознается в этом. Человек всегда найдет оправдание самым никчемным своим поступкам…

– Что случилось? – Я осмотрел свое тело в поиске ран, но ничего не нашел.

– Ты опоздал. Тебя нашли. Эти идиоты, которые забрались на базу НАТО, сдали всех с потрохами, когда им предложили выбрать между Гуантанамо и сделкой. Информация быстро попала к одному из твоих заказчиков, решение было принято молниеносно.

– К которому из заказчиков?

– А какая теперь разница? – Серый улыбнулся, встал и пошел вниз по холму, я вскочил и побежал за ним. Скоро мы достигли подножия, того места, где я не мог сдвинуться с места в предыдущие наши встречи. Серый уверенно пошел дальше, словно по твердой поверхности, я шагнул вперед и сразу провалился по колено. Попытался вырваться, но безуспешно, как и прежде.

– Стой! – закричал я. – Стой! Я увяз! Погоди! Дай руку!

Серый остановился и посмотрел на меня сверху вниз:

– Я не могу взять тебя с собой. Слишком поздно.

– Но что это такое, в чем я застрял? – Я снова совершил отчаянную попытку освободиться, но провалился еще глубже. Серый вновь улыбнулся, очень печально, с каким-то болезненным сожалением посмотрел на меня.

– Я думал, ты давно догадался… Это – вата.

Эпилог

Прошло двадцать три года… Как отзываются внутри и как страшно звучат эти слова. Прошло двадцать три года. Двадцать три года – это вот тот высокий спортивный парень на мотоцикле, это та красивая девушка, ого, да у нее уже двое детей! Двадцать три года… Бесконечно долгое и невероятно быстрое путешествие. В жизни Нефедова за это время произошло немало изменений. На волне демократических перемен девяностых былые проступки Ивана были забыты, а некоторые неожиданно превратились из неудач в победы. Цунами перемен снесло высоченной волной всю кадровую верхушку Конторы, и Иван стал одним из тех, кто заполнил собой свободные места. Шрамы былых ран огрубели, память стерла многое и многих. Лишь иногда, как правило, по ночам, эти полузабытые образы возникали в голове Ивана, словно из ниоткуда появлялись в его пустой тихой квартире на Патриарших и смотрели на него, пока он спал. Он чувствовал эти взгляды, но упорно отказывался просыпаться, хотел махнуть рукой, прогнать, как назойливых мух. А утром холодный душ и крепкий кофе стирали остатки этих ночных визитов.

Единственное, что Иван взял с собой из прошлой жизни в свой новый кабинет – Андрей Черданцев. Мальчик из «Пьяного дворика» для Ивана, не имевшего не то что детей, а вообще каких-либо живых родственников, стал по сути родным человеком. Сам Нефедов давно превратился в машину, робота, выполняющего приказы и отдающего приказы, но этот парень оставался маленькой искрой в его душе, маленьким смыслом в его серой жизни. И хотя он его не видел с августа девяносто первого года, он продолжал издали следить за ним и даже иногда умудрялся помогать ему. Не прошло и недели после знакомства, Нефедову пришлось вытаскивать Андрея и его друзей из неприятнейшей истории с убитым банкиром и плохими ментами. Собственно, это и был последний раз, когда они виделись. И таким Нефедов его навсегда и запомнил, а после и представлял – юным, с непослушной челкой, мечтателем, верящим в любовь и чудеса, стремящимся покорить весь мир, а заодно сделать его лучше. Полная противоположность одинокого разведчика. Ивану казалось, что, когда он помогает Андрею Черданцеву, он помогает и себе. И когда тот угодил в переплет с убийством директора казино в Питере, и когда Нефедов помог ему избежать преследования за непредумышленное убийство бандита Арсена. Возможно, Андрей и не знает, что Арсен Кудасов скончался. Оно и к лучшему. «Он чище и светлее меня, – думал Нефедов, – незачем омрачать ему путь. Тем более когда речь шла о каком-то подонке, да еще и самозащите».

Иван, пользуясь служебным положением и связями, закрыл пару созревающих и набухающих налоговых дел против рекламного агентства подопечного, когда тот уже перебрался в Москву… В общем, добросовестно и неотступно исполнял роль ангела-хранителя, уверовав в то, что этот мальчишка послан ему небом для защиты и искупления.

Прошло двадцать три года. Очередное бесцветное утро в прокуренном кабинете. Нефедов что-то подписал, кому-то влепил выговор, кого-то наградил, провел пару длинных, скучных, но государственно важных совещаний, выпил кофе с молоком и включил компьютер. Пресс-служба подготовила обзор самых интересных мировых событий. Нефедов обладал информацией почти по каждому из них, следил за развитием и читал между строк. Ему нравились эти шахматы. Редкие минуты, когда пожилой разведчик получал удовольствие. Часы на стене пробили шесть раз.

В массивную дверь Нефедова постучали, по форме попросили разрешения войти и доложили ситуацию по делу о деятельности опасной диверсионной группы, на которую давно шла охота. Наконец-то им удалось выйти на распространяющую компромат и агитацию, подрывающие государственные устои, команду. Штаб-квартира экстремистской группы находится в самом центре Москвы, под носом у Конторы. А возглавляет ее не кто иной, как Андрей Константинович Черданцев. «Да-да, Иван Андреевич, тот самый, налоговое дело против которого мы недавно по вашей просьбе закрыли». Тогда и зацепились. Налоговики уперлись, слили информацию о больших денежных средствах, припрятанных подозреваемым, почти пять миллионов долларов в наличной валюте. «Мы установили наблюдение, на всякий случай (Нефедов недовольно взметнул бровь), Иван Андреевич, только чтобы подстраховать вас! Короче, оказалось, что это не просто негодяй, а еще и двойной агент. Уникальный злодей. Работает и на наших по поручению (произнося высокопоставленную фамилию, майор, как и полагается в таких случаях, перешел на шепот), и на СБУ. Страшно подумать, сколько крови из-за него пролилось. Помните, когда в Сети появились фамилии и адреса людей, выступивших против майдана? И это капля в море. Надо брать, Иван Андреевич!»

Нефедов откинулся в кресле, посмотрел на часы:

– Ну что ж. Утром накроем всю веселую компанию. Сейчас рабочий день заканчивается. Чтобы не бегать за ними всеми по городу… Готовьте мероприятие.

– Слушаюсь.

– И оставьте папку с отчетом по Черданцеву, пробегусь еще.

Иван листал увесистую папку с отчетами, справками, выводами, списками жертв… Он не мог поверить, что речь идет о том самом пареньке, который должен был стать его спасением. Он взглянул на свежее фото подозреваемого. В нем ничего не осталось от того образа, который бережно хранился в памяти Нефедова. Иван остро ощутил пустоту внутри. Черная дыра бессмысленности собственного существования поглощала маленькие островки разума и светлых воспоминаний. Он снова облажался. Впрочем, было ли в этом что-то неожиданное или удивительное? Нефедов вдруг понял, что вина за все, что натворил его никчемный подопечный, лежит исключительно на нем. Вся кровь, весь ужас, который Черданцев посеял на полях жадности – на совести Ивана. И Нина, и Фарбер, и многое другое – все лишь его вина. Нефедов мог бы оставить светлый след, о котором мечтал всю жизнь. И он думал, что для этого необходимо что-то сделать. А истина оказалась обезоруживающей и простой и всегда была рядом, но Иван отказывался ее замечать. Чтобы совершить нечто хорошее, Нефедову надо было лишь не совершать ничего! Полное бездействие Ивана – вот что ждали от него небеса. Не сдавать Фарбера, не помогать Андрею, которого он считал своим путем к спасению. Не вытащи он этого милого паренька из первой же неприятности на его пути, возможно, и не выросло бы это циничное чудовище, положившее на алтарь алчности столько жизней. Следующий вывод, открывшийся Нефедову, был еще проще и оттого еще болезненнее. Мир стал бы намного лучше, если бы его, Нефедова, попросту не было бы. И это то, что Нефедов мог исправить сам, и обязан был сделать уже давно. Старый разведчик открыл нижний ящик стола, достал пистолет. Видимо, никому не удастся спастись, не в этот раз. Эта мысль даже доставила Нефедову удовольствие. Он еще какое-то время смотрел в пустоту перед собой. Нет. Это слишком просто и малодушно. Ошибку мало признать. Если ее еще можно исправить, он обязан это сделать. Из того же ящика Иван извлек глушитель, оделся и вышел из своего кабинета в последний раз.

Content

Роман Емельянов
Вата, или Не все так однозначно

Беляев

Кейс № 1. Водка

Накоплю и уеду

Кейс № 2. Вазген

Негр-бомж

Кейс № 3. Каток

Внук поможет

Серый

Кейс № 4. Фонд «Доверие»

Все не так однозначно

Ленинград

Второй фронт

Кейс № 5. Шаверма

На высоком холме

Шизофрения

Прощай, Питер

Финал?

Эпилог