Картезианский развратник

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Какое блаженство понять всю тщетность пустых удовольствий, фривольных забав и опасных наслаждений, кои подстерегают человека на его земном пути! Даже утомленный длинной чередой заблуждений, в конце которой он наконец-то обрел счастливое спокойствие и избавился от всего, что раньше разжигало в нем желания, он все еще находится во власти того ужасного волнения, что захватывает его при воспоминании об избегнутых им опасностях. Однако он вспоминает о подобных чувствах лишь затем, чтобы в очередной раз порадоваться собственной безопасности, и в конце концов эти события обретают ценность, ибо позволяют лучше осознать прелесть спокойствия, которым он наслаждается теперь.

В таком положении, дорогой читатель, нахожусь и я. Мне остается лишь благодарить Господа, милосердие которого позволило мне освободиться из затянувшего меня омута разврата и придало мне сил начать описывать свои заблуждения в назидание собратьям.

Мое рождение явилось следствием невоздержанности преподобных отцов целестинцев из города Р. Я не выделяю среди них кого-то конкретного, поскольку каждый их них уверен в своей причастности к моему появлению на свет. Не знаю, почему вдруг мое перо замерло, отказываясь писать, а сердце наполнил трепет. Может, причиной тому опасения, что я могу приподнять завесу, открывающую тайны Церкви? Ах! Сейчас не время для этих запоздалых сожалений, потому как разве не сказано, что всякий мужчина есть прежде всего мужчина, а монах в особенности! Следовательно монах, как и любой другой мужчина, вполне способен трудиться над продолжением рода человеческого. Да и к чему им это запрещать? Они ведь весьма преуспели на этом поприще.

Возможно, любезные читатели ожидают, что я подробнейшим образом расскажу вам о всех обстоятельствах своего рождения? Но тут мне придется разочаровать вас, ибо это любопытство я удовлетворить не могу. Скажу только, что жил я у одного доброго крестьянина, которого долгое время считал своим отцом, и довольно об этом.

Моего приемного отца звали Амбруаз, и был он садовником в сельской усадьбе при монастыре целестинцев, располагавшейся в небольшой деревеньке в нескольких лье от города. Его жена Туанетта стала моей кормилицей. Ее собственный новорожденный сын умер в тот же день, когда появился на свет я, что как нельзя лучше помогло скрыть обстоятельства моего рождения. Сын садовника был тайно похоронен, а младенец, рожденный от монахов занял его место. Деньги решают любую проблему.

Я мало-помалу рос, искренне считая себя сыном садовника. Однако, да простят меня читатели за столь мелкое тщеславие, но я могу смело заявлять, что уже тогда мои наклонности выдавали мое истинное происхождение. Уж не знаю, что за божественный промысел воплощается в монашеских стараниях, но, очевидно, добродетель от ряс монахов снисходит на все, к чему они прикасаются. И самое яркое доказательство тому — моя кормилица Туанетта, ибо за всю свою жизнь я не встретил более разбитной бабы. Она была привлекательной толстушкой с маленькими черными глазками, вздернутым носом и крайне похотливым нравом. Всегда одетая гораздо наряднее, чем простая крестьянка, она представляла собой настоящую панацею для почтенного человека! Тем более для монаха!

Когда эта плутовка выходила в воскресенье в нарядном корсете, стискивавшем ее не тронутую загаром грудь так, что ее сиськи так и рвались наружу, то даже я, знакомый с ними не понаслышке, мечтал бы стать ее сыном, если бы еще не был им.

Итак, наклонности у меня были совершенно монашеские. При виде любой девицы я следовал лишь своим инстинктам и думал только о том, как бы обнять ее и увлечь в укромный уголок, где она позволила бы идти делу своим чередом. Даже при том, что я пока совершенно не понимал, что должно произойти, сердце подсказывало мне, что я на верном пути, и продвинулся бы к цели гораздо дальше, если бы меня не останавливали.

И вот однажды, когда я должен был быть в школе, я спрятался в каморке, примыкавшей к спальне Амбруаза, и отгороженной от нее лишь тоненькой стенкой, у которой к тому же располагалась кровать садовника. В то время стояла жуткая жара, и утомленный ею, я уснул. И вдруг меня разбудили яростные удары в перегородку. Я не мог и предположить, что происходит, а удары все продолжались и продолжались. Прислушавшись, я различил сквозь шум взволнованные восклицания и бессвязную речь.

— Ах… Туанетта, дорогуша… тише, не спеши! Ах! Плутовка… Ты меня убьешь своей страстью, быстрее же! Еще быстрее! Ах… я сейчас умру!

Эти восклицания, да еще столь пылкие, возбудили мое любопытство. Я сел. В страхе, что меня обнаружат, я боялся даже пошевелиться и совершенно не представлял, что происходит. Но вскоре любопытство пересилило мое беспокойство. Я снова и снова прислушивался к словам, доносившимся из-за стены, и вскоре установил, что Туанетта с мужчиной поочередно повторяют те же самые слова, которые я уже слышал. Я стал прислушиваться еще внимательнее и в конце концов меня захватило непреодолимое желание узнать, что же происходит в соседней комнате, заглушив любые опасения. Прежде всего мне хотелось посмотреть, кто же там, в спальне Амбруаза? Будь я посмелее, я бы даже рискнул и вошел в спальню. Но на такое я не решился. Вместо этого я стал шарить рукой по перегородке в поисках щелочек, и вскоре обнаружил одну, прикрытую большой картиной. Я прорвал полотно и приник к отверстию.

Что за зрелище открылось мне! Туанетта распростерлась на кровати в чем мать родила, а на ней отец Поликарп, недавно назначенный настоятелем монастыря, тоже голый. Чем они занимались?.. Да тем же, чем и наши прародители в те времена, когда Господь повелел им населить Землю, только тогда это действо вряд ли выглядело так развратно.

Их вид поразил и в то же время развеселил меня, но кроме того меня охватил восхитительный жар, который я не мог описать словами. Я готов был отдать всю свою кровь ради того, чтобы оказаться на месте монаха. Как же я ему завидовал! Мне казалось, что его наслаждение безгранично! По моим венам уже струился странный огонь, лицо горело, сердце рвалось из груди, а копье Венеры, которое я достал и стиснул в руке, налилось такой силой и твердостью, что нажми я хоть немного сильнее, могло бы проткнуть перегородку.

Наконец святой отец перестал скакать и слез с Туанетты, открыв моему взору все ее прелести. Она лежала с закрытыми глазами, с раскрасневшимся лицом, раскинув руки, и была почти неподвижна, лишь ее грудь вздымалась и опадала с удивительной силой. Иногда она напрягалась и сжимала зад, испуская при этом тяжкие вздохи. Я поторопился скорее обследовать взглядом все ее тело. На нем не осталось ни единого местечка, на котором я не запечатлел бы тысячи воображаемых поцелуев. Мысленно я сосал ее груди, облизывал живот, но мои глаза то и дело возвращались к самой нежной впадинке, каждый раз подолгу останавливаясь на ней… вы меня понимаете! Каким же сокровищем мне казалась эта раковина. Ах! Что за нежный колорит! Даже несмотря на белую пенку, покрывшую ее края, для меня не было в мире ничего красивее. Особенно радовало то, что мне удалось рассмотреть самое средоточие наслаждения. Оно было затенено густой, черной, курчавой зарослью. Туанетта все еще лежала, раскинув ноги, и казалось, что ее распутство так же велико, как мое любопытство, что не могло меня не радовать.

Тем временем монах вновь обрел мужество и вознамерился ринуться в очередную битву. Он с пылом забрался на Туанетту, но не тут то было — силы покинули его, и после нескольких тщетных попыток оседлать красотку он на моих глазах вытащил из ее лона свой вялый, опустивший головку инструмент. Туанетта, недовольная осечкой своего партнера, схватила его инструмент и принялась сосать. Монах так сильно затрясся, будто был не в силах вынести испытываемое наслаждение. Я внимательно следил за всеми его движениями, используя в качестве советчика мать-природу, а в качестве учебника — живой пример перед глазами. Желая узнать, какие же ощущения испытывает святой отец, совершая эти движения, я начал повторять за ним, и вскоре меня поразило незнакомое мне доселе наслаждение, понемногу нараставшее, а потом ставшее столь огромным, что я без сил упал на кровать. Природа взяла свое, и все мое тело оказалось захвачено волной чистого блаженства, вызванного ласками той части моего тела, что я сжимал рукой. Наконец брызнула та белая жидкость, которую я уже видел на ляжках Туанетты. Придя в себя после испытанного оргазма, я вновь приник к заветной щели в перегородке. Но представление уже завершилось и актеры вышли на прощальный поклон — Туанетта одевалась, а святой отец уже облачился.

Некоторое время все мои мысли и чувства были полностью поглощены зрелищем, свидетелем которого мне довелось стать, и я ходил ошеломленный, как человек, внезапно пораженный ослепительной вспышкой света. Передо мной вдруг начали открываться секретные знания, дарованные нам матерью-природой, рассеялись прикрывавшие их облака сомнения. Я осознал причину тех разнообразных ощущений, что посещали меня каждый раз при виде женщины. Эти странные перепады от спокойствия к внезапному возбуждению, от безразличия к желанию действовать отныне не были для меня загадкой.

— Ах! — воскликнул я. — Какие же они счастливые! Они оба испытали блаженство. Стало быть, изведанное ими наслаждение огромно! Ах! Как же они были счастливы!

Мысль об этом счастье полностью захватила меня, лишив способности размышлять. Некоторое время я был погружен в молчание.

— Ах! — повторил я вскоре. — Будет ли и у меня когда-нибудь возможность сделать нечто подобное с какой-либо женщиной? Я бы наверное умер от наслаждения прямо на ней, раз уж даже сейчас мои ощущения столь велики! А ведь они явились всего лишь жалким подобием того, что Поликарп делал с моей матерью! Но, — продолжал рассуждать я, — да неужели только взрослым доступны подобные наслаждения? — И мне подумалось, что не может быть это блаженство связано с возрастом, ведь главное, чтобы один лежал на другом, а дальше дело пойдет само собой.

И я сразу же подумал, что кое-какими из моих открытий можно поделиться с моей молочной сестрой Сюзон. Она была на несколько лет старше меня — маленькая, красивая блондинка, с доверчивым личиком, которое выглядело немного простоватым из-за постоянного выражения беспечности. У Сюзон были прекрасные голубые глаза, полные нежной томности. Иногда она смотрела на вас, казалось, без особого умысла, но этот взгляд производил действие не менее ощутимое, чем пылкий взор какой-нибудь пикантной брюнетки. Почему? Я ничего об этом не знаю, поскольку всегда довольствовался ощущениями, не пытаясь разобраться в их причинах. Может быть, взгляд очаровательной блондинки с томными глазами, кажется, так и умоляет подарить ей ваше сердце, в то время как брюнетка хочет его похитить? Блондинка просит лишь снизойти до ее слабости, облаченную в весьма соблазнительные формы. И когда дарите ей сочувствие, оно незаметно оборачивается любовью. Брюнетка же напротив, хочет, чтобы слабость проявили вы, вовсе не обещая, что и сама будет таковой. Неудивительно, что сердце восстает против подобного насилия, не так ли?

Стыдно признаться, но до той поры я не бросил на Сюзон ни одного похотливого взгляда, что было странно для парня, вожделевшего всех попадавшихся ему на глаза девушек. Правда, она была крестницей владелицы поместья, которому принадлежала и наша усадьба. Благородная дама любила мою сестру и растила у себя в доме, поэтому мы редко встречались с Сюзон. А в прошлом году девушку направили в монастырь, откуда она вернулась лишь неделю назад. Крестная Сюзон, которая собиралась какое-то время провести за городом, позволила ей навестить Амбруаза. Внезапно я почувствовал неистовое желание наставить свою дорогую сестрицу на путь истинный и познать с ней те же наслаждения, что вкушали отец Поликарп с Туанеттой.

Теперь я по-другому смотрел на нее. Будто в первый раз я увидел тысячи прелестей, которых раньше у нее не замечал. Я обнаружил, что у нее сформировалась грудь, упругая и полная, белизна которой спорила с лилиями. И мое воображение уже рисовало мне, как я с невыразимым наслаждением припаду к двум клубничкам, венчавшим эти прекрасные холмы. Но за всеми описаниями прелестей Сюзон я не мог бы пропустить заветное местечко, это прибежище блаженства, полностью захватившее мой разум. Пробудившаяся страсть и жгучее желание, разгоревшееся в моем теле, так взбудоражили меня, что я кинулся прочь из дома, намереваясь немедленно отыскать Сюзон.

Солнце только что скрылось за горизонтом, и на землю стал наползать туман. Я был объят уверенностью, что стоит мне найти Сюзон, то под покровом вечерних сумерек, я легко получу желаемое. Сестру я заметил издалека — она собирала цветы и, конечно же, не подозревала, что я замыслил сорвать самый прекрасный цветок в ее букете. Не спуская с нее глаз, я подлетел к моей красавице, занятой столь невинным делом. На миг я вдруг усомнился, что ее стоит посвящать в мой план. И чем ближе я подходил к ней, тем медленнее двигался. Меня охватило жгучее волнение, усилившее мое желание. Я рассчитывал снизойти к ее невинности, но не был полностью уверен в победе, а потому сдерживал себя. На последних шагах я ощутил такой трепет, что у меня дыхание сбилось, не давая мне даже двух слов сказать.

— Что ты делаешь, Сюзон? — наконец выговорил я, подходя ближе и пытаясь обнять ее.

Она увернулась со смехом.

— Не видишь? Собираю цветы.

— Ах вот что! Собираешь цветы… — повторил я.

— Ну да, неужели ты забыл? Завтра день рождения моей крестной!

Напоминание о крестной заставило меня вздрогнуть от страха, что я могу упустить Сюзон. Для себя я уже решил, что она — моя законная добыча, если можно так выразиться, а ее отчужденность, кажется грозила сорвать мне все блаженство, которое я считал уже решенным делом.

— Значит, Сюзон, мы больше не увидимся? — печально спросил я.

— Почему же? — откликнулась она. — Разве я не бываю здесь каждый день? — она вдруг очаровательно улыбнулась мне. — А знаешь что? Помоги мне собрать букет.

В ответ я бросил ей в лицо несколько цветков. Девушка сделала то же.

— Ну, держись, Сюзон! — воскликнул я. — Если не прекратишь кидаться, я тебя… ты поплатишься!

В знак того, что мои угрозы ее не пугают, Сюзон бросила в меня еще пучок цветов. В мгновение ока я забыл о всякой осторожности. Я не боялся, что нас заметят, ибо вокруг уже стелился густой туман, не позволявший разглядеть, что происходит вокруг, что как нельзя лучше благоприятствовало моей страсти.

Я бросился к Сюзон. Она оттолкнул меня. Я обхватил ее руками, чувствуя небывалый прилив смелости, и повалил девушку на траву. Моя красавица хотела было вскочить, но я этого не допустил, крепко прижимая ее к земле и жадно припадая губами к ее груди. Сюзон сопротивлялась. И как только я вознамерился засунуть руку ей под юбку, она завизжала, словно чертенок. Я испугался, что на ее крики прибегут люди и я так и не доберусь до желанной цели.

Я со смехом встал, от всей души надеясь, что она не поняла моих истинных намерений. Как же я ошибался!

— Хорошо, Сюзон, — сказал я, — чтобы доказать тебе, что я не хотел ничего дурного, давай я тебе помогу.

— Да-да, — отвечала она, пребывая в волнении не меньше моего, — посмотри, сюда идет моя мать, а я…

— Сюзон, — быстро заговорил я, перебивая ее, — дорогая моя сестричка, не рассказывай ей ничего, а я за это… все, что хочешь сделаю!

И в залог своей клятвы я снова поцеловал ее. Она рассмеялась. Вскоре к нам подошла Туанетта. Я боялся, что Сюзон все ей выложит, но она ни словом не обмолвилась о произошедшем между нами, и мы все вместе отправились ужинать.

Отец Поликарп, только придя в монастырь поспешил осыпать новыми монашескими милостями мнимого сына Амбруаза: уже скоро я был одет во все новое. Но, конечно, же истинная причина поступков его преподобия крылась отнюдь не в монашеском милосердии, имевшем весьма ограниченные пределы, а скорее в отцовской нежности, в которой он и подавно ничего не смыслил.

Такая расточительность возбудила в достопочтенном святом отце вполне законные сомнения в законности моего рождения. Однако местные жители были людьми добродушными и не обращали внимание на то, на что их просили внимания не обращать. К тому же разве можно критиковать и порицать щедрость их преподобий? Это же почтенные, честные люди! И в деревне все любили их. Они были приветливы с мужчинами и лично надзирали за целомудрием женщин, так что каждый оставался доволен. Но давайте вернемся к вашему покорному слуге, поскольку меня ожидало впечатляющее приключение.

Кстати, раз уж речь теперь обо мне — вид у меня был шальной, и это работало в мою пользу. Я всегда был прилично одет, у меня были лукавые глаза и длинные черные волосы, которые ниспадали локонами мне на плечи и чудеснейшим образом подчеркивали свежий цвет моего лица. И хотя я был слегка смуглым, менее привлекательным от этого не становился. Таким и был мой истинный облик, который я должен представить на суд достопочтенной публике.

Как я упоминал выше, Сюзон собрала букет для мадам д’Инвилль — так звали ее крестную, жену советника из соседнего города, которая нынче приехала в свое поместье, чтобы попить молока, подышать свежим воздухом, словом немного поправить здоровье, пошатнувшееся из-за чрезмерного потребления шампанского и других излишеств.

На Сюзон было премилое платье, которое только больше раззадоривало меня. Она предложила мне прогуляться, и мы отправились в замок, где сразу же обнаружили покровительницу Сюзон, которая принимала воздушные ванны на летней веранде. То была женщина среднего роста, с темными волосами и белоснежной кожей. Ее лицо в целом нельзя было назвать красивым, тем более что оно было испещрено сетью мелких прожилок от неумеренного потребления шампанского, однако это искупалось ее глазами — живыми и сластолюбивыми. Кроме того, как и любая великосветская дама, мадам обладала внушительной грудью, что, кстати, было первым достоинством, которое я в ней заметил, ибо всегда испытывал слабость к этим полушариям. Они всегда красивы, сжимаете ли вы их руками, или… В общем, каждому свое, а мне вот это!

Дама заметила нас и приветливо кивнула. Положения своего она не изменила, так и оставшись лежать на канапе, спустив одну ногу на пол. Она была одета в белый корсет, простую юбку того же цвета, короткую настолько, что открывала ее колено и позволяла предполагать, что не так уж трудно будет увидеть и остальное. Довершала ансамбль небрежно наброшенная короткая нарядная рубашка из розовой тафты. Рука женщины скрывалась под юбкой, легко догадаться, с какой целью.

Мое воображение вмиг дорисовало остальную картину, и сердце забилось сильнее. Дело в том, что в ту пору я влюблялся в каждую женщину, попадавшуюся мне на глаза, а под впечатлением вчерашних открытий этот мой похвальный талант только усилился.

— Здравствуй, дорогая моя девочка, — обратилась к Сюзон мадам д’Инвилль, — наконец-то ты меня навестила! Ах!.. Какой прелестный букет ты принесла, мне очень приятно, мое милое дитя. Ну-ка, поцелуй меня.

Сюзон так и сделала.

— Так, — продолжала дама, переведя взгляд на меня, — а это что за славный юноша? Как! Вас, милочка, уже сопровождают молодые люди? Какая прелесть!

Я потупил взор. Потом Сюзон представила меня, сказала, что я ее брат, и я поклонился.

— Твой брат, — повторила мадам д’Инвилль, продолжая внимательно меня рассматривать. — Ну тогда тебе тоже нужно поцеловать меня, сын мой. Как же мне хочется, чтобы мы подружились!

И она притянула меня для приветственного поцелуя. Ее рука играла с моими локонами, а я вдруг почувствовал, как ее язычок скользнул мне в рот. До сего момента мне не приходилось целоваться таким образом, и во мне всколыхнулось странное волнение. Я робко посмотрел на даму, и мои глаза встретились со сверкающими, полными пламени очами, которые так и звали к новым поцелуям. Следующий поцелуй не заставил себя ждать, и только после этого она наконец разомкнула свои жаркие объятия и я смог пошевелиться. Однако я ничуть не рассердился, что она взяла меня в плен, каким-то чутьем я понял, что это вовсе не обычная церемония знакомства. И несомненно, что отпустила она меня лишь потому, что заметила, как на меня действуют ее ласки, которые она расточала с такой неосторожностью. Но мадам д’Инвилль недолго раздумывала, снова обратясь к Сюзон, она постоянно повторяла:

— Сюзон, подари мне еще один поцелуй.

Из уважения я сначала встал на почтительном расстоянии.

— Ну, а этот юноша, — мадам д’Инвилль вновь посмотрела на меня, — не хочешь ли ты еще раз меня поцеловать?

Я тотчас потянулся к ней и поцеловал в щеку. На поцелуй в губы я пока не мог решится, но все же и этот поцелуй был гораздо смелее первого. И как только я немного осмелел, она сразу же страстно ответила мне. Так что теперь она целовала нас с Сюзон по очереди, чем совершенно сбивала меня с толку. Однако ее усилия дали желанные результаты, я оказался более ловким, чем можно было предположить на первый взгляд, и неожиданно проявил себя столь удачно, что мадам снова предложила мне поучаствовать в этом незамысловатом действе. И вот Сюзон оказалась отодвинутой на второй план и могла только обращаться к крестной, в то время как я получил возможность безраздельно наслаждаться благосклонностью этой дамы.

Мы вместе сидели на канапе и болтали о том о сем, ибо мадам д’Инвилль оказалась большой охотницей поговорить. Сюзон сидела справа от нее, а я — слева, и пока моя сестра любовалась садом, мадам не сводила глаз с меня. Она словно забавлялась, поглаживая меня, пощипывая за щечку и легонько подталкивая. Я же не скрываясь пялился на нее, и в конце концов, не сдержавшись, положил руку ей на шею. Ее непринужденность подбодрила меня, и я совсем обнаглел, когда понял, что дама не возражает, и я могу делать все, что мне вздумается. Моя рука несмело соскользнула с ее шеи, но подбадриваемый той легкостью, с которой она удовлетворяла свое любопытство я уже смелее положил ладонь на ее грудь, настолько упругую, что она немного пружинила под рукой. У меня дыхание перехватило от счастья. Наконец-то в моей руке было это сокровище, которого я так мечтал когда-нибудь коснуться. Мне захотелось припасть ртом к этим прелестным полушариям, ведь чем больше получаешь, тем больше хочется. И мне бы, наверное, удалось бы достичь желанной цели, если бы в передней неожиданно не послышался голос незваного гостя. То был деревенский старый хрыч, завидующий моему счастью — черт же его принес! Услышав шум, производимый этим чудаком, мадам д’Инвилль очнулась и напустила на себя возмущенный вид.

— Что это вы делаете, маленький хулиган?

Я поспешил отдернуть руку. От подобного упрека моя наглость тут же улетучилась, будто и не бывало, и я покраснел, решив, что никаких шансов у меня больше нет. Но мадам д’Инвилль, заметив мое замешательство, легонько толкнула меня плечом, очаровательно улыбнувшись при этом, словно давала понять, что гневается только для видимости. Вся ее фигура вкупе с пылающим взглядом говорили о том, что моя дерзость ей только в радость, в отличие от прихода старого чурбана.

И вот надоедливый субъект вошел! Прокашлявшись, отхаркавшись, прочихавшись и отсморкавшись, он завел разговор еще более скучный, чем приготовления к нему. Но если бы он только ограничился своей речью! Нет, после нее этот негодяй начал передавать поклоны от каждого местного жителя. Я был взбешен.

Между ответами на его дурацкие комплименты, мадам д’Инвилль повернулась к нам:

— А вы, милые дети, приходите завтра ко мне, мы поужинаем наедине.

И мне показалось, что на последних словах она нарочно взглянула на меня. От этой догадки мое сердце забилось быстрее, и теперь даже приход бальи[1] не мог испортить мне настроение, ибо мое самолюбие было более чем удовлетворено.

— Слышите, Сюзон? — повторила мадам д’Инвилль. — Вы придете и приведете Сатюрнена.

Сатюрнен — это мое имя, достопочтенные читатели.

— Прощайте, юноша, — сказала она, поцеловав меня еще раз напоследок.

Больше оставаться мы не могли, и мы с Сюзон удалились.

Я прекрасно осознавал, что если бы неожиданный визит этого настойчивого лизоблюда не прервал нашу встречу, то мадам д’Инвилль наверняка оказала бы мне честь своим расположением. Однако мои чувства к ней не были любовью, то было лишь безумное желание предаться с какой-нибудь женщиной тем же утехам, что я наблюдал между отцом Поликарпом и Антуанеттой. Мне казалось, что время, остававшееся до нашей встречи с мадам д’Инвилль, тянется целую вечность. Чтобы как-то скоротать ожидание, я вновь попытал счастья с Сюзон, напомнив ей о нашей вчерашней встрече на лугу.

— Ты такая доверчивая, Сюзон! — сказал я. — Ты же прекрасно понимаешь, что вчера я хотел поступить с тобой плохо.

— И что же ты собирался сделать?

— Доставить тебе немного удовольствия.

— Вот как? — удивленно протянула она. — Ты собирался доставить мне удовольствие, запустив руку мне под юбку?

— Конечно. Я могу доказать это тебе, если мы пойдем в какое-нибудь укромное местечко.

Я обеспокоенно вглядывался в ее лицо, соображая, какое действие произвели на нее мои слова, но не замечал ничего необычного.

— Признайся же, милая Сюзон, тебе тоже хочется попробовать, — соблазнял я ее.

— Ну и что же это за удовольствие, если ты его так расхваливаешь — продолжала она, словно и не слышала, что я ей предложил.

— Это соединение мужчины с женщиной, — ответил я. — Они обнимаются, стискивают друг друга в объятиях, прижимаются и лишаются чувств от неземного удовольствия.

Я пристально смотрел ей в глаза, чтобы уловить хоть намек на волнение, и вскоре понял, что ее самообладание постепенно тает.

— Мой отец много раз обнимал меня так же крепко, — заметила она с наивностью, которая показалась мне добрым знаком, — но такого удовольствия, как ты обещаешь, я никогда не испытывала.

— Это потому, что я собираюсь делать с тобой совсем другое, — возразил я.

— Ах вот оно что! И что же собираешься делать ты? — спросила она взволнованно.

— Я засуну тебе кое-что между ног, — бесстыдно ответил я, — чего он не мог тебе засунуть.

Она покраснела, и по тому, как взволнованно вздымалась ее белая грудь, я понял, что нахожусь на верном пути.

— Видишь ли, Сюзон, у тебя там есть маленькая щелочка, — сказал я, показывая вниз, где видел желанное отверстие у Туанетты.

— Откуда ты это знаешь? — прошептала она, потупив взор.

— Откуда? — повторил я, немало удивившись подобному вопросу. — Ну… так ведь это же есть у всех женщин.

— А у мужчин? — спросила она.

— У мужчин на том месте, где у вас щель, находится некий инструмент. Инструмент вставляется в щель, что и служит источником бесконечного наслаждения для женщины и мужчины. Хочешь, я покажу тебе свой? Но с условием, что ты покажешь мне твою щелочку — мы потрогаем друг друга и оба получим удовольствие.

Сюзон покраснела. Мои слова застали ее врасплох, и доверяться мне она не спешила. Она сказала, что ей не хочется позволять мне шарить у нее под юбкой, ибо она опасается, что обещанного удовольствия она не получит, а я потом разболтаю всем о ее поведении. Я клялся и божился, что ни одна сила в мире не заставит меня открыть наш секрет, и я уже собирался доказать ей реальность различия между мужчиной и женщиной, и даже взял ее за руку, но тут она вырвалась, и мы продолжали наши переговоры до самого дома.

Я надеялся, что моя хитрая малышка заинтересуется описанными мной перспективами, и, если как-нибудь я еще раз застану ее собирающей цветы, она позволит мне преподать ей пару уроков. Я просто сгорал от желания поставить последнюю точку в своих наставлениях и насладиться полученным опытом.

Не успели мы войти в дом, как следом явился отец Поликарп. Я догадывался, зачем он пожаловал, а остатки моих сомнений развеялись, когда его преподобие радостно заявил, что зашел поужинать по-семейному. Как раз сегодня Амбруаза не было дома. Конечно, он нисколько им не мешал, но всегда спокойнее, когда при этом занятии мужа дома нет. Это козел отпущения на все случаи жизни.

Я был уверен, что в спальне сегодня разыграется тот же спектакль, который я наблюдал накануне, и у меня тотчас же появилась мысль показать его Сюзон. Я справедливо полагал, что подобное зрелище сделает ее более сговорчивой и поможет нашему сближению. Но до конца ужина я решил ей ничего не говорить, сохраняя это средство лишь как последний козырь на крайний случай.

Туанетта с Поликарпом совершенно не стеснялись нашего присутствия, ибо считали, что нас им нечего опасаться. Я заметил, как левая рука святого отца осторожно скользнула под стол и смяла юбку Туанетты, та послала преподобному улыбку, и по моему предположению раздвинула бедра, открывая путь ловким пальцам распутного монаха. Сама же она, оставив одну руку на столе, другую опустила вниз, под скатерть, очевидно, чтобы ухватить святого отца за некую его принадлежность.

Я уже догадался об их играх. Для того, кто в курсе дела, достаточно любого намека. Святой отец охотно пил, и Туанетта от него не отставала. Вскоре они настолько распалились, что наше присутствие им становилось в тягость, и Туанетта посоветовала нам с сестрой пойти погулять в сад. До меня тут же дошло, что на самом деле она просто хочет избавиться от нас. Мы с Сюзон закончили ужин и вышли, предоставив парочке возможность заняться более приятными вещами, чем ощупывать друг друга под столом. Я от души завидовал тому блаженству, в которое эти двое, конечно же, поспешили погрузиться, как только мы ушли. Но еще сильнее было мое желание добиться от Сюзон разрешения, не прибегая к помощи живых картин, которые я мог предложить ее взору. Она быстро поняла мои намерения и решила прояснить ситуацию.

— Послушай, Сатюрнен, — невинно молвила она, — я вижу, тебе все еще хочется этим заняться. Что ж, давай поговорим начистоту.

— Значит тебе нравится говорить об этом?

Она кивнула.

— Но тогда подумай, Сюзон, — сказал я, — раз тебе так нравятся всего лишь разговоры, что же будет, когда…

Я остановился на полуслове, взял ее руку и прижал ее к груди, глядя сестре в глаза.

— Но, Сатюрнен, — пробормотала она, — если… что если мне потом станет плохо?

— О чем это ты? — спросил я, радуясь, что это почти все препятствия, кроме одного нелепого возражения. — Как это тебе может стать плохо? Совсем напротив, моя душенька.

— А вот так… — она покраснела и опустила глаза. — Что если у меня живот вырастет после этого?

Такая причина сбила меня с толку. Я и не догадывался, что Сюзон тоже может кое-что знать о подобных вещах, и я совсем растерялся, потому что, клянусь, просто не знал, что ей на это ответить.

— Что значит живот вырастет? Ты имеешь в виду, когда женщины в тягости?

— Вот именно, — ее голос прозвучал так твердо и уверенно, что я даже испугался.

— Откуда тебе это известно? — спросил я, поняв, что теперь моя очередь получить урок.

Она ответила, что может рассказать мне одну историю, но только при условии, что я никому никогда об этом не проговорюсь.

— Я доверяю тебе, Сатюрнен, но если об этом узнает хоть одна живая душа, я тебя до смерти возненавижу!

Я поклялся ей держать язык за зубами.

— Присядем здесь, — она указала на лужайку, где мы могли спокойно сидеть сколько нам вздумается, не боясь быть услышанными.

Конечно, мне бы хотелось уединиться с ней в более укромном уголке, где нас бы никто не нашел, даже если бы искал, и я даже не преминул предложить ей это, но она отказалась. И к моему великому сожалению, мы остались сидеть на лужайке.

А в довершение всего я увидел, как к дому подходит Амбруаз, что лишало меня последнего средства для выполнения моих планов и на этот раз. Меня утешало лишь взбудораженное любопытство, вызванное во мне желанием услышать историю Сюзон.

Прежде чем начать, она потребовала с меня новых клятв. Я принес их, но она все равно заметно колебалась. Лишь после моих настойчивых просьб и уверений, она наконец решилась.

— Так и быть, Сатюрнен, — сказала она, — я тебе поверю. Хочу предупредить, что тебя может немало удивить моя просвещенность. Я расскажу тебе кое-что интересное, потому что в этих делах я смыслю побольше тебя, и сейчас ты в этом убедишься. Только не думай, что из-за этого твои разговоры мне были не интересны — о том, что волнует, всегда приятно слушать.

— Но как же так, Сюзон! Ты говоришь словно пифия. Но откуда ты можешь об этом знать? Ты же была в монастыре!

— Верно, и знаешь, если бы не монастырь, я может и не узнала бы многих вещей, о которых знаю теперь.

— Так расскажи же мне обо всем! — воскликнул я. — Я умираю от любопытства.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ СЮЗОН

И ИСТОРИЯ МОНИК

— Это случилось не так давно, — начала Сюзон, — однажды глубокой ночью, когда я в монастыре спала крепким сном, меня вдруг разбудило чужое присутствие. Кто-то пробрался ко мне и лег в мою кровать совсем голым. Я чуть было не закричала, но тут мой рот накрыла ладонь и знакомый голос произнес:

— Тише, Сюзон, я не сделаю тебе ничего плохого. Разве ты не узнаешь меня? Это я, сестра Моник.

Она не так давно принесла обет и стала послушницей. Кроме того она была моей лучшей подругой в монастыре.

— Боже мой, — пробормотала я, — душа моя, но зачем же ты забралась ко мне в кровать?

— Потому что я люблю тебя, — ответила она и поцеловала меня.

— Но почему ты совсем голая?

— Но ведь сегодня ужасная жара, я не могу дышать даже в легкой сорочке. И потом на улице ужасная гроза, слышишь? Я услышала раскаты грома и страшно испугалась. Гром так ужасен! Ах! Обними поскорее, мой дружочек, и давай накроемся одеялом с головой, чтобы не видеть эти жуткие молнии… Да, вот так. Ах, дорогая Сюзон, как же мне страшно!

Я никогда не боялась грома и прилагала все силы, чтобы успокоить сестру Моник. А та в это время переплела свои ноги с моими, просунув одну между моих бедер, а вторую положив сверху. А потом она стала тереться об меня, одновременно облизывая мои губы и легонько шлепая меня по заду, поддавая к себе. Вскоре я почувствовала, что мое бедро стало мокрым. Моник тяжело дышала, и я думала, что это она от страха перед грозой. Мне было ужасно ее жалко, но через некоторое время она успокоилась, мне даже показалось, что она задремала. Тогда и я собралась было заснуть, как вдруг она спросила:

— Ты спишь, Сюзон?

Я ответила, что нет, но как раз собираюсь заснуть.

— Как? Ты хочешь оставить меня наедине с моими страхами? Да я просто умру, если ты заснешь. Дай мне руку, моя крошка, дай руку.

Я протянула ей руку, и она потянула ее вниз, положив на свою щелку и попросив пощекотать самый ее венчик. Я сделала как она просила, потому что очень любила сестру Моник. Я все ждала, что она остановит меня, но Моник молчала и только раздвинула пошире бедра и часто-часто задышала, испуская порой стоны и двигая задом. Я подумала, что делаю ей больно и перестала щекотать ее.

— Ах, Сюзон, — застонала тогда сестра Моник срывающимся голосом, — не останавливайся! Умоляю, продолжай!

И я продолжала.

— Ах! Да! Еще! — молила она, двигаясь все быстрее и все крепче сжимая меня в объятиях. — Быстрее, радость моя, быстрее! Ах! Быстрее, ах… я умираю.

И в этот момент она вся напряглась, и я снова почувствовала влагу, на сей раз на своих пальцах. Наконец сестра Моник глубоко вздохнула и замерла без движения. Ты даже не представляешь, Сатюрнен, как поразило меня все то, что она заставила меня проделать.

— И тебя взволновало это? — спросил я.

— О! Несомненно. Я ведь не могла не заметить, что все мои действия доставили сестре Моник огромное наслаждение, и я задумалась, а будет ли мне так же хорошо, если она проделает то же самое со мной. Но попросить ее, чтобы проверить, мне было неловко. По милости Моник я оказалась в весьма затруднительном положении — я сгорала от непонятного желания, но сказать о нем не могла. По собственному желанию я вновь положила руку ей между ног, а потом взяла ее ладонь и стала водить ею по всему своему телу, избегая лишь того заветного местечка, где мне больше всего хотелось бы ее чувствовать. Сестра Моник, конечно же, все понимала, она гораздо лучше меня знала, что мне требуется, и предоставила мне свободу действий только лишь ради забавы. Наконец она сжалилась надо мной.

— Вижу, вижу, плутовка, чего тебе хочется, — сказала она, целуя меня.

Она села на меня верхом, а я раскрыла ей свои объятия.

— Раздвинь немного ноги, — велела она мне.

Я выполнила ее просьбу, и она засунула мне палец туда же, куда я засовывала свой палец ей, доставляя Моник блаженство. Она делала все точь-в-точь, как до этого просила делать меня, и я чувствовала, как каждое новое движение ее пальца разжигает во мне желание. Я начала отвечать ей теми же ласками. Моник положила руку мне на ягодицы и стала немного подталкивать мой зад навстречу движениям своего пальца. Ах! Как же я наслаждалась этой прелестной игрой! Но все это удовольствие оказалось лишь предвестником того огромного наслаждения, которое последовало вскоре и почти лишило меня чувств. Я еле дыша покоилась в объятиях моей дорогой Моник, которая чувствовала себя совершенно так же, и мы обе были не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Наконец я спустилась с небес на землю и обнаружила, что теперь и я стала мокрой, как и сестра Моник. Я не знала, что бы это могло быть, поэтому предположила, что из меня вытекло немного крови, что впрочем совсем меня не испугало. Какое там — изведанное блаженство привело меня в такое исступление, что мне хотелось только одного — испытывать его снова и снова. Я объявила об этом Моник, но она ответила, что устала, и нам нужно сделать передышку. Но мне совсем не хотелось отдыхать, поэтому я улеглась на Моник так же, как до этого она лежала на мне, переплелась с ней ногами и стала двигаться, как до этого она, чувствуя, как экстаз снова охватывает меня.

Сестру Моник неимоверно обрадовали подобные доказательства полученного мной наслаждения.

— Ну, Сюзон, — сказала она, — теперь ты не жалеешь, что я пришла к тебе в постель? Я ведь страшно переживала, что ты рассердишься на меня за то, что я разбудила тебя.

— Ах! — воскликнула я. — Ты знаешь, что это не так, Моник! Чем мне отплатить тебе за столь прекрасную ночь?

— Маленькая плутовка, — засмеялась Моник, целуя меня, — я не требую никакой платы. Ведь я испытала такое же блаженство, как и ты! Ах! Ты заставила меня вкусить его в полной мере! А теперь признайся без утайки, дорогая Сюзон, ты никогда не думала о том, чем мы только что занимались?

Я ответила, что нет.

— Как?! — удивилась она, — ты никогда не баловалась со своей пизденкой?

Я не поняла, что она имеет в виду, и попросила объяснить.

— Да это же та щелка, которую мы только что щекотали друг другу, — пояснила она. — Как же ты до сих пор этого не знаешь? Ах, Сюзон, в твоем возрасте я уже знала гораздо больше!

— Но это так, — отвечала я, — я даже не представляла, что бывает такое наслаждение. Ты же знаешь отца Жерома, нашего исповедника, он даже думать об этом не позволяет. Я вся трясусь от страха перед исповедью, потому что он всегда так строго спрашивает, не занималась ли я чем-нибудь непристойным со своими подругами, а особенно запрещает мне делать всякое с самой собой.

— И что же такое плохое ты не должна делать с собой?

— Ну… Например, он говорит, что нельзя совать палец… ну, туда… ты знаешь, а еще нельзя рассматривать свои бедра и груди. Он всегда спрашивает, не рассматриваю ли я в зеркало что-нибудь кроме лица и задает еще тысячу подобных вопросов.

— Вот же, старый греховодник! — воскликнула Моник. — Готова поспорить, что он только об этом с тобой и говорит!

— Благодаря тебе, — сказала я Моник, — мне теперь стало понятно кое-что из того, что он делает со мной, когда я нахожусь у него в исповедальне. Я всегда находила это несколько странным для знаков дружеского расположения. Мерзавец! Теперь мне понятны его намерения!

— И что же он делает? — живо поинтересовалась сестра Моник.

— Иногда он говорит, что плохо слышит меня и просит приблизиться, а потом целует меня в губы. А порой он кладет мне руку на грудь и запрещает снимать ее, заявляя, что это признак кокетства. И, несмотря на все свои проповеди, он не только не убирает руку, но и продвигает ее все дальше и дальше и даже по нескольку раз сжимает мои сисечки. А если он убирает руку с моей груди, то только для того, чтобы засунуть ее себе под рясу и что-то там теребить. В такие моменты он всегда сдавливает меня своими коленями, придерживая левой рукой, стонет, закатывает глаза, целует меня крепче обычного, и говорит то нежности всякие, то делает строгие внушения. А как-то раз он вынул руку из-под рясы и забрызгал мне всю грудь чем-то горячим, покрывшим ее мелкими каплями. Я быстро вытерлась носовым платком и больше никогда им не пользовалась. Отец Жером невозмутимо пояснил мне, что это был пот, покрывавший его пальцы. Как думаешь, Моник, он правду сказал?

— Я тебе скажу, что это было. Нет, ну каков же, старый развратник! Но прежде хочу спросить, знаешь ли ты, Сюзон, что ты только что описала все, что он проделывал и со мной тоже?

— Как?! — изумилась я, — он делает что-то и с тобой?

— Сейчас уже нет, разумеется. Я его люто ненавижу и сменила исповедника как только стала более сведущей в этих делах.

— А как же ты поняла, что он с тобой делал?

— Я расскажу, — пообещала сестра Моник, — но не говори об этом ни одной живой душе, дорогая, иначе ты меня потеряешь!

Сюзон замолкла.

— Не знаю, Сатюрнен, — произнесла она после паузы, — могу ли я нарушить свое обещание, чтобы пересказать историю Моник.

Я принялся со всей пылкостью убеждать ее поведать мне все, ведь вступление к этой истории было столь очаровательным, что полностью захватило мое существо. Чтобы сломить нерешительность Сюзон, я использовал ласки и самые страстные уверения, что ее тайна останется со мной, и наконец она решилась продолжить.

Теперь устами Сюзон собиралась говорить сестра Моник.

— Сестра Моник всегда казалась мне несколько вспыльчивой, и я боюсь, что не смогу в должной мере передать реальное положение вещей. Я провела с ней не так уж много времени, поэтому не поручусь, что я поняла все правильно. Но так или иначе, вот ее рассказ. Мы не властны над порывами своего сердца: с самого рождения нас обуревает жажда наслаждений, и именно сердцу мы обязаны своими первыми чувствами. Счастливы те, чей нрав не чурается суровых советов разума! С их помощью они обретают силу противостоять безумным велениям сердца, но стоит ли завидовать подобному счастью? Нет! Плоды благоразумия достаются им непомерно высокой ценой, ведь они не знают наслаждения. Да и что такое, в сущности, это благоразумие, о котором нам столько твердят? Всего лишь иллюзия, слово, обозначающее оковы, сдерживающие нашу чувственность. Все восхваления добродетели являются ни чем иным, как погремушкой для ребенка, которая забавляет его и не дает заплакать. Старухи, которые из-за возраста не могут вкушать наслаждение, или вернее которым возраст запрещает его вкушать, словно мстят нам, рассказывая об ужасах греха. Ну и пусть болтают, Сюзон! Пока ты молода, надо слушаться только своего сердца и только его советам следовать.

Ты, конечно, можешь сказать, что с такими мыслями мне не стоило поступать в монастырь, а оставаться на свободе, чтобы предаваться забавам беспрепятственно. Но именно здесь, где все, казалось бы, призвано задушить мои желания, я обрела наилучшее средство для их удовлетворения.

Моя мать приехала в этот монастырь после смерти своего четвертого мужа и поселилась здесь в качестве пансионерки. Я тогда была совсем ребенком, и не могла оспорить принятого ею решения. Не в состоянии осознать причин своего страха, я чувствовала только, что здесь меня ждет несчастье. Повзрослев, я наконец поняла, в чем кроется корень моей неприязни к монашеской жизни. Я поняла, чего мне не хватало здесь — мужчин. Я никому не рассказывала о своем простодушном сожалении, но вскоре принялась размышлять над вопросом, кто мог бы возместить мне столь чувствительную потерю. Я задавалась вопросом — а что же такое собственно мужчина? Отличается ли он от нас, женщин? Почему в моей душе появляются странные ощущения от его взгляда? Нравится ли мне один из них больше другого? Но нет, те, что казались мне более или менее привлекательными, вызывали во мне более-менее одинаковые чувства. Мое сердце начинало трепетать при виде любого из них, независимо от красоты Тогда даже отец Жером, будучи крайне непривлекательным, волновал меня, если мы находились достаточно близко.

Но почему же я так волновалась? Мой разум что-то пытался сказать мне, но я его не слышала. Все попытки моего рассудка разорвать путы, которыми его опутало мое неведение, были тщетными! Иногда я запиралась у себя в комнате и подолгу размышляла, предпочитая это занятие обществу самых близких своих подруг. Ведь кем были мои подруги? Женщины. А наедине с собой я думала только о мужчинах. Я старалась понять, требовала объяснений у своего сердца, я раздевалась и с наслаждением рассматривала себя, жадно изучая все части своего тела. Меня пожирал внутренний огонь, я раздвигала ноги и стонала, представляя мужчину, простирала к нему руки, и мою пизденку пожирал необыкновенный жар. Но сунуть в нее палец я не осмеливалась, опасаясь причинить себе боль. И я все больше страдала от этого непереносимого жжения, не решаясь утолить его. Однажды я уже была готова сдаться, но как только я сунула туда лишь самый кончик пальца, я вдруг ужаснулась своего намерения и поспешно вынула палец, прижав к щелке ладонь. Наконец-то я отдалась страсти, погрузилась в нее, плеть я причиняла себе боль, но я почти не чувствовала ее, захваченная наслаждением таким огромным, что я думала, что вот-вот умру. Как только я пришла в себя, мне захотелось повторить только что испытанное, и я делала это столько раз, пока не упала, совершенно обессиленная.

Мое открытие потрясло меня, озарило мой разум. Я поняла, что раз я могу пальцем доставить себе такое удовольствие, то вероятно и мужчины делают с нами что-то подобное, только у них есть вроде пальца, который они вставляют в наши щелочки, но я ни капли не сомневалась, что именно там и есть истинное средоточие наслаждения. Ослепленная этим открытием, я вдруг ощутила страстное желание поскорее увидеть у какого-нибудь мужчины оригинал, замена которого доставила мне столько блаженства.

Мои собственные ощущения подсказывали мне, что должно быть женщины тоже обладают способностью возбуждать мужчину, поэтому я поспешила добавить к своим прелестям весь арсенал средств, изобретенных женщинами для того, чтобы понравиться: легкие таинственные улыбки, взгляды любопытные, скромные, влюбленные, безразличные, оценивающие, беспорядок в шейной косынке, чуть приоткрывающий грудь, стремительная ловкость движений, поклоны, изгибы тела. Я до совершенства отточила в себе искусство кокетства. Я бесконечно упражнялась в этих уловках, но все было зря, ведь в монастыре не было мужчин, для того чтобы оценить мои умения. Мое сердце томилось от того, что мне не на ком было испытать их, узнать, какое действие они могут возыметь.

Будучи отрезанной от всего мира, я жила лишь надеждой, что судьба пошлет мне то, чего я долго ждала и о чем безуспешно молилась. Я подружилась со всеми пансионерками, которых навешали братья Я заранее узнавала, когда должен прийти посетитель, и никогда не упускала случая неожиданно появиться в приемной. И когда меня звали, я с охотой подбегала, и должна сказать, что все посетители всегда оставались довольны увиденным.

И вот однажды я увидела в приемной красивого черноглазого юношу, который с охотой отвечал на мои взгляды. Это вызывало во мне странное ощущение — щекотливое, пикантное, абсолютно не похожее на обычное удовольствие, которое я получала в присутствии других мужчин. И я невольно обратила на него внимание. Хотя поначалу мои взгляды и не производили на него впечатления, вскоре моя настойчивость вызвала в нем ответные чувства, и он больше не отводил свой взор от меня. В нем не было ни тени робости, даже наоборот, он казался дерзким и в то же время очаровательным, что, должно быть, покоряло всех понравившихся ему женщин. Он улучил момент, когда его сестра отвернулась, и сделал мне знак. Сначала я не поняла, что он хочет, но на всякий случай улыбнулась ему, и тогда он осмелел и стал мне делать уже такие знаки, значение которых было невозможно не понять. Он сунул руку себе между ног, кровь бросилась мне в лицо, но я невольно следила за ним краем глаза. А потом он вытащил руку и сделал жест, по которому несложно было догадаться, что он хотел сказать: то, за что я только что держался, вот такой длины. Я затрепетала. Приличия требовали, чтобы я тут же удалилась, но о каких приличиях может идти речь, когда в дело вступил зов сердца. Страсть заставила меня остаться, я потупила взор, изображая стыдливость, но вскоре взглянула на Верлана, так его звали, стараясь, чтобы мой взгляд был гневным, но от удовольствия он получался томным. Юноша это заметил, как и то, что я за ним наблюдаю и что вовсе не осуждаю его за пикантные проделки. Он воспользовался моей слабостью и чтобы развеять все сомнения в его возбуждении, сложил большой и указательный пальцы левой руки и принялся всовывать и высовывать из этого подобия щелки средний палец правой руки, испуская страстные вздохи. Таким хулиганским образом, он намекал на сладостные обстоятельства, и у меня не было сил гневаться на него, хотя и следовало бы за подобное неуважение к девице. Ах, Сюзон! Сколько радости он мне доставил! И насколько больше мне хотелось бы получить от него, останься мы наедине! Но даже случись это нашему счастью препятствовала бы решетка.

В этот момент мою подругу позвали: она сказала нам, что пойдет посмотрит, чего от нее хотят, и сразу же вернется. Ее брат воспользовался удобным моментом, чтобы выразиться яснее. Он не стал тратить время на долгие разговоры, но зато его слова были более чем красноречивы. И хотя он не был вежлив в понимании общественности, его пылкие комплименты я впоследствии вспоминала с наслаждением. Наверное, я отличаюсь от других женщин, но меня гораздо больше воспламеняют неосторожные слова, в которых слышится голос самой матери-природы, чем всякие пошлые любезности, ничего не дающие ни уму, ни сердцу. Но вернемся к комплименту Верлана, вот что он сказал мне:

— Не будем терять время, вы прекрасны, должно быть нас свела судьба. Я умираю от желания вставить вам, скажите, как можно проникнуть в ваш монастырь.

Меня настолько поразили его слова и манера выражаться, что застыла от удивления, и прежде чем я пришла в себя, он успел просунуть руку сквозь решетку, пощупать мои сисечки и изречь еще несколько нежностей в том же духе. Но даже очнувшись, я поняла, что не в силах остановить его в проявлении чувств. В этот момент нас и застала его сестра. Она рассердилась, отругала и меня и брата, и больше я его не видела.

Вскоре весь монастырь узнал о моем поступке. За моей спиной шептались, на меня показывали пальцем, меня высмеивали. Однако пока эти сплетни курсировали среди пансионерок-красавиц, я была уверена, что они не проболтаются, но вот когда стали шептаться уродины, я начала беспокоиться. Именно эти особы, не сомневавшиеся в том, что уж с ними-то такого греха никогда не случится, раздули скандал — сперва тихий, а потом настолько громкий, что он наконец дошел до старух. И тогда я перепугалась по-настоящему, ибо суровые монахини собрали целый совет, чтобы обсудить между собой, насколько бесстыдна девица, позволяющая трогать себя за грудь. В глазах клики этих старух-монахинь, кичившихся своими высохшими от целомудрия прелестями, то было непростительное преступление. Случай сочли серьезным, и меня было решено изгнать из монастыря. А ведь я только об этом и мечтала! Но за мной имелось хорошее приданое, и моя мать смогла убедить монахинь, что заставит меня пойти на послушание, чему они несказанно обрадовались. И тогда они решили, что если потребуется, то ко мне применят силу. Я предвидела что-то подобное и заперлась у себя в комнате. Дверь выломали, и старухи набросились на меня. Я укусила одну, оцарапала другую, я отбивалась ногами, рвала их одежду, чепцы и, в итоге своего успешного сопротивления все-таки смогла заставить своих врагов отступиться от их замысла. Они прекратили нападение, сообразив, какой скандал разразится, если в монастыре узнают, что шесть монахинь не смогли справиться с юной девушкой. В тот момент я чувствовала себя львицей.

Ярость и забота о собственной безопасности захватили меня целиком. Я думала только о том, чтобы дать отпор старухам, но вскоре сила и решительность покинули меня, оставив слабой и беззащитной. Гнев ушел, уступив место разочарованию, я больше не радовалась отвоеванной безопасности, а была потрясена тем, что со мной хотят сделать. Я рыдала целыми днями. «Как я появлюсь в монастыре? — спрашивала я себя. — Я только что была предметом насмешек, никто меня не жалеет, все ненавидят. Ах! Я сгораю от стыда! Надо немедленно найти матушку, — продолжала я. — Она, конечно, будет ругаться, но, скорее всего, простит, ведь этот молодой человек… в этом нет такого уж страшного преступления? Да и разве я позволяла ему это? — рассуждала я. — Да, я немедленно найду матушку». Твердо решив сделать это, я поднялась с кровати, но не успела сделать и пары шагов, как наступила на что-то круглое и упала.

Поднявшись, я захотела посмотреть, что же послужило причиной падения. И что же я нашла? Представь себе, предмет, который я держала в руках, являлся прибором, искусно копировавшим тот орган, о котором я так часто мечтала: хуй!

— А что это? — спросила я у сестры Моник.

— Ах, Сюзон, — сказала она, — ты не долго будешь пребывать в неведении. Любезные кавалеры в очередь встанут, чтобы получить право просветить такую красивую девушку. Только право первенства все равно им не достанется, ибо я сделаю это раньше. Хуй, милая моя Сюзон, это мужской скипетр, и это название подходит ему как никакое другое, ведь он — король среди всех частей тела. Но если бы женщины хотели воздать ему по справедливости, то они называли бы его своим божеством. Да, он божество! Его удел — наслаждение, его владения — пизда, он отыскивает ее среди самых потайных складок, проникает, прощупывает, находит, погружается в нее, вкушает наслаждение сам и дарит его ей, он в ней рождается, живет, умирает и вновь возрождается, чтобы наслаждаться. Но это не единственное, за что следует уважать его. Он подчиняется воображению и зрению, без которых он ничто. Без них он мягкий, вялый и бессильный. С ними он — гордый, пылкий, неудержимый, он вонзается, разрушает, ниспровергая все то, что осмеливается сопротивляться ему.

— Ах, подожди, — прервала я сестру Моник, — ты же только что говорила о послушании. От твоих хвалебных речей у меня голова кругом идет. Наверное, когда-нибудь я тоже стану поклоняться этому божеству, но пока оно мне неведомо. Прежде чем восхвалять, надобно познать, поэтому прошу: говори так, что бы я со своими скудными познаниями могла понять о чем речь. Не могла бы ты мне растолковать, о чем ты только что рассказывала?

— С удовольствием, — ответила Моник. — В бездействии, то есть когда мужчина не возбужден при виде женщины или при мысли о ней, его хуй мягкий, вялый и маленький. Но если на глазах у мужчины обнажить грудь, выставить на его обозрение пару сисек, стройный стан или открыть ножку, даже если при этом у девушки не самое симпатичное личико, ему будет достаточно. Воображение у мужчин пробуждается в тот же миг, оно принимается за работу, представляет все части нашего тела, рисует самые прекраснейшие образы, придавая упругость груди, даже если она таковой не является, воображает аппетитные полушария, белоснежный, гладкий живот, округлые, пухлые, упругие ягодицы, маленький выпуклый бугорок, крошечную пизденку со всем ее юным очарованием. А вслед за этим они понимают, какого блаженства могли бы вкусить, если бы вставили туда свой хуй. И тут же этот орган становится большим, длинным, твердым, и чем он больше, длиннее и тверже, тем больше наслаждения он дарит женщине, ибо плотнее ее заполняет, сильнее трется, глубже проникает и, боже мой, до чего же восхитительны эти проникновения!

— Вот значит как! — воскликнула я. — Я тебе так благодарна! Теперь я знаю, как понравиться мужчине, и не упущу случая обнажить грудь и продемонстрировать свои сисечки!

— О, только не так быстро, — предупредила меня Моник, — истинное умение нравиться заключается совсем в другом. Следует быть более искусной, чем ты думаешь. Мужчины необузданны в своих желаниях и могут разозлиться, если выставить на их обозрение прелести, которых они не могли бы попробовать. Они ревнуют ко всему, что не исходит от них самих, им хочется, чтобы увиденное было прикрыто легким газом, оставляющим простор для воображения. Женщинам же это только на руку, они ничего не теряют и спокойно могут вверить воображению мужчин заботу о совершенстве своих прелестей. Женщине вовсе не нужно приукрашивать свои достоинства, если они неприглядны, она лишь проявляет щедрость к льстецу, позволяя ему самому делать это. Тебе еще не доводилось наблюдать, как мужчина возбуждается от картин, нарисованных им самим в его воображении. Они зовут это желанием или любовью, но в сущности это одно и то же. Так и знай: когда говорят, что господин такой-то влюблен в мадам такую-то, это то же самое, как если бы сказали, что господин такой-то увидел мадам такую-то. Ибо тут и так понятно — его возбудил ее вид, и он сгорает от желания засунуть свой хуй ей в пизду. Вот истинный смысл того, что называют любовью, но, поскольку правила приличия не позволяют так выражаться, условились говорить: господин такой-то влюблен.

Очарованная рассказом сестры Моник, я еще больше захотела услышать окончание ее истории и потребовала продолжения.

— С удовольствием! — обрадовалась сестра. — Мы немного ушли от темы, но это отступление было необходимо, чтобы ввести тебя в курс дела.

Представь мое изумление, когда я увидела, что за орудие лежало на полу. А ведь я тысячу раз слышала о годмише и знала, что именно с помощью этого инструмента добродетельные монахини переносят тяготы обета безбрачия. Это орудие является точной копией хуя и предназначено играть его роль. Внутри оно полое и при желании его можно наполнить теплым молоком, чтобы заменить этой суррогатной жидкостью ту естественную, что вытекает из мужского члена. Когда женщине, использующей его хочется сделать акт более достоверным и полным, чем простое раздражение заветного местечка, можно нажать небольшой поршень, и тогда выпрыскивается молоко. Таким образом, они удовлетворяют свои желания с помощью этого суррогата, заставляющего их забыть о блаженстве, которое дарит подлинный инструмент.

Я пришла к выводу, что скорее всего сей драгоценный предмет выпал из кармана какой-нибудь монахини во время нашей схватки. И хотя я ни разу до этого не видела настоящего годмише, сердце подсказывало мне, что я права.

Этот инструмент развеял все мои горести, теперь я могла думать только о том, какое сокровище оказалось у меня в руках, и жаждала немедленно его опробовать. Его размеры смущали меня и в то же время возбуждали. И вскоре опасения целиком уступили место желанию, вызванному одним его видом, сладостный жар предвкушения грядущего наслаждения охватил все мое тело. Я так возбудилась, что не могла сдержать стонов.

Чтобы никто не застукал меня, я, не мешкая, заперла дверь и, не сводя с годмише глаз, разделась со всем пылом невесты, собирающейся возлечь на брачное ложе. Я сгорала в огне желания только от одной мысли о тайном наслаждении, которое я вот-вот познаю. Я бросилась на кровать, сжимая в руке драгоценный годмише. Но, Сюзон, каково же было мое разочарование, когда я обнаружила, что не могу засунуть его в себя! Я была в отчаянии. Что я только ни делала, чтобы расширить мою несчастную узенькую дырочку. Приоткрыв ее и приставив к ней годмише, я причиняла себе невыносимую боль. Но я не сдавалась, решив, что возможно добьюсь желаемого, если воспользуюсь мазью. Я уже была вся в крови, и эта кровь смешивалась с мазью подобно тому, как исступление, с которым я вталкивала инструмент себе в пизду, смешивалось с наслаждением. Может быть мазь и помогла бы мне, но годмише был таким гигантским, что она оказалась бесполезной.

Наслаждение было совсем рядом, а я не могла его получить. Обезумев, я удвоила свои усилия, но они все равно были напрасными, проклятый годмише был слишком велик и причинял мне одну лишь боль. «Ах, — закричала я, — если бы со мной был Верлан, даже будь его член еще больше, у меня достало бы храбрости вытерпеть боль! Я бы терпела и помогала ему, пусть даже он собрался бы меня разорвать! Даже если бы я умерла после этого, то умерла бы счастливой от того, что он вошел в меня! Я бы обняла его, сжала бы покрепче и стала бы осыпать жаркими поцелуями его алый рот, его прекрасные черные, полные огня глаза, а он держал бы меня в своих объятиях! Что за сладостная картина! А он бы в ответ был бы со мной столь же страстным. Он стал бы моим кумиром! Да, я боготворила бы его! Столь прекрасный гоноша этого заслуживает! Наши души устремились бы навстречу друг другу и соединились в наших пылающих устах. Ах! Дорогой Верлан, почему ты не со мной? За нас бы все решила любовь!

А сейчас мне приходится довольствоваться лишь жалким подобием. Я одна! И желая унять боль своего одиночества, я хватаюсь за призрак, способный лишь усугубить мое разочарование, потому что он обещает наслаждение, но не дарит его. Проклятый инструмент! Я так разозлилась на годмише, что отшвырнула его с криком: ублажай какую-нибудь несчастную, которой ты можешь помочь, мне ты ни к чему! Мой палец и тот способен доставить мне в тысячу раз больше удовольствия!

И воспользовавшись пальцем, я доставила себе столько наслаждения, что тут же позабыла свою досадную неудачу с годмише. Усталая, я упала на кровать и заснула, думая о Верлане.

Я проснулась только на следующий день, и довольно поздно. После хорошего сна мои любовные муки немного утихли, а вот решение уйти из монастыря стало только крепче. Все доводы, которые подталкивали меня к этому, теперь зазвучали с удвоенной силой. С этого момента я считала себя свободной от всяческих обязательств, и в качестве первого шага на пути к свободе решила проваляться в постели до десяти часов утра. И даже не пошевелилась, когда прозвонил монастырский колокол. Я радовалась, воображая, как разозлятся старухи из-за моего неповиновения. Наконец я встала, оделась и приступила к выполнению своего замысла, для начала разорвав вуаль пансионерки, в которой видела символ рабства. И сразу как будто камень с души свалился, мне показалось, что я только что сломала барьер, отделявший меня от моей свободы.

Но стоило только оглядеться, как мне на глаза снова попался проклятый годмише. Я замерла, а потом подняла его, села на кровать и принялась внимательно рассматривать сей инструмент. «Какой же он красивый! — воскликнула я, — какой длинный, гладкий! Как обидно, что он слишком велик для меня. Я едва могу охватить его рукой! Но он мне не понадобится… нет, никогда не понадобится». Я говорила, и вопреки своим словам уже задирала юбку и снова пробовала всунуть его в щелку, которая ужасно болела от предпринятых накануне усилий. У меня не получилось и на этот раз, и мне снова пришлось удовольствоваться пальцем. Вдохновленная видом инструмента, я трудилась с еще большим пылом, но мои силы со вчерашнего дня еще не полностью восстановились, я стала нечувствительной даже к тому удовольствию, которое доставляла себе сама. Моя рука продолжала машинально двигаться, но я уже ничего не ощущала. Тем не менее это временное бесчувствие навело меня на одну шальную мысль, весьма меня порадовавшую. «Я сейчас выйду отсюда, — сказала я себе, — и больше не буду прятаться. Уйду отсюда со скандалом!» Я решила отнести этот инструмент матери настоятельнице; посмотрим, что она на это скажет.

Направляясь в апартаменты настоятельницы, я предвкушала, какое смущение ее охватит при виде годмише. Я вошла к настоятельнице с независимым видом, она была одна.

— Я прекрасно понимаю, — начала я, — что после вчерашнего происшествия, а тем паче после того оскорбления, которое вы пытались мне нанести, я больше не имею права оставаться в вашем монастыре.

Она удивленно смотрела на меня, но ничего не говорила, что и придало мне смелости продолжать:

— Но, мадам, стоило ли доходить до подобных крайностей? Может быть я и ошиблась, я согласна, но поскольку недостойное поведение Верлана не дало мне возможности защитить себя, вы могли бы удовлетвориться строгим внушением в мой адрес. И хотя я этого не заслужила и страдала бы, но постаралась бы выдержать это наказание с честью, так как обстоятельства говорят против меня.

— Внушение, мадемуазель? — сухо откликнулась настоятельница. — Только лишь внушение за подобное непростительное поведение? Вы заслуживаете гораздо более строгого наказания, и, если бы не уважение к вашей матушке, этой святой женщине, вы…

— Тогда почему же вы не наказываете всех виновных? — живо возразила я, — у вас в монастыре есть и такие, кто занимается куда более худшими вещами!

— Это какими же вещами? — поинтересовалась она. — Назовите мне этих особ, и я их накажу.

— Я не стану их называть, но знаю точно, что они были среди тех, кто вчера оскорбил меня.

— Да что вы! — вскричала настоятельница. — Вот куда могут завести тяга к бесстыдству, развращенность и деградация ума! Святые Небеса! Мало нам неприличного поведения, так вы еще клевещете и обвиняете самых достойных наших монахинь — образцов добродетели, целомудрия и смирения! Что за испорченная особа!

Я позволила ей произнести свою речь, а когда увидела, что она закончила, спокойно достала из кармана годмише.

— Вот, — сказала я ей столь же невозмутимо, — доказательство святости, добродетели, целомудрия, по крайней мере, одной из них.

Я внимательно следила за реакцией нашей доброй настоятельницы. Она уставилась на меня, покраснела и впала в замешательство, чем совершенно выдала себя. Все это неоспоримо доказывало, что годмише принадлежит ей самой. И я получила еще одно свидетельство, когда она выхватила у меня его из рук.

— Ах, дорогая моя девочка, — проворковала она, мгновенно сменив гнев на милость, — возможно ли, чтобы в столь благочестивой обители нашлись заблудшие души, способные завести подобный инструмент! Господи, поверить не могу! Милое дитя, никому не говорите, что вы тут нашли. А я со своей стороны проведу самое тщательное расследование, чтобы не торопясь принять решение. Однако, милочка моя, почему же вы хотите нас покинуть? Может, вернетесь к себе в комнату, а я все улажу? Просто скажем всем, что это была досадная ошибка. Рассчитывайте на мое расположение, ибо я вас очень люблю. И будьте уверены, что, несмотря на этот инцидент, вам никто и слова дурного не скажет. Теперь я вижу, что мы и в самом деле погорячились, наказав вас таким образом, я обязательно расскажу об этом мадемуазель Верлан. Господи Боже! — воскликнула она, снова взглянув на годмише. — Как же лукав дьявол! Верю. Небеса простят меня, это… Ну что за гадость!

В этот момент, когда мать-настоятельница заканчивала свою речь, вошла моя мать.

— Итак, я узнала, мадам… — обратилась она к настоятельнице, но тут заметила меня. — А вы, мадемуазель, что здесь делаете?

Нужно было что-то ответить, а я совершенно растерялась, покраснела, опустила глаза. Моя мать ждала, я что-то лепетала. Настоятельница заговорила вместо меня и сделала это очень умно. Она не стала возлагать всю вину на меня одну, как это сделали остальные, ее обвинения не были чрезмерными и как бы убеждали в моей невиновности. Весь этот инцидент стал результатом неосторожности, никак не связанной с чувствами, и развратного поведения юного безумца, которому отныне запрещено приближаться к решетке. В заключение она сказала, что более всех стоит винить мадемуазель Верлан, поскольку именно она разболтала о том, о чем должна была помалкивать, раз это не делало чести ее брату или, по крайней мере, мне. Однако эта девица совершенно об этом не подумала, и потому, сказала настоятельница, ей хочется исправить причиненную мне обиду. Я не могла желать ничего лучшего, ведь получалось, что я вышла белее снега из приключения, в котором сама не получила ни малейшего ущерба, но вину за которое собирались возложить на меня. Теперь, придя к соглашению с настоятельницей, я оказалась под ее защитой. Даже матушка пожалела меня и разговаривала с растрогавшей меня нежностью.

Души, ревностные во славу Господа, умеют извлекать пользу из чего угодно. Вот и настоятельница с моей матерью сообща решили, что, раз я имела несчастье быть введенной своим ближним в невольное искушение, я должна примириться с Отцом милосердным и приобщиться к святому таинству покаяния. Пришлось мне выслушивать проповеди, которые я не буду пересказывать, дабы не утомлять тебя.

Матушка своими наставлениями почти обратила меня на путь истинный, однако, я имела неосторожность признаться отцу Жерому, какие страдания я испытывала в своем обращении. Одному Богу известно, как наслаждался, должно быть, этот старый развратник! Я бы никогда не стала ему всего этого рассказывать, тем более, что разве он сам об этом не знал? Ибо я ни за что не поверю, что Господь может толкнуть девушку на грех лишь для того, чтобы потом утешать ее в ее мучениях. Ведь если девушка ублажает себя сама, то лишь потому, что у нее нет мужа, который бы удовлетворил ее. А пытаясь унять снедающий ее жар, она использует те средства, которые предоставляет ей природа. Разве может быть в этом что-то преступное?

Несмотря на то, что я доверяла отцу Жерому маленькие тайны, я не позволяла захватить себя врасплох. Было ли это раскаяние? Вовсе нет. Я сопротивлялась потому, что отец Жером отказывался отпустить мне грех, и я до слез боялась снова стать объектом злословия. Я боялась, что стоит мне показать врагам свое замешательство, я только дам им новый повод для торжества. Я отправилась в церковь и устроилась на молельной скамеечке прямо напротив алтаря. Вдоволь поплакав, я немного успокоилась и заснула прямо там.

Мне снился дивный сон, будто ко мне пришел Верлан, обнял меня крепко-крепко и прижался ко мне бедрами, стиснул мои груди, покрывая их поцелуями. А я раздвинула ноги, готовая на все, и мне было так хорошо, что я проснулась. Каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что действительно нахожусь в объятиях мужчины. Еще погруженная в сладостные мечты, я подумала, что мой сон сбывается наяву, и меня обнимает мои возлюбленный. Но нет, кто-то действительно обнимал меня сзади. И едва я очнулась, как тут же зажмурилась от нахлынувшего наслаждения, не в силах даже посмотреть, кто же мне его дарит. Я чувствовала, как что-то твердое и раскаленное двигается во мне, как горячая жидкость течет по моим ногам, а еще я слышала тяжелые стоны позади себя. Я тоже застонала, и в то же мгновение я почувствовала, как меня заполняет горячая влага, смешиваясь с потоком моего собственного сока, сладостная боль поразила меня и я без сил повалилась на молельную скамью.

Если бы подобное наслаждение длилось вечно, оно было бы в тысячу раз приятнее того блаженства, что ожидает нас на Небесах. Но увы, оно закончилось слишком быстро. И тогда я испугалась. Я же находилась ночью в пустой церкви. С кем? Я не знала. Я не решалась это выяснить, не решалась даже пошевелиться и дрожала, закрыв глаза. Кто-то взял мою руку, и я задрожала еще сильнее. Но тут я почувствовала поцелуй на своем запястье. У меня не было сил убежать, я совсем потеряла голову от страха, но немного успокоилась, услышав тихий голос:

— Не пугайтесь, это я.

Голос был смутно знаком мне, и это придало мне смелости. И хотя я еще не решалась посмотреть, я спросила, кто это.

— Это Мартен, помощник отца Жерома.

Я сразу же перестала бояться и наконец-то подняла глаза. Я узнала его. Это действительно был Мартен — белокурый бойкий влюбчивый красавчик. Ах, что за юноша! Он трепетал как и я, ожидая моего ответа, не зная, бежать ли ему прочь или продолжать меня целовать. А я молчала, но в моих глазах плескалось веселье и только что испытанное наслаждение. И тогда он понял, что я совсем не гневаюсь, и радостно бросился в мои объятия. Я обняла его в ответ, даже не задумываясь о том, что, если в монастыре заметят мое отсутствие, могут зайти в церковь и обнаружить нас вместе. Но как я уже говорила тебе — любовь искупает все.

Забыв о том, что мы лежим на алтаре, на ступенях которого мы расположились, Мартен немного наклонил меня и задрал мне юбки повыше. Он ласкал все мое тело, и я охваченная той же страстью, взялась за его член. О, это невыразимо прекрасное ощущение! Как же он был прекрасен! Тонкий, но длинный, как раз такой, как мне нужно! Какой огонь, какое страстное желание в тот же миг охватило все мое тело! Не тратя понапрасну слов, я сжимала драгоценный хуй в руке, рассматривала его, ласкала, прижимала к груди, брала в рот, сосала его. А Мартен в ответ засунул палец мне в пизденку и нежно двигал им, то вынимая, то вновь вставляя, что доставляло мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Потом он уложил меня на ступени и принялся целовать, он облизывал мой живот, бугорок Венеры, бедра. Затем оставил их, но лишь за тем, чтобы прижаться пылающими губами к моей груди. Я забылась от наслаждения, полностью отдавшись во власть его поцелуев, не в силах сопротивляться этой сладостной атаке. Я откинулась, нежно привлекла Мартена к себе в любовном объятии, и принялась целовать его в губы, в то же время пытаясь вставить предмет всех моих устремлений в себя, чтобы получить еще большее наслаждение. То же желание охватило и Мартена, и скоро он уже был во мне, принявшись двигаться.

— Постой, — пробормотала я срывающимся голосом, — постой, милый Мартен, не спеши так, подожди немного.

Я прижалась к нему как можно теснее и пошире раздвинув ноги, обхватила ими его зад. Мои бедра прижимались к его бедрам, мой живот — к его животу, грудь — к его груди, губы — к его губам, наши языки переплелись, дыхание смешалось. Ах, Сюзон, что за сладостная поза! Я не могла думать ни о чем другом, кроме того, как мне сейчас хорошо, я полностью погрузилась в свои чувства. Нетерпение помешало мне насладиться этим ощущением подольше, ибо мы с Мартеном почти моментально кончили, но хотя наше счастье завершилось, в какой-то момент мы оба ощутили, насколько оно велико. Казалось, оно вобрало в себя все самое прекрасное и восхитительное, чтобы лишить нас сил. Мы лежали без чувств и открывали глаза лишь для того, чтобы прижаться друг к другу снова.

— А теперь, Сюзон, — продолжала Моник, — я открою тебе, что же за святая вода забрызгала тебя во время нравоучения отца Жерома.

Когда Мартен выскользнул из моих объятий, я прежде всего потрогала то место, куда он только что вонзался. И снаружи, и внутри — все было покрыто той жидкостью, истечение которой и доставило мне столько блаженства, только она уже совсем остыла и была холодна, как лед. Это была сперма — так называют ту белую, вязкую жидкость, которая вытекает из хуя в момент оргазма.

— Да-да, — продолжала она, заметив мое удивление. — Но знай, моя крошка, наслаждение, которое испытываешь в объятиях мужчины, когда эта субстанция смешивается с нашими любовными соками, в тысячу раз больше. Он проникает в нас, раздвигает, воспламеняет и утоляет, он зажигает нас. Какое наслаждение, дорогая моя Сюзон! Это вершина чувств, можно даже сказать, вершина воображения! Но послушай продолжение моей истории.

Сама понимаешь, что после этого любовного сражения я выглядела совершенно растрепанной. Кое-как приведя себя в порядок, я спросила у Мартена, сколько сейчас времени.

— Еще не очень поздно, — ответил он, — только что колокол звонил к ужину.

— Мне пора, — сказала я. — Пойду поскорее лягу спать, но, прежде чем я уйду, милый Мартен, не расскажешь ли ты мне, как ты нашел меня здесь и как решился подойти ко мне…

— Да разве я мог упустить такой случай? Вот как все было. Пришел я, значит, чтобы украсить церковь, вы же знаете, что завтра праздник. А тут вы. Гляжу, значит, и думаю про себя: до чего же мамзель усердно Богу молится! Это ж надо быть такой набожной, чтобы, значит, заявиться в церковь, когда все ее подружки клюют свой обед. А потом вижу, что вы даже не шелохнетесь, ни ручкой, ни ножкой, и думаю — а ну как спит! Поглядел я, поглядел, а потом думаю — дай подойду. И подошел. И, значит, вижу, что вы и впрямь спите. Я постоял чуток рядом, все разглядывал вас, а сердце так и бьется: тук-тук, тук-тук. И словно дьявол мне на ухо шепнул: «Мартен, смотри, какая красотка. Действуй же, а то потом такого случая не будет!»

Вот я, значит, и стал действовать: осторожно развязал вам ряску, чтоб ваши сисечки выпустить. А они такие у вас беленькие, я их взял тихонько и стал целовать. А когда увидел, что вас и пушкой не разбудишь, тут уж мне захотелось кое-чего другого, и, значит, я это и сделал — задрал вам юбку и засунул, вот. А дальше вы сами знаете.

Несмотря на грубоватый пересказ, простодушный вид Мартена, с которым он объяснялся, очаровал меня.

— Ну и как, получил ты удовольствие, мой милый? — спросила я.

— Ох! Огромное! — воскликнул он, порывисто обнимая меня. — Я готов повторить еще, коли пожелаете!

— Только не сейчас. Вдруг нас увидят? Но знаешь, у тебя ведь есть ключ от церкви — приходи сюда завтра в полночь, оставь дверь открытой, и я тоже приду. Как тебе такой план, Мартен?

— Чертовски хорошо придумано, в такое время мы и сами наиграемся и подсмотреть за нами никто не сможет.

Я заверила его, что приду. Мартен хотел продолжить и стал уговаривать меня сделать это еще хоть разик перед тем, как мы расстанемся, но я сумела устоять против своего желания и просьб. Мой отказ сильно огорчил его, но я поспешила уверить его в нашем завтрашнем свидании. Мы обнялись, я направилась в монастырь, полная надежд. Я успела вернуться в свою комнату незамеченной.

Как ты наверное догадываешься, я умирала от нетерпения добраться до своей комнаты и выяснить, как же выглядит моя щелка после любовных атак, которым подверглась. Я ощущала сильное жжение между ног и едва могла идти. Взяв в дортуаре свечу и плотно запахнув занавеси в своей комнате, чтобы меня не увидела ни одна живая душа, я уселась на стул, раздвинула ноги и принялась себя осматривать. Каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что мои нижние, срамные губы, которые раньше были такими упругими и пухлыми, стали совершенно дряблыми и все в мелких складках, которые хоть и сохранили влажность, образовали множество морщинок. Плоть внутри была красной и воспаленной, и неприятно зудила, я было сунула туда палец, но боль тут же вынудила убрать его. Я стала тереться о ручку кресла, оставляя на ней следы победы Мартена, но желание наслаждения боролось во мне с усталостью, и вскоре мои веки отяжелели, и я уснула. Мне приснился чудный сон, весь состоявший из сладостных моментов, напоминавших о познанном мной блаженстве.

На следующий день мне никто и слова не сказал по поводу моего отсутствия за ужином. Наверное, сочли, что я все еще обижена после того, что со мной сделали. Я не спешила развеять это мнение и сохраняла гордый вид. Вместе со всеми я присутствовала на службе, но стояла отдельно от моих подруг, и скажу честно не так уж мне было скучно. Любовь — прекрасное средство от предубеждений, а присутствие моего дорогого друга, которого я заметила в церкви, с лихвой возмещало мне все остальное. Уверена, что большинство моих подруг охотно отказались бы от духовной пищи, если бы им предложили такую замену.

Я бросала на милого Мартена гораздо больше влюбленных взоров, нежели набожных взглядов на алтарь. Наверное какая-нибудь светская дама сочла бы его неотесанным мужланом, но в моих глазах он был воплощением любви — такой сильный, юный, страстный. Близкое знакомство с достоинством, скрытым у него в штанах, легко примиряло меня с неопрятностью его внешнего вида Однако я заметила, что сегодня он постарался выглядеть более пристойно, чем обычно. Мне было невероятно приятно думать, что он приложил все эти усилия, чтобы еще больше понравиться мне, а не просто принарядиться к празднику. Ни одна мелочь не ускользнет от глаз влюбленной женщины. Я видела, как он рассматривает строй пансионерок, выискивая меня. А мне не хотелось, чтобы он меня заметил, и я старалась спрятаться, но, вероятно, рассердилась бы, если бы он прекратил свои тщетные попытки. Ничего не поделаешь, я была влюблена прямо-таки до безумия. Можешь себе представить, как отчаянно я ждала наступления ночи, чтобы сдержать данное слово!

Наконец эта столь долгожданная наступила ночь! Ах, какое волнение охватило меня, когда колокол бил полночь! Пробираясь по коридору, я вся трепетала, и мне казалось, что все знают, куда я иду, хотя все уже давно спали. У меня не было с собой никого светильника, кроме света моей любви. Ах, твердила я, пробираясь на ощупь в темноте, если Мартен не придет, мое сердце разорвется!

Но мой дорогой выполнил свое обещание — он был там, настолько же влюбленный и нетерпеливый, насколько я была пунктуальной. Я была очень легко одета, стояла жара, к тому же еще накануне я заметила, что юбки и шейные косынки только мешают делу. Едва я увидела приоткрытую дверь, меня охватила радостная дрожь, и у меня хватило сил только шепнуть имя моего дорогого Мартена. Он тут же бросился ко мне в объятия, поцеловал меня, и я ответила ему со всей страстью, на которую была способна. Долгое время мы просто стояли, тесно прижавшись друг к другу, но, насладившись этими первыми проявлениями счастья, мы возжелали большего. Я потянулась к источнику своих наслаждений, он положил свою руку на то место, которое уже с нетерпением ожидало его. Он уже был готов, поэтому быстро разделся, соорудил из своей одежды ложе, и я легла на него. Два часа мы ублажали друг друга, экстаз следовал за экстазом, не оставляя нам времени даже передохнуть немного. Мы наслаждались друг другом, словно это был наш первый раз, или последний. Когда желание кипит в крови, даже не помышляешь о том, как поддерживать силы. И вот настал момент, когда ласки Мартена больше не вызывали во мне ответного отклика, и нам пришлось разойтись.

Мы наслаждались своим счастьем немногим больше месяца, включая и то время, когда нам по необходимости приходилось отдыхать друг от друга. Но даже когда я не могла видеть своего возлюбленного, я каждую минуту мечтала о нем, и благодаря приятным мыслям, наполнявшим меня любовным томлением, он все время был со мной. Ах, как же быстро пролетали блаженные ночи в объятиях моего Мартена, и как же медленно тянулись дни, когда мы были вынуждены держаться на расстоянии!

А теперь, Сюзон, ты должна поклясться, что не предашь меня и никогда не выдашь тайну, которую я собираюсь тебе открыть. О, Сюзон, как же опасны речи льстеца, заставляющие тебя отдаваться! Насколько велико было испытанное мною наслаждение, настолько же большую цену мне пришлось заплатить за последовавшие следом за ними переживания. Как же я раскаивалась в своей безоглядной влюбленности! Продолжение этой истории столь печально, что я не могу удержаться от слез при воспоминании о тех ужасных событиях.

— Но что же произошло? — спросила я.

— Я заметила, — проговорила Моник, — что ежемесячные истечения крови больше не приходят. Прошла неделя с того момента, как они должны были начаться, а их все не было. Я испугалась, ибо часто слышала, как говорили, что подобная задержка является признаком беременности. Кроме этого я страдала от тошноты и слабости. «Ах, — наконец воскликнула я, — это и правда произошло! О горе мне! Сомнений быть не может, я беременна!» И после этого горького признания, я разрыдалась.

— Вы были беременны? — удивилась я. — Но, дорогая Моник, как же вам удалось скрыть эту новость от посторонних глаз?

— Тогда я была просто убита горем, и даже не помышляла о последствиях. В произошедшем я винила Мартена, ведь это он меня обрюхатил. Но даже это открытие не помешало мне ходить на наши свидания, потому что хоть меня и обуревала тревога, любовь в моем сердце была еще сильнее, а обещание удовольствий все так же прочно сковывали мой рассудок. Что еще могло со мной произойти? Большего несчастья произойти уже не могло, что мне еще оставалось делать, как не утешаться?

Ночью, после того как Мартен несколько раз ублажил меня, продемонстрировав свою неувядающую любовь, он заметил мою печаль и почувствовал дрожь в моих руках, потому что, как стоило уняться любовной истоме, так мое сердце снова наполнялось тревогой. Он поспешил спросить, почему я такая грустная, и нежно посетовал на таинственность, которой я окутала свои горести.

— Ах, Мартен! — воскликнула я. — Любимый мой, ты потерял меня! И дело не в том, что моя любовь угасла, вовсе нет. Но теперь я ношу в себе свидетельство этой любви, которое и приводит меня в отчаяние: я беременна!

Он удивился, а потом так глубоко задумался, что я даже встревожилась. Мартен был единственным, на кого я могла положиться в этой ужасной ситуации, а он колебался. И что я должна была думать? Может быть, он хочет сбежать? — рассуждала я, подавленная его молчанием. — Может, он собирается бросить меня наедине с моим несчастьем. Ах, как бы то ни было, я предпочитаю умереть от любви, нежели от ненависти! У меня на глаза навернулись слезы, и Мартен это заметил. Ах, каким нежным и заботливым он был в тот миг! Я-то боялась, что он предаст меня, думала, что он планирует избавиться от моей любви, а оказывается он все это время размышлял над тем, как осушить мои слезы, устранив их причину.

Он с нежностью объявил, что знает средство, способное мне помочь. Радость, охватившая меня при этом известии, была сравнима лишь со счастьем от того, что я ошиблась в своих подозрениях. Мартен вернул меня к жизни. Обрадованная его уверенностью, я полюбопытствовала, что же это за средство, которое, как он считает, избавит меня от моего бремени. Он ответил, что есть специальный напиток, хранящийся в кабинете его хозяина, который до меня уже опробовала сестра Анжелика. Мне захотелось узнать, что же было у отца Жерома с этой монахиней.

Надо сказать, что сестру Анжелику я терпеть не могла. Она была в числе тех, кто выступал против меня в том злополучном приключении с решеткой. Я всегда считала ее весталкой. И надо же, как я ошибалась! Она лишь прикрывала развратную натуру напускной суровостью, за которой она скрывала свои дурные наклонности и порочную связь с отцом Жеромом. Мартен рассказал мне все о них. Однажды, копаясь в бумагах своего хозяина, он обнаружил письмо, в котором сестра Анжелика писала отцу Жерому, что уступив ему, она оказалась в том же положении, что и я. Отец Жером отправил ей маленький флакон с напитком, которым теперь Мартен предлагал воспользоваться мне. Сестра Анжелика была очень благодарна за сей подарок, поскольку некоторое время спустя Мартен нашел еще одно письмо, где та с огромным облегчением писала любовнику, что напиток совершил чудо, она больше не испытывает никаких неудобств и готова вновь приступить к своим обязанностям.

— Ах, милый, — сказала я Мартену, — достань же мне этот напиток завтра, и ты избавишь меня от всех моих горестей.

А поразмыслив еще немного, я уговорила его достать мне к тому же и письма Анжелики, с помощью которых я собиралась отомстить этой монашке за свое унижение. И Мартен, даже не подозревая, насколько дорого обойдется нам подобная неосторожность, еще раз доказал мне свою любовь и принес их следующей ночью вместе с тем средством, которое уже обещал ранее.

Я рассудила, что, если возьмусь читать письма ночью, меня может выдать свет, и мне пришлось мучиться от нетерпения, чтобы дождаться рассвета. Наконец наступило утро, и я их прочла. Сестра Анжелика писала чувственным и весьма неосмотрительным стилем, вполне соответствующим ее облику и манерам. Она описывала свой любовный пыл в таких подробностях и выражениях, о которых я даже не слышала. Хотя чего ей было стесняться, раз она полагала, что отец Жером в целях предосторожности последует ее просьбе и сожжет ее письма. Он же был настолько неосторожен, что пожелал сохранить их, и теперь я торжествовала.

Я долго думала, как же мне использовать эти письма, чтобы покрепче насолить моей противнице. Отнести их матери настоятельнице, было бы слишком неосмотрительно, так как непременно возникли бы вопросы, откуда у меня такие документы. Передать их с кем-то тоже нельзя, ведь посланца непременно спросят, кто передал письма, и ответы опять же укажут на меня. Тогда я решила подкараулить момент, когда настоятельница будет выходить из комнаты и собственноручно положить их у двери. Мне нравился мой план, но Боже, до чего же я была неосторожна! Мне следовало сжечь эти письма. Сколько неприятностей они принесли мне! Я потеряла своего возлюбленного! Если бы я только могла знать об этом, я бы вмиг забыла о своей мести. Я бы ни минуты не колебалась, выбирая между сладостью предстоящего отмщения и наслаждением, которое дарил мне Мартен. Он был мне в тысячу раз дороже, чем минутная радость.

Я намеревалась осуществить свой план, как только избавлюсь от нежеланного бремени. Вскоре это произошло. Мы договорились с Мартеном, что подождем неделю, пока я совсем не выздоровлю, и я решила осуществить задуманное как раз в этот срок. Эффект от него превзошел все мои ожидания. Настоятельница нашла письма, вызвала сестру Анжелику и изобличила ее. Возможно, она была бы более милосердной, но помимо всех своих прегрешений сестра Анжелика совершила преступление, которое женщины друг другу никогда не прощают, — стала соперницей настоятельницы.

Поскольку, хотя последняя и прибегала к посильной помощи годмише, чтобы утолить зов плоти, но когда аппетит велик, довольно трудно довольствоваться подобным суррогатом, который только разжигает ваш голод, но не насыщает. По правде говоря, годмише является лишь средством притупить страсть, но не надолго: вскоре желание просыпается вновь, еще более яростное из-за обмана, в который его ввели, и уже не согласное ни на какие суррогаты. То же было и с настоятельницей: особа, имеющая некоторые познания в любви, ясное дело, состоит с кем-то в интрижке. Если подручных средств ей недостаточно, а воображения мало, она всегда найдет способ утешиться на стороне. Но, боюсь, в случае с отцом Жеромом настоятельница гораздо больше внимания уделяла собственным чувствам, чем чувствам своего любовника. Установившаяся между ними связь не оставляла у меня сомнений, что сей святой отец втайне делил свое духовное утешение между настоятельницей и сестрой Анжеликой.

И вот, чтобы успокоить самолюбие, настоятельница решила наказать Анжелику как следует. Быстрота, с которой последовала расправа, только подтвердила мои подозрения: вскоре сестра отправилась в уединенную мрачную келью искупать вину за то, что разозлила меня и пыталась похитить любовника у настоятельницы.

Но моя радость была недолгой. Все это время я льстила себя надеждой, что буря падет лишь на голову сестры Анжелики, но она двинулась дальше. Духовник, раздосадованный удалением своей любовницы, заподозрил, что виновником сего несчастья явился мой возлюбленный. И разозленный, он, недолго думая, прогнал Мартена, и я его больше никогда не видела.

— Такова моя история, дорогая Сюзон, — заключила сестра Моник, — и знай, что в твоих же интересах сохранить мою тайну, ты ведь приобщилась к моим сладким играм. Увы, теперь мне редко удается вкусить их с тех пор, как я потеряла своего возлюбленного! А раз его здесь нет, — обняла она меня, — твои ласки заменят его.

Рассказ Сюзон так сильно взбудоражил мое воображение, что я не смог удержаться от возбужденных комментариев по поводу сюжета. И пусть я делал вид, что обеспокоен слезами моей сестры, страстные взгляды выдавали мое истинное отношение. Она все поняла и обрадовалась произведенному на меня впечатлению, однако непонятно зачем попыталась скрыть от меня свою радость и впала в еще более нежную мечтательность, вероятно, надеясь усмирить ту страсть, что она мне внушала. Надо сказать, что рассказ Сюзон не только поразил меня, но и внушил искреннюю надежду, ведь столь живые и откровенные описания приключений и чувств сестры Моник в обстоятельствах, весьма схожих с нашими теперешними условиями, могли значительно помочь мне в достижении цели.

Сюзон не скрывала от меня, что и ее саму влечет к любовным утехам, все назвала своими именами, ничего не приукрасила. Если бы мы сейчас были в более укромном уголке, я не приминул воспользоваться каждым ее словом, каждую описанную ею сцену я бы попытался воплотить с ней в реальности. Но она ни в какую не хотела уходить с этой открытой лужайки. И что же я должен был думать о причине ее отказа? Как она может рассказать мне все это и потом отказать? Вот бы научиться читать ее мысли, узнать, как мне себя вести, чтобы добиться своего! И тогда я твердо решил действовать. Нужно было не спеша, чтобы не испугать Сюзон, найти в ее рассказе какую-нибудь зацепку, позволяющую сломить сопротивление девушки. Поэтому я напустил на себя безразличный вид и для начала спросил ее, красива ли сестра Моник.

— Как ангел, — ответила Сюзон. — Не знаю, что нужно девушке, чтобы нравиться мужчинам, но мне кажется, она должна обладать внешностью сестры Моник. У нее тонкая, гибкая талия, кожа гладкая и белая, как лилия, самая красивая в мире грудь, лицо совершенной формы и немного бледное, но это так идет ей, что самые нежные краски пошли бы ей меньше. У нее черные глаза с красивым разрезом, но, в отличие от всех остальных брюнеток, томные. В них горит потайной огонь, и можно только догадываться, как они сверкают, когда она влюблена.

— Твой рассказ заставляет меня сочувствовать этой девушке, — сказал я Сюзон, — страсть к мужчинам сделает несчастной всю ее жизнь.

— О, ты не прав, — отвечала Сюзон, — как я тебе уже говорила, недавно она стала послушницей, хотя и сделала это, только чтобы угодить своей матери. Но время давать обет еще не наступило, и Моник надеется на одного из своих братьев, которого страстно обожает ее мать. Этот шалопай только и ждет, чтобы влипнуть в какую-нибудь историю, хотя этим он каждый раз причиняет боль своей матери. Однажды ему крепко досталось в парижском борделе…

— В борделе! А это что еще такое? — спросил я Сюзон, интуитивно чувствуя, что вот туда-то мне и надо.

— Мне рассказала Моник. Ей, учитывая ее склонности, известно об этом все. Это такое место, где собираются женщины, чья профессия заключается в том, чтобы принимать почитателей всяческих вольностей и исполнять их желания за деньги. Все эти женщины вступают на сей путь добровольно, согласно своим природным склонностям и жажде наслаждений.

— Вот это да! — перебил я ее рассказ, — как бы мне хотелось поехать в какой-нибудь город, где есть такое место! А тебе, Сюзон?

Она промолчала, но мне показалось, что и она не смогла бы устоять против своего темперамента, и не устояла бы перед искушением блаженством, как и все эти чувственные женщины, превратившиеся благодаря потребностям мужчин в публичных.

— Мне кажется, — добавил я, — что сестра Моник сама бы хотела попасть туда, может даже побольше своего брата.

— Я же говорила, что эта бедная девушка любит мужчин больше всего в жизни. Одна мысль об утехах с ними приводит ее в восторг.

— А ты, плутовка, разве не любишь мужчин?

— Не скрою, я бы любила их, если бы то, чем с ними занимаются, не было бы таким опасным!

— Ты все это себе придумала, — сказал я, — но женщины отнюдь не всегда беременеют от этого. Суди сама, та дама, наша соседка, она уже давно замужем, занимается этим со своим супругом, и, тем не менее, детей у них нет.

Она смутилась, озадаченная этим примером.

— Послушай, дорогая Сюзон, — продолжал я, вдохновленный недавно свалившимися на меня знаниями, приоткрывшими для меня тайны природы, — сестра Моник сказала тебе, что, когда Мартен вставлял ей, она наполнялась жидкостью, которая из него вытекала. Ведь наверняка эта жидкость и есть то, что делает ребенка.

— Может быть, и что с того? — Сюзон пристально смотрела мне в глаза, будто искала способ утолить свое желание без опасений.

— Я хочу сказать, что, раз из мужчины вытекает жидкость, которая делает детей, то можно ведь остановиться, когда почувствуешь, что она вот-вот прольется.

— А разве так можно? — живо заинтересовалась Сюзон. — Ты когда-нибудь видел собак одну верхом на другой? Их бьют палками, чтобы разогнать, они воют, хотят расцепиться, но не могут. Что если они соединяются таким образом, что просто не могут этого сделать? Скажи, если мужчина соединяется с женщиной так же, что произойдет, если их застанут врасплох?

Этот довод поставил меня в тупик. Пример был приведен весьма достойный, кажется, Сюзон предвидела все мои аргументы. А главное это ведь действительно могло произойти в нашей ситуации, если бы Сюзон мне уступила. А она тем временем с нетерпением ожидала ответа, и если бы я в этот момент смог бы читать в ее сердце, то понял бы, что она уже раскаивается, поставив меня в безвыходное положение. Что ж, тем интереснее будет опровергнуть ее предубеждение. Я почти не сомневался, что от этого ответа зависит мое счастье, и старательно искал доводы, чтобы ее убедить. Я прекрасно помнил, что отец Поликарп не испытывал подобных трудностей, когда слезал с Туанетты. И стоило бы наверное рассказать об этом Сюзон, но мне гораздо больше хотелось, чтобы она увидела все своими глазами. Мои доказательства могут и не возыметь желанного действия, но наглядный пример лучше всяких слов показал бы ей ошибочность ее рассуждений. Сюзон же все продолжала упорствовать, и я понял, что пришла пора задействовать мой основной козырь и показать ей все как есть вживую.

Как раз в этот момент я заметил, что добряк Амбруаз вышел из дома и направился по своим делам. Я обрадовался его уходу, поскольку нисколько не сомневался, что святой отец и Туанетта не станут терять время, которого и так осталось мало из-за незапланированного присутствия мужа.

— Пойдем, я докажу тебе, что ты ошибалась, — уверенно сказал я Сюзон.

Я вскочил и помог подняться Сюзон, не упустив случая засунуть ей под юбку руку, которую она игриво оттолкнула.

— Куда мы идем? — спросила она, заметив, что я веду ее прямиком к дому.

Плутовка полагала, что я заманиваю ее в укромный уголок. Чего бы я не дал, чтобы затащить ее туда! Но, к сожалению, тогда я еще был недостаточно сведущ, чтобы понять, что она ждет этого с не меньшим нетерпением, чем я, поэтому я боялся новых возражений с ее стороны. Зато я был воодушевлен моим замыслом.

Я ответил, что собираюсь отвести ее в одно местечко, где она кое-что увидит, кое-что приятное и интересное.

— Но куда же? — нетерпеливо настаивала она, когда мы уже вошли в дом.

— В мою комнату.

— В твою комнату? Но я не хочу туда. Послушай, Сатюрнен, если ты надумал сделать это со мной, это бесполезно, предупреждаю.

Я заверил Сюзон, что ничего такого не будет, и она все-таки согласилась следовать за мной. Правда сделала она это с таким видом, что я сразу понял, что она сердится не столько из-за того, что ей приходится идти у меня на поводу, как из-за того, что пообещав быть послушным, я отказался объяснить, почему же она должна туда пойти. Как же приятно вспоминать сейчас эти милые поступки своего детства! Даже тяга к постоянно меняющимся увлечениям и самым невоздержанным наслаждениям не притупила в моей душе чувствительности к этим драгоценным мгновениям моей жизни.

Никем не замеченные, мы на цыпочках пробрались в мою комнату. Я держал Сюзон за руку, она дрожала. Я показал ей знаками, что нужно вести себя тихо, и усадил ее на свою кровать, а сам приник к отверстию в стене. В той комнате пока никого не было. Я шепотом пообещал Сюзон, что скоро все начнется.

— Но что ты хочешь мне показать? — спросила она, заинтригованная столь таинственными приготовлениями.

— Увидишь, — ответил я и тут же в расчете на будущую победу, которую должно было принести ожидавшееся нами зрелище, опрокинул Сюзон на кровать и попытался засунуть руку ей между ног. Но не смог добраться даже до подвязки, как она живо вскочила и заявила, что если я не перестану, то она поднимет шум. Она даже сделала вид, что хочет уйти, чем ужасно напугала меня. Ведь в ту пору я был настолько простодушен, что все подобные пируэты принимал за чистую монету. Сердце так и выпрыгивало у меня из груди, пока я бормотал что-то невразумительное. К счастью, этого невнятного лепета хватило, чтобы убедить рассерженную девушку, что мое молчание при случае сослужит ей службу. Она согласилась остаться. Я уже совсем отчаялся добиться цели своего предприятия, как вдруг услышал, что дверь комнаты Амбруаза открылась. Я замер, с нетерпением ожидая, когда же любопытство Сюзон откроет мне двери, ключ к которым я так и не смог подобрать сам.

— Вот и они, — сказал я, сделав ей знак молчать и увлекая девушку на кровать. — Вот и они, дорогая Сюзон.

Отодвинув картину, скрывавшую от меня происходившее в той комнате, я приник к отверстию и узрел святого отца, принимавшего на груди Туанетты недвусмысленные залоги ее доброго расположения. Они стояли неподвижно, тесно прижавшиеся и сосредоточенные друг на друге, казалось, что они погружены в глубокую молитву, наполнявшую величием таинство их деяния. Завороженный их поведением, я ждал, когда же они начнут основное действие, чтобы я мог подозвать к отверстию Сюзон. Наконец, Туанетта, удивленная этой затянувшейся прелюдией, первая отстранилась от монаха и, сняв корсет, юбку и сорочку, предстала такой, какой ей и полагалось быть при сем таинстве. До чего же мне нравилось смотреть на нее в таком виде! Мое сластолюбие, раздразненное сопротивлением Сюзон, при этом удвоилось.

Сюзон в это время надоело ждать, когда я отлипну от маленького отверстия в стене. Она слезла с кровати и подошла ко мне, я же был так сильно поглощен открывавшимся передо мной зрелищем, что сперва даже не заметил ее.

— Дай и мне посмотреть, — попросила она, легонько отталкивая меня.

Ей не нужно было повторять дважды, я охотно уступил ей свой пост и устроился рядом, чтобы видеть, какое впечатление произведет на нее увиденный спектакль. Сначала она немного покраснела, но я был уверен в ее склонности к любовным забавам и не боялся, что это зрелище приведет к прямо противоположному результату. Она не шелохнувшись смотрела в отверстие, и тогда, желая проверить, какое действие на нее производит увиденное, я снова скользнул рукой ей под юбку. И какое же счастье — она лишь тихонько отпихивала мою руку, не мешая при этом добраться до самых бедер, что можно было считать весьма умеренным сопротивлением. И пусть пока ее бедра были плотно сжаты, то были лишь отголоски былой непримиримости, и я с легкостью их раздвинул. О том, какую страстную картину представляют собой святой отец и Туанетта, я мог судить по скорости, с которой моя рука скользила по прелестным ляжкам Сюзон. Я был почти у цели: Сюзон, оставив всякое сопротивление, уступила мне и сама раздвинула ноги, позволяя моей руке ее удовлетворить. Я не мешкая проник пальцем в чувствительное местечко, хотя и с большим трудом. Она вздрогнула, едва почувствовав, что враг овладел крепостью, и стоило мне только шевельнуть пальцем, как она начинала дрожать.

— Я поймал тебя, Сюзон, — сказал я, — я поймал тебя.

Я задрал ей сзади юбку и увидел. — Ох, боже! — увидел самую прекрасную, белую изящную, упругую, самую очаровательную попку, которую только мог себе вообразить! Ничто из того, что я впоследствии повидал в своей жизни, не могло соперничать по красоте с божественной задницей моей дорогой Сюзон! Я запечатлел на этих восхитительных половинках тысячу сладостных поцелуев, но этого было ничтожно мало, чтобы оказать им должное почтение! Да, эти ягодицы заслуживали обожания, они заслуживали самого искреннего поклонения, но тогда у меня еще не было опыта, чтобы оценить вас по достоинству. Я не считал нужным уделять вам всю свою страсть! Как же я потом раскаивался! Я возвел в своем сердце алтарь этой заднице, и всю жизнь оплакивал свою слепоту.

Я стоял на коленях перед ее восхитительным задом, обнимал его, сжимал, раздвигал половинки, восхищался им. Но у Сюзон имелись и другие прелести, манившие мое любопытство. Я живо поднялся и жадно воззрился на ее сиськи, уже оформившиеся, упругие, твердые, налившиеся самой любовью, они вздымались и опускались, трепетали и, казалось, так и просили, чтобы за них подержались. Я обхватил и сжал их. Сюзон безвольно покорилась моим движениям, не в силах оторваться от разворачивающегося перед ней спектакля. Это было мне на руку, однако ее отстраненность мешала моему нетерпению. Мое тело было охвачено огнем, который я мог затушить, только овладев ею. Мне хотелось увидеть Сюзон совершенно обнаженной, чтобы обозреть все тело, чтобы целовать и ощупывать ее прелестные формы. Мне казалось, что лишь это зрелище может способствовать исполнению моих желаний. Вскоре я взял на себя смелость раздеть Сюзон, не встретив при этом никакого сопротивления с ее стороны. Потом я разделся сам и стал испытывать все возможные средства, дабы удовлетворить свою страсть: тысячи и тысячи поцелуев, являющих мою любовь, были наименьшим доказательством того, что я испытывал. Я постарался вставить свой хуй в ее щелку, но мне было неудобно совать его сзади. Хотя Сюзон раздвинула ляжки и ягодицы, ее вход был слишком маленьким, и невозможно было в него проникнуть. Я засунул ей туда пален, а когда достал его, он был весь покрыт любовным соком. Одно это произвело на меня такой эффект, что я предпринял новую попытку, пытаясь членом занять в этом прелестном отверстии то же место, которое только что занимал мой палец, и вновь у меня ничего не вышло, несмотря на то, что мне отдавались без сопротивления.

— Сюзон, — позвал я, изнемогая от того, что ее настойчивое любопытство мешает моему счастью, — оставь их, иди ко мне, мы можем получить такое же наслаждение, как и они.

Она повернулась ко мне, вся пылая от страсти. Я заключил ее в объятия, поднял на руки и уложил на кровать. Она раздвинула ноги, и моему жадному взору открылся восхитительный вид на крошечную алую розу, едва начавшую распускаться. Светлый пушок уже начал покрывать бугорок Венеры, нежные завитки волос лишь оттеняли его белизну. Сюзон, замерев, ожидала от меня самых чувствительных и приятных доказательств любви, и я поспешил их продемонстрировать. Но я брал слишком высоко или слишком низко и просто измучился от бесполезных усилий. Тогда она сама направила меня и — Ох! — наконец-то я почувствовал, что попал куда надо! Я никак не ожидал встретить боль, ведь я считал, что этот путь усыпан лишь розами. И я видел, что и Сюзон испытывает неприятные ощущения, но нас это нисколько не оттолкнуло. Сюзон постаралась расширить дорогу, я приложил более пылкие усилия, чтобы ей помочь. И вот, я уже проделал половину пути, Сюзон следила за мной томным взором, ее лицо пылало, она прерывисто дышала. Погружаясь в пучину наслаждения, я чувствовал ее необыкновенный жар и надеялся, что блаженство станет еще сильнее.

О Небо! Могли ли мы подумать, что столь сладостные мгновения обернутся для нас столь ужасным несчастьем? Нас выдала моя кровать, эта злополучная кровать, свидетельница моих чувств и моего счастья. От моих яростных толчков ремни, на которых она держалась, оборвались, и мы упали с ужасным шумом. Это падение помогло мне проникнуть в пещерку Сюзон до конца, хотя нам обоим это стоило огромной боли. Сюзон из последних сил сдерживала крики, испуганная падением, она старалась вырваться из моих объятий. Обезумев от страсти и отчаяния, я лишь сжал ее еще сильнее. Я дорого поплатился за свою настойчивость.

Привлеченная грохотом в мою комнату вбежала Туанетта и увидела нас. Какое зрелище для матери! От удивления она застыла на месте, не в силах сделать ни шагу, словно ее что-то удерживало. Она только смотрела на наг взглядом, горящим скорее от похоти, нежели от ярости, и открывала рот, чтобы что-то сказать, но слова застревали у нее в горле.

Сюзон лежала неподвижно, смежив томные очи. У меня не было ни сил, ни смелости ретироваться. Я лишь смотрел то на Туанетту, то на Сюзон — на одну с яростью, на другую с болью. Видя, что Туанетта все еще не может пошевелиться, я словно в безумии решил, что могу продолжать и вновь принялся двигаться! Тогда очнулась и Сюзон, она широко открыла глаза, испустила глубокий вздох, обняла меня и задвигала задом. Я видел, что Сюзон вкушала высочайшее блаженство, она кончала, и ее экстаз передался мне, я вот-вот должен был присоединиться к ней! И тут Туанетта бросилась на меня, и в тот самый момент, когда я уже чувствовал приближение экстаза, она вырвала из объятий моей дорогой Сюзон. О святые небеса! Казалось бы, я с легкостью мог бы освободиться от ее хватки, но, очевидно, меня охватило столь глубокое разочарование, что я неподвижно замер в руках ревнивой мачехи.

Сразу за этим в комнату ворвался отец Поликарп, не менее Туанетты желавший узнать, что же стало причиной переполоха, и не меньше своей партнерши поразился зрелищу, представшему перед его взором. Обнаженная Сюзон лежала на спине, одной рукой прикрыв глаза, а другой — место преступления, словно она надеялась подобной позой спрятать свои прелести от глаз похотливого монаха. Именно на нее он и уставился; я тоже не отводил взгляда от средоточия моих наслаждений, а Туанетта смотрела на меня. Удивление, ярость, испуг — ничто не ослабило моего желания, и мой хуй по-прежнему горло вздымался и был твердым, как железо. Туанетта заметила его, и вид моих гениталий сразу вернул мне ее расположение. Я почувствовал, как она тихо подталкивает меня к выходу из комнаты, и задрожал, даже не представляя, что сейчас будет. Как был, голым, я последовал за ней, и все это при том, что никто еще не произнес ни одного слова.

Туанетта привела меня в свою комнату и заперла дверь на задвижку. Меня охватил такой страх, что мне захотелось удрать. Я судорожно искал слова оправдания, чтобы избежать наказания, но так ничего и не придумав, попросту залез под кровать. Туанетта догадалась о причине моего страха и попыталась меня успокоить:

— Нет, мой Сатюрнен, нет, дружочек, я не сделаю тебе больно.

Я ей, конечно же, не поверил и вылезать даже не подумал. Тогда она сама наклонилась, чтобы вытащить меня оттуда, я увидел, как она тянет руки, чтобы схватить меня. Я попытался забиться подальше, но она все равно достала меня. И как вы думаете, за что она схватилась? За хуй. Сопротивляться было бесполезно, я вылез, и она притянула меня к себе, поскольку продолжала держать за причинное место.

Я было смутился от того, что предстал перед Туанеттой, так сказать, в первозданном виде, однако мгновение спустя я вдруг понял, что она тоже голая, хотя еще вот только что была одета, если и не благопристойно, то, по крайней мере, все нужные места были прикрыты. Она все еще держала меня за хуй, и в ее руке он обрел свою прежнюю силу и твердость, которую утратил было от страха. Как описать мой трепет при виде обнаженной Туанетты? Я уже не думал о Сюзон, теперь меня занимал лишь один предмет. Не знаю, как я собирался выбраться из этой переделки, но меня всегда возбуждала возможность поживиться за чужой счет. Мои опасения уступили место страсти и я с жадностью уставился на пизду Туанетты. И что же сделала эта бесстыдница? Она потянула меня на свою кровать, и уже через миг я лежал на ней.

— Ну же, глупый, — сказала она, целуя меня, — давай, вставь его, да, вот так!

Я не заставил просить себя дважды и без особого труда вонзился в нее до самого основания. Уже подготовленный прелюдией с Сюзон, я вскоре окунулся в водоворот наслаждения, заставивший меня без сил упасть на простушку Туанетту, с необыкновенным проворством сорвавшую цветы моей невинности. Именно таким образом своим первым любовным опытом я превратил своего мнимого отца в рогоносца, но кому есть дело!

Как, должно быть, возмутятся те мои читатели, чей темперамент холоден и строг и никогда не испытывал любовного пыла! Но вы подумайте об этом, господа, хоть ненадолго забудьте о своей нравственности, я предоставляю вам полную свободу и не скажу вам ни слова. Возбудитесь столь же сильно, как возбуждался я и займитесь любовью. Да с кем же ебаться-то, спросите вы? Да с кем угодно, хоть с самим дьяволом!

Я уже собрался возобновить наши упражнения, как нас прервал глухой шум, доносившийся из моей комнаты. Туанетта тотчас смекнула, что он означает, и вскочила как ошпаренная, завопив, чтобы святой отец сейчас же прекратил. Быстро накинув халат, она велела мне спрятаться под кроватью и выбежала в соседнюю комнату, дабы воспрепятствовать тому, что там происходило.

Не успела она выйти из комнаты, как я уже оказался у заветной щели и увидел монаха, держащего в объятиях Сюзон. Та была одета, но ее нижняя юбка и сорочка были задраны, как и ряса монаха, и я понял, что шум происходил из-за того, что Сюзон сопротивляется, не давая толстенному члену его преподобия проникнуть в место, для этого не предназначенное. Поединок прекратился с появлением Туанетты. Она набросилась на сражающихся, вырвала Сюзон из лап бесстыжего целестинца и, отвесив ей две или три пощечины, приказала выметаться вон. Видимо, эта яростная вспышка отняла у Туанетты последние силы, и демонстрировать свое недовольство отцу Поликарпу она уже не могла, только смотрела на него, тяжело дыша.

Будь на его месте какой-нибудь другой монах, у него едва ли хватило бы бесстыдства выстоять, будучи застигнутым на месте преступления. Но отец Поликарп был тот еще греховодник. Конечно, опасаясь упреков Туанетты или размышляя о позоре, которым покрывал себя монах, занявшись любовью с девицей, но не доведя дело до конца, он поначалу краснел, бледнел и не решался взглянуть на свою любовницу, по-видимому, охваченную теми же чувствами. Я смотрел на них во все глаза, ожидая, что в любую минуту разразится грандиозный скандал. Я и хотел и боялся этого. Но как же мало я знал их обоих! Монах, даже если он смутился, совершенно не ослабел. Да чтобы монах ослабел?! Никогда! Туанетта, казалось, была в ярости, но тем не менее не отрывала взгляд от монашеского хуя, готовая за один только его вид сменить гнев на милость. Мой собственный пример должен был бы напомнить мне, что подобная индульгенция будет дарована и святому отцу. Они не заставили себя ждать. Монах подошел к Туанетте, взял ее за руку и весело произнес: «Что ж, если не удалось выебать дочку, буду ебать мать!»

Вот ради такого Туанетта всегда была готова простить и благосклонно принесла себя в жертву на алтаре монашеской похоти. Они порывисто обнялись и, завалившись поверх останков моей кровати, скрепили свое примирение обильным извержением, о котором я мог судить по движениям монаха и силе объятий Туанетты.

Но вы, должно быть, хотите узнать, что в это время делал чертенок Сатюрнен? Пялился как дурак в щелочку, мысленно принимая участие в соитии наших двух персонажей? Замечательный вопрос, ибо Сатюрнен все еще был в чем мать родила, и по-прежнему горел от ласк, которыми осыпала его Туанетта, а зрелище, представшее перед его глазами, только подлило масла в огонь. Так что вы думаете он делал? Он возбудился. Маленький плутишка мучился при виде монаха, оседлавшего Туанетту, и, не имея возможности получить удовольствия таким же образом, помогал себе рукой и спустил в тот момент, когда его матушка задергала своим задом, а святой отец разомлел от восторга. Вот что он делал, а теперь «вернемся к нашим баранам».

— Ну, как? — просил монах, — я делаю это так же хорошо, как Сатюрнен?

— Сатюрнен? — переспросила Туанетта. — Чтобы я что-то делала с Сатюрненом? Надеюсь, плутишка до сих пор прячется под кроватью! Но погоди, пусть только придет Амбруаз, то-то он задаст парню трепку. Уж ремня то получит как следует.

Я слушал эту беседу, и как вы сами понимаете, радости она мне не доставляла. Я удвоил внимание и услышал, как святой отец сказал:

— Ну-ну, Туанетта, не надо так сердиться. Вы же знаете, что парнишке не долго осталось быть тут, он ведь уже взрослый, не так ли? Я заберу его с собой, когда уеду.

— А вам не кажется, что, пока этот плут остается в доме, мы не можем больше встречаться? Он не умеет держать язык за зубами, я готова поклясться, что он нас выдаст. — И тут она заметила щель в перегородке. — Боже мой, вы только посмотрите! — воскликнула она. — Я не знала об этой щели, а ведь щенок мог за нами подглядывать!

Я понял, что она сейчас придет в комнату, чтобы проверить свою догадку, и быстро шмыгнул под кровать. Больше я был не намерен вылезать оттуда, уж слишком крутой оборот приняла беседа, так интересная для меня вначале. Я сидел тихо и смирно, с нетерпением ожидая результата их разговора; мне не пришлось долго ждать.

Вскоре меня извлекли из моего укрытия. Услышав, как открывается дверь, у меня мелькнула смутная надежда, что это может быть Амбруаз. Если бы он обнаружил меня, какая бы это была удача! Но это оказалась Туанетта, она принесла мою одежду и приказала мне одеваться, да побыстрее. Одеваясь, я недружелюбно косился на нее, вспоминая услышанное на свой счет. Вскоре мы оба были одеты.

— Идем со мной, Сатюрнен, — велела она.

Я вынужден был последовать за ней. Вам интересно, куда она меня повела? К нашему господину кюре.

Признаюсь честно, наш священник всегда вызывал у меня дрожь, ибо сей пастырь уже неоднократно имел честь лицезреть мой зад, который, между прочим, отнюдь не ненавидел. Поэтому я совершенно справедливо опасался, что одно то, что меня приводили к нему, само по себе доставляло ему удовольствие. Но при этом мне не хотелось, чтобы Туанетта поняла, что я боюсь предстоящей встречи. Стоит ей только узнать об этом, и она не упустит возможности воспользоваться случаем. Но зачем же она повела меня туда сейчас? Я ничего не понимал. Что ж, примем необходимость за благо и все-таки войдем.

Я вошел и вскоре перестал бояться, поскольку Туанетта, поприветствовав этого святого человека, попросила разрешить мне пожить у него несколько дней. Эта перспектива успокоила меня. Вот и хорошо, сказал я себе, а когда эти несколько дней пройдут, отец Поликарп заберет меня с собой. Эта надежда согревала меня, и потому я довольно просто свыкся с тем, что меня практически изгнали из отчего дома, о котором я все же не мог не вспоминать без грусти.

Впрочем, вспоминал я не только о доме. Вы спросите — о ком? Разумеется, о Сюзон. Я сидел в укромном уголке, куда забился сначала от страха, а затем решил остаться, поскольку там мог беспрепятственно предаваться мечтам о своей возлюбленной. «Сюзон, дорогая Сюзон, — стонал я. — Я потерял тебя навсегда». Пережитое мной волнение лишь отодвинуло на второй план те чувства, что я к ней испытывал, но, оставшись наедине с собой, сразу же вспомнил милый образ, завладевший мной целиком. Думая о скорой разлуке, я чувствовал, что сердце мое разбито. Перед моими глазами вновь вставали все ее прелести, все уголки ее тела: бедра, ягодицы, шея, беленькие упругие сисечки, которые я покрывал поцелуями. Я вспоминал о том наслаждении, которое смог урвать вместе с ней, и, думая об удовольствии, испытанном с Туанеттой, говорил себе, а что, если бы я получил его с Сюзон? Если я лишился чувств на Туанетте, то на Сюзон я бы просто умер! Ах, я не сожалел бы о жизни, лишившись ее в этих объятиях!

Но что теперь станет с моей возлюбленной? Туанетта устроит ей жестокую расправу, и она скоро умрет от горя. Может быть, прямо сейчас она плачет, проклиная меня? Сюзон плачет, и я — причина ее слез, она меня возненавидит. Смогу ли я жить, если моя любимая будет ненавидеть меня, меня, обожающего ее, готового на все, чтобы уберечь ее от малейшего горя? Увы, она предвидела, что это плохо кончится, а я настоял на своем и навлек на нее несчастье! Такие мысли мучили меня. Они повергли меня в черную меланхолию, из которой я выбрался лишь услышав звон колокола, напомнившего мне, что пора идти на ужин.

Меня позвали. Мы вернемся к Сюзон немного позже, ведь она играет значительную роль в моих воспоминаниях. Но пока давайте отправимся вкушать пищу и познакомимся с несколькими персонажами, с которыми мне предстояло находиться за одним столом. Начнем с хозяина дома.

Господин кюре был из того сорта людей, на которых невозможно смотреть без смеха. Ростом в четыре фута, с широким лицом багрово-красного цвета и отнюдь не от употребления воды, такой же красный приплюснутый нос, маленькие черные бегающие глазки, над которыми нависают кустистые брови, низкий лоб, кучерявые, как у пуделя, волосы, и общий вид лживого хитреца — вот каков был из себя господин кюре. При этом мошенник всегда был не прочь позабавиться и делал это неоднократно, как мне было доподлинно известно из деревенских сплетен. Он охотно пасся в вертограде Господнем, другими словами строгал маленьких целестинцев. Подобной чести удостаивались самые могучие самцы, и наш кюре был одним из них, а надо сказать, что сей талант ценился побольше смазливого личика, так что наш кюре извлекал из него великую пользу.

Теперь поговорим о втором лице в доме господина кюре и замолвим словечко за его уважаемую экономку.

Госпожа Франсуаза была настоящей ведьмой, вреднее старой макаки, злее старого черта. Но если не брать этого в расчет, то эта женщина была сама доброта. На ее белом лице отражались целых пятьдесят лет, но так как старуха была заправской кокеткой, то никогда не давала себе больше тридцати пяти. Впрочем, несмотря на этот невинный недостаток, она была всей душой привязана к своему хозяину, причем настолько, что даже спустя пятнадцать лет службы у господина кюре, она все еще оберегала его от неприятных инцидентов, уже два или три раза вынуждавших его увольняться из семинарии, не дожидаясь окончания пятилетнего срока. А все потому, что ему никак не удавалось сдерживать свое чересчур покровительственное отношение к наставляемым юношам, что как правило и навлекало на него беду. И хотя у мадам Франсуазы глаза были в красных прожилках, нос выпачкан табаком, а беззубый рот растянулся до самых ушей, хозяин, из признательности за ее верную службу, никогда не лишал старуху своего уважения, что она ценила, как самую большую награду. Мадам Франсуаза управляла домом, здесь все проходило через ее руки, вплоть до денег пансионеров, которые вряд ли шли дальше. О господине кюре она всегда говорила исключительно во множественном числе: приходила ли она сообщить о мессе — «мы поставим вас в известность», или говорила ли о чем-то незначительном — «мы не можем продать это по такой цене».

«Эй! Мадам Франсуаза, — при этом мадам всегда произносится очень уважительно, она обижалась, если перед ее именем забывали упомянуть это почтительное обращение. — Эй, мадам Франсуаза, у меня больше нет денег».

«Да вы что же, полагаете, мы это делаем сами? Нам нужно вино, нам нужны свечи. А хлеб, его вы не считаете?»

Под сенью союза, воцарившегося между мадам Франсуазой и господином кюре, росла девица, официально считавшаяся племянницей священника, но бывшая ему гораздо ближе. Это была толстощекая девица, немного рябая от оспы, но лицом белая, с маленькими, но выразительными пазками и с восхитительной грудью. Ее нос походил на нос господина кюре, разве что не красный, хотя и имевший все шансы когда-нибудь таким стать. Ее волосы можно считать рыжими, но как-то она услышала, что этот цвет в свете считается вульгарным, а для красавицы более подобающе быть блондинкой, а поскольку она себя таковой полагала, то переняла все необходимые атрибуты. Этот белокурый цвет, сильно отдававший в рыжину, весьма смущал одного плутоватого ученика философии. Тот время от времени навещал кюре и задерживался у него дней на десять, не столько из-за дружеских чувств к хозяину дома, сколько из-за приязни к его очаровательной племяннице, которую шельмец так зажимал, так зажимал… но об этом я расскажу позже, по ходу своего повествования.

Звалась эта приятная особа мадемуазель Николь, и была она объектом нежных устремлений всех пансионеров. К этому также стремились и экстерны. Старшие были приняты довольно благосклонно, младшие — весьма плохо. К несчастью, я не принадлежал к числу старших. Это не значит, что я не пробовал соблазнить эту прелестную малютку при каждом удобном случае, но мой возраст был против меня. Как я ни пытался доказать, что уже имею достаточно опыта, мне всегда жестоко отказывали и, в довершение моего разочарования, не упускали случая рассказать о моих любовных посягательствах госпоже Франсуазе. Та непременно передавала их господину кюре, а господин кюре не давал мне спуску. Меня безумно раздражала собственная юность, ведь именно ее я считал причиной всех своих бед.

Кроме того меня начала изрядно раздражать неприступность Николь, а вкупе с поркой от кюре это вообще не было никакой возможности выносить. Тем более, что это нисколько не умерило моих истинных желаний, они были лишь глубоко запрятаны, а присутствие Николь вновь их разожгло. Мне не хватало только повода, чтобы дать им волю. Случай не заставил себя долго ждать. Однако мой рассказ требует, чтобы я представлял все по порядку, а до этого приключения очередь еще не дошла. Сейчас же самое время рассказать о мадам д’Инвилль.

Я помнил о своем обещании прийти к этой даме на следующий день на ужин. Я лег спать, твердо решив выполнить обещанное и рассудив, что один день ничего в этом деле не сыграет. К тому же я надеялся застать у нее мою дорогую Сюзон, что было вполне вероятно. Я рассудил так: почему меня отправили к господину кюре? Несомненно, потому, что отец Поликарп был уверен, что Туанетта кое-чему научила меня, и ее урок пришелся мне по вкусу. Разумеется это не понравилось самому монаху, и из опасения, что я быстро привыкну к подобным урокам, он и решил поместить меня сюда. У Туанетты были на счет Поликарпа свои претензии, и у нее были ровно те же самые причины удалить из дома Сюзон. Если вдруг удастся повидаться с Сюзон в замке, где в саду полно деревьев, я попрошу ее прогуляться со мной и уведу ее туда, где нам никто не сможет помешать. Ах, сколько наслаждения меня ждет! С этими приятными мыслями я и вошел в ворота замка.

В замке мадам д’Инвилль все было погружено в глубокую тишину. Вокруг не было ни одной души, и я беспрепятственно прошел через длинную анфиладу комнат. В каждую комнату я входил в надежде увидеть Сюзон и боясь ее не найти. Она в этой комнате, говорил я себе! Сейчас я увижу ее! Но там никого не было. И в следующей тоже. Так я добрался до комнаты, дверь в которую была заперта, но в замочной скважине торчал ключ. Я уже зашел слишком далеко, чтобы отступать, и открыл дверь. Я сразу же увидел огромную кровать, на которой кто-то лежал, и храбрости у меня несколько поубавилось.

Я уже собрался было ретироваться, как услышал женский голос:

— Кто это?

И я тут же узнал мадам д’Инвилль, отдернувшую полог кровати. Мне бы надо было уйти, но я встал как вкопанный и только смотрел на ее грудь, вид которой лишил меня воли.

— Эй, да это же мой дружок Сатюрнен! — воскликнула она. — Иди-ка поцелуй меня, дорогое дитя.

Мою робость как рукой сняло и я смело поспешил выполнить ее поручение.

— Мне нравится, — сказала она с удовлетворенным видом, когда я сделал то, что она просила, вложив в исполнение задания гораздо больше пыла, чем вежливости. — Я люблю пунктуальных молодых людей.

Как только она это сказала, из туалетной комнаты появился жеманный человечек, писклявым голоском выводивший мотив модной в ту пору песенки, подчеркивая ритм пируэтами, наилучшим образом соответствовавшими причудливому звучанию его голоса. То был аббат Филло. При внезапном появлении этого современного Амфиона[2], я тотчас отскочил от мадам.

Опасаясь, как бы аббат не догадался о причине моего визита, я старался не встречаться с ним взглядами. И хотя любопытство так и подталкивало меня посмотреть на него, я боялся увидеть на его лице насмешливую улыбку, поэтому не решался поднять глаз. Тем не менее тот не выказывал никаких признаков того, чего так сильно боялся увидеть, и, позабыв о том, что он вообще-то мог стать опасным свидетелем, постепенно стал видеть в нем лишь досадную помеху наслаждениям, которые уже обещало мне мое воображение.

Я внимательно рассматривал аббата, стараясь отыскать в этом человечке признаки, подтверждающие его высокий сан, который сейчас казался мне присвоенным по ошибке. Я очень смутно представлял себе, что же значит звание аббата. Мне казалось, что все аббаты, без исключения, должны выглядеть, как господин кюре или господин викарии, и я никак не мог совместить известный мне образ пожилого человека со стремительными ужимками того, кого видел сейчас перед глазами.

Эту уменьшенную копию Адониса звали аббат Филло. Он был сыном сборщика податей из соседнего города — человека весьма богатого, добывшего свое состояние бог знает за чей счет. Он прибыл из Парижа, как и большая часть дураков подобного нрава, обремененный скорее чванством, нежели знаниями, и сопровождал мадам д’Инвилль в деревню, чтобы помочь ей как можно приятнее провести время. Школяр, аббат — ей подходил кто угодно.

Дама позвонила, и в комнату вошла Сюзон. Сердце мое забилось при виде девушки. Я был счастлив, что мое неприятное положение разрешилось столь удачно. Сперва она меня не заметила, поскольку я стоял за занавесями кровати, на которую усадила меня мадам д’Инвилль. Ситуация начинала складываться не в пользу господина аббата, и тому очень не нравилось, с какой вольностью обращалась со мной мадам д’Инвилль. Я заметил, что любезность, выказанную мне мадам, он расценил как дурную шутку.

Сюзон подошла поближе и в тот же миг заметила меня, ее прелестные щечки залил нежный румянец, и волнение лишило ее дара речи. Я чувствовал себя примерно так же, я был примерно в таком же состоянии, за исключением того, что она опустила глаза, а я не мог отвести от нее взгляд. Прелести мадам д’Инвилль, щедро выставленные на мое обозрение, ее шея, сиськи и другие красоты, едва прикрытые тканью, безусловно, являли собой заманчивое зрелище, но сейчас я не мог о них думать, все мои мысли обратились к моей обожаемой Сюзон. Хотя, немного поразмыслив, я вскоре оставил это поспешное чувство и настроился, пусть и не сразу, на прежний лад.

Если бы мне пришлось выбирать между Сюзон и мадам д’Инвилль, я бы без сомнения выбрал Сюзон. Но выбирать мне никто не предлагал, ибо Сюзон была для меня лишь несбыточной мечтой, в то время как обладание мадам д’Инвилль было делом почти решенным. Последняя смотрела на меня так, что не оставляла в этом никакого сомнения. Да и ее слова, хотя и осторожные в присутствии маленького аббата, говорили о том же. Мадам отослала Сюзон с поручением к горничной, и как только та вышла, мадам д’Инвилль приступила к исполнению своих желаний.

Однако я все еще волновался. Мое сердце то принималось неистово колотиться, то замирало — и все это по двум причинам, в равной степени занимавшим меня. Первая заключалась в мыслях о грядущем наслаждении, а вторая — в столь огромном смущении, что я даже не заметил исчезновения аббата. Мадам д’Инвилль видела, как он ушел, но предположив, что и я это заметил, не стала обращать на это мое внимание. Она прилегла на свою подушку и, глядя на меня с нежной томностью, безоговорочно свидетельствовавшей, что теперь мое счастье в моих руках, взяла меня за запястье и положила мою ладонь себе на бедро, одновременно чувственно пожимая ее. Она словно была немного разочарована моей робостью и, похоже, недоумевала, почему я не тот, что накануне. Я же думал только о том, что за нами наблюдает развратный монах, и меня сковывало смущение, так раздражавшее мадам.

— Ты заснул, Сатюрнен? — наконец спросила она.

Профессиональный ловелас не упустил бы возможности произнести какую-нибудь дерзкую тираду. Я таковым не был, поэтому смог только проговорить:

— Нет, мадам, я не сплю.

Этот невинный ответ в пух и прах разнес ее мнение о моей осведомленности, которую накануне я демонстрировал с такой наглостью, однако это ее не оттолкнуло. Совсем наоборот — в ее глазах моя невинность стала еще одним достоинством. Теперь эта искушенная женщина видела во мне лакомый кусочек, ее воображение немедленно воспламенилось при одной только мысли о наслаждении, тем более таком пылком, что ей подарит его тот, кому оно еще неведомо. А поскольку она сама будет направлять его, то впервые испытанные восторги и чувства, сделают сильнее ее собственное удовольствие. Вот что думала мадам д’Инвилль, но не об этом ли думают все женщины?

Моя неподвижность навела даму на мысль, что ее атака лишь задела меня, и требуется нечто более действенное, чтобы меня возбудить. Она отпустила мою руку и непринужденно обнажила часть своих прелестей, мгновенно выведя меня тем самым из оцепенения, в котором я пребывал после ухода Сюзон. Я встрепенулся, мысли о Сюзон рассеялись, мои глаза, мысли, чувства — все устремилось к мадам д’Инвилль. Заметив, какой эффект произвела ее хитрость, и, чтобы довести мои желания до нужной кондиции и придать мне храбрости, она попросила меня посмотреть, куда это запропастился аббат. Я оглянулся и, не найдя в комнате аббата, почувствовал себя круглым дураком.

— Он вышел, — сказала она.

И, сделав вид, что ей душно и нужно немного откинуть покрывало, мадам д’Инвилль обнажила бедро, потрясающе белое, прикрытое краешком сорочки лишь в самом верху, словно нарочно мешая мне увидеть, что же там, выше. То была хитрая уловка, призванная еще больше возбудить мое любопытство. Несмотря на досадную помеху, я вдруг заметил что-то красное, и тут же пришел в неистовое волнение, сразу замеченное ее проницательным взглядом. Дама немедленно обнажило заветное место, и от его вида я наконец достиг того состояния, которого она ждала. Я робко взял ее за руку, отданную мне без малейшего сопротивления, и припал к ней чувственным поцелуем. Я смотрел на мадам д’Инвилль как на богиню. Ее взор пылал, и казалось, что все складывается как нельзя лучше, однако, как всем известно, редко, когда самые удачные обстоятельства обходятся без постороннего вмешательства. Эта проклятая горничная, которую должна была позвать Сюзон, вошла как раз в тот момент, когда в ней менее всего нуждались. Я уронил руку мадам д’Инвилль. Субретка ввалилась с безумным хохотом, но тут же остановилась в дверях, пытаясь прийти в себя от того замешательства, которое произвело на нее присутствие хозяйки.

— Что тебе еще, сумасбродка? — сухо спросила ее мадам д’Инвилль.

— Ах, мадам, — отвечала она, — господин аббат…

— Ну! И что с ним?

Аббат не замедлил появиться, прикрывая лицо платком, и его вид заставил горничную снова рассмеяться.

— Что с вами? — спросила его мадам д’Инвилль.

— Гляньте-ка, — ответил он, открывая лицо со всеми признаки яростного нападения. — Полюбуйтесь на работу мадемуазель Сюзон.

— Сюзон?! — воскликнула мадам д’Инвилль.

— Вот чего стоил мне один поцелуй, — холодно продолжал он, — как видите, она не продешевила.

Аббат так непринужденно рассказывал нам о постигшем его несчастье, что я не выдержал и тоже расхохотался. Молодой человек продолжал рассказывать в том же насмешливом тоне, который любила мадам д’Инвилль. Она принялась одеваться. Аббат, несмотря на плачевное состояние своего лица, вмешивался в ее туалет, дерзил ей, беспокоился о прическе и плел всякие байки, над которыми мадам д’Инвилль хохотала до слез. Горничная сердилась, слыша его указания, я же смеялся над этим маленьким человечком. Так мы провели время до обеда.

За столом нас собралось четверо — мадам д’Инвилль, Сюзон, аббат и я. У кого из нас был более дурацкий вид? Конечно, у меня, ведь я оказался сидящим напротив Сюзон. Аббат, устроившийся рядом с ней, делал хорошую мину при плохой игре, изо всех сил пытаясь убедить мадам д’Инвилль, что его не способны смутить насмешки, которыми та его осыпала. Сюзон тоже была смущена, но пару раз она украдкой посмотрела на меня так, что я сразу понял, что она ждет не дождется, когда же мы останемся одни.

Я же при одном ее появлении сразу изменил мадам д’Инвилль и теперь не мог дождаться, когда кончится обед, чтобы улизнуть куда-нибудь вместе с Сюзон. Наконец со стола убрали последнее блюдо, и я сделал Сюзон знак. Она поняла меня и вышла в сад. Я уже собирался последовать за ней, когда мадам д’Инвилль вдруг остановила меня, потребовав, чтобы я сопровождал ее на прогулке. Прогуливаться летом в четыре часа пополудни! Аббату подобное предложение показалось весьма экстравагантным, но мадам д’Инвилль не нуждалась в его одобрении, чтобы поступить по-своему. Кроме того, она прекрасно знала, что аббат слишком печется о цвете лица и никогда не выставит его под палящее солнце. И как она и предвидела, он принял мудрое решение остаться в доме. Я бы тоже с удовольствием отказался гулять с мадам, дабы присоединиться к Сюзон, но не решился на подобную наглость и вынужден был пожертвовать своими желаниями в пользу почтительности, которую обязан был проявить в ответ на оказанную мне честь.

В качестве компенсации за свою осторожность аббат хохотал над нами все время, пока мы важно прохаживались среди клумб, на которые солнце устремило самые жгучие свои лучи. Мадам д’Инвилль противопоставила им лишь веер и меня. Мы совершали променад с невозмутимостью, приводившей нашего шутника в отчаяние. Я пока не мог уразуметь, что же задумала моя спутница, и терялся в догадках, как же она выносит эту жару, казавшуюся мне невыносимой. Я довольно быстро устал выступать в качестве заслона, и был готов отказаться от этой роли, но прежде мне хотелось выяснить все обязанности своей службы, в надежде, что она предложит мне некую компенсацию за мои страдания.

Аббату наскучило потешаться над нами, и он удалился. Мы же оказались в конце аллеи. Мадам д’Инвилль устремилась в небольшую рощицу, манившую желанной прохладой. Ее сень сулила нам много больше, нежели просто приятную прогулку, если бы мы продолжили ее в этом милом местечке. О чем я и сказал мадам.

— Я не пошла бы на прогулку, если бы хотела завершить ее столь быстро, — сказала она, пытаясь разглядеть в моих глазах, понял ли я истинную причину нашего променада.

Она ничего там не увидела, поскольку я и не мечтал, что мне выпадет подобное счастье. Тогда мадам взяла меня за руку, любовно пожав ее, и, словно она ужасно устала, склонила голову ко мне на плечо. Ее лицо оказалось так близко от моего, что я был бы последним дураком, если бы не сорвал являвшийся само собой разумеющимся поцелуй. Мне его позволили, а когда я дерзнул повторить, то получил тот же результат. Я открыл глаза. Раз она этого хочет, сказал я себе, значит, так тому и быть. Тем более, что здесь нам никто не помешает. Похоже, мадам д’Инвилль с легкостью прочитала мои мысли, поскольку, заведя меня в лабиринт, изгибы и полумрак которого надежно укрывали нас от любопытных глаз, заявила, что хотела бы полежать на свежей травке.

Она выбрала небольшую полянку, окруженную живой изгородью и как нельзя лучше подходившую для задуманного занятия, и присела. Я устроился рядом с ней. Она посмотрела на меня, сжала мою руку и прилегла. Я уже решил, что наконец-то настало время любви, и уже приготовился перенести стрелки, как вдруг обнаружил, что моя дама заснула. Сначала я подумал, что она просто разомлела от жары, и я с легкостью приведу ее в чувство. Но ее сон становился все глубже, и я по своей наивности пришел в отчаяние, хотя по тому, как быстро ее сморил сон. Мне стоило бы заподозрить неладное.

Я рассуждал так — если бы она заснула после того, как я удовлетворил свои желания, это было бы простительно, но как же жестоко с ее стороны бросить меня в такой момент, обнадежив меня самым недвусмысленным образом! Это не укладывалось у меня в голове. Я в отчаянии посмотрел на мадам д’Инвилль. На ней был тот же наряд, что и накануне, только шейная косынка отсутствовала, но плутовка воспользовалась способом, производившим куда более пикантное впечатление — она прикрыла грудь прозрачным веером, который колыхался при дыхании и позволял мне рассмотреть белизну и соразмерность прекрасных полушарий. Сгорая от желания, я уже собирался разбудить эту новоявленную спящую красавицу, но меня сдерживал страх, что она разозлится на меня за нетерпение. И тогда погибнет последняя робкая надежда, которую мне сулило ее пробуждение. Тем не менее, жгучее желание становилось нестерпимым, и я рискнул положить руку ей на грудь.

Она слишком глубоко спит, чтобы проснуться, говорил я себе. А даже если и проснется, самое худшее, что она сделает — это отругает меня, только и всего! Тем более, что вчера я уже делал это, и ей это даже понравилось. Как она отнесется к этому сегодня? Вот и увидим! Не сводя взгляда с лица мадам д’Инвилль, я положил дрожащую руку ей на грудь, готовый ретироваться при малейшем признаке недовольства с ее стороны, но она не шевелилась. Я рискнул продолжить. Я едва касался ее, словно ласточка, которая проносится над водой, время от времени задевая ее крыльями. Стараясь быть осторожным я отложил в сторону ее веер, а затем осмелился сорвать поцелуй — но ничто из этого не разбудило мою красавицу. Почувствовав себя увереннее я переменил позу, уже насмотревшись на ее сиськи, мне захотелось рассмотреть то, что ниже. Я переместился к ногам дамы и, пригнувшись к земле, попытался заглянуть ей под юбку, скрывавшую неизведанную территорию любви, но ничего не увидел, поскольку ее ноги были скрещены, и правая ляжка плотно прижималась к левой. Тогда я решил, что раз не могу увидеть, то надо хотя бы пощупать. Я положил руку ей на бедро и легко скользнул ладонью к заветному холмику. И вот я уже нащупываю пальцем венчик у грота Венеры, убежденный, что здесь и кроется средоточие всех моих желаний. Однако нащупав заветную цель, я почувствовал себя еще более несчастным, потому как теперь мне отчаянно хотелось не только ощущать, но и видеть. Я отступил и снова прилег рядом с ней, чтобы вновь взглянуть в лицо моей спящей красавицы, но никаких перемен не заметил. Можно было подумать, что она выпила усыпляющего макового отвара. И вдруг я увидел, что она вроде как моргнула. Я смутился. Недоверчиво разглядывал я ее лицо, если бы она не моргнула, я бы наверное довольствовался своими наивными ласками, а для совершения большего дождался бы ее пробуждения, но подозрительное поведение ее глаза внушило мне уверенность. Я вновь спустился к ее ногам, и, осмелев в надежде на безнаказанность, начал с того, что по возможности осторожно задрал мадам д’Инвилль юбку. Она пошевелилась. Решив, что она просыпается, я поспешно отпрянул с бешено бьющимся сердцем, как у человека, только что чудом спасшегося от гибели. Дрожа, я вернулся к своей прежней позе, даже не решаясь взглянуть на свою благодетельницу, но смущался я недолго и наконец поднял на нее глаза. И с радостью понял, что пошевелилась она во сне, и мне остается только благодарить фортуну за ту позу, в которой она теперь лежала. Мадам д’Инвилль раздвинула ноги, согнув правую, и от этого движения ее юбка сама задралась к животу, и моим глазам открылись все ее сокровища — и ноги, и ляжки, и заветный бугорок, и пизда. Я упивался этим восхитительным зрелищем: один чулок спущен и перехвачен под коленом ярко-красной подвязкой с серебряной каемкой, нога выставлена на всеобщее обозрение. Вот изящная ступня в прелестнейшей туфельке; вот ляжки, — святые угодники! — эти ляжки, ослепительно белые, округлые, нежные, упругие. А вот и окруженная черным, как смоль, пушком карминно-красная пизда, аромат которой слаще самых изысканных духов. Я погрузил в нее палец и немного подвигал там, отчего мадам д’Инвилль снова пошевелилась и еще шире раздвинула ноги, а затем я приник к ней ртом, пытаясь просунуть туда язык. Я был возбужден до предела. Все сравнения здесь были бы бессмысленны! Теперь уже ничто не могло бы меня остановить: здравый смысл, страх, уважение — все исчезло, как дым. Мое сердце обуревали самые дикие и необузданные желания. Сейчас я не побоялся бы овладеть любимой султаншей на глазах тысячи евнухов с обнаженными саблями, готовых разрубить меня на части. В следующий миг я уже лежал на мадам д’Инвилль и ебал ее изо всех сил, при этом стараясь не слишком наваливаться на нее, чтобы не разбудить. Опираясь на руки, я прикасался к ней лишь хуем, входил в нее нежно и аккуратно, но это только увеличивало мое наслаждение.

Вглядываясь в лицо моей спящей красавицы, я время от времени целовал ее в губы. Предосторожность, которую я предпринял, опираясь на руки, не могла удержать меня от нахлынувшего вскоре восторга. И после экстаза я, забыв об осторожности, счастливо повалился на свою даму, сжимая ее в объятиях и страстно целуя. Наслаждение схлынуло, и тут неожиданно на меня свалилось счастье, к которому я так страстно стремился: мадам д’Инвилль внезапно очнулась и принялась изливать на меня свои восторги, которые я просто не в силах был разделять. Моя спящая красавица обхватила меня за ягодицы, и сильно прижав меня к себе, приподняла свой очаровательный зад и с необычайной живостью заерзала им. Я оставался недвижим и только и мог, что целовать ее в губы с угасающим пылом, который впрочем вскоре вернулся с прежней силой.

— Милый друг, — попросила она шепотом, — подвигайся еще немного, не оставляй меня на полдороге!

Я принялся трудиться с новым пылом и продержался гораздо дольше нее, ибо, не успел я сделать пять или шесть ударов, как она лишилась чувств. Это зрелище возбудило меня еще больше, и я принялся вколачиваться в нее еще сильнее, вскоре тоже оказавшись на самой вершине блаженства. Потом я безвольно рухнул на мадам д’Инвилль, и мы обрели наслаждение в объятиях друг друга.

Спустившись с небес на землю, мы поняли, что пора переменить позу; я вышел из мадам д’Инвилль и сел. Она так внимательно рассматривала меня, что, признаюсь, я смутился. Тогда она положила руку мне на шею и заставила меня лечь на землю, другой же рукой она взяла мой хуй и принялась гладить его, одновременно меня целуя.

— Чем бы ты хотел заняться, мой великовозрастный девственник? — спросила она. — Что же ты боишься показывать мне то, что доставило мне столько радости? А что если я тоже кое-что тебе покажу? Смотри, вот мои груди, можешь поцеловать их, положи на них руку. Хорошо. А теперь погладь мою пизду. Чудесно. Ах, плутишка, сколько удовольствия ты мне доставляешь!

Ободренный ее ласками, я отвечал ей с тем же пылом. Мой палец незамедлительно приступил к выполнению самой приятной из своих обязанностей. Мадам д’Инвилль закатила глаза, и, прижавшись ко мне ртом, страстно застонала. Ногами она стиснула мое бедро, и, испуская громкие стоны, повалилась на меня, покрыв мою ногу красноречивыми доказательствами только что полученного удовольствия.

Пока она отдыхала, мой член снова обрел твердость, и мои восторги возродились с новой силой. Я вновь принялся целовать и тискать ее. Она отвечала лишь поцелуями. Все это время я не вынимал пальца из ее пизды. Желая разглядеть это местечко во всей красе, я раздвинул мадам д’Инвилль ноги. Можно ли представить нечто более красивое, чем женщина, принимающая всевозможные позы, на которые только способно распаленное воображение?

Рассматривая красивую пизду, забываешь обо всем на свете, даже о себе самом, и погружаешься в пучину наслаждения. Предаваясь этому очаровательному занятию, забываешь об осторожности. Мужчина ненасытен в своих желаниях, будь он новичок, впервые вкусивший блаженство или опытный ловелас. Его восторги всегда искренни, его желания безудержны. Оголите грудь вашей любовницы — вам сразу захочется увидеть ее целиком; откройте упругую белую сисечку — тут же хочется стиснуть ее в ладони. Мужчина в своих желаниях похож на страдающего водянкой, чья жажда лишь усиливается с каждым глотком воды. Позвольте потрогать, и мужчине тут же захочется припасть к ней ртом, позвольте опустить руку ниже — ему захочется вставить даме хуй. Но сколько бы раз он ни вставлял, его изобретательный ум не позволит ему расслабиться. Если он окажется внутри, то что будет делать дальше? Подобно собаке на сене, он теряет все, потому что желает получить все разом. Все это прекрасно, но потом всегда вспоминается пословица: «Коли хуй стоит, его не остановить».

Но должен сказать вам, друзья мои, что хоть я и пытаюсь тут наставлять вас, подобно почтенному патриарху, но если бы то было угодно Небесам, я бы первым поступил наперекор своим словам. Да если бы передо мной лежала женщина в позе мадам д’Инвилль с разведенными ногами и раскрытой сочной пиздой и только от меня зависело, что делать с этим источником наслаждений, думаете, я бы стал отвлекаться на пустяки, разглядывать ее, чмокать, щекотать? Нет, черт возьми, я бы ее выеб со всей решительностью! Можете мне поверить, я бы и минуты лишней не думал. А она, ловкая и неутомимая, сжимала бы меня в объятиях, отвечая на мои движения с той же страстью. Я бы обхватил бы ее руками за задницу, она положила бы свои руки на мои ягодицы, наши губы прилепились бы друг к другу, словно две пизды, языки переплелись бы, наши лихорадочные, смешавшиеся стоны довели бы нас до сладостного изнеможения, увенчавшегося вскоре экстазом, что лишает нас последних сил.

Можно с большим основанием утверждать, что мужская сила есть дар от Бога. Он щедр к своим верным служителям, он покровительствует их отпрыскам, поэтому основная сила передается по наследству и переходит от монахов к их детям. Пусть даже это единственное, что достается им в наследство! И как же расточительно я расходовал свое наследство! Но не будем забегать вперед и прежде чем перейти к печальным событиям, подсластим пилюлю.

Вся дарованная мне сила сейчас была нужна, чтобы с честью выйти из приключения, в которое я был вовлечен. А так как я столкнулся с сильным противником, то мог без ложной скромности отнести на свой счет слова Сида:

Пусть молод я; но если сердце смело,

Не станет ждать оно, чтоб время подоспело.

В течение всей любовной схватки я раз за разом оказывал мадам д’Инвилль самые пылкие знаки внимания, но, похоже, ее страсть лишь возрастала, и вскоре она поняла, что мои силы на исходе. Она принялась ласкать меня, возбуждать, чтобы вдохновить на новые подвиги. Я снова начал кидать на нее томные взгляды, потом почувствовал прилив бодрости и принялся целовать ее грудь и теребить ее щелку, постанывая при этом. Дама заметила, что ее ласки привели меня в должное расположение духа.

— Ах, шалунишка, — сказала она, целуя меня в глаза, — ты возбудился! Какой у тебя твердый член! Такой большой! Какой длинный! Знаешь, дорогой мой, с таким членом тебя ждет удача! Ну что, хочешь повторить?

В ответ я попытался как бы в шутку опрокинуть ее.

— Постой-ка, — возразила она. — Погоди, мой друг. Я хочу сделать это способом, который ты еще не пробовал, — я хочу сама тебя выебать. Ложись-ка на спину.

Я лег туда, где только что лежала она. Мадам уселась на меня, сама взяла мой хуй, направила в себя и принялась скакать на мне. Я не шевелился, позволяя ей делать все самой, и заботясь только о том, какое удовольствие охватывает всего меня. Время от времени я открывал глаза и осматривал ее, и тогда она склонялась ко мне, чтобы осыпать меня поцелуями. Ее груди подпрыгивали в такт движениям тела и колыхались прямо над моим ртом. Наконец сладостное ощущение возвестило мне о приближении развязки. Я тоже стал подкидывать зад и вскоре кончил, моя партнерша тоже, и я оказался покрыт ее любовными соками.

Разбитый и измученный сладострастными уроками, которые она преподавала мне на протяжении двух часов, я ощущал непреодолимое желание поспать, и без смущения признался в этом мадам д’Инвилль. Она положила мою голову себе на грудь, еще горевшую от моих поцелуев, и сказала, что я могу вкусить сладостный сон там же, где только что вкусил столько любовных утех. Она отерла пот с моего лица и, поцеловав, сказала:

— Спи спокойно, любовь моя, а я буду смотреть на тебя.

Вскоре я уже погрузился в глубокий сон и проснулся лишь на закате, когда солнце уже клонилось к горизонту. Я открыл глаза и тут же увидел перед собой мадам д’Инвилль. Она смотрела на меня с веселой улыбкой. Пока я спал, она занималась рукоделием, но как только я проснулся, прервала свое занятие и припала к моему рту долгим глубоким поцелуем, надеясь, что вскоре я примусь за ручную работу совсем другого рода. Она нисколько не скрывала своих желаний и вероятно ожидала, что я удовлетворю ее, однако мой член оставался безучастным. Это еще больше раззадорило ее нетерпение. У меня же не было ни сил, ни желания, я лишь чувствовал, что если бы мог выбирать, то предпочел бы отдохнуть, а не бросаться в новую схватку. Но это не входило в планы дамы, она сжимала меня в объятиях и страстно ласкала. Я и сам старался разжечь в себе угасшее желание, но все впустую, ничего не помогало. Тогда мадам д’Инвилль решила использовать другой способ, чтобы вернуть мой угасший пыл. Зная, как действует на меня вид раскрытой пизды, она улеглась на спину, задрала юбку и принялась похотливо двигать задом выставляя себя на обозрение. Во мне что-то екнуло, я положил руку на ее щелку, пощекотал ее, но дальнейшего отклика от своего тела так и не получил. Она взяла мой хуй и, подобно врачу, щупающему пульс больного и по его биению определяющему, какую дозу лекарства назначить, принялась тереть меня то быстрее, то медленнее, соответственно степени своего возбуждения. И только после этого ей удалось добиться желаемого — я возбудился! Мадам д’Инвилль торжествовала. В ее сияющих глазах я увидел радость от того, что ей удалось вернуть силу моему члену. Я и сам испытал душевный подъем от ее ласк и мне тут же захотелось отблагодарить мою благодетельницу. Она же приняла знаки моей признательности с любовным пылом, равным моим стараниям. Она сжимала меня, двигалась, вертелась, да так страстно и быстро, что я кончил, не особо стараясь, но испытал такое наслаждение, что даже испытал досаду, что так долго не мог возбудиться и из-за этого так долго был лишен сладостного блаженства.

А затем пришло время покинуть лужайку, на которой мы предавались любовным утехам. Но прежде чем вернуться в дом, мы еще немного побродили по лабиринту, чтобы обмануть проницательность тех, кто, увидев наши разгоряченные лица, мог бы заподозрить истинную причину столь долгого отсутствия.

— Как же ты порадовал меня, дорогой Сатюрнен! — сказала мадам д’Инвилль. — А ты доволен?

— Я переполнен блаженством, которым вы столь недавно меня одарили, — искренне отвечал я ей.

— Да, но могу ли я на тебя полагаться. Ты сохранишь нашу тайну, Сатюрнен?

Я сказал, что теперь прекрасно вижу, что она ни капельки меня не любит и раскаивается в дарованной мне благосклонности, раз считает меня способным на подобную нескромность. Ее так растрогал мой ответ, что она была готова тотчас вознаградить меня самым нежнейшим поцелуем, если мы бы не находились у входа в цветник и не рисковали быть замеченными. Ничего не ответив, она лишь прижала мою руку к сердцу и посмотрела на меня долгим, сияющим взглядом.

Мы ускорили шаг и теперь шли молча, и я заметил, что мадам д’Инвилль с беспокойством посматривает по сторонам. Я не мог понять его причины, так как сам ничего не подозревал. Вы бы тоже наверняка ничего бы такого не заподозрили и вряд ли поверили бы, что после совместно проведенного дня дама может быть недовольна. Однако мадам д’Инвилль планировала так же достойно завершить этот день, поэтому и следила так тщательно, не воспрепятствует ли этому кто-нибудь из нескромных слуг. Вы, должно быть, скажете, что у нее дьявол в заднице сидел, и я готов с вами согласиться, потому что она совершенно высосала меня. Я был измучен и больше ничего не мог. И как вы думаете, что она сделала, чтобы заставить его возбудиться? Немного терпения, и я вам все расскажу.

Будучи совсем мальчишкой, который лишь вступал во взрослую жизнь, хоть я и сделал это поистине блестяще, я счел бы себя последним невеждой, если бы не проводил мадам д’Инвилль до ее спальни. Сделав это, я приготовился распрощаться и уже вознамерился поцеловать ее напоследок.

— Ты хочешь уйти, друг мой, — удивилась она. — Еще нет и восьми часов. Оставайся, я замолвлю за тебя словечко перед твоим кюре.

Я успел сообщить ей, что сменил место жительства и имел честь стать одним из пансионеров господина кюре.

Напоминание о священнике наполнило меня унынием, и я уже не имел ничего против того, чтобы мадам д’Инвилль еще на часок избавила меня от этой неприятной встречи. Она усадила меня на канапе, закрыла дверь своей комнаты и села рядом со мной. Взяв мою руку, она прижала ее к груди и стала молча рассматривать меня. Я не знал, что и думать по этому поводу.

— Вижу, ты уже больше ничего не чувствуешь ко мне, — сказала она наконец.

От невозможности ее удовлетворить я лишился дара речи. Но ничего не мог поделать, свидетельства моей слабости были на лицо. Я опустил глаза, стараясь скрыть свой конфуз.

— Мы сейчас одни, милый Сатюрнен, — сказала она, целуя меня с удвоенным пылом, который однако не вызывал во мне ни малейшего отклика. — Нас никто не может увидеть. Давай разденемся и ляжем в постель, мой кобелек, давай же, я помогу тебе возбудиться.

Мадам д’Инвилль обняла меня, отвела в постель и помогла раздеться. И вскоре я уже стоял перед ней в том виде, в котором она так мечтала меня увидеть, то есть совершенно голым. Я позволил ей сделать все это скорее из учтивости, нежели из жажды наслаждения. Она уложила меня на спину и легла сверху, покрывая поцелуями все мое тело. Она так глубоко засасывала мой член, словно хотела заглотить его до самых яичек. Ее саму это жутко возбуждало, было похоже, что она впала в экстаз, покрыв меня белой, похожей на пену слюной. Но все ее жаркие ласки пропадали даром, ничто не могло оживить мое бессильное тело. И хотя мой член немного шевельнулся, он все равно еще был настолько вялым, что она при всем желании не могла бы им воспользоваться. Тогда мадам д’Инвилль решилась на последнее средство, она открыла какую-то шкатулку и достала из нее флакончик, наполненный беловатой жидкостью, которую налила себе на руку и стала растирать по моему члену и яичкам.

— Мы еще не закончили, — довольно заявила она. — Интересно, что ты скажешь об этом, мой дорогой Сатюрнен?

Я с нетерпением ожидал исполнения ее пророчества. Вскоре я почувствовал слабое покалывание в яичках, что несколько приоткрыло завесу над ее секретом. Пока снадобье приводило меня в рабочее состояние, она тоже разделась. И как только мадам д’Инвилль предстала передо мной обнаженной, необыкновенный жар заструился в моих венах, хуй мой восстал, и с такой невероятной силой, какой я доселе никогда не чувствовал! Я словно обезумел и овладел ей, не успела она принять нужную позу. Я терзал ее, буквально не давая передохнуть, я ослеп, оглох, весь мир исчез, я был занят только этой пиздой.

— Ох, пощади, любовь моя! — вскричала мадам д’Инвилль, вырываясь, — не спеши так, мой повелитель. Давай растянем наше удовольствие. Пусть оно длится не более чем мгновение, сделаем его ярким и сладостным, чтобы не думать о его краткости. Повернись головой к моим ногам, а ногами к моей голове. Всунь язык мне в пизду, — продолжала она, — а я возьму в рот твой хуй. Да, именно так. Какое блаженство ты мне даришь!

Она старалась не меньше меня! Мое тело вытянулось на ее теле, купаясь в море наслаждения. Я проникал в нее языком так глубоко, как только мог. Если бы я мог, то с головой бы в нее влез, да что там — целиком бы забрался! Я сосал ее клитор, до последней капли вбирая нектар, в тысячу раз более сладостный, чем воспетая поэтами амброзия, которую подавала небожителям богиня вечной юности, если только прелестная Геба не давала им пососать свою пизденку. Если это так, то все хвалы, возносимые этому божественному напитку, не достойны его. Правда, какой-нибудь нервный критик мог бы на этом месте прервать меня и спросить: а что в таком случае пьют богини? Вот что я скажу — они сосут божественный хуй Ганимеда!

Мадам д’Инвилль сжимала мой зад, а я тискал ее ягодицы. Она ласкала меня языком и губами, и я делал то же самое. Шире раскидывая ноги и подаваясь мне навстречу, она давала мне понять, какое наслаждение я дарю ей. Ласки наши были то нежными, то страстными и бешеными, и мы оба чувствовали, что приближается тот миг, который должен был стать вершиной наслаждения. Он подкатил незаметно, но неотвратимо, и мы изо всех сил сжали друг друга. Казалось, мы собрали все свои силы, чтобы целиком отдаться на волю наслаждения.

Здесь не привыкли вялых привечать,

Способных встать и кончить лишь однажды,

Тех, кто от милой сразу норовят сбежать.

Как я ебать способен далеко не каждый.

Кончили мы одновременно. В этот миг я охватил ртом пизду моей партнерши и выпил вытекавший из нее сок, а она сделала то же со спермой, брызнувшей из моего хуя. Восторг угас, наслаждение развеялось как дым, и не осталось ничего, кроме сожаления о том, что мы не можем его повторить. Такова природа страсти.

Меня снова охватила усталость и разочарование, из которого меня на время вывело снадобье мадам д’Инвилль. Я потребовал повторить все еще раз, но она отказалась.

— Нет, мой дорогой Сатюрнен, это будет уже слишком — сказала она, — а я так сильно люблю тебя, что совсем не желаю твоей смерти. Довольствуйся тем, что мы уже сделали.

Поскольку умирать я не торопился, и смертельный оргазм был мне не по вкусу, мы оделись. Я был доволен проведенным днем и не скрывал, что желаю его повторения. Мадам д’Инвилль, довольная не меньше моего, опередила меня с вопросом:

— Когда ты вернешься? — спросила она.

— Как только смогу, — отвечал я, — но все равно не так скоро, как хотелось бы. Может быть, завтра?

— Нет, — сказала она, улыбаясь, — даю тебе два дня. Приходи на третий, — продолжала она, открывая памятную мне шкатулку, откуда доставала ту замечательную жидкость, с которой я позабыл о воздержании. Она протянула мне несколько пастилок, — а когда придешь, съешь вот это. Но, Сатюрнен, прошу тебя, будь осторожен, не говори никому о том, чем мы тут занимались.

Я заверил ее, что сохраню нашу тайну, мы в последний раз обнялись, и я оставил ее в убеждении, что она украла мою девственность.

Мадам д’Инвилль осталась в своих апартаментах и предупредила меня, чтобы я никому не попался на глаза, когда буду выходить. Сумерки были мне на руку. Я пробирался через анфиладу комнат, как вдруг меня остановили. И как вы думаете, кто? Сюзон!

При виде девушки я замер. Существовала большая вероятность, что эта встреча сулила мне те же наслаждения, кои я только что изведал. Но мой внешний вид вкупе с ее интуицией без лишних слов поведали ей о том, чем я только что занимался. Я стыдливо потупился. Она без слов взяла меня за руку. Обеспокоенный долгим молчанием, я рискнул поднять глаза на свою милую, чтобы понять, в чем же дело. На ее глазах блестели слезы, и их вид разорвал мне сердце. Сюзон царила в нем даже в тот момент, когда мое тело было охвачено ласками мадам д’Инвилль. Я и сам не понимал, как эта девушка могла занимать мои мысли и сердце до такой степени, что я не видел никого, кроме нее. По своей наивности, я считал это колдовством, хотя на самом деле это было лишь следствием моего темперамента и жаждой наслаждений.

— Сюзон, ты плачешь? — обратился я к сестре проникновенным тоном. — Моя драгоценная Сюзон, твои глаза наполняются слезами при виде меня? Неужели я — причина твоего горя?

— Да, ты, — ответила она. — Я стыжусь признаваться тебе в этом, но именно ты причина моих слез. Ты разочаровал меня и теперь я умираю от горя.

— Я?! О святые Небеса! Сюзон, как ты можешь обвинять меня в таком ужасном преступлении? Разве их заслужил тот, кто так тебя любит?

— Ты меня любишь? — повторила она. — Ах! Как бы я была счастлива, если бы это было правдой! Но ты же наверняка говорил то же самое мадам д’Инвилль? Если бы ты любил меня, разве ты пошел бы с ней? Неужели ты не нашел предлога, чтобы пойти за мной? Она что — лучше меня? Чем вы с ней занимались после обеда? Отвечай! Думал ли ты о Сюзон, о сестре, любящей тебя больше жизни? Да, Сатюрнен, я люблю тебя. Ты внушил мне столь пылкую страсть, что я просто умру от горя, если ты мне не ответишь. Молчишь… — с укором продолжала она, — о, я уже все поняла! Никто не заставлял тебя идти за мадам д’Инвилль, которую отныне я смертельно ненавижу! Потому что она любит тебя, я в этом не сомневаюсь. И ты ее любишь. Тебя заботят лишь обещанные ею наслаждения и нисколько не волнует причиняемая мне боль. Я еще раньше догадывалась, что ты встречаешься с ней, сам того не желая.

Я был поражен тем, как верно она угадала мои чувства к мадам д’Инвилль, пусть и мимолетные, но идущие из самого сердца и порожденные страстью, что разгорелась от ее ласк.

— Сюзон, — сказал я, — твои жалобы разрывают мне сердце. Не мучай больше своего несчастного брата, твои слезы приводят его в отчаяние. Я люблю тебя больше, чем себя самого! Я люблю тебя больше, чем могу выразить это словами!

— Ах! — воскликнула она. — Ты возвращаешь меня к жизни! Не думай больше ни о ком, кроме меня! Со вчерашнего дня я думаю только о тебе. Твой образ повсюду со мной. Но послушай, Сатюрнен, я прощу тебе нанесенную мне обиду, только если ты поклянешься больше не ходить к мадам д’Инвилль. Любишь ли ты меня настолько, чтобы исполнить мою просьбу?

— Да, — ответил я, — я ее выполню. Все прелести мадам д’Инвилль не стоят одного твоего поцелуя.

И, сказав это, я обнял ее, и она не оттолкнула меня.

— Сатюрнен, — сказала она, нежно сжимая мою руку, — скажи честно, ведь мадам д’Инвилль наверняка потребовала, чтобы ты снова пришел к ней. Когда она просила тебя прийти?

— Через два дня.

— И ты пойдешь, Сатюрнен? — печально спросила она.

— Скажи, а как ты хочешь, чтобы я поступил? Я могу пойти — лишь для того, чтобы разочаровать ее своим безразличием; но если я пропущу свидание, то я ведь и тебя не увижу! Как же мне жить вдали от моей дорогой Сюзон!

— Я хочу, чтобы ты пришел, — сказала она, — но она не должна тебя увидеть. Я же притворюсь больной, чтобы остаться в постели, и мы проведем вместе целый день. Ты же не знаешь, где моя комната? — спохватилась она. — Иди за мной, я покажу тебе.

На дрожащих ногах я покорно пошел за ней, предчувствуя, что меня вот-вот постигнет очередная беда.

— А вот и моя спальня, — сказала Сюзон. — Ты точно не пожалеешь, если проведешь целый день со мной?

— Ах, Сюзон, — ответил я, — да я лишь об этом и мечтаю! Мы будем одни, моя дорогая Сюзон, и беспрепятственно предадимся нашей любви. Сюзон, представляешь ли ты наше счастье так же, как и я?

Она молчала и, казалось, была погружена в глубокую задумчивость. Я взмолился, чтобы она ответила мне.

— Я представляю, как мы останемся одни и сольемся в любовном экстазе! — ответила она тоном, выдававшим глубокое душевное волнение. — Ах, Сатюрнен, почему ты так спокойно говоришь об этом дне?! И хотя обещанные наслаждения почти тебя не трогают, хватит ли у тебя сил ждать эти два дня?

Я ощутил всю справедливость ее упрека. Но доказать несправедливость ее обвинений я не мог, что повергало меня в отчаяние. Ужасные мысли роились в моем воображении. Я вспоминал о наслаждениях, которые вкусил с мадам д’Инвилль и проклинал их, ненавидел, гнал их от себя! «О Небо! — мысленно вскричал я. — Я бы жизнь отдал за возможность обрести подобное счастье с Сюзон! Она готова быть со мной, а я не могу этим воспользоваться; я так устал, что даже думать об этом не могу! Увы, зачем мне испытывать любовные желания, если я не смогу их удовлетворить!»

Вдруг среди хаоса печальных мыслей я вспомнил о пастилках, которые дала мне мадам д’Инвилль. Я рассудил, что скорее всего они действуют подобно той жидкости, которой она смазывала мне член. Не сомневаясь, что эффект не заставит себя долго ждать, я проглотил несколько пастилок. Надеясь, что вскоре смогу разубедить Сюзон не только на словах, но и на деле, я обнял ее со страстью, обманувшей нас обоих. Сюзон приняла ее за доказательство моей любви, а я — за свидетельство возвращения своей силы. Уже захваченная мыслью, что я сейчас подарю ей неземное блаженство, Сюзон, замирая от восторга, упала на кровать. Я все еще не был полностью уверен в своих силах, но зато от всей души мечтал удовлетворить ее надежды. Я улегся на свою возлюбленную, припал поцелуем к ее устам и взял в руку член. Он был еще вялый, но я надеялся, что скоро пастилки подействуют, и он обретет желанную твердость. Сюзон сжала его, начала двигать рукой, возбуждать его, но все бесполезно. Я тоже старался, даже сильнее, чем мадам д’Инвилль. Но все напрасно: смертельный холод сковал мое тело.

«Это Сюзон, — твердил я себе, — моя дорогая Сюзон, я ее обнимаю, — и это не возбуждает меня! Я целую ее сисечки, эти очаровательные сисечки, которые еще вчера приводили меня в трепет. Разве сегодня они изменились? Они нисколько не утратили ни своей округлости, ни упругости, ни белизны! Ее кожа столь же нежна и бела, как и тогда, когда меня так возбуждал ее вид. Эти ляжки, прижимающиеся к моим бедрам, так же горячи, как и вчера. Она раздвигает свои ножки, и я ласкаю пальцем ее пизденку, — но увы! — палец, это единственное, что я могу ей туда засунуть!»

Сюзон была разочарована. Я же проклинал мадам д’Инвилль. Я уже подозревал, что она предвидела, куда я отправлюсь прямиком от нее, и специально дала мне эти пастилки, которые окончательно лишили бы меня сил. То, что я до сих пор не возбудился, только подтверждало эту мысль, и несмотря на жгучий стыд, я уже собирался сознаться в своем бессилии Сюзон. Но неожиданно выход из затруднительного положения был найден, совершенно чудесным образом. Если вы подумали, что любовь как по волшебству сделала мой хуй твердым, и я как следует выеб Сюзон, то вы ошибаетесь. Внезапно раздался шум, невидимая рука приоткрыла прикроватные занавеси и отвесила мне самую чудовищную оплеуху, какую мне когда-либо доводилось получать. Потрясенный ее, я какое-то время не мог даже рот открыть, чтобы закричать, и едва смог приоткрыть дверь и пуститься наутек, оставив Сюзон в лапах разъяренного призрака, ибо у меня не было сомнений, что на нас напал призрак. Я пулей вылетел из замка и продолжал трястись даже оказавшись в постели, куда забрался, возвратившись к кюре. А перед этим я рассказал ему об этом происшествии, наплетя всякой чепухи, в которую уверовало мое возбужденное воображение. Я только не сказал святому отцу, что эта сцена произошла в комнате у Сюзон.

Потрясение вкупе с изнеможением окончательно уморило меня, и я погрузился в глубокий сон. На следующий день я с удивлением обнаружил, что мое тело совершенно не отдохнуло за ночь, и встать с кровати я не смог. Я мог связать подобный упадок сил только со вчерашними безумными упражнениями, хотя тогда, увлеченный действом, я даже не подумал о его последствиях. А сейчас я впервые понял, насколько необходимо в любви беречь силы и чего стоит необдуманное потворство похоти этих ненасытных сирен, высасывающих, терзающих вас и отпускающих лишь напившись вашей крови, если только их не поддерживает интерес и надежда завлечь вас своими ласками. Ну почему все понимаешь так ясно, только когда все уже произошло? И почему как только на смену любви приходит здравый смысл, нас охватывает раскаяние?!

Тем не менее сон изгнал из моего ума мрачные мысли из-за пережитого мной потрясения, хотя теперь я забеспокоился о судьбе Сюзон. Я с ужасом вспомнил то состояние, в котором ее оставил. «Наверное, она умерла, — в ужасе думал я. — Подобное потрясение для столь нежной девушки может оказаться губительным, и теперь ее уже наверняка нет с нами. — Эти горестные мысли целиком захватили меня и я продолжал скорбеть. — Сюзон больше нет! О Небо!»

Мое сердце, до того лишь сжимавшееся от дурных предчувствий, вскоре захлебнулось от горя, и я разрыдался. И тут я увидел, что ко мне входит Туанетта, которой уже рассказали о моей болезни. Ее вид поверг меня в еще больший ужас, и я задрожал, не сомневаясь, что она сейчас сообщит мне о несчастье. Я просто умирал, ожидая, когда она откроет рот. Но женщина молчала, и ее молчание — не только о том, чего я боялся, — навело меня на мысль, что мое отчаяние, возможно, было безосновательным. Я стал думать, что, вероятно, Сюзон тоже удалось убежать. Горе от ее выдуманной смерти сменилось желанием узнать, что же произошло в ее комнате после моего бегства, но чтобы удовлетворить это любопытство нужно было для начала выздороветь.

Два дня отдыха, предоставленные мне мадам д’Инвилль, уже прошли, наступал третий, и я чувствовал, что ко мне возвращаются силы, но несмотря на это меня совсем не тянуло снова отправляться в замок на поиски приключений. Воспоминания о том, что там со мной произошло, были еще столь свежи, что любые порывы умирали в зародыше. Однако это не мешало мне с грустью вспоминать, что это неудачное приключение стало препятствием на пути к наслаждению, которое я надеялся обрести с Сюзон. Сие размышление напомнило мне о пастилках мадам д’Инвилль. Мне захотелось испытать, исключительно с познавательной целью испытать, до какой степени они могли бы повысить мою вновь обретенную мужскую силу. Я доел те, что у меня оставались.

Не знаю точно, как быстро они подействовали, но, погрузившись в глубокий сон, вызванный ли этим сладострастным наркотиком или являвшийся следствием глубокой усталости, я проснулся от сильной эрекции. Я испугался до смерти, я боялся, как бы у меня не лопнули жилы, от напряжения которых мне было ужасно больно. Нечто подобное я уже испытывал у мадам д’Инвилль. Я оказался в весьма затруднительном положении, хотя кое-кто мог бы посмеяться над моим несчастьем, заметив: «Эй, дом Бугр, а как же ваши руки? Неужели нельзя их использовать при невоздержанности плоти? Спросите-ка лучше у ваших лицемерных святош, у этих притворщиков, чьи постные, уродливые рожи несут все признаки умерщвления плоти, в то время как их развращенные сердца полны сластолюбием и распутством! Как они это делают? Их никогда не застанешь в борделе — они же страшно набожны. Но ведь у них тоже есть хуй. Просто они обслуживают себя сами, дергают и трут, пока их лица не приобретут тот бледный цвет, который дураки полагают признаком аскетизма. Почему бы и вам было не воспользоваться тем же рецептом? Хотя бы на крайний случай?»

Разумеется, мне было известно о таком способе, но еще совсем недавно мой член был вялым и немощным, так что еще не пришло время снова его изнурять. Однако я чувствовал, что способен на подвиги, возможно, даже большие, чем предполагал, и не особенно удивился, увидев себя вновь в таком состоянии. Я был готов к бою, но пока удовольствовался лишь тем, что время от времени тер себя короткими движениями, доводя себя до самого предела и внезапно останавливаясь, чтобы начать снова. Таким образом я надеялся оттянуть неизбежный конец.

Это самое большое наслаждение — возможность, повторить его столько раз, сколько вам заблагорассудится. Ваше воображение трудится, подкидывая вам то одну приятную картину, то другую: вот блондинка, вот брюнетка, низенькая, высокая — с каждым движением руки вы ебете всех женщин на свете! Ваши возможности безграничны, они возводят вас на пьедестал, и самые гордые красотки вынуждены покориться и потворствовать вашим самым низменным желаниям.

Вы можете снизойти со своего трона до невинной гризетки, робкой, еще не познавшей всех любовных прелестей. Представьте, что можете полностью подчинить ее себе, прижаться к ее губам, заставляя ее краснеть, беспрепятственно сорвать косынку, скрывающую от вас нежную, трепещущую грудь, а потом спуститься ниже и проникнуть в узенькую пизденку, горячую и истекающую любовным нектаром. А девушка будет сопротивляться, отчего ваше наслаждение только усилится, но вы все равно сможете контролировать его.

Удовольствие является субстанцией кипящей и пылкой. Если бы возможно было представить его в вещественном виде, я бы сравнил его с теми таинственными огнями, которые появляются из-под земли и исчезают в тот самый момент, когда вы, ослепленные светом, пытаетесь понять причину их появления. Таково и наше наслаждение, оно появляется и исчезает, но видели ли вы его? Нет! Порождаемые им ощущения столь горячи и стремительны, что подавленная силой его импульса душа не в состоянии его осознать. Верный способ обмануть, задержать наслаждение, заставить его остаться с вами — это шутить с ним, подзывать его, рассматривать, позволять ускользнуть, вновь подзывать и вновь давать ускользнуть, чтобы, в конце концов, целиком ему отдаться.

Вот этим занятием я и был поглощен с головой. Уже наступила ночь, и я собирался закончить свое развлечение и вновь лечь спать, как вдруг краем глаза заметил облаченную в ночную рубашку фигуру, проскользнувшую в изножье моей кровати и мгновенно растворившуюся в темноте. Я испугался не меньше, чем если бы подобное зрелище явилось ко мне в ночном кошмаре. Я решил, что это, скорее всего, тот аббат, о котором я уже упоминал, описывая мадемуазель Николь. «Это он, — сказал я себе, — несомненно, это он. Интересно, куда это он направляется? Хотя какие могут быть сомнения — он идет ебать Николь! Но черт меня побери, если я оставлю их наедине! Я немедленно отправляюсь следом за ним!»

Я соскочил с кровати полностью готовый к бою, то есть одетый в ночную сорочку. Я хорошо изучил расположение комнат, поэтому, миновав короткий коридор, быстро нашел комнату красавицы. Дверь оказалась не заперта, и я на цыпочках вошел, со всеми возможными предосторожностями подкравшись к кровати, где, по моим предположениям, предавались утехам наши любовники. Я вытянул шею и навострил уши, надеясь по звуку их стонов определить, не слишком ли я задержался. Со стороны кровати слышалось чье-то дыхание, но этот некто, похоже, был один. «Так он, что же, еще не пришел? — удивился я. — Да, действительно, его здесь нет, — убедился я, прислушавшись, — его здесь нет. Черт возьми, господин аббат, клянусь честью, вы лишь заморили червячка».

И я не медля засунул руку между ног спящей красавицы, одновременно припадая поцелуем к ее устам.

— Ах, как же вы долго, — пробормотал сонный голос. — Я уже почти заснула, ложитесь же скорее.

Я мигом забрался в кровать, а вслед за тем и на мою Венеру. Она обняла меня довольно холодно, что показалось мне странным. Так бесстрастно не обнимают любовника, которого, как я полагал, она нежно любила. Поблагодарив фортуну за предоставленный мне счастливый случай для исполнения моих желаний, я воздал ей должное единственным известным мне способом, послужившим моей тигрице нежной местью за ее бесчувственность.

Я стал целовать ее в губы, покрывать поцелуями глаза, короче говоря, отдался на волю чувств, гораздо более пылких еще и потому, что мне в них всегда отказывали. Я тискал ее очаровательную грудь. О, Николь обладала одной из самых красивых в мире! Я непрестанно ласкал ее упругие, пышные, белые, одним словом совершенные шары. Я купался в потоке наслаждения от того, что наконец-то добрался до моей богини и делаю с ней то, о чем тысячу раз мечтал. И я так старался, что судя по ее восклицаниям и жестам, она совсем не ожидала от своего любовника подобной страсти.

Закончив первую атаку, я вовсе не чувствовал себя уставшим, поэтому сразу же перешел в повторное наступление, не менее страстное, снова воздавая должное ее прелестям. Она тоже вошла во вкус, и я был удостоен самых томных ласк и нежных словечек, которыми она давала мне понять, что жаждала третьего, самого ценного доказательства, чтобы присовокупить эту ночь ко всем ночам, по ее словам, уже проведенным нами вместе. Но хотя я и чувствовал, что вполне способен выстоять и третий раунд, мою отвагу несколько умеряло опасение быть застигнутым аббатом. Я не знал, чему приписать его медлительность, и мог только гадать, почему же тот отказался от своего намерения. С этой мыслью я решил, что могу передохнуть и не торопиться наносить новые удары.

Два залпа все-таки немного ослабили мой любовный угар, завеса страсти, затуманившая мой разум, понемногу развеивалась, ко мне возвращалась способность здраво мыслить, формы обрели свои истинные очертания, и можно было взглянуть на них объективно. Красавицы при этом выигрывают, дурнушки, к своему несчастью, проигрывают. Тут, к слову, мне хотелось бы дать им совет. Дурнушки, когда вы одариваете кого-то вашей благосклонностью, будьте осторожны, и не слишком изнуряйте любовника, ибо когда больше нечего желать, страсть испаряется как дым. Поймите, у вас нет того, что есть у красавицы, чьи прелести помогают ей вновь возбудить все те желания, которые она только что утолила и которые малейшая ее улыбка, малейшая ласка тут же разожжет с новой силой.

Все вышеизложенное как нельзя лучше соответствовало испытанным мной ощущениям. Когда забавы ради я шарил рукой по прелестям моей нимфы, то был весьма удивлен, обнаружив изменения в тех частях тела, которые ощупывал ранее. Ее ляжки, казавшиеся мне нежными, упругими и округлыми, стали теперь морщинистыми, дряблыми и тощими. Пристанище любви, грот наслаждений превратился в безобразную дырку, груди — в отвислые мешки, и так далее. Я не мог уразуметь, в чем же причина подобного превращения, обвинял свое ослабевшее воображение и злился на свою руку из-за обнаруженных ею перемен. Эти сомнительные открытия помешали мне совершить третью атаку. Я уже хотел в этом признаться и открыл было рот, как вдруг до моих ушей донесся шум из соседней комнаты, которую я принимал за комнату нашей почтенной экономки Франсуазы. «Ах, презренный пес! — кричал хриплый голос. — Ах ты!..» При этих словах моя душечка, которую я уже собирался снова выебать, оттолкнула меня, воскликнув:

— Боже мой! Что там происходит с нашей дочкой? Убивают ее, что ли? Пойдите-ка посмотрите.

Я не мог и слова вымолвить. Пораженный только что услышанными словами, я не понимал, где нахожусь. «Наша дочка? — мысленно повторял я, — неужели у Николь есть дочь?» Шум продолжался, а моя дама требовала, чтобы я отправился на помощь. Я не двигался с места. Моя красотка наконец потеряла терпение, подбежала к огниву и зажгла свечу. И как вы думаете, кого я увидел в свете пламени? Даму Франсуазу, эту старую каргу…

Ах! Когда я вспоминаю сей пренеприятный момент, просто каменею от ужаса, даже большего, чем когда увидел призрака. Теперь-то я понял, что зашел не в ту дверь, и готов был локти кусать от того, что был одурачен этим мерзким аббатом, или, вернее, своим нетерпением, из-за которого я не смог удостовериться, правильно ли я выбрал комнату. Я уже догадался, что господин кюре, намереваясь этой ночью совокупиться со своей любезной экономкой, уведомил ее быть готовой к танцу, что и обеспечило мне нежный прием, когда дама, приняв меня за священника, посетовала на мою медлительность и предложила заступить на пост. А святой отец, дабы сдержать данное своей красотке слово и при том избежать скандала, дожидался наступления глубокой ночи. И, заблудившись в темноте, совершил ту же ошибку, что и я, или, возможно, обнаружив открытую дверь в комнату дорогой племянницы, из заботливости решил подойти к ее кровати, где и обнаружил племянницу занятой тем, чем ей заниматься не следовало. И тогда, пораженный мыслью о бесчестье, которым девица покрыла его седины, он набросился на парочку и, ругая их последними словами, явил всю силу своего гнева.

Тем временем шум усилился. «Эй, мадам Франсуаза, летите на поле битвы: честь, любовь, любопытство, материнская нежность — все приказывает вам подчиниться. Разнимите дорогих вам врагов, чья смерть заставила бы вас терзаться от горя, но, ради всего святого, оставьте дверь открытой, чтобы я мог убежать!» Но эта гадина закрыла дверь на два оборота! Что мне делать, несчастному? Как выбираться из этой передряги? Дама Франсуаза мигом догадается, что тот, с кем она имела дело, вовсе не кюре. И уже скоро сюда должен был явиться сам кюре, и какая же гроза должна была свалиться на мою голову! Придется теперь отдуваться за всех остальных».

Вот какие мысли проносились в моей голове, пока все остальные герои приключения ругались в соседней комнате. Я попытался открыть дверь, но тщетно. Погоревав немного над своим злосчастием, я был вынужден смириться. Я обезумел, словно позабыв о том, что такова жизнь и что удача и несчастье, хорошее и плохое тесно связаны и часто следуют друг за другом. Поэтому даже будучи в отчаянии, не стоит терять веру в счастье, ведь нередко бывает, что в тот миг, когда вас охватывает гнев на жестокую судьбу, в вашей жизни наступают счастливые дни. О божественное Провидение! Именно в силу твоих разумных велений совершаются эти чудеса, и подобная переменчивость, несомненно, необходима, чтобы приводить в порядок наши чувства.

Так случилось и со мной. В тот момент, когда я, лежа под кроватью, предавался отчаянию, фортуна вновь улыбнулась мне. К шуму за стеной прибавились новые звуки — это дама Франсуаза выронила подсвечник при виде кюре, который по ее мнению остался в ее комнате. Она, должно быть, приняла его за привидение. Как мне описать эту сцену? Было бы проще, если бы я видел ее собственными глазами. Однако я был близко знаком с ее участниками, что позволяет мне почти полностью воссоздать картину.

Господин кюре — голый, в кальсонах и ночном колпаке, с маленькими глазками, сверкающими бешенством, брызжа слюной, — нещадно колотил аббата и племянницу. Красавица дрожит и как можно глубже зарывается в постель, чтобы защититься от побоев, а аббат то прячется под покрывалом, то вытягивает голову и отбивается от священника кулаками, под ударами которых уже покраснела благочестивая физиономия. Тут появляется мегера в ночной рубашке, с подсвечником в руке, она собирается закричать, но в ту же секунду неподвижно застывает с раскрытым ртом и выпученными плазами — и уронив свечу, падает в ужасе на стул.

Насколько я мог судить по воцарившейся внезапно тишине, аббат, опасаясь быть узнанным, выскочил из кровати и удрал, сверкая пятками. Священник удалился следом за ним. В тот же миг я услышал, как в моей двери поворачивается ключ и дверь распахивается. Вероятно, это Франсуаза, а скоро придет и кюре. Я задрожал. Ведь сейчас она должна была лечь в постель. Лист не так трепещет под порывом ветра, как трепетало от страха мое сердце. Однако пока было тихо, а Франсуаза, усевшись на кровать, горько заплакала, что повергло меня в глубочайшее смущение. Что означают ее слезы? Почему она так стонет? Почему вообще вернулась? Придет ли кюре? Ах, до чего ужасна неопределенность! Временами я порывался выбраться из-под кровати, но меня удерживало опасение быть застигнутым священником. В конце концов, я решился вылезти и уже собирался ускользнуть, как меня остановил, должно быть, сам дьявол. В глубине души чей-то голос шептал мне: «А как ты собираешься спать, дурачок, если ты еще возбужден?! Ты, конечно, можешь покинуть Франсуазу в ее горе, ты боишься ее утешить, но это та малость, которую ты можешь для нее сделать: она одарила тебя такими нежными ласками, неужели ты не утешишь ее в слезах? Она стара? Да. Уродлива? Бесспорно! Но разве у нее нет пизды, дурак?» И черт возьми, господин Дьявол, вы кругом правы!

Пизда всегда останется пиздой,

Когда ты ебешь ее со всей душой.

«Давай, иди! — продолжал внутренний голос, — буря позади, бояться больше нечего, возвращайся в постель». Я поддался искушению и забрался туда. Сначала я осторожно улегся с краешка, моя учтивость не смогла бы сдержать крика ужаса, если бы не опасения быть услышанным. Я почувствовал, как Франсуаза забилась в угол кровати, чем ужасно удивила меня. Я решил, что заставлю ее успокоиться, объяснив свои намерения, и начал с того, что просунул руку между ляжек моей старушки. Я уже был возбужден и потому они вновь обрели формы, о которых можно только мечтать в самом глубоком волнении, снова стали такими нежными и упругими, какими еще никогда мне не казались! Я не задержался на них надолго, немного приласкав бедра, моя рука двинулась к щелке, которая уже не казалась мне той огромной пиздищей. Бугорок Венеры, живот, сисечки — все стало нежным, упругим и округлым, как у юной девушки. Мне позволяли трогать их, и, осмелев, я стал целовать и сосать ее прелести со всем пылом, на который могла меня вдохновить мысль о юности и красоте. Никакого сопротивления, напротив, мой огонь разжег в старухе ответное чувство: она перестала хныкать и незаметно придвинулась ко мне, я еще ближе придвинулся к ней и вскоре уже был готов дать ей понять, что знаю, как сменить стоны печали на любовные стоны. Я стал ее ебать.

— Ах, дорогой аббат! — сказала она вдруг. — Как же ты оказался здесь? Скольких слез стоила мне твоя любовь!

Эти нежные слова могли бы остановить меня, если бы я не был полностью погружен в ощущения того, как мой член сжимает пизда моей нимфы, как жарко она отвечает на мои ласки, как сливаются воедино наши стоны, пока наконец мы не расслабились в обоюдном удовлетворении от только что испытанного наслаждения.

Экстаз прошел. Я припомнил сказанные в мой адрес слова и задумался. «С кем я нахожусь, в конце концов?» — спросил я себя. С Франсуазой? Но разве есть отличие между только что полученным наслаждением и тем, что было раньше? Она приняла меня за аббата и сказала, что моя любовь стоила ей слез. Она что, делила с Николь достоинства этого болвана? Вероятно, сия уважаемая дама ревнива и до сих пор считала, что является единоличной владелицей его сердца. Но ведь она — безобразная старуха! Впрочем, несмотря на ее уродливость, у меня еще было довольно смелости, чтобы повторить осмотр, столь небрежно предпринятый во время предыдущих атак. Я нетерпеливо потянулся к ней, намереваясь вернуться к ее высохшему, изможденному телу. Хотя я чувствовал, как неосторожно это с моей стороны и я рискую испытать отвращение. Наверное, если я собирался провести с ней еще один раунд, мне следовало прежде восстановить силы, не тратя их на возбуждение, которое, напротив, лишь отдалит их новый прилив. Но я все же рискнул протянуть руку. Но что за сладостный сюрприз! Повсюду, где бы я не коснулся, я ощущал ту же упругость, округлость, тот же жар, ту же свежесть. «Что же сие означает? — задумался я. — Есть ли все это у Франсуазы? Или нет? Нет, решительно, это может быть только Николь. О Небо! Это Николь».

Я понял это по тому наслаждению, которым она меня уже одарила и продолжение которого ощутил, вновь дотронувшись до нее. Она убежала из своей постели, воспользовавшись обмороком Франсуазы, пробралась в ее комнату, чтобы спрятаться тут, и решила, что ее любовник тоже пришел сюда. Это объясняло все те слова, которые она только что сказала мне. Захваченный этой мыслью, я ощутил, что желание, которое она ранее мне внушала, возродилось с новой силой. Вообразите, как я сейчас сожалел о времени, проведенном с Франсуазой, ибо то удовольствие сейчас сокращало время, отпущенное на наслаждения с Николь. Но вскоре я уже был в состоянии возместить эту потерю.

— Моя дорогая Николь, — сказал я, нежно целуя ее и стараясь подражать голосу аббата, — о чем ты только думаешь? Зачем печалиться, если нам представился такой счастливый случай для любви? Будем ебаться, дорогое мое дитя, утоним наши несчастья в сперме!

— Сколько наслаждения ты мне доставляешь, — ответила она, подаваясь навстречу моим ласкам, — а когда тебе больно, то мне больно вдвойне. Давай же воспользуемся единственным средством, которое может нас утешить. Делай все, что хочешь, мне даже смерть не страшна, когда у меня в руке вот это, — и она сжала мой хуй. — Не бойся, что нам помешают, я заперла дверь на ключ, они не смогут просто так войти.

Я обрадовался ее счастливой предусмотрительности, похоже, предпринятой в моих интересах самой любовью, и вдохновленный, я принялся ласкать девушку с новым пылом. В ее руке мой хуй стал таким твердым, что привел ее в восторг.

— Ну же, моя радость, — воскликнул я. — Не тяни, засунь его к себе в пизденку!

Однако она не торопилась и продолжала сжимать мой член, видимо, потрясенная его величиной, которую приписала действию своих ласк. Тогда я вознамерился засунуть его сам.

— Погоди, дорогой, — отвечала она ласково, — пусть он станет еще больше и длиннее. Ах, я никогда не видела его столь прекрасным. Неужели он вырос этой ночью?

Очевидно, аббат был не так щедро одарен природой, как я. Я бы с удовольствием посмеялся над Николь, если бы сейчас не был занят другим.

— Ах, как же мне будет хорошо! — вскричала Николь, засовывая в себя мой член. — Давай, дорогой, пошевеливайся!

Меня не надо было просить дважды, я набросился на нее, повалился ей на грудь, покрыл ее пылкими поцелуями и замер, изнемогая от наслаждения.

— Давай же, — умоляла Николь, совершая подо мной движения, повергавшие меня в экстатическое забытье, — давай же!

Я тут же вонзился в нее своим хуем, как она сказала, до самого сердца. А какими ударами она награждала меня! Они разжигали во мне огонь, погружали в пучину наслаждения самые отдаленные уголки моего тела! И вот долгожданный залп! Словно луч божественного света, а вернее сказать — само божество! Почему мы не умираем во время оргазма? Разве не умерла мать Вакха, когда Юпитер, уступив ее просьбам, божественно выеб ее? Господа специалисты-мифоведы ошибаются, вовсе не величие царя всех богов и не его инструмент сократили дни Семелы, а сперма, извергшаяся из его хуя. О Магомет, я готов стать твоим верным последователем, если ты позволишь мне тысячу лет купаться в бесконечных потоках наслаждения, которое ты обещаешь верным своим адептам в объятиях красных, белых, зеленых, желтых и еще не знаю каких цветов гурий[3]. Оргазм для меня — это все!

Николь была в восторге от меня, а я — от нее. Какое разительное отличие между старухой и девицей! Девушка делает это по любви, а старуха — исключительно по привычке. Вот что, старухи, Старухи, оставьте еблю молодым, для них это удовольствие, а для вас — скучная обязанность.

Мой хуй, все еще остававшийся в предназначенных ему природой ножнах, кажется стал даже тверже, чем до оргазма. Николь продолжала сжимать меня с еще большим пылом, и та же страсть заставляла меня обнимать ее. Она не отпустила бы меня даже ради королевского венца, я бы не покинул ее ни за какие блага в мире. Вскоре некое шевеление в известном месте заставило нас вновь обратиться к тому, чем мы только что занимались. Неосмотрительность — это печальное свойство любви. Счастье настолько ослепляет, что вы и не помышляете о том, что оно может развеяться в любую минуту.

Наша любовная борьба выдала нас, поскольку кровать стояла рядом с перегородкой, а мы и думать забыли о том, что в соседней комнате находится Франсуаза, и ее может разбудить шум от толчков, сотрясавших кровать. А тем временем стук в перегородку вскоре дал Франсуазе понять, что происходит в нашей комнате. Быстрее молнии дама метнулась к двери. Та оказалась заперта. Что делать? Позвать Николь? Это она и сделала.

При звуках ее ужасных воплей, мы застыли, замерли, и старуха замолчала. Но вскоре мы успокоились, и поскольку были слишком возбуждены, чтобы долго оставаться в столь затруднительном бездействии, то возобновили прерванное занятие. Но, несмотря на то что мы предавались ему со всеми возможными предосторожностями, старуха оставалась настороже. Она не дала себя провести и по нашим тяжелым вздохам и неосторожным возгласам распознала, что за всем этим кроется.

— Николь! — снова завопила она, стуча в перегородку. — Николь, мерзавка, ты прекратишь или нет?

Мы вновь испуганно замерли, но, придя в себя, я сказал Николь, что, поскольку дверь в комнату заперта, помешать нам никто не сможет. Она молча согласилась с этим отважным заявлением и сама первая подалась навстречу и засунула язык мне в рот, подзадоривая меня. И подобно благородным воинам, под смертельным огнем артиллерии неприятеля спокойно продолжающим свое продвижение, не обращая никакого внимания на пролетающие над головой снаряды, мы трудились, игнорируя удары, которыми Франсуаза осыпала перегородку. Мы кончили, несмотря на то что нас прерывали, несмотря на грохот, при помощи которого старуха все еще пыталась помешать нашим утехам. И оба мы чувствовали, что еще никогда наше наслаждение не было столь сладостным.

Для выздоравливающего, да еще после такой болезни, выдержать пять наступлений было весьма неплохо! Однако, хотя я и чувствовал, что еще могу продолжать битву, но все же понимал, что следует быть благоразумным и не поддаваться этому порыву. Я сделал над собой усилие, чтобы унять желание. Победить его в немалой степени помогли здравые размышления. Дама Франсуаза, в конце концов, могла выйти из себя из-за нашей маленькой проделки. Ее укоры уже сменились криками, которые, как я понимал, привлекали к нам внимание и даже могли привести к нашей двери сторожа, что, в свою очередь, увеличивало для меня риск встретить кого-нибудь на обратном пути.

Это было плохо, ведь уже близился рассвет, и мне пора было выбираться отсюда. Но как? Да к тому же мы были голые, что не делало нам чести. Самым верным решением было смываться отсюда, да поскорее. Именно это я и сделал. Но прежде чем вернуться к себе в комнату, я справедливо рассудил, что буду последним дураком, если позволю Николь приписывать мои заслуги этому ничтожному аббату. Мое самолюбие не позволяло мне отдать этому негодяю всю славу, которую я только что стяжал на его счет. Ну сами посудите, дорогие читатели, пусть это кажется вам смешным, но разве я не прав? Да и что бы вы сделали на моем месте. Представьте себе наслаждение от возможности отомстить своему сопернику. Уверен, вы не упустили бы случая и не преминули бы поинтересоваться, подобно мне.

— Моя прелестная Николь, вы мною довольны? — спросил я.

Разумеется, она стала уверять меня, что целиком и полностью очарована мной.

— Не правда ли, — продолжил я, — вы не ожидали такого от презираемого вами мальчугана. Вы ошибались: он не заслуживал издевок, которыми вы его награждали, ибо полагали, что он слишком юн для вас. Прощайте, дорогая Николь, меня зовут Сатюрнен, к вашим услугам.

Я порывисто обнял ее, а затем покинул, весьма довольный своей речью. Спокойно открыл дверь ключом, торчавшим в замке, и отправился спать к себе в комнату. Надеюсь, Господь порадовался за меня, как и за любого, кто оказался бы в такой ситуации.

Потрясенный свалившимися на меня приключениями, я с нетерпением ожидал на следующий день продолжения этой странной ночи. Я был рад неудаче аббата и своему собственному везению. Поскольку никто, кроме мадемуазель Николь, на молчание которой я рассчитывал, ни о чем не подозревал, я для начала представил себе, что будут теперь делать все персонажи этой ночи. Особенно я был доволен тем, что был единственным, кто находился вне подозрений. Господин кюре, конечно же, будет хмур, молчалив. Пребывая в дурном расположении духа, он обязательно придерется к кому-нибудь и учинит порку, и только надеюсь, что это буду не я, хотя такой возможности нельзя исключать. Франсуаза будет внимательно рассматривать всех учеников, одного за другим, сверкая глазами от ярости. Она будет искать среди старших того, кому должна отомстить, но не за то наслаждение, что досталось ей самой, а за то, которое получила ее дочь. Наверняка если она меня увидит, ее не проведешь. Николь не решится выйти из своей комнаты, а если и выйдет, то покраснеет, смутится, сделает мне гримасу, а может, чем черт не шутит, бросит на меня нежный взгляд. Она лакомка, стоит ли мне быть к ней таким жестоким? Может быть она и вовсе прогонит своего аббата. Ну, тем хуже для него.

Я так увлекся этими размышлениями, что не мог заснуть, розовоперстая Аврора уже окрасила Восток, а я все еще не сомкнул глаз. Но все же мне нужно было отдохнуть. Сон, который, похоже, подслушал мои мысли, пришел сразу же, как я перестал размышлять, и я проснулся только в середине дня. И каково же было мое удивление, когда, открыв глаза, я увидел Туанетту, устроившуюся в ногах моей кровати и, похоже, ожидающую моего пробуждения. Я побледнел, покраснел, задрожал, подумав, что мне конец. Каким-то необъяснимым образом стало известно о моем участии в ночных беспорядках и настала пора платить по счетам. Эта удручающая мысль лишила меня сил, и я рухнул на кровать.

— Так ты все еще болен, Сатюрнен, — спросила Туанетта.

Я не знал, что ей ответить.

— Его преподобие отец Поликарп собирается уезжать, — продолжала она, — и он считает, что ты вполне в состоянии сопровождать его.

При слове «отъезд» моя грусть мигом развеялась.

— Он едет?! — воскликнул я. — Но я вообще-то прекрасно себя чувствую!

Я вскочил с кровати и принялся одеваться, прежде чем Туанетта успела задуматься о столь скором переходе от печали к безудержной радости. Вскоре мы вместе с ней уже покидали дом кюре. Я был слишком счастлив тем известием, что принесла мне Туанетта, и ни капли не жалел, что ухожу отсюда. Самым большим моим горем было то, что я больше не увижу Сюзон.

Я нашел отца Поликарпа, который был рад меня видеть. Я молча снес объятия Амбруаза, поцелуи и даже слезы Туанетты. Признаться, я и сам от них не удержался. И вот я уже сижу на лошади слуги его преподобия. Прощай, папаша Амбруаз, прощай, матушка Туанетта. Ваш покорный слуга!

Мы трогаемся, едем и наконец прибываем в монастырь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Теперь я начинал новую жизнь. Благодаря обстоятельства моего рождения мне было суждено пополнить число тех преподобных сластолюбцев, а в дополнение к этому призванию я получил от матери-природы весьма благоприятствующие тому способности, которые уже начал совершенствовать.

Искренность не нуждается в похвалах, чтобы быть замеченной. Однако время от времени случаются события, выходящие за рамки обыденности. Именно о таких событиях я собираюсь вам рассказать. Я немного переживаю, что картина получилась не слишком правдоподобная и мою историю могут счесть не более чем игрой воображения, ловко использованной как приманка для доверчивых читателей. Но спешу заверить вас, что это истинная история, и напоминаю, что правдоподобие не всегда является признаком правды. И не стоит ли мне опасаться, как бы не вызвало удивления мое описание коварных, разнузданных, продажных монахов, уверенных, что человек считается порядочным, если никто не знает, что он мошенник, потешающихся над доверчивостью людей и скрываясь под маской религиозности, возводят алтарь страстям, которые эта самая религия категорически запрещает? И это не кажется чем-то необычным, это в порядке вещей. Возможно ли что-нибудь подобное? Бенедиктинцы, францисканцы, кармелиты, иезуиты и монахи из других орденов изо всех сил стараются доказать передо мной свою невиновность. Но мне ли не знать, сколько подобных историй происходит и с ними тоже?! Тысячи! Даже если они остаются покрыты тайной.

Это позволяет мне поделиться с вами некоторыми размышлениями, которые приходили мне на ум в те моменты, когда благодаря перерыву в череде наслаждений я мог остаться наедине с самим собой и погрузиться в раздумья о жизни, которую мы вели. На мой взгляд, эти мысли выглядят достаточно разумно, поскольку исходят от совершенно объективного наблюдателя-мужчины.

Так какие же свойства человеческой натуры смогли собрать за оградой монастырей столько разных людей, отличающихся друг от друга по характеру, уму и душевным качествам? Лень, распутство, низость, пьянство, ложь, потеря имущества и утрата чести.

Наивный безумец тот, кто по простоте душевной полагает, что эти святые места наполнены благочестием! Хотелось бы мне, чтобы он хоть однажды проник за стены монастыря! Он был бы потрясен совершающимися там нечестивыми таинствами, пожалел бы о своей доверчивости и понял бы, что здешние обитатели достойны лишь презрения. Я собираюсь открыть вам истинное положение вещей.

Вот например отец Херувим, чья румяная физиономия не внушает ничего, кроме плотских желаний. Может быть тот, кто знаком с этим святым человеком, знавал его раньше, прежде чем он покрыл голову черным саржевым капюшоном? До того, как стать монахом, он никогда не ложился спать, не прикончив восемь — десять бутылок превосходного вина, а утро частенько встречал под столом, среди объедков, оставшихся от ужина. Но он оставил мирскую жизнь, ибо Господь осенил его Своей благодатью, наставил на путь истинный. Не станем докапываться, кто действительно был причиной этого чуда, Бог или кредиторы, но хочу сказать, что отец Херувим и в монастыре поддерживает свое звание неутомимого пьяницы. Его возлияния поглощают доходы самого монастыря, монахов, церкви, ризницы, колоколен, самого дьявола. Таков известный вам отец Херувим, он и по сей день верен себе.

А отец Модест, которого вы неоднократно встречали? Разве этот индюк, раздувшийся от высокомерия и преисполненный любовью к самому себе, изменился после того, как он препоясал себя вервием? Может вы так и считаете, но я, будучи хорошо с ним знаком, ручаюсь за него как за самого наглого мошенника, лишь прикрывающегося монашеской сутаной. Послушайте только его речь — Бурдалу рядом с ним жалкий заика. Изощреннее величайших теологов, да что там, самого святого Фомы, он говорит, убеждает, трактует, проникает в ваши мысли, пронизывает их насквозь. Он утверждает, будто отец Модест является уникумом, а по-вашему он дурак, по-моему же — просто идиот.

А отца Бонифация вы видели? Этот продувной проныра вечно бродит с благочестивым видом, опустив долу скорбный взгляд! Такое впечатление, что он вот-вот отправится на Небеса и буквально умоляет Господа о приближении конца, поскольку жизнь кажется ему тяжким бременем. А на самом деле та еще змея! Будьте с ним осторожны! Если он посещает вас, непременно приглядывайте за своей женой, берегите дочерей, и ни в коем случае не подпускайте к нему сыновей. Он любит всех — и женщин, и девушек, и мальчиков. Ну а если он пришел, когда вы отлучились, будьте уверены, все уже выебаны и спереди, и сзади!

А может вы знакомы с отцом Иларием[4]? Плотнее завяжите свои кошельки, ибо вы имеете дело с самым ловким мошенником. Он легко втянет вас в доверительную беседу, а когда вы расслабитесь, начнет красочно описывать нужду монастыря. Бедные святые отцы нуждаются буквально во всем, питаются как последние нищие, спят как бродячие псы, их монастырь вот-вот превратиться в развалины. Неужели вы не поможете несчастному отцу Иларию в его беде? И вот вы уже растроганы до глубины души, ваш кошелек раскрывается сам собой: берите, отец Иларий, берите, перед вами простофиля, берите, грабьте, воруйте, тащите — все пригодится на благо Церкви!

Я мог бы описать множество отвратительных характеров, если бы задался целью представить вам всех монахов! Но меняются ли наклонности, если одеть рясу? Нет, пьяница в любой одежде останется пьяницей, вор — вором, нахал — нахалом, а развратник — развратником. Я вам больше скажу: под монашеской рясой страсть разгорается с новой силой. Скрывай их, не скрывай, но рано или поздно чей-нибудь пример напоминает о них, праздность возродит их к жизни, а случай заставит проявиться. Разве есть средство им противиться?

Трезво оценив все разнообразные виды этих пресмыкающихся, копошащихся на поверхности земли и известных под общим названием «монахи», им следует отвести место среди врагов общества. Они не способны к порядочности, присущей честным людям, они уклоняются от ее настоятельных требований и скрываются в монастыре, служащем прибежищем их порочных наклонностей.

Их можно сравнить с божьей карой, с тучей саранчи, падающей на землю, грызущей, поедающей, опустошающей и оставляющей на своем пути голые поля, или с полчищами варваров, вылезших из своих болот, чтобы опустошить Европу.

Даже между собой они непрестанно плетут интриги, ненавидя и презирая друг друга, и единственное, что их объединяет — это их порочные наклонности. Раздираемые собственными войнами, они забывают о них, только если им грозит что-то извне, но без этого заговорщиков и заговоров в монастырях обычно столько же, сколько и самих монахов. Они суетятся, сражаются и убивают независимо от того, идет ли речь об очередной атаке на внешний мир, посягательстве на кошельки верующих или изобретении каких-то новых способов суеверия, — для всего используется тот же воодушевляющий ум и воспламеняющее усердие. Подчиняясь приказам своих начальников, они покорно выстраиваются под их знаменами, поднимаются на кафедры, молятся, наставляют, убеждают, увлекают за собой слабоумный народ, который безропотно потворствует их капризам и принимает их как руководство к действию.

Добавлю к этой похвале стихи, продиктованные здравым смыслом и подтвержденные опытом.

Tolle autem lucrum,

Superos et iacra negabunt,

Ergo sibi nan Caelestis haec turba ministrat:

Utilitas facit esse Decs, qua nempe remota,

Templa ruent, nee erunt arae, nee Jupiter ullus[5].

Из всего того, что я узнал о святых отцах, пока жил в доме Амбруаза, особенно после подглядывания за игрищами Поликарпа и Туанетты, я сделал приятные выводы о жизни монахов. Я полагал, что одевая монашескую рясу, монах получает свободный доступ в храм наслаждений. В своих фантазиях я уже упивался соблазнительнейшими картинами. Отныне не надо будет разменивать свои таланты на какую-нибудь Туанетту. Отныне, куда бы ни занесла судьба отца Сатюрнена, ему покорятся самые прекрасные женщины, внимательнейшим образом предупреждающие его желания и вознаграждающие его доброту самыми пылкими и трепетными знаками благодарности. Поэтому вы понимаете, что при таком представлении я с радостью принял монашеское одеяние, которым отец приор, с самого начала отнесшийся ко мне с истинно отеческой привязанностью, удостоил меня на следующий день после моего прибытия.

С помощью кюре, который на самом деле совсем не знал меня, я уже довольно неплохо поднаторел в латыни, поэтому мог с честью исполнять роль послушника. Меня похвалили за некоторые довольно лестные умения. Получил ли я что-нибудь благодаря этому? Увы, нет! В чем они мне поспособствовали? В том, что меня назначили привратником, — прекрасное начало!

Если бы я был настоящим писателем, у меня наверное достало бы мастерства, чтобы подробнейшим образом описать все годы, пока я изучал богословие. Я предстал бы перед читателем сперва послушником, затем простым монахом и, наконец, его преподобием святым отцом. У меня нашлась бы тысяча историй, но красивые истории нравятся нам именно потому, что увлекают нас. А я не нахожу интересным рассказывать о повседневном монашеском житье, спорить с общепринятыми представлениями, взывать к здравому смыслу, тем более, что я рискую запутаться в аргументах и незначительных различиях. Увольте меня от этого!

Однако я считаю, что не могу совершенно обойти вниманием огромный промежуток времени, не остановившись поподробнее на некоторых своих любовных похождениях.

Несколько лет пребывания в монастыре разрушили те надежды, которые я питал при поступлении туда. К своему величайшему огорчению, я узнал, что, если монахам, облаченным саном доступно наслаждение, это отнюдь не означает, что оно дозволено любому юноше, только что принявшему постриг. Все это время я разрывался между сожалением, что добровольно лишил себя преимуществ, на которые рассчитывал в монастыре, и желанием принять сан, что виделось мне концом суровых будней и началом вечного праздника, наполненного каждодневными наслаждениями. Меня утешало только ласковое отношение ко мне приора, считавшего своим долгом всеми возможными способами выказать мне свое расположение и сгладить враждебность со стороны других учеников. Те ненавидели меня якобы за мое низкое происхождение сына садовника, а на самом деле за явное превосходство в учебе.

Тем не менее частое порицание моего происхождения привело к тому, что я стал частенько вспоминать дом ненавистного Амбруаза. Правда, Туанетта отныне была для меня недоступна. Не то чтобы я охладел к ней, просто она была окружена их преподобиями, и вряд ли проявила бы интерес к простому послушнику?

А дом Амбруаза я вспоминал совсем по другой, более важной причине: я потерял Сюзон. Моя дорогая сестра исчезла из дома мадам д’Инвилль через несколько дней после моего отъезда в монастырь целестинцев, и о ней не было никаких известий. Эта утрата глубоко потрясла меня. Я по-настоящему любил Сюзон. Мне влекло к ней чувство гораздо более сильное, чем обычное плотское желание, а моя изоляция от внешнего мира только обострила боль потери. Все воспоминания о наших непринужденных беседах, о первых любовных порывах в наших невинных сердцах лишь еще больше удручали меня. Если бы можно было переписать заново приятные воспоминания, как бы дорого я заплатил, чтобы вычеркнуть из памяти эту девушку, будившую во мне любовь! Ибо раз нет предмета любви — нет и боли.

Должно быть кого-то тронет мое горе и он спросит: «Чем же вы занимались, бедняга Сатюрнен?» Увы, я онанировал. Забавы с собственным хуем стали единственным, что позволяло мне забыть свои горести и печали.

Однажды, примостившись в укромном местечке, я, как обычно, занялся любимым делом, и, будучи уверен, что совершенно скрыт от посторонних глаз, целиком погрузился в сладостные мечты, которые мне позволяло уединение. Однако я не заметил одного плутоватого монаха, который все-таки за мной подглядывал. А надо сказать, что этот мошенник не был из числа моих друзей, напротив, он принадлежал к тем, кто подчеркнуто держался как можно дальше от меня. Он возник передо мной столь внезапно, что я так и замер, открытый его злорадным взорам. Я решил, что мне конец, ибо он не упустит случая ославить меня на весь монастырь, а повадка, с которой он атаковал меня, не оставляла ни малейшей надежды с ним договориться.

— Так-так, брат Сатюрнен! — произнес он, подняв глаза к небу и скрестив руки на груди. — Никак не ожидал от вас подобного! Вы, краса и гордость нашего монастыря, знамя теологии…

— Какого черта! — внезапно прервал я его иронический монолог. — Вы застукали меня за онанизмом? Ну так давайте, кричите об этом на весь монастырь! Не сомневаюсь, вы только того и ждете! — и продолжив свое занятие, я добавил: — веселитесь, делайте, что хотите, жду вас после десятого спуска.

— Ну что вы, брат Сатюрнен, — все так же хладнокровно заметил он, — то, что я вам сказал, сказано для вашего же блага. К чему вам заниматься онанизмом, словно какому-нибудь мошеннику? У нас довольно послушников — вот занятие для достойных людей.

— К каковым вы, несомненно, относите себя, — ответил я. — Послушайте-ка, отец Андре, меня утомили ваши разглагольствования, а ваши советы раздражают меня так же, как и ваши похвалы. Говорите, что хотели, и убирайтесь отсюда, иначе я…

Пылкость моих слов преобразила его серьезный вид. Он расхохотался и взял меня за руку:

— Надо же, брат мой, а я и не думал, что ты такой живчик, — сказал он. — Жаль, что тебе так долго приходилось забавляться в одиночку. То, что я вижу перед собой, достойно лучшей участи. Но пора бы тебе прекратить свой пост, я могу угостить тебя кое-чем повкуснее.

Эти слова меня обезоружили. Слова отца Андре звучали искренне, и я в волнении протянул ему руку.

— Хоть и не вижу смысла вам не доверять, — сказал я, — я согласен на ваше предложение.

— По рукам, — повторил он. — Сегодня в полночь я приду к вам в комнату. А пока застегните штаны и не стреляйте из вашей пушки по воробьям. Она вам пригодится сегодня ночью. Большего пока сказать не могу, поэтому оставляю вас. Только уходите не сразу после меня, не стоит, чтобы нас видели вместе. Наша встреча может породить ненужные слухи. До скорого.

Отец Андре ушел, а я погрузился в размышления. Неужели конец онанизму? Озадаченный странным обещанием, я думал о нем, ничего не понимая. Чем же он собирался угощать меня? Если он имел в виду кого-то из послушников, клянусь честью, он может оставить его себе, эта дичь не для меня.

Пусть я самый последний дурак, но ничего приятного в этом не вижу.

Скажи, дорогой читатель, неужели ты умнее, нежели был тогда я? Да, скажешь ты! И вовсе это не плохой кусок. Предубеждения — это дикость, и от них следует избавляться. Обычно происходит так: мальчика предлагают в качестве угощения тому, кто не считает его аппетитным, тот случайно пробует и находит блюдо изысканным.

Есть ли что-нибудь очаровательнее красивого мальчика с белоснежной кожей, округлыми плечами, водопадом волос, упругими, круглыми ягодицами, анусом совершенной овальной формы, узким, упругим, чистым и гладким? Это вам не дырищи в ползада, в которую чуть ли не проваливаешься, как в выгребную яму. Такого добра и задаром не надо!

О, я уже вижу желчных критиков, которые ехидно обвиняют меня в непостоянстве — мол вчера я воспевал пизду, а сегодня пою хвалу жопе. Так знай же, дурак, что я все испытал на собственном опыте, ибо наслаждение можно получить многими способами. Я же неприхотлив, и если есть рядом со мной женщина, я с удовольствием ее выебу. Но если передо мной прекрасный мальчик, неужели я пну его в прелестную попку? Нет, я лучше вставлю в нее свой хуй. Вспомните-ка школы знаменитых греческих мудрецов, да что там, загляните в современные школы, воспитавшие всех знаменитых умов нашего времени — там вас научат жизни. Но бьет полночь и скоро за мной придет мой монах. Вот я уже слышу стук в дверь. Ну что ж, продолжим.

— Я к вашим услугам, святой отец. Но, куда, черт побери, вы меня ведете?

— В церковь!

— Вы смеетесь надо мной?

— Что может быть лучше молитвы?

— Благодарю покорно! Ночью вы надо мной не властны, всему свое время, я отправляюсь спать.

— Нет уж, пойдемте-ка со мной! Вы разве не видите, что я поднимаюсь на хоры! Поднимайтесь, мы пришли.

Знаете, что я обнаружил на тех хорах? Стол, обильно уставленный мясными кушаньями и сладостной для взора пирамидой бутылок! А также трех монахов, трех послушников и девицу восемнадцати лет, показавшуюся мне ангельски прекрасной. Я покорился своему проводнику. Предводителем этого веселого собрания являлся отец Казимир.

— Добро пожаловать, отец Сатюрнен, — весело обратился он ко мне. — Отец Андре поручился мне за вас. Несколько слов о том, как мы здесь живем: ебемся, едим, веселимся и пьем — таковы наши занятия. Чувствуете ли вы расположение к подобному образу жизни?

— О, боже, да! — воскликнул я, — вы увидите, ваше преподобие, что я не бесполезен для общества. И если не требуется ничего иного, кроме того, о чем вы только что сказали, предамся этому столь же ревностно, не отставая от остальных, — я повернулся ко всей честной компании, — не преуменьшая при этом заслуг вашего преподобия.

— Что ж, тогда вы наш человек, — сказал отец Казимир. — Присаживайтесь здесь, между этой очаровательной крошкой и мной. Итак, откупорим бутылки в честь нового святого отца! Ваше здоровье!

И мы начали пить. А пока мы опустошаем наши бутылки, чтобы читателю было чем заняться, почитайте-ка вот что:

Отец Казимир был среднего роста, смуглолиц, с брюшком прелата. Не того прелата, что по словам Жана де Лафонтена, являющегося проклятием Божьим, лицом худощавого, телом тщедушного и страдающего бессонницей, — а настоящего наломана, круглого, с большим животом любителя покушать. А его похотливые дикие глазки, оживлявшиеся исключительно при виде красивых мальчиков, казалось могли выебать вас. Когда сей бугр входил в период спаривания, он бил копытом. Его страсть к противоестественному наслаждению была столь велика, что даже савояры шарахались от него. Однако он с ловкостью заправского птицелова всегда ловил нужных ему птичек. Он был модным, хотя и бездарным писателем, острословом, язвительным критиком и безвкусным льстецом. Его комплименты всегда были слишком тяжеловесны, а иронические замечания слишком грубы. Его имя стало известным благодаря нескольким сочинениям, хотя те, кто поносил потом эти произведения сделали себе славу куда лучше. Тем не менее сомнительный успех его брошюр примирил его с беспорядочными нападками, которые сыпались на него от недовольных авторов, которых он злобно критиковал когда-то сам. Следует, однако, заметить, что эти авторы имели все основания пасть жертвами своего же гнева, поскольку, хотя критические статьи выходили под его именем, несчастному святому отцу часто приходилось прикрывать этим именем находившихся под его опекой молодых людей. Он тщательно взращивал юные таланты, знакомил их с предметом, распределял материал, просматривал готовые произведения, отдавал их в печать и вкушал плоды, каковые, правда, иногда оказывались весьма горькими. Однако это не так уж сильно расстраивало его, ибо подобно скряге, открывающему свои сундуки и упивающемуся при этом порицанием окружающих, он довольствовался насмешками, которые вызывал у публики за счет авторов, издевавшихся над ним в своем кругу.

Литературные занятия отца Казимира грозили стать препятствием для его сладострастной натуры, если бы он не нашел средство удовлетворять себя, не выходя из кабинета. Средство сие заключалось в том, что он удовлетворял свои потребности с помощью тех же юнцов, что создавали для него его произведения. Если мальчик был услужлив и доставлял отцу удовольствие, тот в качестве награды предлагал ему свою племянницу, и сия любезная девица весьма охотно расплачивалась по счетам своего дорогого дядюшки. Среди прочих свои услуги оказывал отцу и монастырский привратник, и так же в свою очередь имел право на вино, мясо и вышеупомянутую племянницу. А хоры предпочли всем другим местам для проведения собраний, потому что, как мне сказал отец Казимир, никому и в голову не придет разыскивать нас в церкви. С другой стороны мы все слишком заняты, чтобы участвовать в регулярных обязательных мессах, и подобная набожность затыкает рты болтунам.

Несмотря на заботу, которой отец Казимир окружил своих учеников, пестуя их таланты, он постоянно терял кого-нибудь из них. Честно говоря, многие из них, вспоминая о своих обязанностях, вместо того чтобы испытывать признательность, платили ему черной неблагодарностью. Эти дезертиры использовали против святого отца оружие, которое он же сам обучил их применять против других. К примеру один из них состряпал на него сей сонет, который следует сохранить для будущего потомства наряду со знаменитым сонетом Дебарро.

СОНЕТ

Дом Апсеон, чей хуй похож на штырь,

Устал однажды понапрасну петушиться.

И он, тайком покинув монастырь,

Пошел в бордель, чтоб пошалить с девицей.

Сей бугр мошенник был первостатейный:

Пять-шесть толчков — и он уже готов.

И вот, под юбку к шлюхе влез без промедлений.

Решив не тратить зря ни сил ни слов.

Но девка возмутилась: «Куда нам торопиться?!

А как же на любовном ложе повозиться?

Давай-ка я возьму твой посох в рот…»

Монах от страху еле-еле

Унес свой зад из этого борделя

И с горя двух послушников уёб.

Я не смог бы придумать лучшей концовки, а посему откладываю перо: любые попытки лишь испортят мое описание.

Племянница отца Казимира, по имени Марианна, была невысокой брюнеткой с игривым нравом. На первый взгляд она не казалась красавицей, но после пристального осмотра вполне удовлетворяла. Пусть ее грудь была не так уж бела и упруга, но она знала, как показать ее в самом выгодном свете, так что даже самые совершенные сиськи какой-нибудь записной красотки не могли бы выглядеть лучше. Ее черные глаза были маленькими, зато в них полыхал любовный огонь. Она бросала на вас взоры, казалось бы, совершенно безразличные, а на самом деле являвшиеся самым изысканным кокетством. Ее слишком большой рот был тем не менее прекрасно очерчен, и она много смеялась, не упуская случая показать красивые зубы. Она охотно демонстрировала свои прелести, тем более что они были исследованы еще не всеми. Марианна очаровывала живостью и остроумием своих проказ, одним словом, у нее было все, чтобы с ней можно было провести день, не замечая, как он переходит в ночь.

Усевшись рядом с этой милашкой, я вскоре ощутил знакомый жар, впервые охвативший мои чресла, когда я подглядывал за Туанеттой и отцом Поликарпом. За время своего долгого воздержания я воспитал в себе, если можно так сказать, вторую натуру, чувствительную, пылкую и остроумную. В предверии наслаждения я вдруг снова ощутил себя живым. Я посмотрел на свою соседку, чей задорный и покладистый вид давал мне надежду, что она удовлетворит все мои желания, стоит мне только сказать ей о них. Я прекрасно понимал, что это было не более чем желание выебать весталку, каковой она выглядела среди этой своры монахов, но мысль о том, что она готова ответить мне взаимностью, буквально заполняла меня счастьем. Я так боялся, что девушка ускользнет от меня, предпочтет другого, что никак не мог сообразить, как же подать ей знак, сказать, чего я хочу. Я положил руку на ее бедро, прижал его к своей ноге и погладил, забираясь к ней под юбку. Поняв, что девица не имеет ничего против, я дотронулся до заветного местечка и затрепетал. Я так долго был лишен этой радости, что прикосновение заставило меня затрепетать от желания, что не ускользнуло от внимания всей компании.

— Смелее, отец Сатюрнен, — закричали мне. — Вы у цели!

Я почти смутился от этих возгласов, и наверняка показал бы себя полным дураком, если бы Марианна не одарила бы меня вдруг поцелуем и не принялась расстегивать мои штаны, обняв другой рукой за шею. Когда она извлекла мой член, он уже стоял.

— Ах, святые отцы! — восторженно воскликнула она, обращаясь к остальным монахам и демонстрируя им мой хуй, гордо вздымавшийся над столом на полфута. — Видали вы когда-нибудь этакую красоту? Да у вас у всех по сравнению с ним просто стручки!

За столом восхищенно загоготали, и каждый поздравил Марианну с ожидавшим ее наслаждением. Она выглядела весьма довольной. Тогда отец Казимир сделал знак, призывавший к молчанию, и в свою очередь поздравив свою племянницу с только что сделанным ею открытием, обратился ко мне:

— Отец Сатюрнен, вы можете располагать Марианной по своему усмотрению. Я может и порадовался бы, если бы вы ее не захотели, но ваши желания столь очевидны, что я ничего не могу с этим поделать. Вы скоро в полной мере насладитесь ее нежной кожей, упругими грудками и очаровательной пизденкой. Она подарит вам все мыслимые наслаждения. Но я предоставлю вам ее, если вы заплатите мне за нее ту же цену, что и остальные святые отцы.

— О, я готов! — отвечал я, пьяный от любви. — Я отдам что угодно! Что вам надо? Моя кровь? Нет? Что же тогда?

— Ваша задница.

— Задница?! Но что, черт возьми, вы собираетесь с ней делать?

— А вот это уж мое дело, — отвечал отец Казимир.

Желание поскорее вставить Марианне затмило мой разум, и я без особых колебаний принят условия святого отца. Я считал себя обязанным выебать эту красотку, а мой бугр — выебать меня. Девица улеглась на широкую скамью, служившую ложем, я взобрался на нее, а позади меня пристроился ее дядя. Когда он вставил мне, я почувствовал боль, но утешился мыслью, что хоть он и порвал меня, я сделал то же самое с пиздой его племянницы, не выдержавшей толщины моего хуя. Пожалуй, мой анус пострадал даже меньше от хуя ее дядюшки, что сильно смягчило мою потерю.

Как только трудности вхождения с обеих сторон были преодолены, мы обнаружили, что наши пути усыпаны розами. Несколько раз я кончал, но отец Казимир не давал мне остановиться, его член в моем заду вновь возвращал меня к жизни, повышая тем самым мою ценность. Так я толкался сам и ощущал толчки, которые эхом отдавались в пизде племянницы. То неподвижная, то яростная, Марианна умирала, воскресала, подавалась мне навстречу, кусала и сжимала меня в конвульсиях, передавая их мне и поражая все собрание.

Вскоре утомленный и довольный отец Казимир оставил нас продолжать одних. Удивленный упорной битвой, стоившей столько крови обеим сторонам, он присоединил свое восхищение к восторгам всей компании, которая, сгрудившись вокруг нас, в почтительном молчании ожидала исхода боя. Я злился, что Марианна осмелилась сопротивляться мне, не кончавшему больше восьми лет, мне, собравшему в этот момент все свои желания и силы, которые я смог скопить за столь долгий срок. Она, в свою очередь, была удивлена, обнаружив монаха, без малейших колебаний противостоящего ее усилиям, она, без труда одерживавшая верх над самыми похотливыми членами компании. Сперма и кровь, смешавшись, хлынули по нашим бедрам, от чего мы лишь еще больше возбудились. Мы спустили уже четыре раза, когда я заметил, что Марианна закрыла глаза, откинула голову и, раскинув руки, недвижно ожидала, когда с пятым спуском я нанесу ей последний удар. Ей не пришлось ждать долго: она его получила и, насладившись им в полной мере несколько минут, высвободилась наконец из моих объятий и признала свое поражение, необычайно довольная моей победой над ней. Я наполнил до краев вином два бокала, передал один Марианне, и мы чокнулись, чтобы отпраздновать наш союз.

По окончании битвы все расселись по своим местам; я оказался между дядюшкой и племянницей, став объектом их ласк. Она положила руку мне на член, а он стал теребить мои ягодицы. Вскоре воздаваемые нам похвалы сменились более спокойной беседой. И отец Казимир предложил обсудить бугровство. Он сам первый бросился на его защиту, словно трепетный отец, защищающий свое дорогое дитя. Похоже он превосходно владел этим предметом, изучив его досконально. Он рассказал нам обо всех знаменитых буграх, начиная с Адама и кончая отцами иезуитами: здесь были и философы, и папы, и императоры, и кардиналы. Каждому он воздал должное, а под конец заметил, как несправедливы и слепы те, кто выступает против общепринятого наслаждения, коему предаются все великие, все гении. Потом он вернулся к событиям в Содоме и заявил, что сие знаменательное событие было неверно трактовано, и, внезапно поддавшись порыву, закончил свою хвалебную речь следующими виршами:

Молчите вы, несчастные ханжи,

Ведь только дураки поверят вашей лжи.

Но не касайтесь древности седой.

Подобные червям ничтожным

Лишь издеваться вы способны

Над тем что истинно и вечной красотой.

Ведь не случайною была Содома гибель,

Что на века поэтов вдохновила.

Ты поражен святым огнем небесным,

Содом, я буду соблюдать твои заветы!

Рассуждения святого отца вызвали заслуженные аплодисменты, так как он нисколько не сомневался, что порадует присутствующих, обсуждая вопрос, столь для них приятный. После чего мы еблись и в пизду, и в жопы, выпивали, веселились и разошлись, взяв друг с друга обещание вновь встретиться через неделю, поскольку эти сборища проводились не каждый день — скромных доходов отца Казимира не хватало. Мы с Марианной расстались лучшими друзьями.

А вскоре случилась беда — бедная девочка поняла, как опасно иметь со мной дело: ее поясок сделался ей тесен, что снискало мне еще большую славу. Отец Казимир позаботился о сохранении тайны. Надо отдать должное, он целиком взял на себя риск тех опасностей, которым подвергал свою дорогую племянницу. Она с честью вышла из них, и все получилось бы как нельзя лучше, если бы эта неожиданная беременность не нарушила ритуал наших ночных сборищ. Из-за этого мне пришлось последовать примеру отца Казимира, и я стал грозой послушнических афедронов. Однако через некоторое время вернулся к своим старым привычкам, и наслаждения в пизде вновь стали мне слаще, нежели в заднице.

Несколько дней спустя после моего дебюта на ночной мессе настоятель пригласил меня отобедать в его апартаментах. Я явился на обед и обнаружил там несколько старых знакомых, принявших меня, по примеру настоятеля, столь радушно, что я не знал, что и думать. Мы уселись за стол и воздали должное кухне приора. Когда отменное вино, собственноручно выбранное его преподобием, придало беседе непринужденность, я с изумлением услышал, как мои начальники, нимало не смущаясь, произносят слова «бордель» и «сперма» с легкостью, которой я никак не ожидал от людей, скрывавшихся обычно под маской сдержанности. Заметив мое удивление, настоятель сказал:

— Отец Сатюрнен, мы больше не церемонимся с вами, поскольку для вас настало время отбросить в нашем присутствии всякий стыд. Да, сын мой, теперь, когда вы получили сан священника, это звание уравнивает вас с нами. И я обязан посвятить вас в важнейшие секреты, до сего дня от вас сокрытые, ибо было бы опасно посвящать в них людей неопытных, способных выдать наши тайны, должные храниться в полном молчании. Именно для того, чтобы выполнить эту обязанность, я и пригласил вас сегодня сюда.

Подобное начало позволило мне сосредоточиться и приготовиться внимательно выслушать то, о чем собирался рассказать приор. Он продолжил свою речь:

— Я считаю, что вы не относитесь к тем слабоумным, что краснеют, услышав бранное слово. Вы знакомы с законами природы и понимаете, что ебаться так же свойственно человеку, как пить и есть. Мы монахи, но при поступлении в монастырь нам не отрезали член с яйцами. Глупость наших основателей и человеческая жестокость пытаются запретить нам отправление естественных надобностей; но запреты лишь возбуждают наши желания.

Как, скажите, усмирить тот пламень, который зажгла в наших сердцах сама природа? Неужели ради того, чтобы возбудить сострадание верующих, надо онанировать на улицах и перекрестках? Неужели в угоду их бредням нам суждено сгорать в этом пламени, погасить которое может лишь смерть? Нет, и насколько это возможно, мы постарались выбрать золотую середину между строгостью, предписанной нам самим званием монаха, и зовом природы. Эта середина заключается в обеспечении монахов всем необходимым в пределах наших монастырей, сохраняя вне их привычную суровость. Для этой цели в монастырях с просвещенным управлением имеется некоторое количество женщин, с которыми можно облегчиться от вожделения, каковое есть Адамово наследие. В их объятиях забываешь тяготы покаяния.

— Вы поражаете меня, ваше преподобие, — пробормотал я. — Как было бы замечательно, если бы такое прекрасное правило распространяло свою мудрость и на нас!

Все гости расхохотались. На это восклицание настоятель отвечал:

— Неужели, сын мой, вы считаете нас глупее других? Нет, мы не таковы. Знайте же, что и у нас здесь есть место, в котором, хвала Небесам, нам не отказывают в подобной помощи.

— Здесь? — удивился я. — Отец мой, а вы не боитесь, что о нем узнают?

— Нет-нет, — успокоил он, — это абсолютно невозможно! Помните небольшой уголок, расположенный между библиотекой и старой часовней, куда никто никогда не заходит, и высокой стеной со стороны сада? Территория нашего монастыря слишком обширна, чтобы кто-нибудь обнаружил это место. Мы обезопасились со всех сторон, и, если уж у вас, проживающего здесь более девяти лет, не возникло на сей счет ни единого подозрения, как же об этом могли бы узнать посторонние?

— О! — обрадовался я. — Но когда же мне позволят отправиться с вами, дабы утешить этих очаровательных затворниц?

— Утешение им не запрещено, — ответил, смеясь, настоятель, — и теперь вы имеете право дать им его, поскольку, для еще большей безопасности, мы принимаем в наше общество, как я уже сказал, только тех, в чьих собственных интересах хранить молчание, то есть получивших сан священника. Теперь и вы в их числе. Можете отправляться туда, как только пожелаете.

— Как только пожелаю! — вскричал я. — Отец мой, я прошу вас прямо сейчас выполнить свое обещание!

— Прямо сейчас нельзя, — ответил он, — следует дождаться до вечера. В назначенный час одолеваемые заботами братья придут сюда, чтобы пойти в купель, а именно так мы называем жилище наших сестер. Ключей никому не доверяют; их всего два, и их берегут как зеницу ока. Один держит наш эконом, другой хранится у меня. Но это еще не все, отец Сатюрнен, — продолжал настоятель, — ваше удивление по поводу нашей купели, не идет ни в какое сравнение с потрясением, которое охватит вас в связи с некой информацией, которая до сего момента была для вас тайной. Вы не сын Амбруаза.

Это известие так сильно потрясло меня, что я замер, словно громом пораженный.

— Да, — продолжал настоятель, — ни Амбруаз, ни Туанетта не являются вашими родителями, ваше происхождение — более высокое. Наша купель была свидетельницей вашего рождения, вас произвела на свет одна из наших сестер.

И он рассказал мне историю, которую я уже поведал вам вначале.

— Отец мой, — сказал я, оправившись от изумления, — но почему вы раскрываете мне эту тайну лишь сейчас? Признаться, в глубине души у меня всегда было ощущение, что тайма моего рождения когда-нибудь прояснится, и ощущение это подсказывало мне, что я не сын садовника. Но прежде чем радоваться выяснившимся обстоятельствам, позвольте спросить, почему до сих пор никто не сказал мне об этом? Почему, если моя мать жива, я был лишен счастья броситься в ее объятиях? Вы опасались, как бы я не выдал секрет, сохранить который было в моих интересах?

— Отец Сатюрнен, — смущенно ответил настоятель, — ваши упреки справедливы, но постарайтесь понять, что вам запрещалось пользоваться нашей купелью не из-за чьей-то неприязни. Нашей любви к вам, знаки которой мы всячески выказывали, долгое время противостояли строгие правила. Но, в конце концов, по существующему здесь порядку настало время удовлетворить ваши жалобы. В скором времени вы получите то, о чем мечтали: обнимете вашу мать, она еще жива. И хотя вы были лишены подобного удовольствия раньше, не считайте это время потерянным, вскоре вы его наверстаете.

— Ах! — воскликнул я. — Как же мне не терпится поскорее очутиться в ее объятиях!

— Потерпите, — сказал настоятель, — ждать осталось недолго, всего несколько часов. Солнце уже садится, заветный час рано или поздно пробьет. Мы будем ужинать в купели, там вас уже ждут. Покажитесь для вида в столовой, а затем приходите сюда.

На самом деле, мне не терпелось очутиться в купели не только из-за встречи со своей матерью. Надежда отведать там все мыслимые плотские наслаждения в объятиях какой-нибудь покорной моим желаниям прелестницы наполняла меня таким безграничным счастьем, что все усилия воображения казались мне жалкими.

«Вот, наконец-то я дождался! — говорил я себе. — Счастливчик Сатюрнен, жалеешь ли ты о своей судьбе? На каком жизненном этапе узнал бы ты о том, о чем поведали тебе сегодня? Станешь ли ты сожалеть о днях, проведенных в печали, если в будущем все твои мечты обещают воплотиться в жизнь?!»

Настало время ужина, и я вернулся к настоятелю. У него собралось пять или шесть монахов, и в глубоком молчании мы прошествовали к тем древним стенам, что закрывали с одной из сторон вход в купель. Не зажигая света, мы спустились в склеп: его ужасный вид, казалось, умело подготавливал к тому блаженству, что вскоре должно было на нас снизойти. Склеп, который мы проходили, держась за натянутую вдоль стены веревку, вывел нас к освещенной лампой лестнице. В конце лестницы оказалась дверь, отворив которую мы попали в элегантно обставленную залу, где вдоль стен стояло несколько удобных кроватей, предназначенных для любовных поединков.

Нас ожидала великолепная еда. Еще никого не было, но как только настоятель позвонил в колокольчик, явилась старая кухарка и тут же привела сестер. Их было шестеро, и все они показались мне красавицами. Женщины бросились в объятия монахов, а я остался в одиночестве. Меня, признаться, немало огорчило такое безразличие, особенно потому, что я воображал, будто все эти девицы кинутся наперебой осыпать нового брата своими ласками. Однако вскоре и я был вознагражден с лихвой.

В купели пища выгодно отличалась от стола на мессах отца Казимира. Ничего постного, изобилие самых отменных, изысканно сервированных мясных блюд. Мы сели за стол, каждый со своей красоткой. Все ели, пили, обнимались, целовались и произносили непристойности столь непринужденно, словно присутствовали на наших сборищах на хорах.

У меня аппетита не было, надо мной подшучивали, я слабо отмахивался, озабоченный мыслями о матери, а еще больше — желанием поупражняться с кем-нибудь из наших сестер. Я высматривал ту, чей возраст позволял бы мне считаться ее сыном, но все сестры были молоды и свежи, и это наводило на мысль, что ни одна из этих женщин не могла произвести меня на свет.

Занятые своими святыми отцами, красотки все-таки не упускали случая бросить на меня взгляд, страстность которого только подтверждала мои предположения. Я наивно полагал, что узнаю мать по уважению и нежности, внушенными мне природой по отношению к ней. Но сердце в равной мере реагировало на всех девиц сразу, а хуй вставал в честь каждой из них.

Мое беспокойство веселило всю компанию. Когда все насытились, было предложено поебаться, чтобы сделать перерыв между переменами блюд. В тот же миг я увидел, как глаза наших прелестниц вспыхнули огнем. Поскольку я был новеньким, было решено предоставить мне право открыть бал.

— Вот что, отец Сатюрнен, — сказал мне настоятель, — идите, друг мой, попробуйте свои силы с вашей соседкой, сестрой Габриэль.

Я уже успел с ней познакомиться: мы обменялись страстными поцелуями, а ее рука прогулялась по моему паху. Хотя она выглядела самой старшей из всей компании, я счел ее достаточно очаровательной, чтобы не завидовать участи остальных. Это была высокая блондинка, в которой не наблюдалось никаких изъянов, кроме разве что легкой полноты. У нее была белоснежная кожа, самая очаровательная в мире головка, большие голубые глаза с красивым разрезом. Страсть делала их томными и нежными, но в наслаждении они сверкали и искрились. Прибавьте упругую и приятно полную грудь, выступавшую из корсета ровными холмами. Жар и колыхание этой груди были приятны глазу, когда вы удостаивали ее взглядом, и воспламеняли, когда вы до нее дотрагивались.

Призыв настоятеля лишь подтвердил мои желания, которые Габриэль уже возбудила и была готова самым галантным образом удовлетворить.

— Иди ко мне, мой повелитель, — сказала она, — иди же, я хочу увидеть, как ты потеряешь свою девственность в том месте, где некогда обрел жизнь.

Я потрясенно замер. За это время я отнюдь не стал более целомудренным, но зато узнал у монахов нечто, не позволявшее мне делать с Габриэль то, что я некогда проделывал с Туанеттой. Хотя я был полностью готов к ебле, я отступил, ибо остатки стыда удержали меня на краю пучины.

— О Небеса! — воскликнула Габриэль, вскакивая. — Неужели это мой сын? Могла ли я произвести на свет подобного труса? Неужели ты боишься выебать собственную мать?

— Дорогая Габриэль, — сказал я, обнимая ее, — довольствуйтесь сыновьей любовью. Если бы вы не были моей матерью, я бы счел за счастье обладать вами, но уважьте слабость, преодолеть которую я не в силах.

Подобная добродетель уважается даже самыми развратными и продажными душами. Мое поведение нашло горячий отклик среди монахов. Они признали, что были неправы, желая сделать мне подобный сюрприз. Но среди них нашелся один развратник, решивший, что меня нужно наставить на путь истинный.

— Бедный дурачок, — сказал он, — что ж, я вижу, ты настолько прост, что пугаешься даже столь незначительного поступка! Давай-ка начистоту, вот скажи мне, что такое по-твоему ебля? Совокупление мужчины и женщины. Это совокупление или естественно, или противоестественно. Оно естественно, когда два пола имеют в душе неосознанную необоримую склонность, притягивающую их друг к другу. Следовательно, в намерения природы входит удовлетворить эту склонность, доказательством чему является Святое Писание: ибо что сказал нашим прародителям Господь? — плодитесь и размножайтесь. Их было только двое, как же, по представлениям Господа, они должны были размножаться? II хватило бы одного Адама, чтобы населить целую землю? Однако у Адама родились дочери, и он их еб. У Евы были сыновья, они занимались с ней тем же, чем их отец занимался с их сестрами и чем все они занимались между собой, когда предоставлялась такая возможность.

Теперь рассмотрим Потоп. На земле не осталось никого, кроме Ноя и его семьи, и, если они хотели вновь заселить землю, не оставалось ничего другого, как братьям спать с сестрами, сыновьям с матерью, а отцу с дочерями. Идем дальше. Лот бежал из Содома; его дочери, находившиеся под неусыпным оком Создателя и только что узревшие, как их мать, эта достойная женщина, превратилась в соляной столб, поплатившись за свое любопытство, в горе восклицают: «Увы, вскоре умрет и этот мир!» И они сочли бы себя преступницами в глазах Господа, если бы не трудились изо всех сил, дабы восстановить все, что было разрушено Небесным огнем. Да и сам Лот постиг эту истину, способствуя ей по мере сил.

Такова природа в ее первозданной простоте: люди, подчиняясь ее законам, считали необходимостью исполнять их как свой первейший долг. Но вскоре, развращенные собственными страстями, они позабыли волю своей нежной матери и, не желая жить по утвержденным ею правилам, извратили их, разделив на порок и добродетель. Они придумали законы, способствовавшие увеличению числа не мнимых добродетелей, а мнимых пороков. Законы породили предубеждения, и эти предубеждения, принятые дураками и освистанные мудрецами, укреплялись год от года. Вот и получилось, что эти глупые законодатели, переворачивая законы природы, изменяли и данные нам природой души.

Отныне они определяли наши желания, устанавливали границы, а поскольку они считали, что вкушать любовные наслаждения следует лишь с одной женщиной, выходило, что они ограничивают желания каждого одним-единственным объектом, требуя, чтобы эти желания исполнялись только после соблюдения некоторых формальностей и были всегда одинаковыми. Но они не смогли этого добиться: в глубине наших душ природа восстает против подобной несправедливости. Одним словом, ебля без различий есть божественное предначертание, и она также возвышается над остальными развлечениями, как Небо над землей! Можно ли, не впадая в грех, предпочитать человека Богу? Нет, и еще раз нет, ибо сам святой Павел, выразитель Божественной воли, знавший все законы природы, сказал: «Чем гореть в аду, ебитесь, дети мои, ебитесь!» Правда, дабы никого не оскорбить, он изложил свою мысль несколько иначе и использовал выражение «женитесь», но, в сущности, это одно и то же: женятся лишь затем, чтобы ебаться. Ах, я бы мог говорить об этом до бесконечности, если бы не чувствовал настоятельной потребности незамедлительно последовать совету святого Павла!

Монолог святого отца был встречен веселым смехом, и вот уже бесстыдник встает и, с пенисом в руке, угрожает всем обладательницам пизды, присутствующим здесь.

— Подождите, — сказала сестра по имени Мадлон, — у меня возникла прекрасная идея, как наказать Сатюрнена.

— Что ты придумала? — стали спрашивать со всех сторон.

— Я предлагаю уложить его на кровать, Габриэль пусть ляжет ему на спину, а святой отец, только что выступавший перед нами с пророческой речью, попользуется Габриэль.

Это безумное предложение развеселило всех еще больше. Я сам смеялся вместе со всеми и, скажу честно, согласился с этим предложением лишь при условии, что, пока святой отец будет ебаться у меня на спине, я займусь тем же самым с подательницей этой идеи.

— Прекрасно! — весело воскликнула она. — Согласна, это отличная шутка.

От этой дикой идеи все пришли в бурный восторг. Мы заняли свои места; вообразите, что это было за зрелище. Едва святой отец наносил удар моей матери, как она его тут же удваивала, и ее зад, ударяясь о мой зад, заставлял меня вонзаться в пизду Мадлон, что еще больше веселило зрителей, но не нас, поскольку мы были слишком заняты, чтобы смеяться. Я бы мог отомстить Мадлон, заставив ее выдерживать на себе вес троих человек, но она была так мила, похотлива и трудилась от всего сердца, что я не позволял себе подобные мысли. Я облегчал ее страдания насколько у меня хватало сил, и тем не менее ей приходилось нелегко, но вскоре это лишь увеличило ее наслаждение, ибо, испытав оргазм раньше всех, я замер в неподвижности. Почувствовав это, Габриэль завертела задом с удвоенной силой и сделала для меня то, чего я сам был сделать не в состоянии. Возбудившись, я вновь доставил наслаждение Мадлон, тоже уже кончившей. Наши партнеры присоединились к общему оргазму. Четыре тела превратились в одно, мы умирали и сливались друг с другом.

Похвалы, которые мы снискали, испробовав сей новый способ, лишили покоя остальных монахов и сестер. И вот уже вся компания очертя голову ебется катреном (название, которое мы дали этой позе), а мы подаем им пример. Известно ведь, что самые прекрасные открытия делаются случайно.

Габриэль была очарована этим изобретением и заявила, что получила наслаждение, сравнимое лишь с тем, какое испытала при моем зачатии. Поскольку я был не единственным, кто не знал, как произошло сие знаменательное событие, мы попросили ее об этом рассказать.

— Я расскажу вам, — заявила она, — и с тем большей охотой, что мы с Сатюрненом едва-едва познакомились, и он еще не знает, ни кто я такая, ни как здесь оказалась. Позвольте мне, ваши преподобия, просветить его на сей счет и начать историю немного раньше того дня, о котором вы желаете узнать. Мой друг, — продолжала она, обращаясь ко мне, — ты не сможешь гордиться длинной вереницей знаменитых предков — я никого из них не знала. Я была дочерью женщины, сдававшей напрокат стулья в церкви этого монастыря и, очевидно, сожительствовавшей с кем-нибудь из святых отцов, поскольку она была слишком пылкой и похотливой для того, чтобы своим рождением я была обязана ее мужу-растяпе.

Когда мне было десять лет, во мне взыграла кровь и проявились все наклонности моей матери, и я познала любовь прежде, чем познала самое себя. Я все время была со святыми отцами, которым доставляло огромное удовольствие развивать во мне благоприятные способности. Один молодой монах преподал мне столь чувственные и трогательные уроки, что я чуть было не забросила ради него остальных святых отцов. Но он открыл мне, что могу я заниматься этим и сама. Я уже отблагодарила каждого из тех, кому была хоть чем-нибудь обязана, когда святые отцы сделали мне предложение переселиться в место, где я буду вольна одаривать их столь часто, как захочу. До сих пор я могла заниматься этим лишь тайно, то за алтарем, то в исповедальне, а чаще всего в кельях. Мысль о предстоящей свободе льстила мне, я согласилась с их предложением и попала сюда.

В день моего вступления в купель меня нарядили, словно идущую под венец невесту. Мысль о грядущем счастье придавала выражение безмятежности моему лицу, очаровывавшему всех святых отцов. Все хотели воздать мне должное, и каждый рассчитывал удостоиться славы быть первым. Я уже предвкушала, в какую оргию превратится пиршество по случаю моего бракосочетания со святыми отцами.

— Ваши преподобия, — сказала им я, — вас слишком много, но, похоже, отвага заставляет меня преувеличивать собственные силы, а ведь я могу умереть, ибо вас — два десятка. Силы явно не равны. И потому хочу предложить вам сделку. Давайте разденемся догола, — и, желая преподать пример, я принялась освобождаться от своей одежды: платье, корсет, юбка, рубашка — все слетело в один момент.

Я увидела, что монахи и остальные сестры также разделись. Некоторое время я наслаждалась лицезрением двадцати стоящих елдаков, огромных, длинных, твердых, словно железо, и готовых к бою. Ах, если бы у меня было несколько дырок, чтобы принять их всех разом, я бы это сделала!

— Что ж, — сказала я, — время начинать. Сейчас я лягу на эту кровать и раздвину ноги так, чтобы вы, обхватив хуй рукой, попытались по очереди добраться до меня, ибо сегодня меня получит самый достойный. Проигравшим жалеть не придется, поскольку рядом с собой они найдут пизду, и не одну, в которую смогут излить свой гнев. Вот, господа, что я имею вам предложить.

Ответом на мое предложение были рукоплескания.

Бросили жребий, я распялила свою дырку, и они стали подходить ко мне. Первый, второй, третий, никто не доставал до меня, но каждый сразу же перелезал на моих сестер, заставляющих их всеми возможными способами позабыть о поражении. Подошел четвертый — это были вы, отец настоятель. Ах, вам я отплатила самыми пылкими чувствами, и, если верно, что при взаимном оргазме происходит зачатие, вам следует благодарить тех своих предшественников, что проторили вам дорожку для зачатия Сатюрнена! Да, мой друг, — продолжала она, обращаясь ко мне, — ты имеешь преимущество перед остальными людьми: все могут назвать день своего рождения, но вряд ли кому известен день его зачатия.

Таковы были наши разговоры в купели, таковы были наслаждения, которым мы там предавались. Само собой я был на высоте. Каждую ночь я отправлялся или к настоятелю, или к эконому. Я был неутомим и всегда предводительствовал в компании, был ее душой, находя в этом наслаждение и, разумеется, все остальное. Каждая из женщин, вплоть до прислуживавших там старух, отведали моего хуя.

Тем не менее посреди череды наслаждений я иногда погружался в раздумья, почему все наши сестры довольны своей судьбой. Я не мог понять, как столь пылкие и легкомысленные женщины могли согласиться прожить всю жизнь в подобном уединенном месте и получать наслаждения, купленные вечным рабством. Они же смеялись над моим изумлением и никак не могли понять, как у меня могли возникнуть подобные мысли.

— Ты слишком плохо нас знаешь, — сказала мне как-то одна красотка, бросившаяся в объятия монахов из-за своей распущенности. — Разве не лучше и естественней быть чувственной, а не наоборот?

Я согласился.

— Сможешь ли ты, — продолжала она, — один час в день предаваться скорби, если тебя уверят, что последующий час ты будешь купаться в безграничном счастье?

— Конечно, — ответил я.

— Хорошо, вместо одного часа возьмем один день; из двух дней один будет для печали, один — для удовольствия. Полагаю, ты умен и не станешь отказываться от подобной чести, если тебе ее предлагают. Скажу больше: от этого не отказался бы и самый равнодушный человек, и это: вполне естественно. Наслаждение является главной движущей силой всех человеческих поступков. Оно скрывается под тысячью разных имен, а часто и разных характеров. Женщины похожи характером на мужчин, но их не волнует ощущение победы в любви. Наиболее отстраненные их поступки, самые серьезные их мысли рождаются в этом источнике и всегда несут, хотя и скрытно, отпечаток их происхождения. Природа дала нам желания, гораздо более пылкие, и, следовательно, более сложные для удовлетворения, чем мужчинам. Чтобы обмякнуть, мужчине довольно нескольких ударов, нас же это лишь раззадоривает: сделайте это шесть раз, женщина сдастся лишь после двенадцати. Вот и получается, что лишь в положении, подобном нашему, женщина хотя бы раз в жизни может испытать наслаждение столь же неистовое, как и мужское.

И если ты не считаешь несправедливым заплатить за день радости днем печали, не удивляйся, что две трети моей жизни прошли в тоске, зато оставшаяся треть — в наслаждениях. В этом заключается равенство между нами. Видя нас постоянно занятыми тем, что составляет единственное счастье женщин, неужели ты считаешь, что в это время мы можем думать о том, что страдание властно над нами? Тебе не кажется, что наше положение в тысячу раз счастливее, чем положение женщин, родившихся с наклонностями столь же неистовыми, но затаивших собственные желания глубоко внутри себя? Ты спрашиваешь, нет ли у вас желания вернуться к мирской жизни? Да есть ли у наших сестер время для сожаления? И о чем нам сожалеть? О свободе? Она не столь хороша, когда стеснена разными, пусть даже самыми мягкими, правилами. Разве приятно жить, постоянно терзаясь муками нежеланного целомудрия? Жить, постоянно потворствуя капризам мужчин?

А если женщина сгорает от любви, неизбежное предубеждение покрывает ее позором, лишь только она оказывает первые робкие знаки внимания предмету своей любви. Если она делает любовнику одолжение, тот от нее отказывается. Если она отказывает ему, он теряет к ней интерес. Если она хочет выказать ему свое расположение, если пытается, создавая искусственные препятствия, возбудить его страсть, он избегает ее. Итак, охваченная любовью, но скованная приличиями, женщина видит перед собой два пути, одинаково для нее ужасных. Если она отдается чувству, то может потерять свою добродетель; ее наслаждение всегда будет отравлено опасением, что о ней скажут люди. Если она остается в рамках благопристойности, приходится искать мужа, чтобы он составил ее счастье. Если мужа нет, то по прошествии времени ее прелести увядают, и она умирает девственницей, вдоволь от этого настрадавшись.

Но, допустим, ей удалось выйти замуж. В этом случае ее навсегда связывают с мужчиной, не способным удовлетворить и половины ее желаний, а его ужасный характер постепенно превратит ее жизнь в пытку! Есть ли у нас подобные поводы для опасений? Избавленные от жизненных невзгод, мы только и делаем, что наслаждаемся, знаем о любви лишь приятное, а о горестях — лишь самое деликатное. Все монахи являются нашими любовниками, монастырь для нас — сераль, ежедневно пополняемый новыми обитателями, число которых возрастает лишь для увеличения наших удовольствий. Мы замечаем смену дней лишь благодаря разнообразию приносимых ими развлечений. Эй! Отец Сатюрнен, не считай нас несчастными! Та из нас живет здесь дольше всех, кто не думает о времени, и, дабы избавить тебя от труда искать эту счастливую смертную, уверяю тебя, что это я.

Я не ожидал найти столько здравого смысла, столь верных идей, таких последовательных рассуждений и выводов, основанных на столь чувственных мотивах, у девушки, известной мне лишь в качестве любительницы наслаждений. Кто-нибудь другой пожалел бы общество, потерявшее объект, способный стать для него источником наслаждения. Но я в данный момент помышлял лишь о том, как бы воспользоваться поданной удачной мыслью и наверстать в наслаждениях время, потраченное ею для доказательства того, что, она родилась на свет лишь для чувственных радостей.

Человек не выносит продолжительного счастья. Получив все, чего только могла пожелать моя душа, я стал тревожиться и задумываться. В ебле я был подобен Александру Македонскому. Я бы желал выебать всю землю, а после отправиться на поиски нового мира в надежде найти в нем новые дырки!

Шесть месяцев я наслаждался неоспоримой славой постоянного первенства в наших любовных баталиях, но вскоре бравада моя сменилась леностью. Я ебался даже меньше, чем некоторые послушники онанировали, за неимением ничего лучшего. Привычка к наслаждению притупила остроту восприятия, и я вел себя с шестью нашими сестрами словно муж с наскучившей женой. Болезнь разума поразила вскоре и тело, и моя слабость вылилась в немощность той его части, что раньше была для меня важнее всего. Мои братья заметили это и посетовали на меня. Впрочем мне было все равно. Теперь я захаживал в купель от случая к случаю и часто лишь приказ настоятеля заставлял меня отправиться туда.

Тогда настоятель призвал наших сестер потрудиться над моим исцелением, и они не щадили сил, используя не только собственные, данные им природой прелести, но и все те изощренные средства, которые использует стареющая кокетка, стремящаяся поразить юнца пылкостью своей страсти. Так, собравшись вокруг меня в кружок, они представляли моему вниманию самые соблазнительные картины. Одна, томно раскинувшись на кровати, выставляла кусочек груди, маленькую изящную ножку и ляжки белоснежнее алебастра, обещавшие мне самую восхитительную пизду в мире. Другая, раздвинув колени и протянув ко мне руки, вздохами и всем своим томным видом демонстрировала сжигавший ее пыл. Остальные в разнообразных позах — с открытой грудью, с задранными юбками — в возбуждении щекотали пизденки, стонами и криками выражая испытываемое ими наслаждение, дабы уверить в этом того, кого они пытались излечить.

А иногда они все раздевались и представляли мне сладострастные картины, способные, по их мнению, меня возбудить. Одна, уткнувшись лицом в кушетку, представляла мне на обозрение свой белый зад, просунув руку под животом и раздвинув ноги, она мастурбировала таким образом, что с каждым движением ее пальца я мог видеть внутреннюю часть раковины, некогда вызывавшую у меня столь сильное волнение. Другая, раскинувшись на застеленной черным атласом кровати, раздвинув ноги, представляла мне обратную сторону предыдущей картины. Третья заставила меня лечь на пол между двумя стульями и, поставив на стулья ноги, присела, и ее пизда оказалась прямо перед моими глазами. Находясь в этом положении, она принялась ублажать себя с помощью годмише, в то время как еще одна сестра, устроившись передо мной, самозабвенно еблась с самым похотливым из наших монахов, голым, как и она, и расположившимся таким образом, чтобы я видел в подробностях, как хуй его преподобия входит в ее пизду, подобно тем таранам, кои ударяли некогда в ворота какой-нибудь крепости. Вот такие сладострастные картины, то все одновременно, то по очереди, были предложены моему взору.

Наконец, меня голым уложили на скамью, одна сестра уселась верхом мне на грудь, таким образом, что мой подбородок упирался в складки ее щелки, другая уселась мне на живот, третья, сидевшая на моих бедрах, старалась вставить мой хуй себе в пизду. Две другие разместились по обеим сторонам от меня так, что я держал по пизде в каждой руке, и еще одна, та, у которой была самая прекрасная грудь, устроилась у меня в голове и, склонившись, поместила мое лицо у себя между грудями. Все были голыми, все мастурбировали, спускали, мои руки, живот, бедра, хуй — все было залито любовным нектаром, я буквально плавал в нем, но мой собственный сок отказывался течь. Это была последняя церемония, которую ко мне применили ввиду моего необычного положения. Но несмотря на всю ее экстравагантность, она, как и все предыдущие оказалась бесполезной. Меня признали человеком конченым и оставили на милость матери-природы.

Пребывая в таком плачевном состоянии я однажды прогуливался по саду, размышляя о своей печальной участи. Там я и встретил отца Симеона, человека значительного, поседевшего в трудах любовных и застольных и, подобно старцу Нестору, неоднократно видевшего обновление монастыря.

— О, сын мой, — сказал он, приобнимая меня за плечи, — я вижу, что печаль ваша велика, но я бы не стал на вашем месте так тревожиться. Длительные размышления и жизненный опыт помогли мне открыть одно средство, которое может вернуть вам чувствительность к наслаждениям — этот сладострастный пыл, отличающий настоящего монаха. Ваша болезнь тяжела, но и для самых безнадежных болезней найдутся верные средства.

Жестокая природа ограничивает наши силы, хотя, справедливости ради, надо отметить, что с монахами она обходится как с любимыми детьми. Но и нас, людей более устойчивых и способных к любовным утехам, нежели человек простой, может подкосить слишком разгульная жизнь, и именно это она стала причиной вашего разочарования. И чтобы пробудить утраченный аппетит, вам следует воспользоваться особо сочным плодом, и я не знаю блюда лучше, чем прихожанка.

Его преподобие сообщал мне свой секрет таким менторским тоном, что я не смог удержаться от смеха.

— Я говорю совершенно серьезно, — заметил он. — Это не пустая болтовня. Ей-богу, вы все-таки еще очень молоды. Вы и понятия не имеете, какими способностями обладают прихожанки для разжигания угасшего пыла. Они способны на все, я сам это испытал и знаю, о чем говорю. Да, сын мой, я их много переебал! Где те счастливые времена, когда я сотрясал своды монастыря стуком своей кровати? Никто больше не говорит о могучем отце Симеоне. Теперь я всего лишь старая развалина с холодной кровью, у которой дрожит голос, прерывается дыхание, отказывают ноги, яйца сморщились, а хуй высох и умер.

Мне безумно хотелось отпустить в адрес отца Симеона какое-нибудь колкое замечание, но мне не хотелось злить его, поэтому я сдержался.

— О, сын мой, — продолжал отец Симеон, — вы еще в счастливом возрасте, созданном для наслаждений, так пользуйтесь же этим. Я пользовался, пока не прошло мое время. Отныне меня занимает более важная забота — вечная жизнь. Тем не менее я не отказываю в своих советах тем, кто нуждается в них, как например вы. Вот что я скажу — ты ни на что не годен, если можешь удовлетворить только себя. Единственное средство вырвать вас из летаргического сна — соблюдать режим, то есть воспользоваться прихожанкой, а чтобы до нее добраться, следует получить разрешение исповедовать. Последнее я беру на себя. Монсеньор оказывает мне честь и ценит меня. И лучшее на что я могу употребить его расположение к себе — это помощь вам, мой друг. А остальное — в ваших руках.

Я поблагодарил святого отца за столь любезное предложение и, не слишком веря в эффективность средства, попросил его преподобие похлопотать об этом. Он пообещал мне помочь.

— Это еще не все, — продолжал отец Симеон. — Прежде чем вы вступите на этот путь, вам понадобится руководитель, чтобы давать вам советы. Мне хочется вам помочь. Присядем на эту скамью и побеседуем.

Мы сели, и его преподобие, хорошенько откашлявшись, дабы больше ни на что не отвлекаться, начал свою речь.

— Вам наверняка известно, сын мой, что такой замечательный обычай, как исповедь, появился у нас благодаря нашим предкам, тем первосвященникам и монахам, что жили в незапамятные времена. Таким образом, они оставили нам самое прекрасное наследство, какое только отцы могут оставить своим детям. Наследство, доходы от которого зиждятся на легковерии простых людей, аккуратных плательщиков, безгранично набожных арендаторов, никогда не забывающих копить причитающиеся церкви деньги.

Я всегда восхищался гениальностью этих прославленных основателей. В те суровые времена священники не знали богатства, и бедные монахи, затянув потуже пояса, надеялись, что их нуждам послужит доброта верующих. Но как только они придумали исповедь, все тут же изменилось. К нам потекли деньги, мы покинули наши пустыни и двинулись в города вновь объединяться с остальным человечеством. Под сенью Божественного суда наше богатство неустанно возрастает. Тысячи благодарностей счастливым изобретателям этого благочестивого метода, на который Господь проливает Свою благодать вот уже столько веков! Аминь.

Я не стану рассказывать вам о преимуществах исповедника. Вы сами увидите, что управление человеческим сознанием не такое уж неблагодарное занятие. В нем под степенным и благочестивым видом скрываются знание человеческой души, побуждающие ее усилия и воодушевляющие ее страсти. Здесь понадобится много скрытности, много кротости, некоторая снисходительность к слабостям, которые следует прощать. Взамен вы получаете людскую благодарность, похвалы, ласки женщин. Женщины просто обожают исповедников. Господь, которого они молят о милосердии значит для них гораздо меньше чем исповедник, проводник их молитв. Я не могу сказать, на кого именно вам следует обратить внимание, пусть ваши собственные инстинкты подскажут вам это. Но один совет все же дам: безжалостно ощипывайте старых вдовушек, этих святош, приходящих на исповедь не ради божественного благословения, а для того, чтобы поглазеть на молодого красивого монаха. Прошу вас только щадить красавиц, ибо я так и поступал. Но с них можно взымать плату совсем другой монетой.

Например, юная девушка ничего не может пожертвовать церкви, зато лично вам она может принести в жертву свою девственность, а это гораздо более ценно. В этом случае вам придется применить сноровку, дабы украсть у нее эту прелестную драгоценность. Советую особое внимание обратить на юных святош. Мне почему-то кажется, что только они и смогут вас исцелить. Однако будьте осторожны! Не поддавайтесь пылкости, внушенной вам надеждой на выздоровление, и бегите, даже не пытаясь объяснить свои чувства, как это принято в свете, от особы, у которой страсть никогда не преобладала над предрассудками воспитания. Такая женщина одолеет вас с полуслова, ее сердце уже знает обо всем задолго то того, как вы поведаете ей о вашем желании. Такое не свойственно лишь юной девушке, и это не только более трудная, но и более сладкая победа. Сейчас я набросаю вам возможные варианты.

Естественную склонность к любовным наслаждениям вы обнаружите во всех девицах. Величайшим искусством является умение управлять этой склонностью. Та, что скрывается под скромной одеждой, и обманывает своим робким видом, потупленным взором и степенной походкой, на самом деле таит в себе тлеющий огонь, готовый воспламениться при первом же дуновении любовного ветра. Стремясь найти в подобной связи, тайна которой надежно укрывает от злословия, все мыслимые наслаждения, девицы весьма вяло сопротивляются первым же вашим атакам. Еще немного, и победа за вами.

Другие, менее темпераментные, менее пылкие, лишь отточат ваше искусство. С ними чередуйте любовные ласки с внушениями наставника. Разожгите их естество искусными разговорами, ловко поинтересуйтесь успехами, которых они достигали в науке доставлять себе наслаждение. Незаметно приподнимите вуаль, скрывающую от скромниц неизведанные утехи. Откройте им все тайны любви, нарисуйте самые сладострастные картины, возбуждающие и воспламеняющие их чувственность. Чтобы раззадорить их, расскажите им о самых пикантных позах и ситуациях.

Вы, быть может, возразите, что подобное искусство трудно постичь на практике. Вовсе нет, нужна только сноровка.

Согласен, было бы опасно в открытую поощрять их желания, ибо, сколько бы мы ни убеждались, что они уже готовы ответить тому, кто их приласкал, рассудок по некотором размышлении все-таки одерживает у них верх над чувствами. Этот суровый рассудок, признающий лишь самые строгие правила, открывает им глаза на опасность, которой можно было бы избежать, отвергая ваши советы. Но существует тысяча средств, способных привести в согласие их сердце и разум. Описывайте им картины наслаждений — не столько для того, чтобы побудить их отдаться вам, сколько чтобы их совратить. Настаивайте на пользе наслаждений, не останавливаясь на их последствиях. И тогда, сколько бы их разум не сопротивлялся, посеянные вашими словами впечатления, рано или поздно принесут свои сладкие плоды.

Эти впечатления отныне будут самыми сильными, они будут упиваться ими, лелеять их, захотят вкусить описанных вами наслаждений, отступят, опасаясь уступить, и вновь вернутся — вот подходящий момент. Жалейте девиц, потакайте их слабостям, умиляйтесь вместе с ними. Только, упаси Господь, не читайте им нотаций, уверяйте, что сама природа на их стороне, разрушайте навязанные обществом предубеждения, заставьте их признать, что не так уж страшно потакать своим наклонностям. Объясните, что благосклонность, которой девица может одарить своего возлюбленного, нисколько не обременительна, когда хранится под покровом тайны, что благодаря произошедшим с ней переменам она лишь станет еще красивее, еще желаннее. Можно еще сказать, что хранить свой цветок слишком долго — опасно для здоровья, ведь он увядает день ото дня, а его хрупкость — лишь плод нашего воображения и ни один муж, если таковой имеется, при всей его подозрительности, никогда не сможет догадаться, что его больше нет. Можно прибегнуть к иносказаниям и убедить ее, что существует тысяча способов избежать того, чего так боятся девицы, а именно беременности, и что вам эти способы известны.

После этого прервите свою речь и посмотрите ей в лицо: вы заметите, что оно пылает, глаза сверкают, вы увидите, что крепость готова сдаться. Позвольте вашей руке небрежно упасть девице на грудь, надавите, нежно сожмите, устремите на красавицу страстный взгляд, и вскоре вы услышите вздохи — верные доказательства душевного смятения. Присоедините к ним свои вздохи, прильните к ее устам и предложите себя в качестве утешителя ее горестей. Осознание того, что происходит у нее в душе, заставит ее вам довериться: какой смысл краснеть от того, что слабеешь в присутствии мужчины, если ему известна эта слабость, и он готов ее простить.

Беседа с отцом Симеоном столь сильно воспламенила мое воображение и пробудила в моем сердце такие трепетные чувства, что я больше не сомневался в целительной силе его способа, который сперва рассматривал лишь как шалость. Я напомнил святому отцу о своей просьбе и на этот раз я был гораздо настойчивее. И уже скоро с его помощью, я получил вожделенную должность.

Мне не терпелось выступить посредником между грешниками и Спасителем. Я рисовал себе восхитительные картины, как буду принимать исповедь у робкой девицы, не дающей выхода своему темпераменту. Я был в исповедальне, чтобы приступить к делу.

Говорят, один великий философ боялся выходить из дома и целыми днями сидел взаперти, потому что как-то утром первой ему на глаза попалась старуха. Если бы я был похож на этого философа, то сбежал бы из исповедальни в первый же день. Однако я постарался набраться стойкости против скуки, неизменной спутницы старушечьей исповеди моей первой клиентки.

Я терпеливо сносил поток россказней, на которые отвечал нравоучениями, весьма утешительными благодаря такой ловкой лести, что моя старуха в восторге готова была тут же осыпать меня знаками своего внимания, если бы, к счастью, между нами не оказалось решетки. Тогда, желая вознаградить меня, она поклялась, что всегда будет исповедоваться только мне одному, несмотря на все возможные попытки других духовников разлучить нас.

Судя по довольному виду, она как нельзя лучше подходила к разряду тех старых святош, о которых мне говорил отец Симеон. Я решил воспользоваться ее чувствами, не сходя с места. «Итак, — сказал я самому себе, — удачного ощипывания». Для начала следовало прощупать почву: старуха моя была изрядной болтушкой, и я ловко вывел ее на разговор о семье. Сначала ругательства в адрес изменника-мужа, растратившего к тому же ее состояние. Достойная дама, похоже, была уязвлена в самое чувствительное место. Следующий поток брани — на голову мошенника-сына, последовавшего примеру своего вероломного отца. Все похвалы достались дочери, в которой старуха находила все свое утешение. По ее словам, девушка обладала редкостным благочестием, ангельским характером и почти все время проводила у себя в комнате, дабы как можно меньше соприкасаться с этим нечистым миром. Словом, это девица, чье единственное занятие и радость составляют труд, и молитвы и которая выходит из дому только лишь затем, чтобы отправиться в церковь.

— О, дорогая моя сестра! — вскричал я тоном Тартюфа. — Как же вы должны быть счастливы, видя свое повторение в подобном создании! Но в какую церковь ходит эта святая девица? Не в нашу ли? Я был бы счастлив, если бы мог вдохновиться ее примером!

— Вы каждый день встречаете ее здесь, — отвечала старуха. — Но как бы ни потрясало всех ее благочестие, ее красота потрясает еще больше; впрочем, стоит ли говорить о красоте с вами, человеком святым? Вам это должно быть безразлично.

— Ах, дорогая моя сестра, мы были бы несправедливы, если бы отказались от законного восхищения красотой созданий Господних, особенно когда их мирские достоинства дополняются добродетелями небесными.

После подобного замечания моя старуха, ловко мной направляемая, нарисовала портрет своей святой, и я узнал в нем пикантную брюнетку, регулярно посещающую все наши службы. «Ты был прав, отец Симеон, — сказал я себе, — вот и обещанная прихожанка. Прибережем ее, она может нам пригодиться». Разумеется, я испугал бы мать, если бы при первой же беседе обязал ее заставить дочь ходить ко мне на исповедь. Я сделал это на втором сеансе и, дабы окончательно убедить мою старуху, отпустил ей все грехи, как прошлые, так и настоящие. Я охотно дал бы ей отпущение грехов будущих, если бы она того пожелала, — мне-то это ничего не стоило. А пока я порекомендовал ей почаще приходить очищаться в водах покаяния. Так закончилась моя первая исповедь.

Мне кажется, я так и слышу, как мои читатели подбадривают меня:

— Что ж, дом Бугр, вы на правильном пути и, конечно, теперь сможете избавиться от приключившегося с вами недомогания!

Да, читатель, да, не успел я напустить на себя святость, как она тут же подействовала. Радуйся, Боже! Сколь сильно благочестие! Я уже достаточно возбужден, и предполагаю, что вскоре возбужусь еще больше!

На следующий день я не преминул отправиться на службу, сами понимаете, с какими намерениями. Я увидел свою брюнетку, молящуюся со всем пылом непорочной души. Вот, сказал я себе, сие очаровательное дитя, этот образец всех добродетелей! О, что за наслаждение будет вкусить столь лакомый кусочек! Как сладостно будет преподать ей первый урок любовных утех! Виват! Я исцелился, я возбудился подобно кармелиту; почему я не сказал «подобно целестинцу»? Неужели кармелитов обуревают большие желания? Но вот я замечаю, что моя прихожанка смотрит на меня. Неужели ее мать говорила ей обо мне? Дабы погасить огонь, который во мне разжигал один ее вид, я хотел поскорее заняться онанизмом. А ее взгляд, доставивший мне такое наслаждение, был, вероятно, всего лишь проявлением набожности.

Я самоудовлетворился и сорванное удовольствие, испытанное мной при виде своей прихожанки, придало мне уверенности в том, что я смогу достичь и большего. Я ожидал счастливого случая, и он представился мне несколько дней спустя.

Однажды я зачем-то вышел из монастыря, а когда вернулся, привратник, открывая дверь, сказал, что в исповедальне вот уже два часа меня ожидает юная дама, желающая говорить только со мной. Я немедленно помчался туда, и каково же было мое удивление, когда я узнал свою прихожаночку! Едва увидев меня, она поспешно бросилась к моим ногам.

— Ох, пожалейте меня, святой отец! — воскликнула она, заливаясь слезами, что помешало мне заговорить с ней.

— Что случилось, милое дитя? — спросил я, услужливо поднимая ее. — Доверьтесь мне. Господь милосерден. Он видит ваши слезы, и они уже возымели свое действие. Он простил вас, а теперь откройте свое сердце вашему исповеднику.

Она попыталась заговорить, но разрыдалась с новой силой и без сознания рухнула в мои объятия. Потрясенный случившимся, я чуть было не свалял дурака, вознамерившись позвать на помощь. Я даже сделал несколько шагов к выходу, но по здравому размышлению остановился. «Куда ты идешь, — спросил я себя, — разве не надеялся ты на подходящий случай?» Я приблизился к моей прихожаночке, расшнуровал ей корсет и раскрыл грудь: никогда еще я не видел столь прекрасной груди. Расстегивая красавице платье и сорочку, я и не надеялся на столь божественное зрелище. Передо мной предстали два полушария, огромных, белоснежных и крепких, словно мрамор. Мне захотелось их стиснуть, я принялся целовать их, я прижимался к ним лицом, я целовал губы моей красавицы и впитывал ее дыхание. Внезапно, охваченный порывом, которому и сам не смог бы дать объяснения, я кинулся к двери, ведущей на улицу. Я притворился, что открываю и закрываю дверь, как если бы вышел позвать кого-нибудь. Затем вернулся к моей прихожаночке, схватил ее в объятия и любовно сжал. Внезапно меня охватила дрожь, я отпустил девушку, взволнованно оглядел ее и вдруг, озаренный пришедшей мне на ум идеей, подхватил красавицу на руки.

— Любовь, — воскликнул я, — помоги мне!

И помчался к себе в комнату, крепко прижимая к груди свою драгоценную ношу. Господи, как же она была легка!

Я положил девушку на кровать, запер дверь, зажег свечу и вернулся к кровати, еще более взволнованный, чем когда-либо, учитывая свою жертву. Все мои движения были осторожными, чтобы она не пришла в сознание. Я обнажил ей грудь, завернул юбки, раздвинул ноги и замер от восхищения, которое было столь же сильно, как похоть, охватившая меня. Я изучал, я восторгался! Что за сладостное зрелище! Любовь и нега таились во всех изгибах ее тела. Белизна, округлость, упругость, изящество — все было очаровательно, все было идеально. Белизна кожи, испещренная тонкими голубыми венами, подчеркивавшими ее нежность, бархатная чернота пушка, маленькая пещерка самых тончайших оттенков красного — все эти цвета совершеннейшим образом контрастировали друг с другом и заставляли меня сомневаться, который из них больше способствовал законченности восхищавшей меня картины. Апеллес, на протяжении десяти лет собиравший самые прекрасные черты самых совершенных красавиц Греции, если бы моя прихожаночка предстала пред твоими очами, ты был бы посрамлен, а та богиня, которую ты пытался создать, умерла бы от ревности.

Устав от бесплодных восторгов, я страстно прижался ртом и руками к тому, что только что рассматривал, но едва дотронулся до прелестной прихожаночки, как она испустила глубокий вздох и начала подавать признаки жизни, прижав руку туда, где чувствовала мою. Я же продолжал целовать девушку, припадая к ее губам. Моя прихожаночка хотела было воспротивиться и оттолкнуть меня. Удивленная и потрясенная тем, что лежит на кровати в незнакомой комнате, она тревожно заозиралась, пытаясь понять, где находится, хотела заговорить, но язык не слушался ее.

Я уже был полностью во власти своей страсти, и я не выпускал из рук добычу. Она отчаянно пыталась вырваться, я не позволял ей, пытаясь уложить ее. Она яростно сопротивлялась, набрасывалась на меня, царапала, кусала, колотила меня, металась всем телом. По ее разгоряченным щекам текли струйки пота. Но ничто было не в силах остановить меня. Пытаясь прижаться к моей красавице, я навалился на нее всей тяжестью своего тела, оставляя свободными лишь ее руки, позволяя им изливать на меня весь ее гнев. Я раздвинул ей ноги, которые она до последнего пыталась сжать, я уже даже засомневался, что одолею ее, ибо ярость наполняла ее силой, а моя страсть уменьшала мои. Однако я сделал последнее усилие, раздвинул ей бедра и достал хуй, который, вырвался на свободу, стоило мне только расстегнуть штаны. Я приставил его к желанной цели, надавил и оказался внутри. И о чудо! Вся ярость моей прихожаночки мигом рассеялась как дым, она сжала меня в объятиях, стала отвечать на поцелуи, закрыла глаза. А я уже не владел собой, ничто не в силах было меня остановить. Я яростно двигался и ждал только, когда она достигнет пика наслаждения, а когда почувствовал, что он уже близко, залил ее пизду огненным потоком спермы. Красавица кончила тоже, и мы оба упали бездыханные. Разум покинул наши бренные останки, чтобы перенестись туда, где царят лишь блаженство и пылкие чувства.

Моя подруга по наслаждению вскоре пришла в себя, но лишь для того, чтобы с помощью ласк вновь ввергнуть меня в бурный поток страсти. Она обвила меня руками за шею, нежно поцеловала, и я открыл глаза. И что же я вижу? Ее груди трепещут и вздымаются, пизда пылает огнем, как настоящая печь, от которой воспламеняется и мой хуй.

— О, боже! — прошептала она, — я задыхаюсь от наслаждения, я умираю!

Она вся напряглась, задвигала задом, я отвечал ей ударами хуя, и мы кончили снова.

Так мы предавались этому сладостному занятию, пока не отказали наши изнуренные столь пылкими чувствами тела, и пришлось дать им некоторую передышку. Я воспользовался этим моментом и сбегал на кухню, где мне предоставили все, что могло восстановить силы тяжелобольного. Я претендовал на это звание.

Вернувшись к себе в комнату, я обнаружил, что моя милая прихожаночка погружена в глубокую печаль. Я осыпал ее ласками, надеясь, что мы удовлетворим потребность более настоятельную, нежели рассказ о причине ее горя. Удобно устроившись, мы поужинали, стараясь не шуметь, из опасения, как бы не узнали о скрываемом мной сокровище и не конфисковали его, согласно правилам нашего ордена, для нужд купели.

Поскольку мы оба ужасно устали, то решили немного отдохнуть. Закончив ужин, мы улеглись в кровать, но поскольку были голыми, мысль об отдыхе быстро улетучилась. Я положил моей прихожаночке руку на пизду — сей источник жизни и смерти моих наслаждений. Она положила руку мне на хуй, восхищаясь его величиной и длиной и упругостью моих яичек.

— Ах, — воскликнула она, — теперь я не удивляюсь, что ты вновь вернул меня в лоно наслаждений, от которых я решила отказаться навеки.

Я решил, что, прежде чем спрашивать о причинах подобного решения, стоит заставить ее вновь испробовать того, чего она себя лишила, показав, насколько она была не права. Прихожаночка ответила с пылкостью, способной вырвать меня из лап самой смерти. Наши задницы приподнялись и соприкоснулись, словно корабли во время бури, наши тела были словно две стальных балки, выходящие из плавильной печи; мы так сильно прижались друг к другу, что едва могли дышать. Нам казалось, что малейший зазор между нами уменьшит наслаждение; кровать, не в силах выдерживать яростные толчки, повторяла движения наших тел и страшно трещала. Сладостное опьянение вскоре увенчало наши усилия, и мы заснули, тесно обнявшись, язык к языку, а хуй в пизде.

Заря застала нас в той же позе, в которой мы погрузились в сон, и то ли воображение, управлявшее нашими телами во время сна, заставило пролиться ту сладостную жидкость, что свидетельствовала о бушевавшем в нас пожаре, то ли мы кончили непроизвольно, но только проснулись мы мокрые. Простыни сбились, мы лежали на голом матрасе. Долгое время мы не решались возобновить нашу баталию, однако отдых в достаточной мере восстановил мои силы, поэтому нет смысла объяснять, как я ими распорядился. Не скажу, сколько раз, — это не столь интересно. Лучше я поведаю вам, что привело прихожаночку ко мне в объятия.

Я увидел, что она обеспокоена и опечалена, и это ранило меня в самое сердце. Я нежно умолял ее объясниться и убедиться в том, что я способен помочь ее горю любой ценой, какой бы она ни была.

— Будешь ли ты любить меня, мой дорогой Сатюрнен, — сказала она, печально глядя на меня, — когда я скажу, что ты не первый, кто заставил меня испытать любовное наслаждение. Освободи мое сердце от страха, которому невозможно сопротивляться и который против моего желания отражается на моем лице, ибо я не могу с ним совладать. Да, именно этот страх является причиной моего беспокойства, а не страх о моей судьбе, потому что отныне у меня есть ты.

— Неужели ты настолько не уверена в своих прелестях? Как же мало ты их ценишь, если в них сомневаешься: страсть, которую они мне внушают, слишком сильна, чтобы негодовать по поводу твоих глупых опасений. Как же мало ты меня знаешь! Пусть смешное предубеждение видит различие между девицей уже познанной и девицей, которую только предстоит познать, — ко мне это не имеет никакого отношения. Разве не должна восхищать красота, соблазняющая всех остальных? Даже если ты соблазнишь целый свет, разве ты изменишься? Ты уже не будешь красивой девушкой? Станешь от этого менее прекрасной в моих глазах? Разве наслаждения, которыми ты одарила других, умаляют те, которыми ты только что одарила меня?

— Ты победил, — отвечала она, — у тебя весовое преимущество. Теперь я не боюсь рассказать тебе о несчастьях, которым ты только что положил конец.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ

СЕСТРЫ МОНИК

Все мои беды были прямым следствием моей непреодолимой склонности к наслаждениям. Любовь — вот средоточие моих желаний, она мое единственное божество; я привыкла к ней, я дышу только ею. Однако моя жестокая и несправедливая мать решила, что мое предназначение — монастырь. Слишком робкая, чтобы протестовать против ее властных приказов, я могла дать понять, как мне это не нравится только беспрестанными слезами, но ее сердце оставалось глухо к ним.

Итак, я поступила в монастырь и надела вуаль послушницы; близился ужасный момент, когда я должна была собственными руками уничтожить все свои мечты. Я ужасно боялась клятвы, которую мне придется дать. Мысль о том, что я навеки окажусь заключенной в тюрьме, каковой я считала монастырь, и лишусь единственного, что считала достойным в этой жизни, приводила меня в отчаяние. Я тяжело заболела, и казалось тут-то и настанет конец моим страданиям, но тут вмешалась моя мать. Обеспокоенная моим плачевным состоянием, она вдруг сменила гнев на милость.

Она сама была пансионеркой того монастыря, в который надеялась упрятать меня. Даже не поставив меня в известность, она разработала план отступления. По здравому размышлению, она пришла к выводу, что добродетельные женщины, при этом не отказывающиеся от наслаждений, обычно не замечают прихода старости. Естественно, они могут скрывать свои чувства, но навсегда сохранят их в своем сердце. Моя мать, имевшая весьма пылкий темперамент, который я не раз испытала на себе, согласилась вызволить меня из моей тюрьмы и вскоре вновь появилась в свете, легко примирившись с потерей четвертого мужа в объятиях пятого.

Зная характер матери, я благоразумно рассудила, что для меня было бы опасно оказаться ее соперницей. Я без ложной скромности считала, что любой гипотетический любовник нисколько не сомневаясь выбирал между нами меня, но именно этого преимущества я и опасалась. Я также уяснила, что даже если получить удовольствие тайком, оно не станет от этого ни менее страстным, ни менее пикантным и что в уединении я смогу получить наслаждение так же легко, как и в свете. Я приняла решение в тот же миг, и, следуя своему замыслу, вскоре превратилась в первостатейную богомолку. Я была в восторге, как хитро я все провернула, и помышляла лишь о том, как бы поскорее завязать какую-нибудь тайную интрижку под маской той добродетельной репутации, которую на себя надела.

Эта добродетель показалась подозрительной одному молодому человеку, с которым я некогда познакомилась через монастырскую решетку. В тот раз он навлек на меня большие неприятности.

На этом месте я попросил мою прихожанку остановиться. Я вспомнил, как когда-то моя Сюзон рассказывала мне о некой сестре Моник, которая ненавидела монастырь и обожала любовные наслаждения, о ее авантюре с юношей Верланом, о том, как мать заставляла ее жить в монастыре. Я вспоминал, как Сюзон описывала сестру Моник и сравнивал этот портрет с личиком очаровательной крошки перед своими глазами. Кроме того, я припомнил, что по словам Сюзон, у ее подруги был необычно большой клитор. Чтобы развеять свои подозрения, я решил выяснить, как с этим обстоят дела у моей красавицы. Я уложил прихожаночку на спину и внимательнейшим образом исследовал ее грот наслаждений, обнаружив в ней последнее доказательство моей правоты — ее алый клитор был несколько длиннее, чем свойственно женщинам. Находившийся в этом очаровательном местечке, он, казалось, был предназначен лишь для того, чтобы увеличивать доставляемое мной наслаждение.

Отбросив последние сомнения, я с новым жаром заключил эту прелестницу в объятия.

— Ох, милая Моник, — сказал я, — неужели ты послана мне на счастье?

Девушка тотчас выскользнула из моих объятий и посмотрела на меня с беспокойством и удивлением. Она спросила, кто назвал мне имя, которое она носила в монастыре.

— Одна девушка, над потерей которой я глубоко скорблю. В свое время она рассказала мне все свои секреты.

— Ах! Это Сюзон! — воскликнула она. — Неужели она меня выдала?!

— Да, это она, — отвечал я, — но не беспокойся, кроме меня она никому больше не рассказывала. И чтобы ты не думала о ней плохо, скажу, что своей назойливостью я вынудил мою дорогую сестру открыть мне этот секрет.

— Как? Ты брат Сюзон? — удивилась Моник. — Тогда я не стану больше сетовать на нее. Ведь если бы я это сделала, ты бы тоже в свою очередь мог начать жаловаться на нее, ибо она не утаила от меня, что надеялась получить от тебя.

Мы вместе погоревали по поводу нашей дорогой Сюзон, чья участь была нам неизвестна, и сестра Моник продолжила свой рассказ.

— Если Сюзон рассказала тебе все вплоть до моего приключения с Верланом, ты уже наверняка догадался, что именно о нем я хочу сейчас поговорить. Мое нынешнее преображение удивило его. Он видел меня через монастырскую решетку только один раз, и запомнил меня как живую, пылкую, кокетливую девушку, образ которой не стерся даже после многолетней разлуки. Когда Верлан вернулся в наши края, слух о моей набожности как раз вошел в полную силу; и он лично захотел поглядеть на эту мнимую перемену. Он увидел меня в церкви и тотчас же последовал туда за мной якобы из простого любопытства.

Хоть я и строила из себя неприступную монашку, это не мешало мне с любопытством разглядывать тех, кто меня окружал. Я заметила Верлана, и его вид сразу же воскресил во мне все пылкие чувства, которые я испытывала к нему. Я покраснела при виде мужчины, некогда оказавшемся свидетелем моей слабости, а затем покраснела еще больше, не в силах скрыть от него, что более чем готова совершить эту ошибку еще раз.

Верлан возмужал. Возраст смягчил присущую ему живость, сделав его красоту еще более хищной. Его присутствие воспламенило меня. Я не могла сдержаться и то и дело поглядывала на него, и каждый раз сталкивалась с его взглядом, пристальным и нежным. С тех пор, как я увидела Верлана, я изо всех сил пыталась держать себя в руках. Но одно его постоянное присутствие очень скоро привело меня в такое исступление, что я не могла больше скрывать чувства, бушевавшие в моей душе. И, конечно же, молодой человек понял, как я недовольна его медлительностью. Он не стал больше ждать, и подкараулив меня на выходе из церкви, последовал за мной в темный и безлюдный переулок, по которому я собиралась идти.

— Прелестная Моник, — сказал он, остановив меня, — может ли мужчина, некогда имевший счастье познакомиться с вами и заслуживший ваш гнев, предстать перед вами, избежав повторения той же сшибки? Если самое искреннее раскаяние в состоянии искупить мой грех, вы не должны гневаться на меня!

Его голос дрожал. Я сжалилась над ним и сказала, что галантному мужчине должно забыть о прегрешениях неопытного юноши.

— Вы не знаете всех моих грехов, но отпускаете их мне? — спросил он с улыбкой. — Я как никогда нуждаюсь в этой доброте, ибо способен на новый грех.

Он замолчал, и, хотя я прекрасно его поняла, заметила, что не представляю, в каком новом грехе он хочет мне сознаться.

— В грехе обожать вас, — отвечал он, припадая губами к моей руке, которую я не в силах была отнять.

Мое молчание ясно дало ему понять, что я легко прощу ему этот новый грех. Однако опасаясь слишком раскрыться перед ним на первом же свидании, я была вынуждена уйти, обрадованная признанием в любви, уже предвосхищенной моей любовью.

Я полагала, что, если чувства Верлана искренни, ему будет легко придумать повод для новой встречи. Он же догадался о причине моего отступления и не стал настаивать, чтобы не рассердить меня. Он улыбнулся мне, но глубоко вздохнув, позволил мне уйти. В глубине души я тоже разочарованно вздыхала.

Что дальше? На втором свидании я призналась ему в ответном чувстве, и он принял решение просить у моей матери моей руки. Мать ему отказала. Я была в отчаянии и только влюбилась в него еще сильнее. Верлан также был сильно удручен. Это сватовство оказалось очень неосторожным действием с нашей стороны, и оно навсегда лишило нас надежды быть вместе. Более того, моя мать сама хотела соблазнить Верлана. Я поняла это, когда она при мне стала на все лады расхваливать его. Из-за своей ложной набожности, я не могла напрямик спросить у матери, почему же она отказала мужчине, которого считала настолько совершенным. Итак, я стала печальной жертвой набожности и любви и была вынуждена скрывать свою боль, сохраняя на лице маску безразличия, что делало мои страдания еще более ужасными. Я не могла им сопротивляться. Я злилась на свою мать, на саму себя, и была готова на любые выходки. Никто не подозревал, что мы встречаемся с Верланом каждый день, ибо мы больше не могли жить без друг друга.

Можешь не верить, но какое-то время я даже находила в себе силы не поддаваться его уговорам и не прибегать к единственному средству, способному образумить мою мать. Однако Верлан был моей самой заветной мечтой, поэтому, растроганная слезами возлюбленного, охваченная страстью, я наконец решилась ему отдаться. Мы согласовали день, час и средства.

В предвкушении наслаждения, я полностью отдалась своей страсти и думала лишь о том, какое блаженство буду вкушать вместе со своим возлюбленным. Самый грязный притон показался бы мне райским уголком, если бы я оказалась там с Верланом. Наступил заветный день, я приготовилась бежать из отчего дома и упасть в объятия своего милого. Я уже собиралась уходить, как вдруг меня что-то остановило. Не замечая, сколь гибелен путь, казавшийся мне усыпанным розами, я уже сделала первый шаг, но, оказавшись на самом краю бездны, ужаснулась. Удивленная, я отпрянула, досадуя на свою трусость. Я попыталась победить свои сомнения, заглушить здравый смысл, но он крепко держал меня. Я сдалась и была вынуждена вернуться к себе.

Я рыдала не переставая. Пораженная собственной трусостью, я вновь попыталась набраться храбрости, уговаривая и подбадривая себя. Моя душа пребывала в таком подавленном состоянии, что его можно сравнить лишь с отчаянием, охватившим меня вчера перед встречей с тобой. Однако время шло, и нужно было что-то решать. Что мне делать? Увы, в своем плачевном состоянии я не могла ни о чем думать. И в этот момент меня словно озарил луч света, моментально вернувший мне спокойствие. Я нашла средство быть вместе со своим возлюбленным и отомстить матери, которой всегда были безразличны мои чувства и желания. Увы, все эти предосторожности лишь оттягивали мое погружение в пучину, в которой я так боялась сгинуть. Возможно, будь я более счастлива в своем собственном странном мире, существовавшем лишь ради исполнения велений моего сердца, ради основ моей любви, ради любимого мужа, я не была бы рабыней этих глупых приличий, не знала бы принуждения! А может быть, я заблуждаюсь? Ведь в этом странном мире у меня осталось бы то же горячее сердце, та же страсть к любви, и мой характер все равно погубил бы меня, как это на самом деле и случилось.

Итак, я подала Верлану условный знак, что не смогла осуществить наш план. Я собиралась рассказать ему все, что задумала, на ближайшем свидании, которое должно было состояться на следующий же день. Мы встретились в церкви. Он молча бросился ко мне, но на лице его отражалась вся буря испытанных им чувств. Я была потрясена видом возлюбленного.

— Любите ли вы меня? — спросила я его.

— Как я могу вас не любить! — воскликнул он, задохнувшись от отчаяния.

— Верлан, мой дорогой Верлан, я вижу боль в ваших глазах, мое сердце тоже разрывается на части. Но не сожалейте о малодушии, помешавшем нам раз и навсегда избавиться от нашей страсти, потому что именно отчаяние помогло мне найти средство сохранить нас друг для друга. Я спросила, любите ли вы меня, не потому, что сомневаюсь в вашей любви, просто я боюсь, что у вас не хватит сил предоставить мне единственное, способное уверить меня доказательство. Постойте, — продолжала я, видя, что он хочет что-то сказать, — я вижу, вы хотите упрекнуть меня, вы считаете меня несправедливой. Повторяю, я не сомневаюсь в вашей любви, вы не сомневаетесь в моей, но, увы, сколько мы еще сможем гореть в пламени этого безнадежного чувства, если моя жестокая мать отказывает нам в том, о чем мы ее просим? Ах, Верлан, разве заливающая мое лицо краска стыда не подсказывает вам, что за средство хочу я использовать?

— Дорогая Моник, — произнес Верлан, нежно прижимая мою руку к губам, — неужели ты наконец решилась воспользоваться тем предложением, о котором я столько раз безнадежно тебе твердил?

— Да, — ответила я, — вам не придется больше на меня сетовать. Нет больше смысла скрывать от вас силу моих желаний — они переполняют меня. Но чтобы мы могли обрести счастье, вам нужно сделать одну вещь.

— Говорите, — перебил он меня, — что нужно делать?

— Жениться на моей матери.

От удивления он лишился дара речи и, потрясенный, уставился на меня.

— Жениться на вашей матери? — наконец вымолвил он. — Моник, вы в своем уме?

— Мне жаль, — сказала я, разозленная его удивлением, — что я заговорила с вами об этом. По холодности, проявленной в ответ на предложение, стоившее мне стольких мучений, я вижу, какова на деле сила вашей любви. Ваше безразличие ясно дает мне понять, насколько вы недостойны моей страсти. О Небо! Могла ли я питать подобные чувства к человеку, чья трусость делает его недостойным их?

— Моник, — печально повторил он, — дорогая моя Моник, сжалься над своим возлюбленным! До чего ты хочешь его довести?

— Неблагодарный, — отвечала я, — когда я смогла преодолеть ужас, охватывающий меня при мысли видеть тебя в объятиях соперницы, когда, чтобы одержать верх над моей ужасной матерью, чтобы с легкостью предаться твоим желаниям, постоянно видеть тебя и получить сполна все твои ласки, я жертвую своей гордостью, приношу в жертву все самое дорогое, что же делаешь ты? Ты сомневаешься, когда я не обращаю внимания на уколы ревности и задыхаюсь от сожаления! Неужели у меня больше сил, чем у тебя? Нет, но в тебе нет столько любви.

— Ты победила, — сказал он. — Мне стыдно своей нерешительности; в столь пылких душах, как наши, не должно быть места сожалениям.

Обрадованная смелостью возлюбленного, я с трудом смогла вырваться из его объятий, найдя в себе силы отказать ему в изъявлении своей признательности, которую собиралась продемонстрировать лишь в день его свадьбы. Возможно, у меня не хватило бы сил ждать, если бы мою мать не одолела столь же пылкая страсть, как и моя. Верлан предложил ей руку и сердце. Счастливая кокетка, полагавшая, что все дело в ее прелестях, поспешила пожать плоды. Но предназначались они не для нее. Состоялась свадьба; радость, проявленная мной по этому поводу, не ускользнула от внимания моей матери, и она осыпала меня ласками, на которые я ответила взаимностью гораздо менее искренней. Мое сердце заранее предвкушало наслаждение любовью и местью. Появился Верлан, он был великолепен. Ожидаемое счастье воодушевляло все его поступки: малейшая улыбка, самые незначительные словечки — все меня радовало. Я едва могла сдерживаться, так и порываясь кинуться к нему в объятия. Среди суматохи он улучил момент и, приблизившись ко мне, спросил:

— Ради любви я сделал все, могу ли я что-нибудь сделать ради тебя?

В ответ я лишь выразительно взглянула на него и вышла из залы; он выскользнул следом. Все благоприятствовало нашему исчезновению.

Я вошла к себе в комнату, он вошел за мной, я бросилась на кровать, он упал на меня… Голос мой слабеет, я не в силах рассказывать дальнейшее. Избавь меня от описания испытанного мной блаженства. Одного слова будет достаточно, чтобы ты понял; ты единственный, кто может понять меня. О мать моя! — вскричала я среди наших занятий. — Как же дорого мне стоила твоя несправедливость!»

Мой возлюбленный был великолепен. Час, что мы провели вместе, показался нам одной минутой. Наконец силы оставили его. Подобно Антею, который, борясь с Геркулесом, должен был дотрагиваться до матери Земли, чтобы восстанавливать свои силы, мой возлюбленный, прикасаясь ко мне, пылко возобновлял свои атаки.

Нас уже довольно долгое время искали, даже стучали в мою дверь. Избегая подозрений, нам следовало разделиться. Верлан выскользнул в сад и притворился спящим на лужайке, где его, как было задумано, и обнаружили. Над ним стали смеяться, Верлан солгал, что у него закружилась голова и, дабы не мешать общему веселью, он вышел в сад, не сказав никому ни слова. Усталость от проделанных только что любовных экзерсисов придала ему несколько томный вид и как нельзя лучше подтвердила то, о чем он рассказал.

Не сомневаясь, что меня также будут искать и, заметив свет, выбивающийся из-под двери моей комнаты, не упустят случая проверить, у себя ли я, я отдернула портьеру, закрывавшую замочную скважину, и, услышав чьи-то шаги, опустилась на колени перед распятием. Это возымело тот эффект, на который я и рассчитывала: всем стало понятно, что даже общее веселье не способно отвлечь меня от моих обычных молитв. Этим я снискала себе новое уважение, не побоюсь сказать, даже некую разновидность поклонения. Наконец, приведя себя в порядок после любовных баталий, дабы на мой счет не возникло ни малейших подозрений, я присоединилась к компании и притворилась, что готова к развлечениям, самые сладостные из которых уже получила.

С тех пор как я придумала поженить моих мать и любовника, я старательно устраивала все так, чтобы мы могли с ним как можно больше видеться, и старалась предупредить все неожиданности, когда мы бывали вместе. Я удвоила свою набожность и требовала, чтобы во время моих молитв меня ни в коем случае не беспокоили. Я приучила домашних не стучать ко мне в дверь, если в ней не было ключа. Верлан, со своей стороны, приучил мою мать не требовать от него неотлучного нахождения возле нее. Он изобретал для себя всевозможные дела и ускользал ко мне в комнату. Таково было наше счастье — дитя принуждения и тайны, и даже спустя год нас не постигло разочарование, неизменно сопутствующее вольности желаний. Я считала, что так будет всегда, мне казалось, что никто в целом мире не сможет нам помешать. Но одно происшествие положило конец моим заблуждениям.

Однажды я встретила юную особу, которую уже встречала раньше. Я спросила, что она делает в этом городе, и она сказала. Я предложила ей место горничной в своем доме. Но, святой отец, перед вами я не могу притворяться. Я уже не раз становилась жертвой собственной скрытности. Знай же, что моей горничной стал никто иной как Мартен, о котором ты должно быть уже знаешь из рассказов Сюзон.

Мы не виделись с тех по, как его изгнали из монастыря. Он был по-прежнему красив и очарователен, его подбородок едва покрылся нежным пушком, но и он доставлял мне немало забот, поскольку его приходилось подстригать. Для всех Мартен был милой служанкой по имени Жавотта, и лишь для меня он был мужчиной.

Я рассказала Мартену о своей связи с Верланом. Он был счастлив помочь мне, и ничего не имел против, чтобы делить меня с кем-то. Я была очарована его услужливостью и еще раз оценила его мужскую силу. Время между ними я распределяла так — Верлану были предоставлены дни, а Мартену доставались ночи. Ни один смертный не был, вероятно, счастливее меня, но блаженство не может быть вечным, а расплата в конце неизбежна.

Я уже говорила, что Мартен с виду очень походил на прелестную девушку. И вот неблагодарный Верлан… Хотя как я могу называть его неблагодарным? Я ведь первая стала ему изменять, и, хотя он не знал о моей неверности, я все равно чувствовала себя преступницей. Так вот, Верлан прельстился красотой моей мнимой горничной и вознамерился сделать ее своей любовницей. Я же так утомлялась ночью, что днем даже не замечала, что наши с Верланом забавы утратили прежнюю пылкость. Период воздержания незаметно возрастал: Верлан все чаще находил столь правдоподобные оправдания своему отсутствию, что я и дурной мысли не допускала. Иногда бывало, что я уже злилась на него, но он приходил, улыбался мне, целовал, и мой гнев испарялся без остатка. Тем более, что день отдыха придавал мне больше страсти ночью. Верлан же дошел до того, что убедил меня, что его отлучки необходимы в интересах нашего счастья. Я согласилась с ним, и неутомимому Мартену пришлось трудиться и днем.

И вот настал этот злосчастный день, о котором я не могу вспоминать без содрогания. Я заперлась наедине с Мартеном и беспрепятственно предаваясь любви, мы не слышали ничего, кроме зова собственной плоти. Я лежала на кровати, обнажив грудь, задрав юбки и раздвинув ноги, ожидая, чтобы Мартен показал мне все, на что способен. Он был голым и, зажав ногами мою правую ногу, одной рукой ласкал мне грудь, а другой — мои бедра. И в тот самый момент, когда его руки и губы уже разожгли мой пыл, неожиданно вошел Верлан, у которого неожиданно выдался свободный день. Мы оцепенели, и он успел закрыть дверь и броситься к нам, прежде чем испуг позволил нам переменить позу.

— Моник, — сказал Верлан, — я не осуждаю тебя за твои игры, и наверное ты как никто другой сможешь понять меня. Я люблю Жавотту и чувствую в себе достаточно сил удовлетворять вас обеих.

Он притянул к себе Мартена, заключая его в объятиях и недолго думая сунул ему руку между ног. И, конечно, обнаружил там сюрприз! Он все еще держал Мартена в объятиях, но какой взгляд у него был при этом, как зло он смотрел на меня! Он не решился обратить свой гнев против слабой женщины и обрушил его на того, кто так долго его дурачил. Его любовь вмиг обернулась дикой яростью, он безжалостно избивал несчастного Мартена, тем самым поражая меня в самое чувствительное место.

Я бросилась между двумя соперниками.

— Прекратите! — закричала я, обнимая Верлана. — Мой дорогой Верлан, во имя нашей любви, во имя наших чувств, пощадите его! Будьте снисходительны к его слабости, будьте чувствительны к моим слезам!

Он остановился, но теперь разозлился Мартен, который пришел в себя за время короткой передышки. Схватив шпагу Верлана, он бросился на соперника. На этом я не выдержала и убежала по потайной лестнице, чтобы укрыться здесь. Остальное ты знаешь.

Моник не выдержала и зарыдала.

— Увы! — воскликнула она. — Как теперь мне жить?

— Ты будешь гораздо счастливее, чем прежде, — ответил я. — Уверяю тебя, дорогая Моник, даже если ты потеряла свой источник наслаждения, вскоре ты найдешь новый, может еще и получше.

Я понимал, что не смогу долго скрывать Моник у себя в комнате, ибо опасность разоблачения была велика. И я решил, что наилучшим решением будет отвести ее в купель. Я даже не стал говорить ей об этом, надеясь приятно ее удивить. Я не боялся обещать девушке слишком многое, уверяя, что изведанные ей доселе наслаждения — всего лишь прелюдия к тем, которые ее ожидают. Подобное место как нельзя лучше подходило для такого темперамента, как у нее.

— Милый друг, — сказала она, обнимая меня, — не покидай меня. Скажи, могу ли остаться с тобой? Твой ответ решит мою судьбу. Если я тебя потеряю, то буду бесконечно несчастна.

Я заверил ее, что мы никогда не расстанемся.

— Я только об одном прошу, — добавила она, — прости меня ради той любви, единственным предметом которой ты отныне являешься.

Я понял, о чем она хотела бы попросить, и заверил ее, что непременно разузнаю, что случилось с ее возлюбленными и много ли шуму наделало ее исчезновение. Оставив девушку у себя в комнате, я вышел, пообещав скоро вернуться.

Я помчался в город, расспрашивая повсюду, нет ли каких новостей. Оказавшись поблизости от дома, где жил Верлан, я осмотрелся. Но все было тихо, и я рассудил, что вся суматоха ограничилась бегством Моник, и его постарались скрыть от публики. Я поспешил обратно, чтобы как можно быстрее поведать эту новость моей прихожаночке. Я уже входил в монастырь, как вдруг заметил одного нашего прислужника, подбежавшего ко мне со словами, что его преподобие отец Андре приказал ему ждать меня, чтобы передать мне письмо и небольшой мешочек денег, в котором я обнаружил около двадцати пистолей. Я решил, что святой отец хочет обременить меня каким-то поручением, изложенным в письме. Открыв его, я прочитал следующее:

«Ваша тайна раскрыта. Несмотря на предосторожности, предпринятые вами, чтобы скрыться, вы навлекли на себя подозрение. В ваше отсутствие дверь вашей комнаты открыли и обнаружили там сокровище, которое вы не желали делить с вашими братьями. Эту особу схватили и отвели к купели. Вы знаете монахов. А теперь бегите, спасайтесь под страхом тюрьмы, попав в которую, вы не освободитесь до конца своих дней».

Если бы в этот момент мне под ноги ударила молния, она поразила бы меня меньше, чем содержание этого письма. Меня охватило смертельное уныние, и я пришел в себя лишь для того, чтобы ощутить тяжесть обрушившегося на меня удара.

— О Небо! — вскричал я. — Как такое могло произойти? Должен ли я отдаться в руки кучки дикарей? Или мне следует бежать? Несчастный, и ты еще колеблешься! Конечно, бежать! Но куда? Где я спасусь от их гнева?

И тут я вспомнил про дом Амбруаза. Он предстал в моем воспаленном мозгу единственным верным средством спасения от грозящего мне узилища. Я принял отважное решение, которое благодаря предусмотрительности отца Андре оказалось весьма своевременным и позволяло мне ускользнуть от преследований монахов.

Покидая город, в котором я провел столько безмятежных счастливых дней, полных блаженства, я не мог сдержать горьких слез. Я начал было оплакивать Моник, но потом вспомнил о ее участи и осушил слезы. Раздираемый сожалениями, подавленный разочарованием, я направлялся к Амбруазу, решив, что задержусь у него лишь на одну ночь, а на следующее же утро отправлюсь в Париж, чтобы найти там дело, способное возместить мне потерянное поприще.

Едва, подобно апостолу, отряхнув с башмаков пыль своей неблагодарной родины, я вновь пустился в путь с белым посохом в руке. Я шел только по ночам, чтобы никому не попасться на глаза, и спустя несколько дней прибыл наконец в столицу Франции.

Я полагал, что теперь могу не бояться преследований монахов. Денег в мешочке, врученном мне отцом Андре, и того, что я получил от Туанетты должно было хватить на первое время. Я планировал попытаться получить пост педагога, пока фортуна не предложит мне чего-нибудь получше. У меня были некоторые полезные сведения, касательно Парижа, но в моем нынешнем положении использовать их было опасно.

В надежде на получение приличной должности я поменял у старьевщика свое деревенское платье на более достойную одежду. Я был счастлив распроститься с монашеской рясой, а заодно решил проститься и с сопутствовавшими ей наклонностями. Глодавшая меня черная тоска позволяла надеяться, что я уже победил свои дурные черты или что, по крайней мере, легко смогу одержать над ними верх. Я бы даже поклялся в этом, мне в те дни страсть как хотелось в чем-нибудь поклясться. Это мне, человеку, которого не могли удержать самые крепкие связи.

Как же слаб человек! Сегодня он воин в каске, а завтра монах в клобуке. Он падает с первым ударом, вертясь при любом ветерке. И я пал. И надо сказать от толчка совсем не сильного, поскольку меня толкнула под локоть какая-то плутовка, сказавшая:

— Господин аббат, не хотите чего-нибудь вкусненького?

— Двойную порцию, — не задумываясь ответил я, подчиняясь инстинктам.

Мой здравый смысл тотчас же забил тревогу, но деваться было некуда: я уже ввязался в авантюру.

Мы вошли в глухой темный коридор, и я тысячу раз думал, что вот-вот сверну шею на кривой лестнице, спотыкаясь на каждом шагу на скользких и неровных ступенях. Моя провожатая держала меня за руку. Хочу признаться, что в такой ситуации я оказался впервые, а потому не мог сдержать дрожи, которую моя провожатая сочла за любовный трепет. Она наверняка высмеяла бы меня, узнай истинную причину моего состояния. Наконец мы приблизились ко входу в храм. Постучали. Старуха, древнее Кумской сивиллы, приоткрыла дверь.

— Мой драгоценный, — прошамкала она, — пока занято. Подожди минутку, поднимись повыше.

Подняться повыше было весьма затруднительно, разве что вознестись на Небеса. Дверь, придерживаемая ее рукой, закрылась, а потом сама собой открылась. Я хотел уже ретироваться, чтобы не дай бог не встретиться с кем-нибудь и не вызвать подозрения в непорядочности. Но меня удержала приобретенная с годами выдержка.

Оказавшись сам по себе в ужасном месте, на краю земли, в незнакомой компании, я внезапно ощутил леденящий ужас. Я как бабочка к огню стремился к опасности, но достигнув ее понял, каким был дураком. «Воспользуюсь-ка я этим моментом просветления и унесу подобру-поздорову ноги», — сказал я себе. Но нечто более мощное, нежели здравый смысл, остановило меня, словно я вдруг оказался на берегу бескрайнего моря. Я бросился вперед и тут же замер. Неужели Небо дает нам предчувствие того, что должно с нами произойти? Несомненно, именно это я и испытал. В тот момент, когда злополучная дверь открылась, и я двинулся навстречу своей гибели, ощущение радостного предвкушения наполнило мое сердце.

Я робко подошел к шатающемуся столу, на котором тускло горела лампа, не говоря ни слова, уселся на стул и закрыл глаза рукой, словно пытаясь скрыться от только что атаковавших меня размышлений. Ко мне подошла дьявольская сборщица пожертвований, и я протянул ей первую монету, выпавшую у меня из рук. Она поблагодарила с любезностью, совершенно не вязавшейся с ее видом. Не обращая внимания на то, что она бормотала, я продолжал предаваться своим горестным размышлениям. Мой печальный вид никак не вязавшийся с храмом удовольствия, удивил старую сивиллу, и она приблизилась ко мне, желая узнать причину моего горя. Я грубо оттолкнул ее, она принялась жаловаться.

— Оставьте его, сударыня, — вдруг сказала ей молодая девица, — человек имеет право на горе.

Звук этого голоса, показавшегося мне таким знакомым, вдруг глубоко отозвался в самой глубине моего сердца. Внезапная дрожь охватила все мое тело, я не мог поверить, боялся обмануться, даже просто посмотреть туда, откуда доносился этот дорогой мне голос. Я зажмурился, пытаясь вернуться к прерванным размышлениям. Но через мгновение, отбросив все свое безразличие и желая все прояснить, я открыл глаза, вскочил и бросился к нему, к этому голосу.

О боги! Это была Сюзон!

Хотя с возрастом она изменилась, ее дорогие черты были навеки запечатлены в моем сердце. Я не мог не узнать ее. Я упал в ее объятия, не имея сил говорить, слезы брызнули из моих глаз, моя душа оказалась на кончиках губ, готовая слиться с губами Сюзон.

— Дорогая сестра, — прошептал я, — ты не узнаешь своего брата?

Она вскрикнула и лишилась чувств.

Тут же прибежала встревоженная старуха, чтобы помочь Сюзон, но я оттолкнул ее. Я припал к губам моей дорогой сестры, желая огнем своих поцелуев вдохнуть в нее жизнь, прижал ее к груди, оросил ее лицо своими слезами. Наконец она приоткрыла влажные от слез глаза.

— Оставь меня, Сатюрнен, — прошептала она, — оставь несчастную!

— Дорогая сестра! — вскричал я, — неужели мой вид внушает тебе ужас? Ты отказываешь мне в поцелуях и ласках?

В ответ на мои упреки она выказала самые живейшие признаки радости. Ее лицо осветилось счастьем, не исчезнувшим даже при виде старухи, которой я дал еще одну монету, чтобы та принесла нам ужин. В тот миг я готов был отдать все. Я нашел Сюзон, а значит я сказочно разбогател.

Подали ужин, а я все не выпускал Сюзон из объятий. Мы с ней так и не смогли произнести ни слова, даже не пытаясь узнать, каким образом каждый из нас оказался так далеко от наших родных мест. Мы лишь смотрели друг на друга, и в наших глазах отражались наши души. Мы захлебывались слезами радости и печали — лишь два этих чувства владели нами. Наши сердца были столь полны, умы столь поглощены встречей, что наши языки словно сковал лед. Мы вздыхали. Если мы и открывали рот, то лишь для того, чтобы произнести несколько бессвязных слов. Нас целиком охватило счастье.

Наконец я прервал молчание.

— Сюзон! — воскликнул я, — моя дорогая сестра, наконец-то я нашел тебя! Само провидение направило меня сюда! Но что это за место? О Святые Небеса!

Она печально вздохнула и начала свой рассказ.

— Ты видишь перед собой несчастную, испытавшую все превратности судьбы, ставшую объектом ее нападок и насмешек. Несчастную, которая вынуждена предаваться разврату, отвергаемому ее рассудком, ненавидимому всем ее сердцем, но продиктованному суровой необходимостью. Ты, верно, хочешь узнать, как я дошла до такого жалкого существования? Да, другого названия той жизни, которую я веду с тех пор, как тебя потеряла, и придумать нельзя. Мне не стыдно раскрывать перед тобой мои прегрешения, больше всего мне хочется излить свою боль у тебя на груди, поэтому я не утаю от тебя ни одного из своих грехов.

Скажу сразу, что причиной всех моих несчастий стал именно ты. Однако и мое сердце виновато не меньше, оно одно углубило ту пропасть, в которую я погрузилась. Я всегда любила тебя. Помнишь ли ты те счастливые часы, когда ты с детской наивностью описывал мне свою зарождавшуюся страсть? В эти минуты я тебя обожала. Рассказывая тебе о похождениях сестры Моник, открывая свои самые сокровенные тайны, я хотела воспламенить твое воображение, хотела тебя просветить. Как счастлива я была, заметив, что мой рассказ производит на тебя должный эффект! Я была свидетелем твоих встреч с мадам д’Инвилль. И каждая ласка, которую ты ей дарил, словно ножом пронзала мое сердце. Когда я привела тебя в свою спальню, меня пожирал любовный огонь, но ты так и не смог его погасить. Так и начались все мои несчастья.

Ты никогда не задумывался, что же за шум так помешал нам тогда? Это был аббат Филло, мерзавец, явившийся из самого ада на мою погибель. Он питал ко мне самые пылкие чувства, которые вознамерился удовлетворить. Чтобы совершить задуманное он решил заблаговременно спрятаться в алькове моей кровати, а когда ты убежал, он поспешил занять твое место. На горе мне, он воспользовался тем, что я от испуга потеряла сознание! Он делал со мной все, что хотел. Я пришла в себя от удовольствия, введенная в заблуждение своей страстью, я полагала, что это ты, мой дорогой Сатюрнен. Я неистово ласкала монстра, а узнав его, стала осыпать его упреками. Когда он вздумал вернуть мое расположение ласками, я с ужасом его оттолкнула. И он пригрозил рассказать мадам д’Инвилль, чем мы тут хотели с тобой заняться. Это было то же оружие, которое я планировала использовать против этого мерзавца. А теперь он обернул его против меня. Он угрожал мне, и в результате я была вынуждена уступить. Я отдалась мужчине, которого презирала, а тот, кого я обожала, был вырван из моих объятий.

Вскоре я почувствовала, что моя опрометчивость принесла горькие плоды. Я скрывала свой стыд так долго, как только могла, но вскоре молчать стало уже невозможно. Я обратилась к аббату Филло, который к тому времени уже утешился в объятиях мадам д’Инвилль. Но больше мне не к кому было идти, и я рассказала ему о своем состоянии. Он притворился, что озабочен этим, и предложил отвезти меня в Париж, уверяя меня, что это наиболее удачное разрешение моих затруднений. Он сказал, что в благодарность за услуги ему будет достаточно, если я примирюсь с тем, что он мне их оказывает. Мне же в то время было важно только одно — поскорее оказаться подальше от дома, и желательно в таком месте, где я могла бы избавиться от своего бремени. Я рассчитывала, что воспользуюсь его помощью лишь для того, чтобы потом устроиться горничной к какой-нибудь даме. Обманувшись его обещаниями, я согласилась уехать вместе с ним и путешествовать в костюме аббата.

Во время нашего путешествия он стал оказывать мне знаки внимания, но я все еще верила, что он выполнит наш уговор. Где мне было знать, какое подлое коварство таилось под столь обманчивым внешним обликом!

Несчастье произошло, когда мне оставалось буквально одно лье до Парижа. Толчки кареты вырвали плод из моей утробы, и я произвела на свет постылое доказательство презренной страсти. Все души смеялись над этим «чудом», а мой гнусный компаньон тут же испарился, оставив меня с моей болью и унижением. Меня спасла одна дама. Посочувствовав моему положению, она наняла карету и отвезла меня в Париж, в центральную больницу. Ее помощь вырвала меня из лап смерти, но лишь для того, чтобы ввергнуть в нужду. Возможно, тут бы и пришел мне конец, если бы я не свела знакомство с одной девицей, занимавшейся той же профессией, которой я занимаюсь сейчас. И за неимением других средств к существованию, я встала на этот скользкий путь.

Вот и вся история твоей бедной Сюзон. Моя жизнь была не более чем бесконечной вереницей огорчений. И даже если сердце мое наполнялось радостью, то лишь для того, чтобы в следующей миг я почувствовала, как печальна и беспросветна моя жизнь. Есть ли конец моим несчастьям? Но нет! Теперь, когда я нашла тебя, я не должна больше жаловаться! А теперь, мой дорогой брат, удовлетвори и ты мое любопытство. Ты ушел из своего монастыря? Какими судьбами ты оказался в Париже?

— О, я попал сюда не менее злосчастным образом, — отвечал я, — и благодаря твоей лучшей подруге!

— Неужели она жива, моя лучшая подруга? — улыбнулась она. — Ты ведь говоришь о сестре Моник, верно?

— О ней самой, — подтвердил я. — Но мой рассказ займет слишком много времени. Давай сначала поужинаем.

Я пододвинул к Сюзон самые изысканные блюда, но желание остаться с ней наедине и ее нетерпение поскорее узнать о моих приключениях, торопили нас поскорее выйти из-за стола. Мы вновь уединились в ее комнате и устроились на кровати столь же убогой, как прочая обстановка этого притона, никогда еще не служившего пристанищем столь нежным любовникам. Я усадил свою дорогую сестру на колени и прижавшись к ней лицом, рассказал то, что мне довелось испытать после отъезда от Амбруаза.

— Значит, мы больше не брат и сестра! — воскликнула она, выслушав мой рассказ.

— Не стоит жалеть о родстве, дающемся кровью и редко идущем от сердца, — сказал я. — Пусть я больше не могу называть тебя сестрой, ты всегда будешь моей дорогой Сюзон, навсегда останешься кумиром моего сердца. Милый друг, — продолжал я, обнимая ее со всей нежностью, — давай забудем наши горести и начнем жизнь с начала, прямо сегодня, в день, который вновь нас соединил.

Сказав это, я жарким поцелуем припал к ее груди. Я уже засунул руку ей под юбку и был готов опрокинуть ее на кровать…

— Постой! — воскликнула она, отталкивая мои руки. — Остановись!

— О, жестокая! Какие еще жертвы должен принести я судьбе, если ты отвергаешь доказательства моей любви?

— Твои желания я могу расценить только как преступные, поэтому тебе придется отказаться от них. Обуздай свою страсть, а я подам тебе в этом пример.

— Ах, Сюзон! — сказал я. — Ты верно совсем разлюбила меня, раз советуешь мне обуздать мои желания как раз в тот момент, когда ничто не может помешать нашему счастью!

— Ничто не может помешать нашему счастью? — повторила она. — Ах, как же ты ошибаешься!

Тут только я заметил, что она плачет. Я потребовал объяснить, в чем причина ее слез.

— Ты хотел бы разделить со мной мою горькую участь? Но если бы ты хотел, разве я могу быть столь жестока, чтобы позволить тебе это?

— И ты думаешь, что столь слабый довод меня убедит? — заметил я. — С тобой, Сюзон, я готов разделить даже смерть, мне ли бояться разделить твои несчастья?!

Я тут же повалил ее на постель и постарался доказать, что не боюсь опасности.

— Ах, мой Сатюрнен, — воскликнула она, — ты погибнешь!

— Я погибну, упоенный любовью, но моя жизнь в твоих руках.

Наконец она сдалась, и я перешел в наступление. Не стану описывать охватившие нас чувства. Их можно сравнить разве что с чувствами свидетелей жертвоприношения Ифигении или с той глубокой болью, словно вуаль покрывавшей лицо Агамемнона, — страданием отца, видящего, как проливают его кровь, как приносят в жертву его родную дочь. Я хочу, чтобы вы, дорогой читатель, сами вообразили себе произошедшее. Тем, кто на себе испытал превратности любви, и кто, в конце концов, увенчал свою страсть воссоединением с ее предметом, я хочу сказать — вспомните о своих чувствах, заставьте ваше воображение работать. Хотя вы все равно не сможете даже отдаленно представить то наслаждение, которое испытал я. Но что за демон разрушает мое спокойствие, подкидывая мне воспоминания, давно омытые мной кровавыми слезами? Довольно! Иначе я умру от боли!

Мы не заметили, как пролетела ночь. В объятиях Сюзон, которые не разомкнулись даже во сне, я позабыл о своих горестях, позабыл о целом мире.

— Мы никогда не расстанемся, мой дорогой брат, — сказала она.

— Я бы никогда не нашел более нежной и страстной возлюбленной.

Я дал ей слово, что навсегда останусь с ней. Я поклялся ей в этом, и — увы! — мы расстались, чтобы никогда больше не свидеться. Гроза уже была готова грянуть над нашими головами, самым грубым образом срывая любовный флер с наших глаз.

Вбежала испуганная девушка.

— Спасайтесь, Сюзон! — кричала она, — спасайтесь, уходите потайной лестницей!

Мы удивились и хотели было подняться, но было поздно! В комнату ворвался свирепый страж порядка. Сюзон растерялась, задрожала и бросилась было ко мне в объятия, но пристав схватил ее прежде. О Небо! Я рассвирепел, как зверь! Ярость придала мне сил, отчаяние сделало меня непобедимым. Я схватил каминную подставку для дров, готовый воспользоваться ей как оружием, и бросился на пристава.

— Сатюрнен! Остановись!

Я ударил его. Поганый похититель Сюзон упал к моим ногам, а пристав кинулся ко мне. И как я не защищался ему удалось скрутить меня. Меня связали и кое-как прикрыв чем-то из моей одежды, бесчеловечно вышвырнули на лестницу.

— Прощай, Сюзон, — успел воскликнуть я. — Прощай, моя Сюзон, прощай!

А потом я ударился головой о ступеньку и потерял сознание.

Наверное на этом мне стоило бы завершить историю моих злоключений. Дорогие читатели, если в вашем сердце есть хоть немного сострадания, оставьте свое любопытство, не читайте дальше, пожалейте меня! Впрочем к чему теперь эта жалость, ведь скорбь всю мою жизнь одерживала верх над блаженством. Разве недостаточно я проливал слезы? Ступив на борт корабля, я все еще боюсь кораблекрушения. Читайте дальше, и вы узнаете об ужасающих последствиях разврата. О, как же счастливы люди, миновавшие столь дорогой расплаты!

Я пришел в себя на убогом ложе госпиталя для нищих. Мне сказали, что я нахожусь в Бисетре, и при задержании пострадала самая драгоценная часть моего тела.

Мне ничего не оставалось, как безропотно принять эту новую кару небес: «Сюзон, — мысленно обращался я к любимой, — я скорблю о своей плачевной участи лишь потому, что и ты страдаешь от подобного несчастья».

Тем временем выяснилось, что мою болезнь можно вылечить лишь самыми кардинальными мерами — мне предложили сделать операцию, так как только она могла меня снасти. Стоит ли продолжать описывать это мучительное зрелище, да и что еще я могу вам рассказать? Я забылся бредом, который сочли предсмертной агонией. Если бы так и было! Я был бы счастлив! Но вскоре я очнулся от страшной боли.

Я дотронулся до того места, где болело сильнее всего. И о ужас! Я не был более мужчиной! Я закричал так страшно, что мой вопль достиг самых забытых уголков этого дома. Но прошло время, я пришел в себя и уподобившись Иову, покрытому струпьями и сидящему на прахе, смирился с болью и, покорившись Божественному промыслу, горько причитая в глубине своего сердца: «Deus dederat, deus abstulit»[6].

Я ничего не желал, кроме смерти, у меня не было больше причин, чтобы радоваться жизни. Я желал бы забыть себя самое. Где теперь этот отец Сатюрнен? — говорил я себе, — где этот несчастный любимец женщин! Его больше нет. Жестокий удар лишил его лучшей части тела. Я был героем, а теперь что от меня осталось?.. Так умри же, несчастный, умри! Разве ты сможешь жить после такой потери? Ты теперь не более чем жалкий евнух.

Но смерть меня не слышала. Я выздоровел и окреп. Но из-за последствий болезни мне было отказано в службе, на которую я рассчитывал и к которой меня предназначали. Мне объявили, что я свободен.

— Свободен? — ответил я начальнику госпиталя, объявившему мне об этом, — а зачем мне нужна теперь эта свобода?! В том ужасном состоянии, в котором я нахожусь — это самое гибельное, что можно представить. Но, монсеньор, позвольте мне спросить вас о судьбе одной юной особы, вероятно, доставленной сюда в тот же день, что и я?

— Ее судьба счастливее вашей, — резко произнес он. — Она скончалась.

— Она умерла?! О Небо! А я еще жив! — Этот удар окончательно сломил меня.

Я был готов тут же расстаться с жизнью, но мой порыв предугадали и не позволили покончить с собой. Меня спасли от моего собственного гнева и, воспользовавшись только что выданной мне увольнительной, наставили на путь истинный, то бишь выставили вон.

Я шел ни жив ни мертв. Только слезы, непрестанным потоком лившиеся из моих глаз, свидетельствовали о том, что я все еще нахожусь на бренной земле. Я был на последней стадии отчаяния и ярости. В нищенском рубище, не представляя, какие еще испытания готовит мне жизнь, не ведая даже, куда я иду, я, отдавшись на волю Провидения, вышел из Парижа. Через некоторое время я вдруг увидел стены картезианского монастыря, в котором царил покой и уединение… И в моем измученном разуме вдруг сверкнул луч света.

— Счастливы смертные! — воскликнул я. — Вы, живущие в этом пристанище, свободном от непостоянства фортуны ваши чистые и непорочные души не ведают ужасов, терзавших меня!

Мысль о блаженном спокойствии живущих здесь монахов приободрила меня, и я решил присоединиться к ним. Я бросился в ноги настоятелю и растрогал его своими злоключениями.

— О сын мой, — сказал он, тепло обнимая меня, — доверьтесь Господу. Он привел вас в это пристанище после стольких крушений надежд, чтобы вы обрели здесь счастье, если можете.

Какое-то время я жил здесь безо всяких занятий, но вскоре мне стали давать небольшие поручения, и я постепенно дошел до должности привратника, под именем которого меня здесь и запомнили.

Именно здесь моя душа укрепилась в ненависти ко всему мирскому. Я покорно жду своего последнего часа, не желая смерти, но и не боясь ее. Одна надежда осталась в моем сердце — что, когда я покину эту юдоль скорби, на моей могиле выбьют золотую надпись:

HIC SITUS EST DOM BOUGRE FUTUTUS,

FUTUIT[7].

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Бальи — королевский чиновник, выполнявший административные и другие функции. (Примеч. пер.)

2

Амфион — в греческой мифологии сын Зевса и Антионы, игрой на лире и пением передвигал камни для строительства крепостной стены вокруг Фив.

3

Магометанская религия уделяет большое внимание удовлетворению мужских желаний, поэтому Магомет не забыл населить свой рай красавицами, гуриями красными, белыми, желтыми, зелеными и т. д., которые созданы для удовлетворения подобных потребностей (Примеч. автора.)

4

Простодушный. Св. Иларий, по преданию, обладал даром убеждения.

5

Когда-нибудь время придет, и люди забросят кумиров. Жрецы, а не боги правят людскою толпой. Значит, не нужно богов, разрушены будут святыни. Пусть упадут алтари, пусть и Юпитер падет.

6

Бог дал, Бог взял (лат.).

7

Здесь покоится дом Бугр. Ебарю ебарево (лат.).

Content

Картезианский развратник

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Примечания