Джон Коннолли

Ночные легенды (сборник)

John Connolly

Nocturnes

Copyright © 2004, 2007 by John Connolly. This edition published by arrangement with Darley Anderson Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency.

© Шабрин А.С, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Посвящается Адель, которой всегда будет не хватать.

НОЧНЫЕ ЛЕГЕНДЫ

Скачет раковый ковбой

I

Избитая грунтовка играла с амортизаторами Джерри Шнайдера как ей заблагорассудится. Каждая выбоина и колдобина били снизу в копчик, и, взлетая по столбу позвоночника, удары приходились прямо в основание черепа, так что когда в поле зрения очертился приземистый квадрат фермерского дома, в голове уже начинала тупо пульсировать боль. Извечной напастью для Джерри были приступы мигрени; оставалось лишь уповать, что это не начало очередного из них. Впереди еще работа, а от этой вот муки впору растянуться плашмя и разблеваться в смертной истоме.

Обычно дать крюк до фермы Бенсонов для Джерри труда не составляло. Семейка эта из семи душ вся как есть была двинута на Боге и жила особняком от остального мира, держась сама в себе; исключение составляли поездки за припасами в город или вон когда Джерри дважды в неделю приезжал забрать партию разнокалиберных яиц и сыров домашнего изготовления. Вонь от тех сыров досягала, должно быть, до самых небесных врат; что же до яиц, то Джерри употреблял их исключительно в виде яичницы с количеством соли, которому позавидовало бы Мертвое море. Иное дело нынешние богатеи, заполонявшие штат в сезон зимних и летних отпусков – уж они-то в бенсоновских сырах и яйцах души не чаяли и охотно выкладывали за них лишний доллар в магазинчике Верна Смолли. Верн, надо отдать ему должное, мужик смекалистый: с ходу забил нишу в рынке и преобразовал задник своего склада в своеобразный рай для гурманов. Иной раз у него на стоянке и машину-то приткнуть было негде: куда ни глянь, всюду торчат «Лексусы», глянцевитые «мерсы» с откидным верхом, а зимой навороченные внедорожники из тех, на которых разъезжают исключительно богатеи (на боках и бамперах с неброской показухой ошметочки грязи: вот, мол, действительно вещь, незаменимая для езды по сельской глубинке).

Бенсоны с этой публикой не якшались. Их старенький «Форд» держался, как говорится, на соплях и честном слове, а одежда была из секонд-хенда или же просто пошита мамашей Бенсон или кем-нибудь из старших девчонок. Иногда Джерри с ленцой прикидывал, как это они без зазрения сбывают свою ерундистику народу, который сами же считают пассажирами экспресса, на всех парах безвозвратно летящего в ад. Однако пытать об этом самого Брюса Бенсона он не решался. И не просто пытать, а вообще заговаривать со стариком о чем-либо: тот вмиг использовал любой повод перемолвиться, чтобы втюхать свои доморощенные воззрения на панибратство с богом. С какого-то перепугу Брюсу, видимо, втемяшилось, что его, Джерри Шнайдера, еще можно спасти. Сам Джерри этой убежденности Брюса не разделял. Он был любитель бухнуть, курнуть и при случае кому-нибудь присунуть, что, как известно, менее всего вяжется с бенсоновской концепцией спасения. И вот, стало быть, Джерри дважды на неделе гонял свой грузовик через это тошнотное минное поле, без лишней суеты и разговоров затаривался яйцами-сырами и отправлялся по тому же полю обратно, только уже медленней: за бой яиц Верн удерживал с Джерри до десяти процентов оплаты.

Вернуться с Восточного побережья в Колорадо Джерри пришлось для ухода за матерью, однако жизнь с возвращением в родные места как-то еще не наладилась. Вот оно, проклятие единственного чада в семье: не с кем разделить бремя, никто не примет на себя хотя бы часть забот. Старуха мать начинала терять память, несколько раз серьезно расшибалась, и вот Джерри по сыновнему долгу возвратился в дом своего детства. И тут пошло-поехало – что ни неделя, то с матерью новая напасть: вывих лодыжки, ушиб ребер, разрыв связок. И с каждым таким происшествием из Джерри словно вырывался клок пара, внутренне обезвоживая, хотя по возрасту Джерри был младше своей родительницы почти на три десятка лет. Учитывая, что речь идет о женщине семидесяти пяти с остеопорозом и артритными суставами, кажется вообще чудом, что она до сих пор держится на ногах.

Сказать по правде, Джерри уже и сам подумывал откочевать домой: после пресловутого одиннадцатого сентября дела на востоке шли ни шатко ни валко, работать приходилось по усеченному графику. Задержись он с отъездом, то скоро, чтобы как-то стягивать концы с концами, пришлось бы брать вторую работу при баре, то есть пахать по семьдесят часов в неделю сугубо для поддержания штанов – а это, извините, нам уже не по здоровьишку. К мегаполису он тоже реально не привязался. Завел себе шмарешку, но с ней последнее время была не езда, а одно ерзанье. И когда он сказал ей, что уезжает, та горевать не стала – и правильно сделала. Даже вздохнула, похоже, с облегчением.

Наряду с прочим, возвращение в родные места напомнило Джерри об уйме причин, по которым он в свое время сделал отсюда ноги. Городок Асеншен был мелок и своим благоденствием обязан приезжим, негодуя от этой своей зависимости и пряча истинные чувства за улыбками и показным радушием. Это отличало его от соседнего Боулдера, который Джерри импонировал тем, что был анклавом либерализма. Периодически казалось, что народ в Боулдере вот-вот поднимет свой собственный флаг и провозгласит независимость. Жители Асеншена, напротив, гордились, что живут в штате с таким количеством радиоактивных отходов под ногами, что ночами город от их обилия должен призрачно светиться. Джерри не исключал, что, подобно Великой Китайской стене, отдельные части Колорадо вполне могут быть видны из космоса – например, те же Скалистые горы нежно посвечивают в темноте. А иной раз закрадывалось подозрение, что народ в Асеншене тайно гордится, что их штат служит чем-то вроде радиоактивного маяка для Бога, пришельцев или Рона Хаббарда[1]. Дальше на юг, в местах вроде Колорадо-Спрингс, где академия ВВС США, все это шло на спад, однако Асеншен по-прежнему оставался оплотом слепого патриотизма.

И вот еще что примечательно: чем ближе к Юте, тем страннее начинает вести себя народ, как будто мормоны что-то такое подмешивают в воду и воздух. Возможно, это как-то объясняет придурь Бенсонов и иных двинутых на своей набожности персонажей, которых в этот район тянет словно магнитом. Может, они просто заплутали на пути к Солт-Лейк-Сити или у них кончился бензин; или же они сочли, что уже в Юте, а штат над ними потешается тем, что заставляет отчислять налоги в бюджет Колорадо.

Понять Бенсонов у Джерри не получалось, хотя чего к ним в душу лезть; лучше бы часть времени, что идет у них на молитвы, они использовали на ремонт дороги к своей ферме. На этой неделе их колдобины давались грузовику тяжелее – сказывалась холодная погода, что уже надвинулась на штат. Совсем скоро лягут первые снега, и тогда Брюсу Бенсону, если он хочет продолжить наживаться на своих яйцах и сырах, придется своими руками пропахивать отрезок пути к своему дому. Прочие поставщики Верна доставляют свою продукцию сами, но только не Брюс Бенсон. Этот, как видно, уравнивает свою ненависть к греху с ненавистью к городишке и предпочитает сводить свои контакты с жителями к абсолютному минимуму. Такова же и жена Бенсона с ее топором рубленной физиономией: более стервозных баб Джерри и не встречал, хотя стервоз на своем веку повидал немало. Впрочем, хватило же старине Брюсу духу по меньшей мере четырежды сунуть ей в кошелку (можно побиться об заклад, что всякий раз дело происходило при выключенном свете и наглухо задраенных шторах): в семье у них четверо детей, трое девчонок и один мальчик. Кстати, дети внешне вполне ничего себе (от Брюса в них самая малость, но достаточно, чтобы не вызывать подозрений). Возможно, Брюс осеменял кого-то более благообразного, чем его женка, а старая карга посылала его на сторону с благословением и благодарностью Всевышнему, что уберег ее от чего-то, способного доставить ей греховную усладу.

Самым младшим был мальчик, Зик. У него имелись три сестры, из которых старшая, Ронни, была симпатична настолько, что невольно задерживала Джерри послушать бредни Бенсона, если оказывалась во дворе за какой-нибудь работой. Иногда солнце застигало ее в выгодном ракурсе, и тогда Джерри различал под длинной юбкой ее расставленные ноги – эдакая палатка, приглашающая влезть, – а лучи золотили мышцы ее лодыжек и бедер. Брюс, вероятно, догадывался, чем занимается Джерри, но предпочитал не обращать внимания в надежде, что заблудший узрит истинный свет. Джерри же рассчитывал увидеть нечто совсем иное и прикидывал, не готова ли Ронни показать ему это самое, если подловить ее наедине где-нибудь в сторонке от папашина влияния, пусть ненадолго. Иногда девушка одаривала Джерри улыбкой, в которой читалось, как ей опостылел весь этот монастырский уклад без малейшей отдушины для утоления аппетитов, столь естественных для молодой симпатичной женщины. Образование дети получали дома от своих же родителей, и сексуальная его компонента наверняка исчерпывалась постулатом: «Не вздумай этого делать, и особенно с Джерри Шнайдером». Наряду с образованием, дома же лечились и недуги (оставалось надеяться, что никто в семье серьезно не хворал: докторов, а уж тем более «Скорой» у Бенсонов не наблюдалось ни разу), так что в целом жизнь семейства вращалась исключительно сама в себе, под присмотром жуткого и далекого Бога; пройдет еще некоторое время, прежде чем его промысел учинит с семейством Бенсонов комедию.

Вместе с семьей обитал один из братьев Брюса Бенсона. Звали его Ройстон – судя по виду, явно не в себе. Был он неразговорчив и мелко кивал вроде тех собачек, которых кое-кто держит в машинах на приборной доске. Парень в целом безобидный. По городу ходил слух, что однажды, пару лет назад, этот самый «тормоз» смачно полапал на складе мать Верна, но правда то или нет, Джерри не решался спросить ни у Верна, ни у его матери. Может, это как раз и была одна из причин, отчего Брюс Бенсон не казал в верновский магазин носа. Ничто так не портит отношений, как откровенно итальянские страсти придурка-брата одной родни применительно к праведной баптистке-матери другой.

В ворота бенсоновской фермы Джерри въехал, инстинктивно приглушив в грузовике радио: Брюс музыку особо не почитал, и уж во всяком случае такую, что лилась в данную минуту из динамиков у Джерри: знойный вокал Глории Скотт, подкрепленный продюсерской хваткой великого покойничка Барри Уайта[2].

Старый Морж был Джерри откровенно по сердцу: может, он и не был таким выдающимся, как Айзек[3], может, и не без оснований порицали его за то, что он придает современному ритм-энд-блюзу оттенок китча, – но было что-то в его «жирных» аранжировках, отчего взору сразу же представлялось бурное действо с юной похотливой сучкой на всклокоченных простынях, измазанных детским маслом и окропленных дешевым шампанским. Интересно, слышала ли когда-нибудь о Барри Уайте Ронни Бенсон. Насколько известно, их семейка не слушает даже безбашенных проповедников – тех, что разглагольствуют о любви к Богу, а сами, похоже, ненавидят всех и вся. Получается, те, кого знает и любит Джерри, у них тем более не на слуху. При знакомстве с Барри Уайтом старик Бенсон, вероятно, рухнул бы замертво, а его дочери впали в подобие транса.

Джерри аккуратно, на рубчик, прибавил громкости. С наступлением зимы Бенсоны извечно загоняли своих кур в большой амбар. На прошлой неделе Брюс сказал, что к следующему приезду Джерри птица будет уже под крышей, но сейчас, приближаясь к куриным загонам справа, он видел разбросанные по земле белые комочки. Они были неподвижны. Кое-где ветер ерошил им перья, и тогда они словно вздрагивали на земле, но это была лишь ложная имитация жизни.

Увиденное заставило Джерри дать по тормозам. Оставив мотор на холостом ходу, он вылез из кабины и подошел к проволоке. Вблизи там валялась тушка одной из кур. Джерри нагнулся к ней и нежно, кончиками пальцев нажал. Из клюва и глаз неожиданно потекла черная жидкость, и Джерри тут же отдернул руку, отирая ее о штаны, чтоб, чего доброго, не подцепить какую-нибудь заразу.

Все куры были мертвы, но они не были убиты хищником. Крови на оперении не было, да и вообще на вид никакого разора. В дальнем углу загона Джерри углядел петуха – подергивая ярко-красным гребешком, тот разгуливал среди своих неживых наложниц и где рыл, где поклевывал землю, выискивая редкие зернышки для насыщения голода. Каким-то образом в общей расправе ему удалось уцелеть.

Джерри сунулся в кабину и заглушил мотор. Все, решительно все здесь было не так. Стыло задувал ветер. Джерри двинулся через двор. Дверь в дом Бенсонов была открыта настежь, ее удерживал деревянный клинышек. Стоя снизу у ступеней крыльца, Джерри подал осторожно-вопросительный голос:

– Эй, дома кто есть?

В ответ тишина. Дверь вела непосредственно к Бенсонам на кухню. Там на столе была брошенная еда, но даже снаружи чувствовалось, что она загнивает.

«Надо вызвать копов. Сейчас же, и ждать, когда прибудут».

Однако Джерри понял, что делать этого не будет и поступит иначе. Он возвратился к грузовику, открыл в кабине бардачок и из-под кипы карт, фаст-фудовских меню и неоплаченных штрафных квитанций выпростал завернутый в белую тряпицу «ругер». В сущности, пистолет ничего не менял, но само то, что он в руке, несколько подбадривало.

Запах на кухне стоял нехороший, гнилостный. Ужин из курятины и лепешек, судя по виду, томился на столе уже пару дней. Вспомнились дохлые куры в загоне и черная жидкость, брызнувшая из глаз и клюва тушки, к которой он притронулся. Бог ты мой, если куры оказались каким-то образом заражены, или та зараза передалась семье… Мысли перешли на яйца, которые Джерри все эти полгода исправно грузил и отвозил в город; на курицу, которую Брюс, недели не прошло, презентовал ему на День благодарения. Джерри невольно вскинулся, но усмирил себя. От птичьих болезней, на его памяти, еще никто не умирал. Исключение составляет разве тот азиатский грипп… впрочем, то, что убило бенсоновских куриц, ни в коем виде не напоминает грипп или хоть что-то мало-мальски на него похожее.

Джерри осмотрел гостиную (телевизора нет, лишь пара массивных кресел, пухлая тахта и какие-то религиозные картинки по стенам) и санузел внизу. Пусто и там, и там. Прежде чем отправиться наверх, к спальням, Джерри издал еще один упредительный возглас. Наверху запах чувствовался острее. Джерри вынул из кармана платок и притиснул к носу и рту. Чего ожидать, он уже знал. Одно время, еще по молодости, он работал на бойне в Чикаго – такой, где о качестве мяса особо не пеклись. С той поры Джерри не ел гамбургеров, вообще на дух их не переносил.

Брюс Бенсон с женой находились в первой спальне – лежали под просторным белым одеялом. Он в пижаме, она в синем ночном халате. Одежда и постель перемазаны черной жидкостью, она же запеклась у них снизу на лицах. У Брюса Бенсона глаза были полуоткрыты, а на щеках извилистыми дорожками застыли черные слезы. Судя по выражению лиц, муж с женой умирали в муках. Даже в смерти боль запечатлелась на их лицах, словно они были изваяниями, сотворенными в дотошных деталях неврастеничным скульптором.

Трое дочерей находились в спальне по соседству. Хотя койки стояли в одном углу комнаты, девушки собрались на большой постели по центру. Постель, видимо, принадлежала Ронни. Своих младших сестер она приобняла руками с боков. Постель тоже была в черной крови, а Ронни красивой уже не была. Джерри отвел глаза. Младшенький, Зик, обнаружился в квадратной каморке на дальнем конце коридора. Мальчик был укрыт простыней. Значит, отошел первым, и у кого-то достало сил накрыть его после этого саваном. Но если силы оставались, почему никто не вызвал помощь? Телефон у Бенсонов был, и, даже несмотря на странности своей веры, они должны были понять, что происходит нечто из ряда вон. Целыми семьями так не вымирают, во всяком случае не в Колорадо и вообще в цивилизованном мире. А это… чума какая-то средневековая.

Джерри повернулся уходить, и тут его за плечо мягко тронула рука. Вскинув ствол, он развернулся в прыжке и издал страдальческий вопль, какого еще не издавал ни разу в жизни, но не устыдился этого. Как он позднее скажет копам: каждый, кто видел такое, как он, поступил бы точно так же.

Перед ним стоял Ройстон Бенсон – бедняга недоумок Рой, любивший Бога за то, что брат учил его, что Бог милостив, что Бог будет его оберегать, если тот будет усердно молиться, жить праведно и не будет лапать чужих матерей по магазинчикам.

Однако Бог дурачину не уберег, несмотря ни на молитвы, ни на держание рук при себе. Почерневшие пальцы Роя были раздуты, а лицо изуродовано темными вздутиями, красными по краям и лиловыми посередке. Одно из них расползлось на добрую половину лица, слив в щелку глаз и изуродовав губы в криво-улыбчивую гримасу. От этого обнажались зубы – вернее, то, что от них осталось и удерживалось гниющими деснами, которые полизывал уродливый язык, мелькающий в провале зева. Из ушей, ноздрей и с углов рта обильно сочилась черная, маслянисто-густая жидкость; она скапливалась на подбородке и оттуда скапывала на пол. Рой произнес что-то неразборчивое. Было единственно понятно, что он, стоя напротив, изгнивает заживо и плачет, потому что не может понять, отчего это с ним происходит. Он потянулся к Джерри, но тот попятился. Джерри не хотел, чтобы Рой к нему прикасался, ни под каким предлогом.

– Не дрейфь, Рой, – с пугливой ухмылкой приободрил он, – остынь. Я вызову помощь. Все будет нормалёк.

Но Рой затряс головой, отчего лицо и рубаху Джерри мелкой взвесью оросили сопли и черная кровь. Рой снова раскрыл рот, но слова не шли, а затем он крупно забился в судорогах, как будто изнутри него что-то рвалось наружу. Он грохнулся на пол, стуча головой по половицам так, что сместились игрушки на этажерке его мертвого племянника. Руки скребли пол, выворачивая из пальцев ногти. Затем вздутия на лице начали разрастаться, разбухать, колонизируя остатки незапятнанной кожи, сливаясь друг с другом в приближении смертного мига. А когда с лица исчез последний очажок белизны, Рой Бенсон прекратил содрогаться и застыл.

Пошатываясь, Джерри отстранился от мертвеца. Он потащился к двери, набрел на санузел и разблевался в раковину до судорог, до последнего першистого, мучительного выдоха. Смазав с лица тягучую слюну, он глянул в зеркало, уже предвкушая увидеть у себя на лице ту же жуткую, коверкающую черты черноту, что заживо пожрала Роя Бенсона.

Но увидел он не это. Взгляд почему-то упал на пепельницу возле унитаза. Она была полна окурков, из которых один еще дымился, и на глазах у Джерри испустил последний синеватый завиток дыма.

В этом доме не курили. Никто не курил, не пил и не бранился. Здесь лишь усердно молились и работали, а последние несколько дней гнили подобно лежалому мясу.

И тут до Джерри дошло, почему Бенсоны не позвали помощь. Здесь кто-то был. С тем чтобы смотреть, как они умирают.

II

Десятью днями позже и двумя тысячами миль восточней Ллойд Хопкинс проронил фразу, говорить которую не хотел никто: «Надо этот плужок заменить». Хопкинс стоял в своих новых форменных брюках, прилегающих к телу плотнее, чем хотелось бы. Брюки были новые, потому что одна смена одежды была в стирке, а вторая изодралась в ходе недавнего поиска пары заезжих туристов. В розыск на них подал Джед Уитон, хозяин уединенного истонского мотеля, после того как одна пара позавчера не вернулась с поездки на снегоходах к Широкой горе. Как оказалось, те двое (само собой, оба из Нью-Йорка), воспылав, видимо, желанием друг к дружке прямо на тропе, для остроты ощущений зарегистрировались в гостевом домике под вымышленными именами. Известить об этом Джеда Уитона они, понятно, не удосужились, а когда к ночи не вернулись в свой номер, Джед сообщил в участок, шеф которого Лопес организовал поисковую группу, в которую, помимо него самого, вошел его единственный патрульный офицер Ллойд Хопкинс. Была поставлена задача спозаранку начать поиски пропавших. Искатели еще ползали по склону, когда пропавшая пара, удовлетворив свои аппетиты, заявилась в мотель, чтобы расплатиться и собрать пожитки. По указанию шефа Джед задержал их отъезд до той поры, пока в городок не вернулся Лопес, и задал влюбленным трепку, которая только чудом не закончилась их избиением до состояния месива и вывешиванием на знаке при въезде в город в назидание другим.

Сейчас Хопкинс, Лопес и новый истонский мэр Эррол Крисп стояли в гараже мэрии, оглядывая единственный на весь город допотопный снегоуборщик.

– Может, его еще можно подлатать, – высказал робкое предположение Эррол. – Работал же как-то раньше, и ничего.

Лопес вздохнул.

– Вчера он истек маслом как олень, пронзенный копьем. Сегодня даже завести не получилось. Если б он был лошадью, его бы уже пристрелили.

Эррол издал один из тех своих тягостных вздохов, что извечно сопрягались у него с расходованием бюджетных средств. Он был первым темнокожим мэром, избранным в Истоне, и в свой первый месяц на должности предпочитал действовать с удвоенной осмотрительностью. Не хватало еще, чтобы электорат начал сетовать: новый мэр де транжирит деньги как отпущенный на волю раб. Из троих здесь присутствующих шестидесятилетний Эррол был самым старым. Лопес, и на одну шестнадцатую не тянущий на звание испанца, был на двенадцать лет его моложе. А уж Ллойд Хопкинс вообще смотрелся тинейджером – окладистым, но все равно подростком. Такому еще неизвестно, отпустят ли в баре выпивку – мол, не по возрасту.

– Совету это вряд ли понравится, – заметил Эррол.

– Совету не понравится куда больше, когда его члены перестанут из-за снега видеть город, – сказал Лопес. – Не понравится, когда из контор начнут поступать жалобы, что на улице нельзя припарковаться или что народ ломает ноги на бордюрах, потому что не различает, где кончается тротуар и начинается проезжая часть. И вообще, Эррол – эта штуковина нам родственница, что ли? Да она старше, чем наш старина Ллойд!

Ллойд шевельнул бедрами, чтобы как-то отлепить ткань брюк от бедер, а то совсем уж в облипон; не получилось. Тогда он попробовал исподтишка отлепить материю от своих складок и выпуклостей, куда она, зараза, буквально въелась.

– Да что с тобой, парень? – спросил Эррол, бдительно отстраняясь от молодого полицейского, как будто тот от напряжения мог его лягнуть.

– Извините, – покаянно вздохнул Ллойд. – Штаны вот тесноваты.

– Так чего ж ты их напялил, раз тесноваты? – усмехнулся Лопес. – А носит он их из тщеславия, не желая признать, что с покупки прошлых штанов раздался в заду. Тридцать четыре дюйма – я вас умоляю! Осиная талия. Я тебе что говорил, когда ты их заказывал? Сними мерку. Тут у нас скорее Эррол сойдет до тридцати четырех, чем твои бока.

Ллойд зарделся, но промолчал.

– Не волнуйся, добудем тебе другие, – успокоил Лопес. – А эти спишем на горький опыт.

– Если списывать, так лучше на непредвиденные расходы, – заметил Эррол с укоризной. – Еще не хватало, чтобы электорат спрашивал: чего это они закупают штаны так, будто впереди эра дефицита? Вот у меня двухлетний внучок, растет как трава летом. Два года, а он между тем понимает, когда штаники становятся ему малы.

Лопес осклабился, давая мэру слегка поизмываться над Ллойдом. Тут дело понятное если не для Ллойда, то, во всяком случае, для него, его начальника. Пускай мэр повзбивает пену насчет сорокадолларовой траты на синие штаны: на душе полегчает перед тем, как тратиться в сотню раз больше на новый снегоуборочный плуг. Когда мэр умается, они с ним вернутся в кабинет обсудить детали предстоящей покупки. И уже через неделю в гараже появится новый плуг. Может, и Ллойд к тому времени разживется брюками по размеру. Ничего, юному патрульному можно простить его мелкие бзики. Парень он честный, прилежный и умнее, чем кажется (это из-за веса); за внеурочные, кстати, тоже не бухтит. Надо будет с ним поговорить насчет рациона питания. Свое вышестоящее начальство он слушает почти во всем. Кто знает, может, те штаны в конце концов станут ему впору. На все нужно время, но есть ощущение, что над Ллойдом можно с толком работать по целому ряду направлений.

***

Истон был типичным нью-гемпширским городком – не сказать чтобы смазлив, но и не безобразен; далековат от больших зимних аттракционов, а значит, и от туристической торговли, но зато невдалеке от живописных гор, куда местные при желании, прыгнув в машины, могут выбраться и провести денек на склонах. Есть пара баров; есть главная улица, где расположено больше половины бизнес-офисов, круглый год качающих разумный доход; есть мотель, хозяин которого держит его то ли для дохода, то ли для забавы. У здешней школы вполне приличная команда по футболу (о баскетбольной лучше помолчим). Есть добросовестный, даже слегка скряжистый городской совет; полицейский участок, состоящий всего из двух штатных единиц и горстки внештатников, при этом уровень преступности здесь даже чуть ниже среднего для городка таких размеров. С учетом всего этого сделаем вывод: есть места для жизни и получше, но есть и которые гораздо, гораздо хуже.

Фрэнк Лопес, отец шефа, с пятьдесят пятого по девяносто четвертый год работал бухгалтером, а по выходе на пенсию переехал с женой в Санта-Барбару. К тому времени его сын Джим уже без малого двадцать лет служил полицейским в Манчестере. В две тысячи первом освободился пост начальника Истонской полиции; Джим Лопес подал рапорт и получил назначение. За поясом у него было четверть века беспорочной службы, и даже без ухода из правоохранительных органов он мог себе позволить более размеренную жизнь. Брак его десять лет как распался, детей от него не было, но не было и сожалений, а родной Истон давал и отраду и комфорт, будучи тем местом, где можно уютно располагать своим средним возрастом. Работа не была для Лопеса бременем – к нему относились с симпатией и уважали, а сам он встретил женщину, к которой, есть такое подозрение, проникся любовью.

При всем вышесказанном Джим Лопес был счастливей, чем когда-либо прежде.

***

Истонский мотель в ту неделю был тих. После суеты с той парочкой Джед Уитон решил не обременять себя излишним числом гостей: уж слишком много возни. С наступлением зимы дела понемногу шли в рост, и Истон традиционно надеялся на просачивание определенных средств от потока зимнего туризма в смежных регионах. Год по-прежнему ожидался нелегким, но на безрыбье, как говорится…

Из двенадцати номеров сейчас были заняты всего два. Там обосновались двое молодых японских туристов. Они постоянно хихикали и снимали все подряд, но комнату держали в таком порядке, что горничная Мария призналась, что от нее там больше беспорядка, чем от них самих: полотенчики всегда образцово сложены, в раковине и душе ни единого волоска; постели и те заправляют сами.

– Вот бы каждый вел себя как они, – сказала она Джеду тем утром, после того как закончила обход номеров.

– А и вправду, – согласился он. – Я б тогда тебя попёр, а сэкономленные деньги скрасили бы мою старость.

– Да ну! – отмахнулась та пренебрежительно. – Не будь тут меня, ты бы затосковал. Тебе нравится иметь при себе хорошенькую девицу.

Мария была задиристо шумной и крупной пуэрториканкой, благополучно замужем за лучшим механиком городка. Когда-то она, возможно, и была хорошенькой, но на сегодня вид у нее был такой, будто она только что проглотила кого-то равного себе по объему. Работала Мария усердно, никогда не опаздывала и не закатывала сцен, умело заведовала приемом гостей и бронированием – словом, куда больше участвовала в текущей работе мотеля, чем сам Джед. Он же, в свою очередь, хорошо ей платил и не ворчал, когда она, зная устройство торговых автоматов, иногда бесплатно подкармливалась оттуда «марсом» или «сникерсом».

Сейчас, словно испытывая свои навыки и терпение Джеда, Мария подошла к красной глыбине кондитерского автомата и приставила к нему ухо, как взломщик к сейфу. Повременив секунду-другую, она резко вдарила по нему ладонью, и на лоток выпал «сникерс».

– И как ты так умудряешься? – уже не впервые спросил Джед. – Я вот пробую, да только руку себе отбиваю.

Спохватившись насчет своего потворства воровству у себя самого, фразу он вырулил так:

– Ты если этим занимаешься, то хотя бы не делай этого передо мной. Все равно что грабить банк да еще и чек при этом просить.

Мария, сев на стул, уже хрустела упаковкой.

– Хочешь кусочек?

– Нет, спасибо. Слушай, почему я тебе еще и «спасибо» говорю? Я ж всю эту хрень оплатил своими деньгами.

– А во сколько тебе оно обходится? В семьдесят пять центов?

– Все равно, дело принципа.

– Ну да, принципа. Некоторым принципам и цена семьдесят пять центов. Даже на то, что ты мне платишь, я могла бы себе купить уйму принципов.

– Отчего б тебе в один из них не вложиться? Скажем, в «не укради».

– Какая ж это кража, если ты меня за этим видишь и ничего не делаешь. Это получается дар, а не кража.

Джед на это реагировать не стал. Он поглядел в книгу учета. Сегодня пока никто не регистрировался, а вот на четверг и пятницу есть две подтвержденных брони. Если приплюсовать тех, кто, возможно, увидит вывеску с шоссе и заночует по крайней усталости, то конец недели вырисовывается неплохой.

– Там в двенадцатом мужчина, – как будто напомнила Мария.

– Да? И что там с ним?

Мария встала, подошла к двери и там огляделась, нет ли кого поблизости. Затем она вернулась и подалась поближе к Джеду.

– Не нравится он мне.

Гость в двенадцатом прибыл две ночи назад в полночный час. Его зарегистрировал сын Джеда Фил, который на пару дней прибыл домой из колледжа и решил малость подзаработать в качестве портье.

– Отчего? Наверно, не дал тебе стырить батончик?

Мария с ответом медлила, хотя обычно выкладывала все разом как на духу. Джед отложил ручку и посмотрел на нее серьезным взглядом.

– Он как-то не так себя повел? – спросил он.

Мария неопределенно качнула головой.

– Тогда в чем дело?

– От него ощущение какое-то… гнилое, – ответила она медленно. – Я тут поднималась прибраться у него в номере. Шторы там задернуты, но бирки «не входить» на двери нет. Я постучала, ответа не услышала и открыла дверь.

– И?

– Он там… просто сидел, на кровати. Как будто и не спал. Скорей всего нет. Просто сидел, руки на коленях, и смотрел на дверь, будто ждал, что кто-то войдет. Я извинилась, а он мне, дескать, ничего, все в порядке, входите. Я ему «да ладно, потом зайду», но он настоял. Сказал, что ночью как-то не спалось, что, может, утром, попоздней вздремнет, так что номер лучше прибрать сейчас. А убирать-то, гляжу, и нечего. Я тогда спросила, чего бы он от меня хотел. Он сказал, что пользовался полотенцами в ванной, ну я взяла свежие и прошла с ними туда. Он улыбался, а у меня ощущение было такое, будто что-то не так.

Джед только сейчас заметил, что Мария свой шоколадный батончик не ест; он оставался нетронутым у нее в руке. Поймав на себе взгляд Джеда, она бережно завернула и положила батончик на стойку.

– Сейчас чего-то не хочется.

Ее голос слезливо подрагивал.

– Ничего, – сказал Джед. – Я положу его в холодильник. Скушаешь, когда захочешь.

Он подобрал «сникерс» и аккуратно поместил на полочку миниатюрного холодильника за стойкой.

– Ну и? – ожидая продолжения, напомнил Джед. – Ты рассказывала про двенадцатый.

Мария кивнула.

– Я прошла в санузел, и все полотенца там валялись на полу. Когда я их собирала, то мне показалось, что они в крови.

– В крови?

– Кажется, да. Только она была черная, как машинное масло.

– Может, это и было масло?

Еще неизвестно, что хуже: кровь или какой-то козел, что пользует полотенца для подтирки стекающего из его машины масла.

– Может быть. Не знаю. Я все их собрала в мешок в прачечной. Могу показать.

– Посмотрим. То есть полотенца были испачканные?

Мария подняла голову. Она еще не закончила.

– Я надела перчатки и собрала полотенца. Хотела их вынести, но тут глянула на унитаз. Сиденье на нем было поднято. Я всегда проверяю, на всякий случай, а то вдруг почистить надо. Так вот там тоже было черное, как будто он это из себя выблевал, или чего похуже. По всему унитазу.

Я повернулась, а он тут, стоит рядом. Кажется, я вскрикнула: он меня напугал. Чуть не упала, но он меня подхватил, и я удержалась. Он извинился, сказал, что надо было ему меня предупредить насчет туалета. «Я, – говорит, – болею. Плохо мне, правда». А у самого дыхание такое противнейшее. Я спросила: «Вам вызвать врача?» А он: «Нет, врача не надо. От того, чем я болею, мэм, лекарства нет, но сейчас мне вроде легчает. Я просто хотел кое-что удалить из организма». Затем он меня отпустил. Я подобрала полотенца, заменила их чистыми, смыла унитаз. Хотела там оттереть, но он сказал, что не надо. Когда я уходила, он так же и сидел на кровати, как когда я вошла. Я спросила, может, шторы раздернуть, а он говорит, не надо, у меня светобоязнь. Я тогда закрыла дверь и оставила его там.

Джед с минуту поразмыслил.

– Хворает, значит, – подытожил он наконец. – Что ж, нет такого закона, чтобы отказывать больному в гостиничном номере. Однако с теми полотенцами надо быть поосторожней. Ты говоришь, надела перчатки?

– Ну а как же. Я их всегда ношу. Всякий там ВИЧ, СПИД, нужен глаз да глаз.

– Молодец, – кивнул он сам себе, – это хорошо. Я тут как дела разгребу, так схожу проверю его самолично. Может, смогу уговорить, чтобы на него взглянул доктор Брэдли. Что-то мне не верится насчет его улучшения, коли он черную кровь в унитаз выделяет. Если такое дело, то поправкой здесь особо не пахнет.

Марии он сказал отправляться пораньше домой, к внуку. А он тут, если будет нужда, припашет Фила. Тот, понятное дело, заноет, однако в целом парнишка покладистый. В конце недели ему обратно в колледж, а он, отец, останется тут без него скучать. Снова они увидятся только после Рождества: на праздники Фил остается с матерью в Сиэтле. Джед утешался мыслью, что мальчик вернется к Новому году и что в душе он, возможно, предпочитает Сиэтлу Истон. Большинство его друзей на зимние каникулы возвратятся сюда в надежде вволю покататься на лыжах; Фил, надо полагать, на склонах им не уступит.

А пока надо поговорить с тем малым из двенадцатого и определиться, что именно нужно предпринять. Может даже, услать его отсюда подобру-поздорову: нет ничего хуже для бизнеса, чем когда незнакомец отдает концы в одном из твоих номеров.

Мария перед уходом поблагодарила. Было видно, что она сильно потрясена, хотя и непонятно почему. Разумеется, никому не нравится вид заляпанных кровью полотенец и унитаза в комнате, где обитает больной человек, но в прошлом доводилось вывозить и кое-что похуже. Чего только стоила та холостяцкая вечеринка, что разыгралась здесь пару лет назад: после того разгрома казалось, что проще сжечь мотель и отстроить его заново, чем вычищать то, что поутру открылось взору.

Джед пододвинул к себе книгу учетных записей и пробежал пальцем по графе, остановившись на имени постояльца в двенадцатом.

– Канцер, – прочел он вслух. – Бадди Канцер. Что ж, Бадди, похоже, ты можешь отсюда выписаться скорей, чем ты думаешь.

Отсюда и с этого света вообще.

***

Человек, назвавшийся Бадди Канцером, хотя и прибыл в мотель всего две ночи назад, между тем уже больше недели колесил по Истону и его окрестностям; с той самой поры как покинул Колорадо. Две тысячи миль, которые он покрыл меньше чем за два дня. На сон у Бадди уходил час, от силы два – в большем он не нуждался, а подкреплялся в дороге одними шоколадными батончиками да печеньками. Порою он задумывался над такой своей диетой, но те мысли длились недолго. Для беспокойства у Бадди были мысли поважней: как облегчить свою боль и утолить аппетит той штуки, что поселилась внутри его.

В понедельник, вскоре после пересечения границы штатов Вермонт и Нью-Гэмпшир, он заехал к Линку Фрэйзеру поменять на грузовике шину и понял, что пришло время начинать по новой.

Линку было семьдесят, хотя по движениям можно было дать пятьдесят, а на молодок он заглядывался с пылом семнадцатилетнего. Хотя менять шины ему было в неимоверную тягость. В свое время Линк владел в Истоне баром, принадлежащим нынче Риду. В ту прежнюю пору бар назывался «Недостающее звено»[4], из-за того что жена Линка шутила: как только на горизонте появляется какое-нибудь серьезное дело, Линкольна Фрэйзера начинает неведомым образом недоставать. И вот когда Мира десять лет назад умерла, некая искорка из Линка ушла, и он продал свой бар Эдди Риду с условием, что тот изменит название бара: с уходом Миры вывеска как-то утратила свою прикольность.

Колени у Линка были уже не те, и он втихомолку обрадовался, когда красный «Додж» причалил вплотную к нему, а водитель сам выбрался наружу. Был он на десятки лет моложе, чем Линк, а носил потертую джинсовую пару, поверх которой была накинута реликтовая кожаная куртка. Из-под бахромы джинсов выглядывали заостренные кончики ковбойских сапог из рябой змеиной кожи. На прилизанных к голове патлах, черных и длинных, виднелись следы от широких зубьев расчески. Волосы были уже истонченные, и белизна черепа просвечивала сквозь них словно дождевая водица в грязных колеях.

Водитель протянул руку в кабину и снял там с пассажирского сиденья помятую ковбойскую шляпу, которую бережно опустил себе на голову. Спереди к ней был пришит белый джинсовый овальчик, словно срезанный с комбеза автомеханика, а на нем было курсивом выведено «Бадди».

На приближении Линк впервые углядел лицо водителя, слегка затененное шляпой. Щеки такие впалые, что когда движутся челюсти, то становится видна работа сухожилий, что-то нажевывающих в углах рта. Губы лиловые, почти черные, а глаза несколько выпучены, словно бы ковбоя медленно душит пара незримых рук. Вид почти уродливый, однако двигался ковбой, можно сказать, с грацией. Во всех его движениях чувствовалась отточенная целеустремленность, которая не вполне вязалась с неформальным видом, на который и был направлен весь этот прикид.

– Что, проблемки? – спросил Линк, слегка утрируя свою южную гнусавинку – повадка людей, склонных считать, что самобытность придает им обаяния. – Гвоздь, наверно, хватанул?

– Одно могу сказать: шина плоская, как блин, – ответствовал гость. Он приопустился рядом с Линком на одно колено. – Давай я это сделаю. Не обижайся: я знаю, ты и сам можешь. Тебе, небось, мою развалюху и без домкрата поднять ничего не стоит, но необязательно этим заниматься только из-за того, что ты это умеешь.

Линк решил принять комплимент, несмотря на его чрезмерность, а вместе с ним и трудовую инициативу гостя. Поднявшись, он наблюдал, как ковбой проворно ослабляет колесные гайки и домкратит колесо. А он, однако, крепче, чем кажется, этот ковбой. Для ослабления гаек Линк собирался дубасить подошвой по балоннику, а этот парень открутил их, едва шевельнув плечами. Вскоре шина была уже поменяна с минимумом возни и лишних разговоров, что Линка очень даже устраивало. В разговоре он учтивостью не отличался, особенно с незнакомцами, вне зависимости от того, сколько шин они меняли. Когда он еще заправлял «Недостающим звеном», обихаживанием клиентов занималась Мира, а он имел дело с пивом и бражниками.

Ковбой распрямился, вытащил из кармана ярко-синюю тряпку и отер дочиста пальцы.

– Благодарю за содействие, – сказал Линк, протягивая для пожатия руку. – Я, гм, Линк Фрэйзер.

На протянутую ладонь ковбой поглядел, как, наверное, педофил впивается глазами в бедро, мелькающее на игровой площадке. Закончив обтирать пальцы, тряпку он сунул обратно в карман, после чего пожал Линку руку. Линк ощутил что-то неприятное, словно по коже порскнули какие-нибудь гадкие жуки. Ощущение он попытался скрыть, но было ясно, что ковбой заметил перемену на его лице.

– Бадди Канцер, – представился он.

Отклик Линка от него не укрылся. Бадди был тонко настроен на телесные ритмы других людей. От этого зависела успешность того, что он делал.

– Было весьма приятно, – сказал он, в то время как клетки Линка уже начали пускать метастазы, а печень гнить.

Бойко приложив два пальца к шляпе, Бадди отсалютовал и направился к своей машине.

***

Тем же вечером в баре возле Данбери он снял официантку – полноватую, лет сорока. Красавицей ее назвать было сложно, но Бадди взял ее в активную разработку и к концу вечернего возлияния убедил, что они родственные души: два одиноких, но приличных человека, которых жизнь не баловала, но они как-то выстояли. Они отправились к ней в опрятную «двушечку», где чуть припахивало потом от белья, и уж там Бадди устроил встряску ее кровати и жировым отложениям. Женщина призналась Бадди, что у нее уже давно не было этого и сейчас ей этого как раз нужно, позарез. В тот момент, как он ей вставлял, она издала протяжный стон сладострастия, а он, прикрыв глаза, заерзал сверху.

Было легче, когда у него получалось проникать к людям внутрь – касаться изнутри их ртов пальцем, расцарапывать ранку ногтем или даже гвоздиком. Хороши были открытые раны; даже поцелуи, если раздвинуть человеку губы и куснуть до крови, но лучше всего, безусловно, был секс. Во время соития дело происходило быстрее, так что можно было наблюдать за процессом с малым риском для себя.

На второй раз ее тональность сменилась. Женщина взмолилась, чтобы он остановился. Сказала, что происходит что-то не то. Бадди не остановился. Если процесс начинался, его было уже не удержать. Так уж оно устроено. Когда он кончил, дыхание женщины стало более мелким, а черты лица заметно заострились. Пальцы ее когтили простыни, а спина от боли изгибалась тугой дугой. Она утратила дар речи.

Сейчас уже выступила кровь. Это хорошо. Пока она еще красная, но скоро начнет чернеть.

Бадди откинулся на простынях и прикурил сигарету.

***

Постепенно все усугублялось.

В свое время одного такого раза в неделю было достаточно, чтобы боль облегчилась, но те времена прошли. Теперь его отпускало примерно раз в день, но лишь на пару благостных часов. Если ему удавалось взять более чем одну жертву, то лишенные муки часы вырастали в прямой пропорции, однако возникал риск, что люди это заметят, и потому несколько жертв кряду были для него делом почти неосуществимым.

Невзгоды этого утра означали, что та штуковина внутри становится все более необузданной и ненасытной. Черная кровь начала появляться, пока он мочился. Вскоре он уже надсадно ее выкашливал, напитывая чернотой полотенца. И надо ж так случиться: не успел он отдышаться, как в номер вошла та толстуха-горничная. Может статься, она обо всем разболтает; не просто может, а должна. Чутье об этом говорит. Он ощутил ее, когда удерживал; его кожа терлась об нее, и гнилость его нутра изыскивала, как проникнуть, как внедриться в нового носителя.

Надо бы поскорей отсюда убраться, но слабость такая, что ни рукой, ни ногой. Конечно, есть еще один вариант, но донельзя рискованный, буквально пан или пропал. С какого-то времени он прокручивал его в уме, высчитывая вероятность, оценивая риски. Теперь, когда безудержно и властно взрастала боль, а черная жидкость проникла в мочу, вариант становился все более заманчивым. Рассудим так: если один человек дает временное облегчение, а два удваивают время, когда можно поспать, то что произойдет, если взять их больше, намного больше? Вспомнилась та семья в Колорадо: после нее боль исчезла на несколько дней, и даже когда вернулась, то была значительно слабее – настолько, что ту официантку он взял больше из желания, чем из необходимости. Так что произойдет, если сгноить городок, а то и приличный город? Может последовать передышка на недели, а то и на месяцы. Кто знает, может, от нее и вовсе удастся отделаться. Возможность протяженного умиротворения соблазнительно манила на расстоянии вытянутой руки.

Городок этот небольшой, компактный. При обычном раскладе охватить достаточное число людей, казалось бы, затруднительно, но когда он тут накануне прогуливался, то заметил нечто, заставившее его пересмотреть свои расчеты. Остаток дня он провел в размышлении, взвешивая все за и против в попытке определиться, как действовать наиболее оптимальным образом.

В то утро, когда в унитазе сгустками плавала черная кровь, он пришел к решению. Он обоснуется здесь, в Истоне, а затем отправится на север и найдет, где упокоиться на зиму, а может, и навеки. Глаза смыкались: прикосновение к горничной затмило боль настолько, что появлялась возможность уйти в сон. Дверь своего номера он замкнул на цепочку, после чего растянулся на кровати и впал в тягучее полузабытье.

***

На самом деле ковбоя звали не Бадди Канцер.

Имени у ковбоя не было, во всяком случае теперь. Может, было когда-то давно, но если и так, то за долгие годы он его уже позабыл. Новая жизнь началась у него в тот день, когда он очнулся посреди пустыни Невады в изорванной одежде и со вздутиями на коже. Памяти о существовании до этого – не было. Внутри ощущение было такое, будто он жарится на медленном огне, а когда он прижал руки к животу в попытке пригасить боль, из-под ногтей брызнула черная кровь.

По крайней мере он нашел в себе силы встать. Встать и добраться до шоссе, где остановил и упросил себя подбросить гаражного механика, что катил свой красный «Додж» к автодилеру в Рино. Этот самый «Додж» механик в свободное время доводил до ума, на что ушло несколько месяцев, и теперь он намеревался сбыть его за хорошие деньги.

Ковбой ощутил, что когда его рука случайно задела руку механика, то пучащая нутро боль на секунду ослабла. Вздутия в большинстве своем были скрыты под одеждой, и как раз после прикосновения к механику он заметил, что одна из тех шишек, что выглядывала из-под рукава рубахи, пошла на убыль. Через несколько секунд она исчезла бесследно.

Ковбой снова тронул водителя, уже ощутимей.

– Эй, ты чем это, твою мать, занимаешься? – вскинулся механик. – А ну держи свои грабли при себе, ты, педик гребаный!

Он порулил к обочине. Других машин на шоссе видно не было.

– Вали давай отсюда! – рыкнул он. – Пшел на хер из моего…

Ковбой ухватил механика за правую руку, а левой перемкнул ему горло и сдавил. После секундного одышливого напряжения у механика носом пошла кровь, струйкой стекая по губам и подбородку. Текла все обильней, из красной постепенно превращаясь в черную. Кожа шофера сделалась восковой, скулы на лице старчески обтянулись.

И тут внутреннему взору ковбоя впервые предстало нечто, отличное от него самого. Некий огромный червь или слизень – глянцевитый, иссиня-черный, – угнездившийся где-то в глубине нутра. Он там лежал и жировал, и кормился своим хозяином, превращая его клетки в черноту и одновременно уничтожая в нем все человеческое – с грузноватой неспешностью подкачивая свои неведомые яды в его организм. Если у него был разум, то для сознания ковбоя он был запределен и непостижим. Понятно было лишь то, что червь избрал его своим носителем, и если не поступать согласно его воле, то он носителя уничтожит.

Ковбой тоскливо взвыл, и его ногти, продырявив механику шею, вонзились в дрожащую от напряжения плоть. Руки налились какой-то нездешней силой, пальцы судорожно выпрямились, и из пор кожи брызнул яд. Механик онемел и перестал сопротивляться; его омертвелые глазницы наводнила чернота. Вместе с тем боль внутри ковбоя пошла на убыль и наконец заглохла.

Тело механика ковбой зарыл в пустыне. Вынутый бумажник он оставил себе, сел за руль и к наступлению ночи отыскал квартиру механика, где пристроился на ночь. Лежа на кровати, он размышлял об образе червя в своем теле. Неизвестно, был ли он там на самом деле или же это просто его ум пытался таким образом трактовать происходящее. Надо как можно быстрее поговорить с каким-нибудь доктором. Однако той ночью во сне с ним заговорил сам червь, расщемив для этого на своей слепой головке шипастые жвала, и сказал, что никакие доктора ему не помогут, а его цель по жизни – не исцелиться, а распространять Черное Слово.

Несмотря на свой сон, назавтра ковбой все же пошел к доктору, прямо в хирургию. Старичку-врачу он рассказал и о своей боли, и о темной крови, которой он закашливался в пустыне. Врач выслушал, после чего достал шприц и изготовился взять кровь на анализ.

Сравнимая с агонией мука, пронизавшая тело с проникновением иглы, была для ковбоя невыносимой. Как только игла проникла под кожу, почувствовалось, как внутри конвульсивно содрогнулся червь – ощущение такое, будто игла вонзилась в стенку желудка и теперь, несносно терзая, прошивала внутренние органы. На вопли ковбоя в кабинет вбежала медсестра, и ковбой взял их обоих, как до этого взял механика.

Однако боль в ту ночь не унималась, и ковбой чувствовал, что это наказание за опрометчивую дерзость: попытку излечить себя.

Механик жил один, и редкие звонки ему поступали сугубо по работе. «Додж» ковбой оставил себе как сувенир, заодно с рабочим комбезом механика. Когда комбез пообтрепался, ковбой срезал с него именной шеврончик и приладил к соломенной шляпе, которую до этого снял с какого-то бродяги в Айдахо, возле Бойсе. Из «родных» на нем были единственно сапоги – в них он очнулся среди пустыни, а вообще ощущение такое, будто они за давностью приросли к ногам словно копыта.

Механика звали Бадди; так же решил называть себя и ковбой. Что же до Канцера, то это был так, легкий прикол. На это слово он набрел в медицинском журнале, в статье про онкобольных. Бадди смекнул, что это довольно точно суммирует то, кем он был – точнее, стал. Бадди Канцероген, сокращенно Бадди Канцер. Короче, раковый ковбой.

Ну а когда люди допирали до сути этой шуточки, они уже отходили к праотцам.

III

Лопес объезжал улицы: пусть народ видит, что он при исполнении. Как и большинство мелких городков, Истон был местом довольно мирным; преступность здесь редко выходила за рамки мелкой кражи, случайной барной потасовки или вездесущей, неугомонной тени домашнего насилия. С такими делами Лопес управлялся со всем возможным тщанием. Можно сказать, в этом городке он был человеком на своем месте: копы получше где-нибудь, возможно, существовали, но что касается радения, таких надо еще поискать.

По прошествии пары часов, в ходе которых он всего-то выписал штраф-талон заезжему коммивояжеру (гнал под шестьдесят в зоне, где допускается только сорок) и пожурил пару ребятишек, рассекавших на скейтбордах по парковке банка, Лопес зашел в кафетерий Стива Дивентуры на кофеек. Он собирался разместиться за стойкой, но тут увидел за столиком у окна доктора Брэдли и попросил Стива отнести заказ туда.

– Ничего, если я подсяду? – спросил он.

Грег Брэдли встрепенулся, словно выходя из задумчивости – судя по мимике, не очень тому огорчаясь. Он был примерно одного возраста с Лопесом, но при этом типичной «белой косточкой»: загорелый блондин с хорошими зубами и неплохими деньгами на счету. В городе покрупнее он бы за свои услуги мог зарабатывать куда больше, но здесь жила его семья, и сам он был всецело привязан и к этому городку, и к его жителям. Лопесу оно было понятно; он и сам был из таких.

Имелось подозрение, что Брэдли скрытый гей, хотя они меж собой, разумеется, этого не обсуждали. Оно и понятно, почему доктор предпочитал держаться тишком. Народ в Истоне по большей части толерантен: вон и мэр у них черный, и шеф полиции с испанской фамилией, и все это несмотря на то, что девяносто процентов населения городка составляют белые. Просто пациенты ведут себя с докторами до забавности странно: некоторые едут на прием аж в Бостон, прежде чем позволить хотя бы прикоснуться к себе конкретному гею – причем не только мужчины, но и женщины. В общем, Грег Брэдли вел холостяцкую жизнь, а большинство народа в Истоне предпочитало этот факт обходить. Так вот заведено в мелких городках.

– Конечно, присаживайся, – кивком пригласил Брэдли, пододвигая тарелку.

Ржаной сандвич с тунцом был у него едва тронут, а кофе, похоже, остыл.

– Хорошо, что я себе тунца не заказал, – улыбнулся Лопес.

– Да нет, тунец-то в порядке, – флегматично возразил Брэдли. – Это я, в каком-то смысле, в ауте.

Официантка поднесла Лопесу кофе и сообщила, что сандвич скоро будет готов. Он поблагодарил.

– Может, я чем-то могу помочь? – поинтересовался Лопес.

– Если только ты чудотворец. Думаю, ты все равно об этом скоро узнаешь, так что давай уж лучше через меня. У Линка Фрэйзера рак. Представляешь?

Лопес отпрянул всем телом. Он действительно не знал, что сказать. Линк в этом городке был своего рода достопримечательностью. Так было испокон. Когда-то давно, годы и годы назад, Лопес даже ухаживал за одной из его дочек. Линк во всем и всегда вел себя достойно и даже не обижался, когда он, горе-ухажер, за неделю до выпускного ее бросил. Ну, то есть перестал держать обиду года через два.

– И… насколько все серьезно?

– Он весь изрешечен, я у больных такого даже и не помню. Пришел он ко мне пару дней назад – самый первый раз, когда он вообще ко мне обращался. В то утро он уже мочился кровью, да сильно так. Я видел, ему сама мысль о посещении врача ненавистна, но уж сильно, видно, допекло. Да и как иначе. Я его в тот же день отправил на обследование, и вечером мне уже позвонили с результатами. Черт, они, видно, даже биопсии дожидаться не стали – хватило одного рентгена. Хуже всего у него обстоит с печенью, но уже передалось и на позвоночник, и почти на все основные органы. Нет, ты представляешь? Сегодня утром я разговаривал с его сыном, и он дал мне добро на разглашение тем, кто близок к его отцу.

– Бог ты мой, – Лопес повел головой из стороны в сторону. – И сколько ему еще осталось?

– Немного. Хотя представляешь, он божится, что еще пару дней назад у него не только болей, но и вообще никаких симптомов не было, пока не появилась кровь. Даже не верится.

– Линк мужик крепкий. Такому руку оттяпай, так он спохватится, только когда вспомнит завести часы.

– Тут любой силач сдуется. Поверь, при такой картине он должен был мучиться месяцами.

Прибыл сандвич Лопеса, но тот, как и Брэдли, есть уже не хотел.

– Где он сейчас?

– В Манчестере. Думаю, теперь уже с концами. Обратно ему не выйти.

Оба умолкли, безмолвно глядя, как за окном живет своей жизнью городок. Время от времени им махали знакомые, и они помахивали, но улыбались машинально, без тепла.

– У меня отец, кстати, тоже умер от рака, – сказал Брэдли.

– Да ты что? Я не знал.

– Курил как паровоз. Выпить тоже был не дурак. Трескал говядину, жареное-перченое, а уж сладкое уписывал так, что артерии трещали – иначе, мол, какой же это десерт. Если б его рак не прибрал, то все равно была куча других кандидатов-гробовщиков.

– А у меня один друг умер от рака, – вспомнил Лопес. – Энди Стоун. Детектив из полиции штата. Не пил, не курил, бегал кроссы как заведенный, по пятьдесят-шестьдесят миль в неделю накручивал. А как поставили диагноз, не протянул и года.

– А что с ним было?

– Рак поджелудочной.

Брэдли поморщился:

– Скверно. Оно всё скверно, но одно бывает хуже другого.

– Я много таких историй слышу. Иногда насчет знакомых, или о друзьях друзей. Подчас подхватывают словно из ниоткуда. Вот живет, допустим, человек. И питается, казалось бы, нормально, и в группе риска не состоит; стрессов по работе или по жизни и тех у них не бывает! Живет человек человеком, а потом смотришь – и как будто не он, а тень от него перед тобой. Не знаю, как бы я себя повел, не приведи господь. Я ведь, честно говоря, даже не знаю, насколько я способен переносить боль. Никогда меня не резали, не стреляли, рук-ног я не ломал; да что там, даже в больнице был всего раз, и то в детстве, когда удаляли гланды. Но я видел, как уходит Энди, и мне подумалось: такого страдания я бы вынести не смог.

– Вообще человек силен, – рассудил Брэдли. – Как, скажем, Линк. Наш инстинкт бороться и выживать. Меня никогда не перестают изумлять резервы силы, заложенные в обычных, казалось бы, мужчинах и женщинах. Даже в наихудшем страдании есть толика надежды, достойная восхищения.

Лопес отодвинул от себя тарелку с сандвичем.

– Ох и разговорец у нас, – вздохнул он. – Лучше б его не было.

– Будем надеяться, что в первый и последний раз. Впору пожалеть беднягу Стиви. Он-то небось думает, что у него еда ни к черту. Переживает.

Лопес через плечо поглядел туда, где за кассой стоял с карандашом за ухом Стив Дивентура, считая чеки клиентуры.

– Может, если пожаловаться, он сделает нам скидку?

– Стив? Да он только обложит нас по двойному тарифу за убитое время.

Тема еды вернула мысли Лопеса к Линку Фрэйзеру и бару, которым он когда-то владел и куда до сих пор частенько захаживал, побередить нервы новому хозяину своими комментариями насчет «модных» блюд, которые там нынче подаются.

– Ты Эдди Риду еще не сообщал? – спросил он.

– Нет. Ты по сути первый, кому я сказал.

– Эдди я сам все передам. Если увижу кого-нибудь из достойных внимания, то сниму с тебя необходимость все им рассказывать. А потом тебе перезвоню, так сказать, по итогам.

Брэдли посмотрел с благодарностью.

– Вот она, работка, которой мы иногда делимся: сообщать людям дурные вести об их друзьях и родственниках.

– Пожалуй, да. С той лишь разницей, что мне обычно не приходится ставить людей в известность: дескать, вы умираете.

Брэдли мрачно усмехнулся.

– Ну да, твои-то в основном уже знают, что отдали концы.

– Это, видимо, и называется «смеяться в лицо смерти»?

– Посвистывать на погосте.

– Уж как ни назови.

Брэдли поднялся первым.

– Ну ладно, пора к себе. Подвиг уже в том, чтоб раскрутить людей на первый визит к доктору. А то если заставить их ждать, то они ненароком разбредутся по домам и все свои болячки примутся лечить аспирином.

Лопес пожелал ему удачи. Мысли о Линке Фрэйзере вызывали откровенный ужас. Лопес прихлебнул кофе. Где-то, помнится, писали, что чрезмерное потребление кофе канцерогенно. И вообще нынче куда ни ткни, всюду онкология. Какая же невидаль могла послужить причиной заболевания Фрэйзера? Или все, наоборот, объясняется просто? Может, Линк здесь ни при чем – просто жил себе да жил, пока не припекло. Вариантов уберечься от незримого немного, буквально от сих до сих.

Кофе Лопес отставил в сторону, ограничившись на выходе покупкой яблока.

***

К себе в клинику Грег Брэдли возвращался с опущенной головой, тяжелой от мыслей о Линке Фрэйзере. Могло бы такое произойти, если б Линк обратился к нему пораньше? Как врач Брэдли пытался стимулировать пожилых жителей городка наведываться к нему для рутинных проверок даже при отсутствии симптомов, но добрый народ Истона не особо верил в необходимость тратить без нужды деньги на докторов, да и вообще на что бы то ни было. Казалось бы, забавно: дантисты более-менее убедили население в важности ухода за зубами на регулярной основе, но те же самые люди не поддаются никаким увещеваниям насчет заботы за остальными частями тела. Иногда впору просто взвыть от досады.

По прибытии его там уже ожидали шестеро пациентов. Пара вполглаза листала кипу старых журналов, остальные стоически переносили ожидание в приемной, быть может, втихомолку наблюдая за остальными страждущими: не стоит ли на всякий случай держаться от них подальше. Когда Брэдли проходил мимо стойки приема, секретарша Лана поглядела на него укоризненно и аккуратно постучала по циферблату своих часиков: запаздываем. Брэдли попросил дать ему еще пяток минут, после чего закрыл за собой дверь кабинета и сделал телефонный звонок. Если бы при звонке присутствовал Лопес, он бы не удивился, что разговор имеет место между нашим доктором и неким Джейсоном Коллом, налоговиком из Рочестера, даром что в Истоне и свои имеются. Самый проницательный, наверное, позавидовал бы теплоте в голосе Грега Брэдли и непременно бы подметил, какое утешение доктор испытывает при разговоре со своим собеседником. Повесив наконец трубку, доктор Брэдли, по своему обыкновению, на секунду молчаливо сосредоточился, обдумывая, уцелеют ли их отношения и его практика, если Джейсон переедет сюда, в Истон. Быть может, было бы благоразумней им обоим перебраться в Бостон, однако Грег не желал покидать своего городка. Его место здесь, и этим все сказано. Ну а пока для отношений хватает этих созвонов и урываемых уикендов.

Нажав кнопку громкой связи, Брэдли попросил Лану впустить первого пациента.

***

Остаток дня у Лопеса протекал тихо, не считая звонка от Эррола с вопросом, обязательно ли снегоуборщик должен быть с иголочки или же сойдет с восстановленным мотором.

– Экономим не на том, – сказал ему Лопес.

На том или нет, он точно уверен не был. Ему импонировала идея насчет нового снегоуборщика, пусть даже управлять им будет кто-то другой. Ведь понятно, что в практической плоскости зима начнет отыгрываться в первую очередь на пожилых, и последнее, чего хотелось бы, это чтобы «Скорая» застревала где-нибудь в сугробах из-за того, что сломался бэушный снегоочиститель.

С Ллойдом Лопес пересекся по возвращении в участок. Недавно сюда же прибыла Элли Харрисон, одна из прикрепленных к смене совместительниц, и занималась бумажной отчетностью за столом в смежной комнате, откуда она помахала шефу. Отвлекать ее Лопес не стал.

Ллойд обогнул стойку и тихо наклонился к Лопесу.

– Ты слышал о Линке Фрэйзере? – спросил он негромко.

– Да. А ты откуда узнал?

– Услышал от мамы. Она сегодня днем была у дока Брэдли.

Вид у Ллойда был неподдельно удрученный. Он все еще жил с родителями, занимая две комнаты в пристройке над гаражом. Встречался он с Пенни Клэй, которая работала в аптеке и, по слухам, шила у нее в мешке было не утаить. Интересно, как на то, что их сын привадил к себе девицу, реагировали мистер и миссис Хопкинс. Начать с того, давали ли они вообще свое родительское соизволение? По-своему хорошо, что у них начались возрастные проблемы со слухом: они не так отчетливо слышали крики и стоны экстаза Пенни Клэй, а иначе дело было бы швах. С партнершей Ллойду, надо сказать, повезло не очень. Натурой она была довольно безбашенной, и временами ей откровенно не хватало фильтра между мозгом и ртом. Хотя в Ллойде она по-своему души не чаяла, и оставалась надежда, что в своего молодого человека она вселяет дополнительную твердость.

Если у Лопеса и имелась критика в отношении Ллойда Хопкинса, то это насчет его излишней чувствительности, которая, впрочем, была качеством, недостающим самому Лопесу. Когда с год назад на Рене Бертуччи напал ее бывший муж и она прибыла в участок вся лиловая от синяков, в изорванной блузке и с остекленелым взглядом, показывающим, что дома у нее произошло что-то действительно скверное, именно Ллойд проявил о ней заботу. Была там, конечно, и Элли с тестами и тампонами, но именно на Ллойда Рене опиралась более всего. Весь остаток той ночи он продежурил возле ее палаты на стуле, пока не пришла информация, что Альдо Бертуччи взят нарядом возле Нэшуа, и назавтра Ллойд отвез Рене к ее матери. Немногие из копов-мужчин могли бы в столь деликатной ситуации справиться со всеми нюансами надлежащим образом, а вот Ллойд Хопкинс даже ни над чем не раздумывал. У него все вышло легко и непринужденно.

– Пожалуй, я при возможности съезжу его проведать, – сказал Ллойд.

– От меня привет передай.

– Хорошо. А ты домой?

– Нет, у меня еще встреча с Илэйн, на ужине у Рида. Если что-нибудь от меня понадобится, я на связи.

– Да, завтра вечер хлопотный. Ты как думаешь, когда народ про Линка узнает, там что-нибудь замутится?

Назавтра Эдди Рид собирал у себя ежегодный предрождественский сбор средств. Каждый год он передавал средства, собранные за вечер в его гриль-баре, на нужды местной благотворительности. Это была традиция, без нареканий унаследованная от Линка Фрэйзера. Весь город стремился в этой акции поучаствовать, заглянув по крайней мере на часок и положив за свою еду и выпивку пару баксов сверху, чтобы пополнить копилку с пожертвованиями.

– Не знаю, но вряд ли стоит переносить намеченное, – усомнился Лопес, – все уже схвачено. Не хватало, чтобы кому-нибудь пришло в голову, что это достойная ночка, чтобы разнести бар.

Лопес вдруг вспомнил, что еще не поговорил с Эдди Ридом о Линке. Неизвестно и то, как у старика обстоит с медицинской страховкой. Какими он располагает средствами, и если нормальный медицинский уход окажется дорогостоящим, то частично или даже полностью собранные у Рида средства могут быть направлены в пользу Линка. Мысленно он сделал заметку расспросить при следующем разговоре Грега Брэдли.

Лопес принял душ и переоделся, после чего оставил Ллойда с Элли и поехал на своем «Форде Бронко» к бару Рида в пяти кварталах отсюда. В городке были и другие заведения, но это было единственное, где подавались блюда помимо бургеров с картошкой фри. К прибытию Лопеса бар был полон на четверть, и народ в большинстве своем, прежде чем раскошеливаться, явно ждал вечерних мероприятий. Лопес взял себе пиво и расположился на стульчике возле стойки. Кто-то оставил здесь газету, и он лениво ее полистывал, обмениваясь перед приездом Илэйн репликами с организаторами и самим Эдди.

Илэйн Олссен была эдакой журнального качества блондинкой, по которой Лопес в тинейджерском возрасте лил слезы глухого отчаяния. Она была определенно самой красивой женщиной из всех, с кем он когда-либо встречался, – рослая, фигуристая, с лицом желтовато-загорелым даже зимой; светлые волосы чуть ниже плеч. Глаза у нее были льдисто-голубые, а полные губы чуть приоткрыты, образуя по центру крохотный ромбик. Было видно, как мужчины провожают ее взглядами. Так было всегда. Те, кто сидел сейчас в заведении, спохватывались и отводили глаза, когда замечали, что Лопес отслеживает их взгляды в зеркале над барной стойкой.

Лишь один из мужчин никак не реагировал на присутствие полицейского. Он продолжал таращиться, когда Илэйн усаживалась, и лишь затем непринужденно отвернулся. Он пил содовую, а на тарелке перед ним лежали остатки от куска яблочного пирога. Волосы этого человека были прилизаны к черепу; был он в синей джинсе и ковбойских сапогах змеиной кожи. Рядом с тарелкой на его столике лежала соломенная шляпа, на которой спереди было что-то написано, хотя отсюда не разобрать. Лопес продолжал зондировать того незнакомца, частично из раздражения от того, как тот пялился на Илэйн, но также от ощущения неизъяснимой тревоги, возникшей после того, как их взгляды на секунду встретились.

– Что-нибудь не так? – спросила Илэйн после того, как они дружески поцеловались. В зеркале она посмотрела в направлении, куда был устремлен взгляд Лопеса. – Да, – усмехнулась она, – я видела, как он меня пас. Мурашки по коже.

– Если он снова это сделает, придется мне с ним перемолвиться.

Илэйн притронулась к его губам пальцами; он легонько их поцеловал.

– А это не дискредитирует твое положение?

– Только если я его потом отлуплю.

– Никогда не думала, что закон – такая тонкая вещь.

Она села рядом и скинула с плеч пальто. На ней был красный свитер, облегающий изгибы фигуры так, что захватывало дыхание. Почти машинально он метнул взгляд на того субъекта в приоконном закутке. Тот смотрел через стекло на улицу, но Лопес был уверен, что в том же стекле сейчас отражалась и Илэйн.

Пока они смотрели меню, она заказала бокал белого вина.

– Как прошел день? – поинтересовался Лопес.

Илэйн работала ассистентом прокурора округа и отвечала за связи прокуратуры в Нью-Гэмпшире, что делало ее первым контактным лицом между СМИ и генеральным прокурором. Это означало, что, когда прокуратура занималась каким-нибудь крупным делом или требовалось разрядить обстановку, Илэйн появлялась на телеэкране. Илэйн Олссен была специалистом, занимающимся потенциально взрывными ситуациями. Даже самые жесткие репортеры из числа мужчин мягчали, когда она включала перед ними на полный вольтаж свою улыбку; что до репортеров-женщин, то они просто старались не попадаться ей на пути, чтобы паче чаяния не смотреться в невыигрышном свете.

– По моим стандартам довольно гладко. Офис до наступления праздников хочет максимально подчиститься. Ничто так не фокусирует ум, как перспектива упечь кого-нибудь в тюрьму на Рождество. Погружает тебя в атмосферу праздника. А у тебя как дела?

Он закончил пиво и попросил еще одно.

– Да все то же. Сплошная рутина. Эррол тут ныл насчет оплаты нового снегоуборщика. Ллойду нужны новые штаны…

– Ты ему что, отец?

– Просто мальчишка растет и растет.

Принесли пиво. Он повернул бутылочку к себе этикеткой.

– И еще: Линк Фрэйзер совсем плох. Рак. Извини, – поспешно добавил он, видя, как Илэйн прикрыла глаза. Она жила всего в миле от дома Линка, который был к ней добр, когда она три года назад только переехала в Истон.

– Ты уверен? – спросила она, внутренне совладав с услышанным. – Я его видела всего несколько дней назад. Больным он не выглядел и ни на что не жаловался.

– Я сегодня встретился с Грегом Брэдли. Он говорит, все очень плохо. Похоже, старику уже недолго осталось.

Лопес протянул руку и погладил ее по спине. Вот что хорошо получалось у Ллойда Хопкинса. Лопес знал, что к этой лиге, увы, не принадлежит.

Новость бросила тень на весь их вечер, но все равно они ели, пили и беседовали. Эдди Рид был теперь в курсе насчет Линка и предложил обратиться к его родне с целью выяснить состояние его страховки, чтобы горожане, если что, могли сделать для его лечения посильный вклад. Лопес поблагодарил Эдди, вслед за чем вместе с Илэйн вышел на парковку.

– Ты хочешь, чтобы мы поехали вместе? – спросила Илэйн.

– Было бы неплохо.

– Я бы тоже этого хотела.

Она улыбнулась и прижала его к себе. Поверх ее плеча он видел, как на них смотрит тот тип у окна. Он сухо облизывал губы.

Лопес отстранил Илэйн.

– Ты подождешь минутку? – спросил он.

– Конечно. Что-нибудь случилось?

Из заднего кармана Лопес вынул полицейский жетон и провел рукой по висящему на поясе пистолету.

– Если нет, то скоро случится.

***

Бадди Канцер втихомолку следил за приближением копа-верзилы. Он уже видел его в городе, где тот курсировал по улицам, кивком здороваясь чуть ли не с каждым встречным. Бадди уже выяснил его имя и должность. Лопес представлял собой опасность, и Бадди это знал. За годы у него развился инстинкт хищника примечать тех, кто стоит с тобой вровень или значится выше тебя в пищевой цепочке и в силу этого может оказаться опасен. По возможности он таких избегал. А когда не было иных вариантов, то от них избавлялся. Но копа он еще ни разу не брал. Копы иное дело. Убьешь одного, а другие напустятся на тебя. Есть определенная закономерность в количестве тепла, которое выделяется при убийстве: например, молодые люди, в особенности цветные, его почти не выделяют; женщины и дети выделяют гораздо больше; ну а убить копа это все равно что подставиться под струю огнемета. Вместе с тем для того, что Бадди замыслил осуществить в Истоне, с этим предстоит что-то делать.

Коп был тепло одет, неприкрытыми у него оставались лишь лицо и ладони, так что улучить момент сколь-либо длительного прикосновения вряд ли удастся. Если зайти с копом слишком далеко, то можно загреметь в камеру, а Бадди не мог даже думать, что с ним станется, если он попадет под стражу. Сгноить копа в баре – это дополнительный риск, да и времени на плотную с ним работу не останется. Из опыта Бадди усвоил, что некоторые люди отличаются при прикосновении повышенной чувствительностью. Они как будто ощущают происходящее в них искажение на самом глубинном уровне. Такие типажи опасней всего, и у Бадди в практике они подлежали полному уничтожению, что требовало оставаться с ними в контакте до тех пор, пока они не окажутся подавлены полностью. Он был подобен пауку, вкачивающему свой яд в осу, которая пытается ужалить: если ее не подавить полностью, остаешься уязвим перед смертельной контратакой.

Бадди поднаторел в выявлении особо чутких. Копы уже в силу своей работы повышенно чувствительны, и по этой самой причине он старался по возможности избегать с ними даже поверхностных контактов. Что-то в том, как держался Лопес, говорило Бадди, что он свое дело знает добротно, а значит, держать с ним ухо надо особо востро.

Посетители с любопытством смотрели, как Лопес подходит к крайнему столику. Он мимолетом показал Бадди свой жетон.

– Удостоверение имеется? – спросил он строго.

Бадди гнило осклабился:

– А что, офицер, я сделал что-нибудь не так? Набедокурил, что ль?

– Сэр, давайте без рассуждений. Просто предъявите какое-нибудь удостоверение.

Бадди полез к себе во внутренний карман. Рука копа все это время лежала на табельном оружии – судя по рукоятке, «глок», на дюйм торчащий из кобуры.

– Без резких движений, – бдительно предупредил Лопес.

– Ну и городок, елки зеленые, – бурчал Бадди, ощупывая карман. – Дел никаких не делай, а то засудим, на хорошеньких женщин не смотри, а то засадим. Это ж из-за этого, да? Я поглядел на вашу женщину, а вам это не понравилось. Вы уж извините, но она ведь и вправду красива. Я ничего плохого не думал.

Он нашарил бумажник и вынул из него водительское удостоверение штата Невада – настоящее. Ну почти: тот малый, у которого Бадди его приобрел, заверил, что проверка на подлинность не раскроет ничего, к тому же Бадди сейчас говорил чистую правду. Эта штука полностью оправдывала выложенную за нее сумму, которую Бадди дал подержать дельцу, прежде чем навсегда избавить его от жизни и связанной с нею любви к деньгам. Подавая удостоверение копу, он чуть было не соблазнился ерзнуть ему по ладони костяшками пальцев. Даже самый поверхностный контакт дал бы проверить чувствительность копа, а заодно качнуть дозу умерщвления, но полицейский оказался слишком проворен.

– Чем изволите заниматься, мистер Канцер?

– Да пока вот между двух работ, присматриваюсь. Путешествую, так сказать, вбирая в себя красоты нашей великой страны.

– Добираться просто так, красот ради, до Истона? Занятие весьма специфическое. Вы здесь кого-нибудь знаете?

– Покамест нет. А если дела пойдут как вот сейчас, то мне тут, похоже, с друзьями особо не светит.

– Это как сказать, – заметил Лопес.

– В смысле?

– В том смысле, неизвестно, насколько вы действительно дружелюбны.

– Да на мне клейма ставить негде по этой части, – ухмыльнулся Бадди. – Меня вообще к людям тянет.

Лопес велел Бадди оставаться на месте, а сам по мобильному связался с участком. Ответила Элли, и он попросил ее проверить некоего Бадди Канцера, продиктовав номер удостоверения. Оставалось ждать. Бадди Канцер все это время смирно сидел в своем закутке. На Илэйн он больше не смотрел, а бездумно пялился в стенку.

Проверка ничего не показала. Лопес был разочарован, но подозрения к этому субъекту в закутке у него не ослабли.

– Где вы остановились? – спросил он по возвращении у Бадди. Бадди слегка расстроился тем, что удостоверение ему не вернули. Вместо этого Лопес положил его на стол фоткой вверх и приткнул с краешка пальцем.

– Истонский мотель, – ответил Бадди. – А что? Очень милый. Может, даже продлю там свой постой.

– Вот что я вам скажу, мистер Канцер, – сказал Лопес. – Делать в Истоне, тем более в это время года, особенно нечего. Мне кажется, что максимум к завтрашнему утру вы истощите весь свой запас любознательности, и вам как раз настанет срок отсюда отправляться. А потому доброго пути.

Легким щелчком он пульнул удостоверение по столешнице.

– Ощущение такое, что меня отсюда вытуривают, – осклабился Бадди, прижав карточку ладонью.

– Вовсе нет. Вам для отъезда хватит собственной тяги. Ну а если забуксуете, то можно и подтолкнуть. Я это, если что, устрою. Всё, догуливайте.

Бадди поглядел ему вслед. Он тайком надеялся, что если подначивать этого копа, то можно улучить момент, когда тот сорвется, и тогда появится возможность прикосновения, но коп держался стойко. А вообще, пожалуй, оно и к лучшему. Можно подкопить ядку, подготовиться к решающей игре. А то если накинуться на копа сейчас, то может притупиться жало, или же коп насторожится на угрозу, которую он, Бадди, для него представляет. Так что лучше его пока отпустить в расчете на то, что нужный шанс появится позже. Вообще мстительным Бадди себя не считал, но уж когда представится возможность, он этому типу кое-что устроит с надлежащим смаком. Мысленно представилось, как он сидит у поверженного копа на груди, засунув ему в рот пальцы, а язык копа в его хватке взбухает и медленно чернеет. Губы Бадди невольно тронула улыбка. Нет, что ни говори, а заняться этим мексом будет истинным удовольствием. Можно сказать, блаженством. Что же касается его женщины, то здесь блаженство помножается как минимум надвое.

***

– И как?

Машину вела Илэйн. Свой «Бронко» Лопес думал забрать, когда она наутро подбросит его в город. У Илэйн был черный «Мерседес CLK430» с откидным верхом. Все-таки хорошо, что она работает в прокуратуре: не было такого ограничения скорости, к которому Илэйн Олссен не относилась бы с презрением. Бывало, на отрезке между Монпелье и Уайт-ривер она разгонялась так, что казалось, никакой, даже совокупный должностной вес Илэйн и Лопеса не убережет ее от посадки. Или от вербовки в какой-нибудь спецотряд НАСА по тестированию ракет.

– Что «как»?

– Ты после бара от силы пару фраз выдавил. Этот парень тебе чем-то досадил?

– В кожу впился, только и всего. Клещ. Никогда еще не встречал парня с именем Бадди[5], который бы мне нравился. Такие же неприятные типы, как те, что с ходу зовут тебя «дружище» и «приятель».

– Ты его думаешь выставить за шкирку?

– Да уже сделал. Сказал, чтобы он линял отсюда.

– Как ты брутально. Готова поспорить: каждая девчонка, на которую кладет глаз говнюк в баре, мечтает, чтобы ее бойфренд выпнул его из города.

Непонятно, это она с сарказмом или без? Лопес покосился на Илэйн; та ответила медлительно-томным взором.

– Отлично, – промурлыкала она. – Сексуально-то так.

В первый раз с момента стычки с Бадди Канцером Лопес улыбнулся, оттаивая.

– В следующий раз я его перед тобой изметелю.

– Ух, не могу дождаться, – смешливо протянула она. – Наваляй ему, офицер. Хорошенько наваляй…

IV

Выйдя из бара, Бадди Канцер отправился на своем «Додже» обратно в мотель. Выезжать на следующий день он не планировал: перед напряжением ночи нужно место для отдыха. Но коп наверняка будет наводить о нем справки, так что до момента готовности надо уклоняться от следующего столкновения. После вылазки в бар Бадди убедился, что может довольно легко взять пару десятков человек, не вызвав никаких подозрений. А может, и больше, если там будет толкучка. Если намеченный план действий сработает, то потом можно будет устроить себе передышку на несколько недель, если не месяцев. Неплохо бы двинуть в Нью-Йорк, но зимой без ухищрений там сложновато достичь кожного контакта. Когда боль на время ослабнет, можно будет позволить себе спячку эдак до весны. Скажем, во Флориде или в Калифорнии. Отчего бы нет. Тот же Сан-Франциско с его бомжами и туристами весьма неплох.

В туалете на задах бара Бадди снова стало плохо; накатили мутная слабость и тошнота. Черный червь словно знал, что Бадди замышляет, и желал подстраховаться, что его носитель не даст задний ход, а потому напоминал ему, кто здесь главный. Иногда Бадди прикидывал: а что произойдет, если упереться и не идти у червя на поводу, выстоять до конца? Что за это будет – смерть? Как-то в начале, на вторую ночь после смерти доктора с секретаршей, он случайно нашел в ящике стола механика пистолет. Махнув для бравады пару стопок бурбона, он сунул себе ствол в рот и, закрыв глаза, представил, что сейчас спустит курок, но в итоге делать этого не стал. Не потому, что при желании не смог бы нажать на спусковой крючок. В этом и соль: тот, кого он представлял себе черным червем, не мог заставить его делать что-либо против собственной воли. Разумеется, для понуждения к определенному ходу действий он использовал боль, но контролировать свою жертву не мог. Так что у Бадди все равно оставалась свобода выбора.

Причиной, почему Бадди в ту ночь не нажал курок, была и проще, и неизмеримо сложней, чем контроль над разумом. Курка он не спустил потому, что ему нравилось то, чем он занимался. Передача другим частицы недуга, обжившего его собственное тело, давала не только освобождение, но и удовольствие. Он этим упивался. Смаковал ощущение приходящей через это силы, способности решать, кому суждено жить, а кому умереть. Это было богоподобно. Бадди все еще не знал досконально, существует ли черный червь в том обличье, какое представлялось ему – гладкий, лоснящийся под панцирем, рудименты глаз по бокам удлиненной головы со жвалами, напоминающими зазубренную рану, или же это не более чем мысленный образ, отражающий коррозию собственного нутра, извечно присущей ему запятнанности. Если червь присутствовал в нем на самом деле, то он был средоточием зла, и некая часть ощущаемого удовольствия разделялась, а то и производилась за счет этого запредельно чуждого присутствия. Если же червя не существовало, то в нем все равно обреталось зло, превосходящее самые гнусные зверства, какие ему доводилось лицезреть на телеэкране, и Бадди это знал. Иногда он размышлял, а есть ли другие, подобные ему; другие, разбросанные по стране, а то и по миру; те, кто передает заразу одним своим прикосновением и утоляет свою боль тем, что дарует ее другим. Этого Бадди не знал и, видимо, не узнает никогда. Как он дошел до этого, он тоже не мог объяснить. То ли воздействием каких-то сторонних сил, а может, это просто следствие его собственного морального распада. «Быть может, – рассуждал он, – я следующий шаг в человеческой эволюции»; существо, чья физическая оболочка стала отражением его морального состояния; человек, чья душа внутри разложилась и изгнивает, отравляя и преображая внутренности.

Кем бы он ни был, он был уверен в одном: сил и гибельности в нем больше, чем в любом обывателе этого задрипанного городишки, и скоро уйма народа здесь своей шкурой усвоит преподанный им урок.

Паркуясь на стоянке истонского мотеля, Бадди улыбался и тут заметил, как кто-то выходит из его номера.

Улыбка сошла у него с лица.

***

Джед Уитон попросил сына проверить того парня в двенадцатом. Фил готовился заступить в ночную смену, но у него с собой не оказалось книг по учебе; не оказалось даже дежурного чтива, чтобы как-то коротать время. Возле стойки был телевизор, но Фил, как и отец, включал его лишь в самых крайних случаях, когда некуда деваться от безделья. Возможно, юноша рассчитывал слегка наверстать нехватку сна: в кабинете имелся диванчик, а после двух ночи на стойку вывешивалось объявление: «Для вызова портье звонить в звонок». Вид у Фила был явно усталый и рассеянный; его как будто тянуло прикорнуть, свернувшись на диване калачиком.

– Сын, ты в порядке? – спросил Джед.

Фил отреагировал так, будто только что вышел из транса:

– А? Да нет, все нормально.

Джед в этом усомнился, но сын, надо сказать, делиться своими думками не собирался. Впрочем, если б была какая-то проблема, он, наверное, нашел бы способ озвучить ее отцу.

Между тем Фил ничего не добавил к тому, что Джед и без того уже знал после расспроса о ночи, когда в мотеле поселился Бадди Канцер. Фил сообщил, что на вид мужик ничего особенного. Приветливый до прилипчивости: не успел поставить сумку, как уже протянул для приветствия клешню.

Бадди. Бадди Канцер. Что-то ты поделываешь нынче вечером?

Зубы гнилые, дыханье с привонью, но это, пожалуй, и все, что о нем припоминал Фил.

В тот вечер для обсуждения здоровья своего нового гостя Джед позвонил Грегу Брэдли (по-прежнему тревожил диагноз Линка Фрэйзера), но тот уже уехал на разговор с онкологами в клинику Манчестера. Автоответчик дежурно советовал всем, кому срочно нужен врач, звонить в хирургию Брюстера, что в пяти милях западнее Истона. Джед оставил сообщение, в котором просил Грега выйти на связь, так как он беспокоится насчет одного своего постояльца, – собственно, все, что он мог сделать. Не было уверенности даже в том, что и Грег Брэдли на что-то способен. Если на то пошло, не тягать же силком того Канцера пройти медобследование.

И все-таки, когда появился Фил, Джед сказал ему сделать беглый осмотр двенадцатого номера. Канцерова «Доджа» на парковке не было, и Джед рассудил, что это какой-никакой шанс осмотреть комнату и убедиться, что гость не заблевал кровью всю кровать.

– Ты просто загляни в номер, оцени, что там в санузле, и сразу обратно ко мне, – распорядился он.

Фил, сбивчиво уяснив незамысловатую просьбу отца, взял универсальный ключ и отправился выполнять порученное.

***

Шишку у себя в паху Фил обнаружил, когда принимал под вечер душ.

Как и большинство мужчин, он не имел привычки дотошно рассматривать свои интимные причиндалы – может, и зря. Опять же, как и большинство мужчин, в отношении своего здоровья он придерживался негласного принципа: «Не расспрашивай/не рассказывай». Последний раз к врачу он обращался два года назад, после того как, катаясь на скейтборде, сломал лучевое запястье. С той поры с ним не случалось ничего, кроме разве что насморков и иногда похмелья. Однако эту шишку игнорировать было нельзя.

Она, черт бы ее побрал, отчетливо виднелась в зеркале: как будто кто-то засунул под кожу виноградину. На ощупь нетвердая, но побаливала, причем накануне ее там точно не было. Иначе он бы никак ее не проглядел. Но ведь это же ничего серьезного, а? Такие штуки образуются только со временем, не за ночь же. Ладно, денек подождем. Может, это какая-нибудь случайность и к утру исчезнет сама собой. Но теперь она так и стояла перед глазами. Хуже того, никак было не отвязаться от ощущения, будто где-то под кожей засели червяки и буровят плоть и спинной мозг, преображая там все в черную массу.

Сейчас, проходя мимо небольших, опрятных номеров мотеля, он ощущал у себя в паху жаркую пульсацию и понимал, что надо будет насчет этого с кем-то поговорить, посоветоваться. Он чуть не выболтал об этом отцу, но спохватился, что не надо бы попусту беспокоить старика, к тому же не хватало еще, чтобы тот затребовал поглядеть на его интимное достоинство. Лучше будет дождаться конца ночной смены и сразу поехать к доку Брэдли, чтобы тот взглянул.

Фил открыл дверь в двенадцатый. Здесь стоял запах, который ему навсегда запомнился по той поре, когда умирала бабушка. Ее поместили в одну из тех палат для стариков, откуда домой уже никто не возвращается. Вся та палата приванивала рвотой, мочой и умиранием, тщетно припудренными моющими средствами и мощным дезодорантом. Вот и тут, в двенадцатом, стоял примерно такой же запах, только не было средств маскировки. Вроде бы ощущался хвойный запах освежителя, которым обычно пшикает в номерах Мария, но с таким же успехом, наверное, можно было опрыскивать лежалого мертвяка. Эффект одинаковый.

Хуже всего запах стоял в санузле, но там, по крайней мере, было прибрано: полотенца аккуратно сложены и не использованы. В душевой сухо, и даже упаковка на кусочках мыла не надорвана. В унитазе смыто, только рядом на полу виднелась кровь.

Фил отступил обратно в комнату. В углу виднелся дорогого вида кожаный портплед, застегнутый – пожалуй, единственный признак того, что номер занят. Все остальное точно в таком виде, в каком оставляет комнаты Мария к прибытию гостей, – чистота и аккуратность, вплоть до пульта от телика, помещенного строго посередине свежего буклета кабельного ТВ.

Фил выключил свет, запер дверь и, обернувшись, очутился лицом к лицу с Бадди Канцером.

– Могу я спросить, чем вы тут занимаетесь? – колючим голосом осведомился Канцер.

В бледном свете луны он смотрелся мрачно-изможденным, трупным, а вонь изо рта вблизи ощущалась как очищенный от примесей смрад в комнате. Фил машинально отшатнулся от этого зловония.

– Да ничего, – невпопал соврал он. – Просто проверяю, надо ли доложить полотенец. Мы у всех так делаем.

Бадди картинно посмотрел на свои наручные часы.

– Ах вот как. А не поздновато по времени-то? Народ, не ровен час, перебудите.

– Вы у нас сегодня единственный постоялец. Я знал, что вы не в номере, потому что вашей машины не было на парковке. Так что думал, что все сделаю и вас не побеспокою.

Бадди в ответ ничего не сказал, а только пилил взглядом юношу, размеренно кивая: дескать, все это, безусловно, так, и все равно я, черт возьми, не верю ни единому твоему слову.

– Ну ладно, спасибо за заботу, – сказал он наконец. – Доброй ночи.

Фил собирался его обогнуть, но тут Бадди схватил его за запястье, отчего Фила снова кольнул образ копошащихся под кожей черных тварей.

– Эй, с тобой все в порядке? – с доверительной вкрадчивостью спросил Бадди, и хотя в голосе звучала участливость, лицо его в лунном свете смотрелось злобно-плотоядным; словно прозрачным светом были налиты жадные звериные зрачки. – Вид у тебя какой-то нездоровый.

– Да так, подустал немного, – промолвил Фил, невольно поморщившись от чего-то, кольнувшего в паху. Он глянул вниз, чуть ли не ожидая увидеть там вонзившуюся в штаны иглу, но внизу ничего не было.

– Мне пора, – сказал он.

– Конечно, – кивнул Бадди. – Иди и будь осмотрителен.

Он проводил паренька взглядом: ишь как идет, сгорбился. Сейчас наверняка завернет в туалет. Он бы, пожалуй, и сам так поступил, если б был тинейджером. Зашел бы в туалет, расстегнул штаны и оглядел свое юное достоинство, потому что сейчас паренек определенно ощущает там возбухание, шевеление и рост.

Все это, разумеется, имеется в наличии, но пока парнишка еще ничего не разглядит. Настоящая боль, скорее всего, начнется часа через два, когда опухоль начнет тяготить нутро, протягивая щупальца метастаз к основным органам и разъедая позвоночник.

Хотя та шишечка в туалете внешне в размерах не прибавится. Просто орешек, дамы и господа; хоть засмотрись, ничего не разобрать. Ну-ну, ступай.

Бадди закрыл за собой дверь и огляделся. Портплед был нетронут. Это хорошо. Есть вещи, на которые посторонним глядеть противопоказано. Время поджимает. Парнишка, скорее всего, завтра поспешит к доктору. К этому времени та сука-горничная обнаружит у себя на груди опухоль. Если приплюсовать к тому старику, то менее чем за два дня получается трое. А может, и больше, если кто-нибудь из тех, кого он успел коснуться за сегодня, оказались слабее, чем ожидалось. Такая гроздь незамеченной скорее всего не пройдет. Бадди за сегодня навел справки. На весь этот городишко всего один врач, который руководит своей клиникой из персиковой одноэтажки на восточной окраине городка. Тем легче. Потребуется сделать всего один звонок.

Он опустился на колени и серебристым ключиком отомкнул замок на своем портпледе. Внутри находилось две смены одежды, идентичные той, что была сейчас на нем, паспорт и водительские права на имя Расса Церкана (еще одна милая шутка), а также стеклянная баночка с крышкой. Именно к ней потянулся сейчас Бадди и поднял ее на свет с видом энтомолога, изучающего невиданно интересное насекомое.

Внутри баночки находилось черное вздутие опухоли – той, что нынче утром произошла из тела самого Бадди; он мучительно выкашлял этот сгусток вместе с болью. Бадди заполз в ванную, но до унитаза не добрался и, извиваясь червем, принялся натужно блевать на плитку пола, выхаркивая кровь и черные сгустки вроде той опухоли, что в банке. То был остаток того, что гнездилось внутри его; дар его болезни, помогающий в предстоящей работе.

Надо же – мертвые клетки. Весь ты – просто мертвые клетки. Он нежно постучал по баночке кончиком пальца. И опухоль внутри пошевелилась.

***

На другом конце города в неприбранной спальне Илэйн Олссен сидел Лопес и смотрел из окна на сонно темнеющий простор полей. Дом Илэйн располагался на окраине Истона, там, где городок сливался с сельской местностью. Невдалеке здесь текла речка, а лунный свет серебрил дальние горы. До слуха доносилось уханье совы (непонятно, то ли уже насытилась, то ли еще ищет добычу).

Из головы не шли мысли о Бадди Канцере. Стоя над ним вечером в баре Рида, Лопес ощущал высокое, на зуммер похожее гудение, которое, казалось, стеклянной резью впивалось в слух. Причина того звука была ему известна: мгновенная фокусировка чувств. Так с ним случалось, когда в сознании отдаленно мелькала догадка: кто-то открыл ворота в сад и приближается к порогу, хотя при этом неслышно ступает по тропке; или когда кто-то подходит сзади так близко, что ощутимо вторгается в личное пространство, хотя нарушителя при этом не видно, если к нему не обернуться.

При виде Бадди Канцера чувства Лопеса, вмиг наэлектризовавшись, обострились. Без явных тому объяснений Лопес предположил, что этот тип в баре хотел к нему прикоснуться, словно бы между ними шла некая игра, правила которой были известны одному Канцеру. Ее нюансы проявлялись в том, как он якобы неловко пытался подать свое удостоверение, или в том, как шулерскими змейками мелькнули его пальцы, стремясь задеть ладонь Лопеса при возврате документа.

Соприкосновения с Бадди Канцером Лопес избегал. Что-то подсказывало, что любой физический контакт с этим ковбоем – дело крайне нежелательное. А потому хорошо, что Канцер уехал из города. Хотя полного облегчения от этого все равно нет. Этот субъект – дурные вести для кого угодно, и спровадить его отсюда лишь означает, что он всплывет в другом месте и станет головной болью для кого-нибудь еще.

Бывало, Лопесу, когда-то еще простому патрульному, попадались персонажи, не дающие миру ничего мало-мальски ценного; наоборот, бравирующие, что отравляют жизнь всем, кто имеет несчастье попасться им на пути. Лопес нередко пытался представить, какими же они были в детстве, чтобы как-то смягчить к ним свою неприязнь. Иногда это срабатывало, а иногда и нет. Когда нет, Лопес сходился во мнении со своими коллегами, считавшими, что лучше бы таких паразитов не было в живых. И действительно: они вели себя подобно бактериям в чашке Петри, колонизируя окружающее пространство и пятная скверной все и вся.

Лопес попробовал представить Бадди Канцера ребенком, но не сумел. Он не вписывался ни в какие рамки. Может, тут дело в усталости, но Канцер казался разом молодым и старым, вновь созданным и одновременно древним, все равно что старый металл, который после переплавки вновь и вновь используется, при этом в процессе все более корродируя.

Лопес поглядел на кровать, где спала Илэйн. Она всегда спала в одной и той же позе: свернувшись калачиком на правом боку, правая рука прижата к грудям, левая возле рта. Ночью она шевелилась мало, а спала молча, не издавая звуков.

Он скользнул обратно в постель и потянулся было к ней, но в паре дюймов над ее кожей задержал руку, не желая прикасаться. Руку он подтянул к себе и отодвинулся, уместившись на самом краешке матраса, где его наконец застиг сон.

V

Бадди Канцер выписался из истонского мотеля утром, в начале двенадцатого. Правый бок ему прихватывало от растущей боли. При этом он боролся с соблазном отдохнуть (после того как боль отпускала, он обычно впадал в сонливость, а сегодня впереди еще работа); лучше смириться с некоторым дискомфортом сейчас, зато потом можно будет насладиться отдыхом подольше.

Семейные неурядицы занимали Джеда настолько, что церемониться со своим единственным постояльцем ему было недосуг. Фил Уитон уже сидел в приемном покое Грега Брэдли, с лицом мертвенно-бледным и окаменевшим от страдания. Отцу он сказал, что чувствует себя неважно, что у него боли внизу живота. Разъяснять свои слова ему не было смысла: уже сама внешность сына за одну ночь разительно изменилась. За считаные часы он, похоже, потерял несколько килограммов. Джед думал отправиться к врачу вместе с ним, но Фил сказал, что хотел бы поехать один, а если будут проблемы, то он позвонит. Несмотря на это, Джед все равно решил ехать в клинику: через какое-то время позвонила Мария и сказала, что припозднится, потому как чувствует себя не лучшим образом. Когда появился Бадди Канцер, Джед уже обзванивал резервный персонал на предмет экстренной подмены.

За свое пребывание Бадди внес предоплату. Сейчас, из-за досрочной выписки, он затребовал часть денег назад. Джед не спорил. Он хотел только, чтобы гость съехал поскорей, чтобы можно было вплотную заняться проблемами сына.

– Что, утро не ахти? – поинтересовался Бадди.

– Неважнецки, – отозвался Джед.

Он склонился над столом, пересчитывая наличность, и Бадди Канцер аккуратно постукал ему по тыльной стороне ладони желтоватым указательным пальцем.

– Надо сделать несколько глубоких вдохов и расслабиться, – сказал он деловито. – Иначе будет только хуже. Поверьте, уж я-то знаю.

Джеду вспомнилось описание перемазанных черной кровью полотенец; вид щербатых зубов в бурых пятнах никотина и лиловых десен вызывал отвращение. «Да, уж ты-то знаешь о дурноте все, – подумал он. – Я рад, что ты уматываешь, но если окажется, что ты притащил что-то такое в этот город; если выясню, что мой мальчик занедужил из-за тебя, то я, мразь ты эдакая, тебя из-под земли достану. Найду и ножом всего исковыряю, так чтобы ты уже не переживал насчет кровавых полотенец или о том, что у тебя зубья вываливаются из пасти, или что твои нечищеные ногти растрескались, потому что, клянусь богом, я тебя на куски изорву».

– Конечно, – вымолвил Джед вслух. – Удачного вам дня.

***

Лопес пробудился вместе с Илэйн. Они наскоро занялись любовью, после чего Илэйн пошла принимать душ, а Лопес сделал тосты. Попутно на кухне он слушал радио. Затем он сам отправился под душ, а Илэйн в это время одевалась. Лопеса она высадила возле бара, перед расставанием чмокнув с обещанием, что сегодня к вечеру позвонит. Он махал ей вслед, пока машина не скрылась за углом, после чего подошел перемолвиться с Эдди Ридом, который подметал снаружи ступени бара.

– Что, перешли на режим экономии? – спросил Лопес, приближаясь. – Я-то думал, у тебя есть кому подмести крыльцо, пока ты там пересчитываешь миллионы.

– Двое сказались больными, – сообщил Эдди. – Надо ж им было подгадать со своей хворью именно к сегодняшнему дню.

– Ничего, в случае чего народ поможет, если ты не справляешься.

Эдди прекратил свое занятие и оперся о щетку.

– Может, ты и прав.

Он пожевал губу, словно определяясь с каким-то решением, и неожиданно спросил:

– У тебя нет минутки кое на что посмотреть?

Лопес пожал плечами и следом за хозяином прошел в бар. Рид подвел его к мужскому туалету и открыл там дверь.

– Последняя кабинка, – указал он кивком.

Лопес прошел мимо рядка писсуаров. Дверь в последнюю кабинку была приоткрыта. Он ткнул ее носком ботинка.

Стена там была испачкана черной жидкостью, на полу скопилась черная лужа. Чтобы помешать ее разливу, была предпринята дилетантская попытка закидать ее туалетной бумагой, которая вся как есть пропиталась и набухла.

– Вот, – пояснил Эдди, – обнаружил, когда закрывался. Ночь выдалась довольно спокойной, так что кабинкой после этого, похоже, никто не пользовался. Я думал позвонить Ллойду, но шел уже третий час ночи, и я подумал, зачем человека тревожить почем зря.

Лопес присел на корточки и присмотрелся к черной жиже внимательней.

– Дай-ка мне на секунду щетку, – попросил он.

Рид протянул, и Лопес ее ручкой исследовал скопление бумаги и жидкости. Посередине этой массы обнаружилось несколько черных сгустков.

– Ого, это еще что? – недоуменно спросил Рид.

– Не знаю. Похоже, кто-то выхаркал.

– Вот это да.

– Кто бы это ни сделал, похоже, серьезно болен, – сказал Лопес, вставая.

Прежде чем вернуть щетку Риду, он обмыл кончик ручки под краном.

– Ты помнишь, кто вчера оставался в баре после моего ухода?

Рид подумал.

– Да так, в основном местные. По именам можно перечислить. Еще две пары приезжих. Не думаю, что они здесь задержались. А, еще этот… тип в угловой отсечке, с которым ты беседовал. Скользкий гад. Все терся об официанток то здесь, то там.

Лопес тихо ругнулся.

– Кажется, я знаю, где его искать, – сказал он. – Ты давай составь перечень людей, что здесь были, на всякий случай. А дверцу в это стойло заклей скотчем и надпись «Неисправно» на всякий случай подвесь. Я попрошу Грега Брэдли, чтобы он нашел время сюда заглянуть. И просьба, Эд: никому об этом не рассказывай, ладно?

Эд поглядел так, будто его попросили помешать коктейль собственной сарделькой.

– Ну шеф, ты даешь. Чтобы я рассказывал своим завсегдатаям о хрени, похожей на черную кровь, найденную в сортире? Чтобы они ко мне больше ни ногой?

***

Лопес остановился возле истонского мотеля. Джеда за стойкой не обнаружилось. В его отсутствие за стойкой сидело юное создание – одна из дочек Пэта Капура – и присматривала за гостиничным хозяйством. Это выражалось в том, что перед ней лежал подростковый журнал, а сама она через соломинку посасывала из баночки «Севен ап».

– Ты знаешь, где он? – спросил со входа Лопес.

– Джед? Его сыну Филу нездоровится. Он мне сказал, если что, то он у Грега Брэдли.

Попросив учетные карточки мотеля, Лопес взялся их листать, пока не дошел до Бадди Канцера.

– Этот человек выписался?

– В мотеле пусто. Значит, наверно, да.

– У него в номере уже убрано?

– Наверное, еще нет. Когда Джед вернется, то пошлет туда меня, скорее всего.

Сморщив носик, она брезгливо поднесла себе ко рту два пальца, после чего, дав Лопесу ключ от двенадцатого, снова углубилась в свой журнал.

– Эй, – окликнула она, когда Лопес двинулся к выходу. – А залог какой-нибудь или там ордер?

– Зачем? – удивился он.

– Ну как. А если что пропадет? Хотя ладно, – посмотрела она кокетливо. Ее губы сомкнулись вокруг соломинки. Не сводя глаз с гостя, она сделала глубокий глоток.

Лопес оставил ее за этим занятием, мимоходом подумав, что надо бы поговорить о дочурке с папашей Капуром.

***

Номер был пуст, а порядок в нем не нарушен: рулон туалетной бумаги с треугольничком на конце, все полотенца чисты и аккуратно сложены. На кровати спали, но скорее сверху, чем под одеялом, – там, где лежал Бадди Канцер, желто-зеленое покрывало было вдавлено. Там, где оно укрывало подушки, виднелось темное пятно.

Черная кровь, хотя и немного. Ее следы были и в унитазе, хотя совсем не в том количестве, что в мужском туалете бара. Судя по всему, тяготить своим присутствием здешний люд Бадди Канцер более не собирался. Лопес попробовал сыскать в себе толику сочувствия к этому человеку, но не сумел. Он закрыл дверь, возвратил ключ и поехал домой переодеться в полицейскую форму.

***

У Грега Брэдли утро шло из рук вон. Сначала была Мария Домингес, с шишкой на груди размером с грецкий орех. Как врач он неоднократно уговаривал ее сделать скрининг, но эта крупная, полногрудая, пышущая здоровьем женщина не поддавалась ничему. Такие, как она, полагают, что проблем со здоровьем для них попросту не существует. Он дал ей направление в Манчестер, после чего сказал повторно прибыть к нему. Из его клиники она позвонила мужу, и тот за ней приехал. Как только они ушли, Грег связался со своим консультантом Эми Вайс и сообщил ей все детали. Та заверила, что все организует, и вызвалась сопроводить Марию в Манчестер.

Теперь перед ним стоял Фил Уитон. Плакать он начал почти сразу – большими молчаливыми слезами, что стекали по щекам и лопались на оголенных бедрах.

При осмотре Грег старался сохранять в голосе спокойствие.

– Фил, и давно у тебя все это?

– Да только вчера появилось.

– Фил, я серьезно, – поднял строгий взор Грег. – Необходимо, чтобы ты говорил только правду.

– Так это и есть правда. Зачем мне врать-то. Вы сами поглядите.

Это было против всех врачебных правил, но Грег был склонен ему поверить. На лице Фила Уитона были беспросветный страх и паника, а Грег за годы своей практики приноровился мастерски разоблачать лгунов. Ну да дело не в этом: сейчас перед глазами у него была явно запущенная фаза рака яичек. Он протестировал парня на дискомфорт и выяснил, что очаги боли прощупываются вверх аж до брюшной полости.

– Так, Фил. Нужно, чтобы тебя посмотрел специалист. У тебя есть кто-нибудь, кому ты можешь позвонить?

– Папа, – по-детски беззащитно ответил Фил. – Можно я позвоню папе?

Грег сказал ему одеваться, а сам вышел попросить секретаршу, чтобы та связалась с Джедом Уитоном. Но старик уже и сам сидел в приемной, глядя невидящими глазами на доску объявлений. Грег подошел к нему и, тронув за плечо, указал на вторую смотровую, в противоположном конце коридора от той, где сейчас одевался его сын.

– Джед, – сказал он. – Давай-ка зайдем туда на минутку.

***

Лопес отпустил Ллойда и Элли, старшим в участке оставив Криса Баркера, еще одного совместителя, а сам отправился в разъезды. День обещал быть долгим. Особым происшествием можно было считать инцидент у Рида, где надо будет присутствовать лично и в полицейской форме. С клиникой Грега Брэдли Лопес уже связывался, но Лана там ответила, что доктор сегодня утром просто зашивается, и попросила перезвонить позже. Ладно, та кровь в баре пускай подождет до середины дня, а когда Грег ее осмотрит, Эдди успеет прибрать кабинку, пока бар не наводнили посетители.

Этот тип Бадди Канцер все же сподобился поставить на городе свою поганую метку.

***

Красный «Додж Чарджер» заметил Ллойд. Весь в мыслях насчет отоспаться, он уже был на полпути от дома, когда увидел это авто припаркованным под деревьями возле старого истонского кегельбана, давно заколоченного и постепенно уходящего в небытие.

Лопес, бывало, пошучивал, что ум у Ллойда все равно что сортировочный пункт: все в нем по полочкам, и даже мелочи уложены в стопки. Внешне неброская, казалось бы, деталь могла запустить в нем процесс поиска, который прилежно шел, пока Ллойд не выуживал что-то, напрямую относящееся к тому или иному делу.

Во входящих тем утром фигурировала сводка о гибели в Колорадо некой семьи. Пока медэксперты еще осматривали тела, полиция штата (а вместе с ней, по неуказанным в сводке причинам, федералы и санитарный контроль) плотно заинтересовались человеком, который, по всей вероятности, побывал на месте происшествия. Случилось так, что за день до обнаружения тел хозяин соседнего ранчо видел, как туда въезжает «Додж Чарджер» красного цвета. Номера он не разглядел, но заметил, что за рулем мужчина, у которого, как ему показалось, в руке белая шляпа.

И вот, надо же, именно красный «Додж Чарджер». До Колорадо отсюда путь неблизкий, но ошибки быть не может. А возле машины тощий мужчина в белой ковбойской шляпе, стоит жует шоколадный батончик. Спереди над полями шляпы что-то не то пришито, не то приклеено. То, что это Бадди Канцер – тот самый, которого накануне Элли просил «пробить» Лопес, – Ллойд не знал: Лопес ничего не сказал про машину.

Ллойд зарулил на стоянку. Рации у него в машине не было, но был сотовый. Пожалуй, можно было набрать Лопеса, но Ллойд решил сначала услышать, что ему скажет сам этот тип. Остановившись в десятке футов от человека в шляпе, он открыл дверцу. Ллойд по-прежнему был в униформе, однако человека это, судя по всему, не всполошило. Значит, или редкостно хладнокровен, или ему просто нечего скрывать. Те, кому прятать считай что нечего, при встрече с копами склонны попусту выпендриваться. А глаз нужно держать как раз на тихонях-скромнягах.

– Утро доброе, – кивнул Ллойд. – Тут все в порядке?

Бадди Канцер дожевал батончик, а обертку, свернув в шарик, заботливо упихал в карман рубахи, где обычно лежат документы. На руках у него были черные перчатки.

– Да все нормалёк, – ответил он.

– А документик можно взглянуть?

– Ну а как же, – хмыкнул Бадди.

Из кармана он вынул бумажник, достал из него водительское удостоверение и протянул Ллойду, но тот в последний момент отдернул руку, и карточка упала на землю между ними. Ллойд словно ощутил близость к высоковольтному полю, искрящему и гудящему опасной энергией под оболочкой перчатки.

– Что это, черт возьми, было? – оторопело выдохнул он.

Вместо ответа из отверстого рта Бадди Канцера вырвалась струя черной жидкости и хлестко ударила ему в лицо. Глаза нестерпимо зажгло, он откачнулся назад. Рука потянулась к пистолету, но Бадди опередил: наскочив, он откинул руку от оружия и основанием правой ладони ударил по переносице. Ллойд упал, и Бадди завладел его оружием.

Секунду он вслушивался, но звуков подъезжающих машин слышно не было. Мысль пристрелить копа он оставил из опасения, что кто-нибудь заслышит выстрел, а расходовать энергию на взятие обычным способом – непозволительный риск. Вместо этого Бадди сунул пистолет себе за пояс, после чего поднял ногу и каблуком своего ковбойского сапога вдарил Ллойду по голове.

К третьему удару Ллойд Хопкинс был уже мертв.

***

В половине первого Грег Брэдли закрыл клинику и отпустил Лану. По пятницам график и так был сокращенным, но сейчас Лана торопилась уйти еще и потому, что должна была помогать Эдди Риду с подготовкой к благотворительному вечеру. Уходя, она повернула дверную табличку «закрыто» надписью вверх. Грег между тем все так и сидел за столом, обхватив руками голову. Столь скверное утро сложно было и припомнить. С парковки уехали Мария с мужем (женщина сидела опустив голову, настолько оглушенная, что не могла даже плакать); Джед Уитон как мог пытался утешить своего плачущего сына; из Манчестера позвонили с известием, что ночью умер Линк Фрэйзер. Три случая рака за ровно такое же количество дней; по меньшей мере два из них беспрецедентно ускоренного типа, и оба так или иначе связаны с истонским мотелем. Грег повторно прослушал вчерашнюю запись на автоответчике, где Джед просил, если есть возможность, осмотреть недужного постояльца – закровил, понимаешь, все полотенца, – однако сейчас все внимание Джеда было приковано к сыну. Да и постоялец тот сегодня утром съехал. А полотенца, по словам Джеда, по-прежнему там. Мария поместила их в мешок и оставила в прачечной, на всякий случай.

И везде речь идет о раке, причем разных его формах. Как они могут быть привязаны к одному человеку?

Что-то здесь не так, очень не так. Надо поговорить с Лопесом.

Грег уже собирался надевать пальто, когда услышал, как кто-то зашел снаружи в приемную и, судя по щелчку замка, замкнул за собой дверь. Грег Брэдли вышел из кабинета с дежурным «извините, но прием…».

Кровь Ллойда Хопкинса Бадди Канцер успел в основном оттереть, осталось только немного на носу и лбу. Рот его был оскален, а в его уголках виднелось что-то вроде запекшегося машинного масла.

Косым ударом Бадди загнал Грега Брэдли обратно в кабинет. Острым носком сапога он пнул доктора по почке и, повалив таким образом на пол, взгромоздился ему на грудь, коленями придавливая свою жертву к полу.

– Прости, док, – рыкнул он, – но Бадди заниматься с тобой хренью некогда.

В левой руке у него появилась стеклянная баночка, с которой он большим и указательным пальцами скрутил крышку. В ответ на это действие на донце банки что-то шевельнулось.

Бадди сменил позу: теперь руки доктора он держал голенями, а коленями обжал голову. Подавшись вперед, банку он приткнул Брэдли к левому уху. Похожий на черного слизня сгусток заскользил к своему носителю.

***

День тащился своим чередом. Лопес увяз с домашней ссорой, по итогам которой мужа пришлось-таки сунуть в камеру, поостыть. В городке встречались пары, которые на протяжении всей своей семейной жизни безудержно цапались, дрались, рвали меж собой отношения, а затем сходились снова, чтобы начать всю эту круговерть по новой. Угрозы наказания выполнялись редко или были ничтожны, и Лопес как мог смирял себя, чтобы не впасть в депрессию из-за числа женщин, которые, несмотря на все его усилия им помочь, так и оставались или возвращались в положение униженных и оскорбленных. Понятно, все не так просто – всем известны эти запутанные психологические клубки таких отношений, – но видит бог, иной раз так и хотелось взять кусок резинового шлага и настучать всем этим мужланам по башке, а баб поучить уму-разуму.

Парень, что сейчас обосновался на отдых в камере, раньше внимания к себе не привлекал. По словам жены, пару месяцев назад он лишился работы и запил сильнее обычного. С деньгами в доме было туго, счета не оплачивались. Попытка здраво все рассудить переросла в перепалку, а затем в короткую вспышку насилия. Соседка вызвала полицию, и вот муж теперь отдыхал в кутузке, а Лопес в очередной раз наговаривал для Эми Вайс сообщение с просьбой запланировать встречу с женой.

Лопес снова позвонил в клинику Грега Брэдли, но наткнулся на автоответчик. Попробовал звякнуть на сотовый, но трубка ответила, что «абонент выключен». Тогда он сделал звонок Грегу на домашний, а когда ему не ответили и там, вычислил в баре Рида Лану и спросил, где ее начальник. Та ответила, что он остался в клинике, и, не называя имен, поведала кое-что о событиях сегодняшнего утра. Однако говорить долго она не могла: уже начинал прибывать народ, и слышно было, как где-то там нервно покрикивает Эдди Рид. Лана засуетилась, и Лопес держать ее на проводе не стал.

Он глянул на часы. Ллойд Хопкинс чего-то задерживался, хотя обещал вернуться пораньше, помогать с парковкой у Рида. Лопес вынужденно позвонил ему, но ни сотовый, ни домашний не отвечали.

– Хоть одна, черт ее дери, душа поднимет трубку? – задал он вопрос, ни к кому конкретно не адресуясь.

Единственные, кто находился в пределах слышимости шефа, были Баркер и Элли; оба лишь переглянулись и с обновленной энергией обратились к своим текущим делам. Лопес попросил Элли, чтобы она до появления Ллойда подежурила у бара, а сам, оставив участок на Баркере, решил доехать до клиники Грега Брэдли.

Дверь там оказалась не заперта. Он ступил внутрь и увидел раскиданные по полу бумаги, а также треснутое стекло на двери кабинета, куда спиной вперед влетел Грег. Вынув пистолет, Лопес поступью двинулся к кабинету. Там было пусто, лишь на ковре расплывалось черное пятно. Пустовали, как выяснилось, и другие комнаты. Лопес собирался связаться по рации с Баркером в участке, и в этот момент до него долетел звук из гардеробной в конце коридора. Ее дверь была заперта снаружи на цепочку.

Лопес ринулся туда. Кто-то возился за дверью, силясь что-то промолвить, но слова были невнятны.

– Грег?

В ответ снова голос, и снова пьяно-неразборчивый.

– Я сейчас тебя оттуда вызволю! – сказал Лопес.

Он снял с ремня дубинку и, просунув ее под цепочку, рванул на себя. Ручка гардеробной выскочила из дерева, и дверь, распахнувшись, сшибла на пол то, что оставалось от Грега Брэдли. Лицо его было фиолетово-черным, а глаза скрыты под наплывами разбухшей плоти. Волосы почти все повылезли, оставались лишь седые пряди, паклей приставшие к открывшимся на скальпе шрамам. Лопес отвернулся, борясь с подступающим позывом рвоты от гнилостного духа, исходящего из нутра доктора.

– Аииии, – проскрипел Брэдли. – Я не моуууу…

Рукой он пытался ухватить Лопеса за брючину, но сил не оставалось.

– Аиии, – повторил Брэдли. – Яааа плоох…

Сознание его смеркалось, поглощаемое чем-то черным, обращающим тело против себя самого. Как его звать и где он находится, он не помнил. В нарастающей тьме он терялся, и обратный путь ему было уже не найти. Все, что оставалось, это боль вкупе с памятью о человеке, который ее навлек.

Но вот растворилось и это.

Лопес медленно опустил тело Брэдли на пол.

Аиии.

Бадди.

***

В эти минуты Бадди Канцер стоял в затенении позади бара Эдди Рида. Место заполнялось хорошими темпами, с каждой минутой прибывало все больше машин. Маленькая гибкая бабенка в полицейской форме помогала вновь прибывшим пристроиться на парковке. Бадди терпеливо выжидал. Он знал, что его шанс настанет; так и произошло.

Какая-то толстячка в «Ниссане», на заднем сиденье которого теснился выводок из троих малолеток, попыталась обманом въехать на парковку и урвать местечко поблизости от задней двери бара. К сожалению, она не учла, что туда воткнется большущий «Эксплорер», в порядке очередности подрезавший ее «Ниссан». Это вызвало гвалт и крикотню, из чего можно было сделать вывод, что добрососедство в этом городишке укоренено неглубоко. «Ниссан» стал вынужденно сдавать задним ходом, чуть задев чей-то «Лексус»; сработала сигналка. Парочка, которой он принадлежал, еще не успела скрыться в баре, и оба на звук сигнализации бдительно засеменили обратно. Туда же направилась бабенка в полицейской форме, которой на пути пришлось огибать мусорные баки, за которыми затаился Бадди.

Он схватил ее быстро и без суеты, после чего оставил истекать кровью среди мусора.

Через пяток минут он направлялся к бару.

***

Звонок насчет Ллойда Хопкинса пришел буквально через секунды после того, как Лопес закончил инструктировать Баркера. Молодому совместителю он дал описание Бадди Канцера и велел поднять по тревоге полицию штата. Лопес набирал Элли, когда с ним по рации снова связался Баркер.

– Шеф, информация по Ллойду, – напряженно дрожащим голосом сообщил он. – Двое ребят говорят, что тело вроде бы его. Они на него наткнулись за старым кегельбаном Мецгера. И машина его там. Говорят, он сильно избит. Какие будут указания?

Господи, только не Ллойд. У Лопеса внутри словно натянулась струна.

– Что за ребята?

– Бен Райдер и дочка Капура.

Дочка Пэта Капура, девчонка из мотеля; она знала Ллойда Хопкинса по внешности.

– Я направляюсь туда, – сказал Лопес Баркеру. – Срочно свяжись с полицией. Скажи им, что один офицер у нас погиб. Подозревается Канцер. Бадди Канцер.

Лопес точно не знал, действительно ли в смерти Ллойда Хопкинса виновен именно он, но в качестве подозреваемого он был уместней всех. Из местных на Ллойда Хопкинса никто бы не рискнул повысить даже голоса.

– И еще, Крис, – добавил Лопес. – Скажи им действовать с крайней осторожностью. Пускай к тому типу даже не прикасаются. С ним что-то неладно. Он может быть… заразным, понимаешь?

Он уже собирался включить маячок и на газах рвануть к кегельбану, но в последнюю секунду призадумался. Сначала рак был диагностирован у Линка Фрэйзера, затем секретарша Грега Брэдли упомянула о еще двух вероятных случаях заболевания. Теперь вот Грег Брэдли мертв, с исковерканной черно-лиловой маской вместо лица, и бездыханное тело Ллойда Хопкинса, избитое и, вероятно, зараженное, лежит на парковке заброшенного кегельбана. Но ведь рак не заразен. В виде инфекции он не передается. Лопес вновь попытался связаться с Элли, и снова безуспешно. Тогда он вынул мобильник и набрал телефон бара. Трубку Эдди взял на третьем гудке.

– Ридс. Чем могу служить?

– Эдди, это Джим Лопес. Сделай одолжение, глянь на парковку: Элли Винтерс не там? Мне она нужна.

На заднем фоне слышались голоса, звучала музыка.

– Сейчас, шеф, погоди, – ответил Эдди Рид.

Трубку положили, по всей видимости, на стойку. В эту секунду Лопес определился с решением. Прежде чем трубку снова взяли, прошло несколько минут, но к моменту возврата Эдди Лопес уже и сам был в пределах видимости бара.

– Нет, что-то я ее не заметил. Машина ее вон она, но… – Эдди Рид сделал паузу. – А ну-ка постой, там что-то происходит, – произнес он.

Музыка оборвалась, и в трубке на отдалении послышался чей-то вопль.

***

Бадди готовился весь день, вырабатывая в себе яд, пока тот не дистиллировался до чистейшей эссенции. Он чувствовал, как она отзывается его мыслям, готовясь к тому, что уготовлено впереди. Жидкость, которой Бадди ослепил Ллойда Хопкинса, была не более чем отработанным веществом. Истинный эликсир он скапливал и бережно берег, так что, когда он тронул первую женщину возле женского туалета, выход энергии слегка качнул его, словно отдачей. Он буквально видел, как черная жидкость проступает из пор и проникает ей в основание черепа. Сила наполняла Бадди легкостью и сладко кружила голову, в то время как на женщине стала чернеть и струпьями лопаться кожа. Она рывком повернулась к нему, машинально пальцами пытаясь нащупать источник боли, но Бадди уже пришел в движение. Он провел по руке какого-то толстяка, тронул за лопатку официантку. Та выронила поднос, бокалы на котором с грохотом разбились.

Затем послышался женский вопль. Бадди подумал, что это та сука возле туалета, но это была одна из ее компаньонок, завопившая от вида темных опухолей, расползающихся по лицу подруги. На плечо Бадди твердо легла мужская рука. Бадди не глядя залепил мужику оплеуху и снова сладко ощутил выплеск своего заряда. Он двигался в дальний конец бара, где сидела та знакомая блондинка с каким-то мужиком в сером костюме. Ту подругу копа он заметил, как только вошел в бар. Очень было соблазнительно взять ее, пока яд в организме еще духовит и крепок. Он раскинул руки в позе распятия, пошевеливая растопыренными пальцами, и на ходу все трогал, щупал, проводил по коже, одежде, волосам – эдакий темный мессия, шествующий через толпу; он уже сбился со счета. На секунду Бадди ощутил себя на островке свободного пространства. Сделав глубокий вдох, он смежил веки и ощутил, как там, глубоко внутри, набухает кольцами червь-повелитель. Бадди выдохнул и открыл глаза.

Пуля ударила ему в правое плечо, откинув к стойке. С бокового входа в бар ввалилась та полицейская бабенка, пахнув холодным воздухом снаружи. Ее свалявшиеся волосы набухли кровью, сбоку по лицу змеились кровавые потеки. От слабости, ран и потраченных усилий она едва держалась на ногах. Бадди сунул руку под рубаху, где у него лежал отнятый у Ллойда Хопкинса пистолет, в то время как Элли пыталась примериться ко второму выстрелу. Боли от раны не было, однако рукав рубахи набряк черной, вязкой жидкостью. Люд вокруг орал и вопил, силясь сделать между собой и Бадди как можно больший зазор. Большинство были уже на полу или искали укрытия под столиками и хлипкими стульями.

Бадди ощутил, как тело меняется. Его словно растягивала, распяливала на разрыв какая-то незримая сила. Он взглянул на свои руки и увидел, что поры на них донельзя расширились, он был словно изрыт дырками в ноготь шириной. Из них источалась и выбрызгивалась черная жидкость, как при извержении малюсеньких вулканчиков. Они все более обильно проступали на лице, а на глаза изнутри давил словно мешок с водой, отчего глазницы набрякали и зрение туманилось. Великий червь набухал и грузно шевелился; чувствовалось, как он пускает щупальца по всему организму, отчего нутро сдавливалось мучительными спазмами. Одежда под прущими на волю наростами начала местами рваться, и наверху мелкими угрями ветвились завитки.

Рука Бадди нащупала ствол и вынула его из-за пояса. Дуло коповского пистолета дрогнуло, и он выпал из рук Элли, бессильно оседающей вниз по косяку. Бадди целился, сопровождая стволом ее движение. Ее он различал синеватой рябью, почти теряющейся на фоне сгущающейся черноты. Он мог ее сейчас убить или использовать для выхода той невиданной силы, что грозила его ошеломить. Бадди бросил пистолет и сделал шаг к поверженной полицейской.

Что-то прорвало дыру прямо в центре его существа. Из груди, обдавая столы и пол, рванул черный фонтан. Бадди кинуло вперед, прямо через Элли, и, чтобы как-то удержаться, он растопыренными руками заскреб по стенам. Чуя массивный шок, перенесенный организмом, открыл рот для вопля. В груди зияла здоровенная рана.

Он приложил к ней руки; вероятно, наконец он узрел своего черного червя, конвульсивно пожирающего гнилые остатки плоти. Движения его были судорожны и мучительны, как будто он чувствовал, что конец Бадди близок, и рвался сжевать то, что осталось от тела носителя, пока тот окончательно не изошел.

Повернув голову, он увидел в баре Лопеса, держащего у плеча крупноствольный дробовик. Рот Бадди был наполнен жидкостью. Она сочилась из углов рта, мешая говорить, и с подбородка стекала в рытвину раны на груди. Зрение отказало, и в тот момент, когда звено между червем и собственной сущностью оборвалось, Бадди ощутил внутри себя неимоверную глушь.

– Не излечиться, – пробулькал Бадди. В своей последней муке он скалился, а его рот был месивом из чего-то желтого и черного, как непрожеванные остатки осиного роя. – От рака не излечиться.

Бадди вслепую поднял ствол, и тут Лопес снес ему выстрелом полчерепа.

VI

К тому времени как прибыла полиция штата, останки Бадди Канцера на полу бара превратились в темную слипшуюся массу, и лишь изорванная одежда, сапоги и белая шляпа показывали, что у этого месива была когда-то форма человека.

Назавтра лег снег, и позднее кучи земли омрачили белизну городского кладбища, где хоронились тела. Похороны были не последние, потому как жертвы Бадди Канцера одолевались недугом, которым он их поразил. Кто-то умер быстро, другие угасали неделями. Дольше месяца никто не протянул.

Бар Рида закрылся. Закрылся и истонский мотель, поскольку Джед изошел следом за своим сыном Филом. Люди стали разъезжаться по новым местам, а городок стал приходить в упадок, словно бы Бадди изыскал способ сгноить и его улицы вместе с домами. Для Истона это было началом конца. Уехал даже Лопес, идя по следу боли и смерти в Колорадо. Там он пил пиво с Джерри Шнайдером, который рассказал ему о том, что видел на бенсоновской ферме. Он проехал через Вайоминг и Айдахо, а потом оказался в Небраске, где след подыссяк. Позднее Лопес вернулся в Нью-Гэмпшир и вместе с Илэйн Олссен осел возле Нашуа. Он никогда не забывал о Бадди Канцере. Кто ж забудет ракового ковбоя.

***

Посреди пустыни западной Невады открывает глаза человек в поношенной джинсе. Он лежит на песке, и хотя его безжалостно палит солнце, кожа у него не обожжена. Своего имени он не помнит; не помнит и того, как здесь очутился. Знает лишь, что нутро ему сводит боль и ему необходимо к кому-то притронуться.

Человек поднимается на ноги, и ковбойские сапоги из кожи варана кажутся ему странно знакомыми. Человек отправляется в сторону шоссе.

Демон мистера Петтингера

Епископ был похож на скелет с длинными, без морщин пальцами и выступающими руслами вен, извилисто струящимися по бледной коже словно древесные корни по снежному покрову. Лысая как коленка голова сужалась на темени в шишак; лицо было скрупулезно выбрито или же не имело волос в принципе, что лишний раз указывало на подавление плотских аппетитов. Облачен епископ был исключительно в пурпурные и багряные тона, сразу после белого воротничка, покоящегося на шее подобием сползшего нимба. Когда он встал для приветствия, текучие складки одежд смотрелись таким контрастом бледной остроте головы, что мне на ум невольно пришло сравнение с окровавленным кинжалом. Я неотрывно глядел, как пальцы его левой руки медленно и тщательно обвивают чашечку трубки, а правая нежно уминает в нее табак. Было что-то поистине паучье в том, как скрытно шевелятся его пальцы. Пальцы епископа мне не понравились, да раз уж на то пошло, мне не понравился и сам епископ.

Мы сели у противоположных сторон мраморного камина в его библиотеке, зарешеченный огонь которого был единственным источником света в обширном помещении, пока епископ не зажег спичку, которую поднес к своей трубке. Это действие как будто подчеркнуло глубину его глазниц и придало желтоватый оттенок белкам его глаз. Я смотрел, как при затяжках впадают его щеки, и когда сосущие движения стали мне непереносимы, я перевел взгляд на тома, расположенные на полках. Подумалось: сколько из этих книг епископ прочел. Он показался мне человеком из тех, кто книги недолюбливает, исподволь порицая семена крамолы и вольнодумства, которые они могут посеять в умах не столь вышколенных, как у него.

– Каково ваше самочувствие, мистер Петтингер? – спросил епископ, когда трубка, к его удовольствию, раскурилась.

Я поблагодарил его за заботу и ответил, что с некоторых пор чувствую себя гораздо лучше. У меня еще оставались некоторые нелады с нервами, и ночами я, бывало, метался во сне от грохота канонады и суеты крыс в окопах, но рассказывать об этом сидящему напротив человеку было бессмысленно. Были такие, кто возвращался в гораздо большей степени распада, чем я, с телами изувеченными, а умом, разбитым вдребезги, словно хрустальная ваза. Я каким-то образом умудрился сохранить все свои конечности, а отчасти и рассудок. Мне нравилось полагать, что Бог, по всей видимости, оберегает меня во всех моих перипетиях, даже когда складывалось впечатление, что Он повернулся к нам спиной и бросил нас на произвол судьбы, а в наиболее беспросветные моменты казалось, что Он давно меня отверг, если вообще когда-либо существовал.

По большому счету, людские воспоминания странны. Столько ужасов было перенесено среди нечистой плоти и грязи, что даже выбирать какой-нибудь конкретный казалось почти абсурдом, словно можно создать некую шкалу, в которой расположить по нисходящей преступления против человечности по силе их воздействия на индивидуальную психику. И тем не менее мысленно я раз за разом возвращался к стайке солдат на плоском, топком от слякоти пейзаже, над которым торчал один-единственный ствол черного, сожженного орудийным обстрелом дерева. У кого-то из солдат вокруг рта еще виднелась кровь, хотя они были притоплены в слякоти настолько, что сложно сказать, где здесь заканчивались люди и начиналась непролазная грязь. Их обнаружили в воронке от снаряда наступающие войска после того, как ожесточенный бой привел к небольшому смещению наших позиций: четверо британских солдат согнулись над свежим трупом пятого, работая над ним руками и отпластывая от костей куски теплого мяса, которые они жадно запихивали в рот. Убитый солдат был германским, но это, в сущности, не важно. Каким-то образом эта четверка дезертиров умудрилась существовать на протяжении недель на ничейной территории меж двух боевых порядков, кормясь телами убитых.

Суда как такового не было, не было и протокольной записи их казни. Бумаг при них давно не имелось, а свои имена перед оглашением приговора они назвать отказались. Их вожаку – во всяком случае, тому, к чьему верховодству они явно склонялись, – было за тридцать, а самому молодому не было еще и двадцати. Мне было разрешено сказать несколько слов от их имени, попросить о снисхождении за содеянное. Я стоял от них сбоку, читая молитву, а они стояли с завязанными глазами. И в это время их старший мне сказал:

– Я его вкусил. Отведал Слово, ставшее плотью. Теперь Бог во мне, а значит, я Бог. Вкус был ничего. Вкус крови.

Затем он повернулся лицом к наставленным винтовкам, и его неназванное здесь имя открылось небесной канцелярии. «Я Бог… я вкусил… с кровью», – этим я с епископом тоже решил не делиться. Я вообще не был уверен в воззрениях епископа касательно Бога. Порою я подозревал, что понятие о Вседержителе – не более чем удобный способ держать массы в узде, дающий утвердить собственное главенство. Сомневаюсь, что его теологические взгляды когда-либо выходили за пределы интеллектуальных поединков за бокалом хереса. Как бы этот человек вел себя в грязи окопов, я не знаю. Может статься, он бы там выжил, но только за счет остальных.

– Как вам ваша должность при больнице? – поинтересовался он сдержанно-учтивым тоном.

Как и со всеми изречениями епископа, тут, перед тем как отвечать, надо было понять скрытый подтекст фразы. Так, при ответе на предыдущий вопрос епископа я чувствовал себя сравнительно благополучно, хотя на самом деле это обстояло не совсем так. Сейчас он интересовался армейским госпиталем в Брэйтоне, к которому меня приписали по возвращении с войны. Я справлял должностные обязанности клирика для тех, кто лишился конечностей или рассудка, пытаясь смягчить их боль и внушить, что Бог по-прежнему с ними. Но в то же самое время, будучи номинально членом госпитального персонала, я ощущал себя в такой же мере пациентом, как и они, поскольку тоже нуждался и в пилюлях для сна и имел иногда доступ к более тонкого плана «головным целителям», пытаясь восстановить свой давший трещину разум.

В Англию я вернулся вот уже как полгода. Все, чего я хотел, так это какого-нибудь спокойного места, где я мог бы содействовать нуждам моей паствы, предпочтительно такой, что не одержима стремлением вышибить мозги из паствы кого-то другого. Епископ располагал властью дать мне желаемое, если на то будет его воля. Я не держал сомнений, что ему вполне хватало проницательности чувствовать мою к нему антипатию, хотя и понимал, что мои чувства заботят его мало. При всем прочем, он по крайней мере не имел привычки позволять своим эмоциям или эмоциям остальных влиять на его решения.

Его вопрос по-прежнему витал в воздухе между нами. Если сказать ему, что госпиталем я доволен, он может перевести меня на более трудный пост. Скажу, что недоволен, – и мне гарантировано пребывание здесь до скончания моих дней.

– Я надеялся, что для меня у вас найдется приход, – ответил я, предпочитая ответ под совершенно иным углом. – Мне не терпится возобновить окормление паствы.

Епископ взмахнул своими паучьими пальцами.

– Всему свое время, мистер Петтингер, всему свое. Прежде чем бегать, необходимо научиться ходить. Мне бы хотелось для начала, чтобы вы утешили страждущего члена нашей собственной общины. Вы, полагаю, наслышаны о Четуин-Дарк?

О да. Четуин-Дарк был небольшим приходом в паре миль от юго-западного побережья. Один священник, ничтожно малое число прихожан, да и жизнь не самая отрадная. Но церковь там была уже давно. Очень давно.

– В настоящее время приходом заведует мистер Фелл, – сказал епископ. – Несмотря на многие восхитительные свойства, в прошлом он прошел через свои трудности. И Четуин-Дарк был назначен ему подходящим местом для… выздоровления.

Истории о мистере Фелле я тоже слышал. Его путь по наклонной был весьма живописен, включая алкоголизм, необъяснимые пропуски служб и невнятные тирады с амвона во время тех служб, которые он не забыл посетить. Как раз последнее и сыграло решающую роль в его отрешении, так как, являя свои спорные качества на публике, он вводил в смущение епископа, который превыше всего ценил в людях достоинство и благопристойность. Наказанием для мистера Фелла стала отсылка в приход, где внимать его бредням могли лишь немногие, хотя сомнения нет, что епископ оставил в Четуин-Дарк наушников, которые держали его в курсе насчет выходок сумасбродного пастора.

– Мне рассказывали, что он перенес кризис веры, – сказал я.

Епископ заговорил не сразу:

– Он искал доказательство тому, что может быть постигнуто через одну лишь веру, и когда этого доказательства не последовало, он начал подвергать сомнению все. Возникло предположение, что в Четуин-Дарк он отыщет место, где можно исцелить свои сомнения и вновь открыть в себе любовь к Богу.

Слова сыпались из него с сухим шелестом, как песок из раковины.

– Однако складывается ощущение, что мы ошибались, полагая, что мистер Фелл в сравнительном уединении способен исцелиться. Мне докладывают, что он начал вести себя еще более странно, чем обычно. Слышал, он начал запирать церковь. Изнутри. Он же затеял делать в ней какой-то ремонт, для которого не готов ни по состоянию здоровья, ни по складу характера. Конгрегации стало известно, что он там внутри что-то копает, долбит камни, хотя досконально известно, что в самой часовне нет никаких явных признаков повреждения.

– Так каких действий вы от меня ожидаете? – спросил я.

– Вы поднаторели в искусстве воздействия на сломленных людей. О вашей работе в Брэйтоне я слышал хорошие отзывы, которые позволяют мне надеяться, что вы, вероятно, готовы к возвращению на службу в более привычном, мирском смысле. Пусть это будет вашим первым шагом к жизни, которой вы испрашиваете. Я хочу, чтобы вы побеседовали с вашим братом-клириком. Утешьте его. Попытайтесь понять его нужды. Если необходимо, усмирите: я хочу, чтобы эти его выходки прекратились. Вы меня слышите, мистер Петтингер? Я не хочу дальнейших проблем со стороны мистера Фелла.

На этом аудиенция закончилась.

***

Назавтра в Брэйтон прибыла моя замена: молодой человек, которого звали мистер Дин, еще со звоном в ушах от инструкций своих наставников. После часа, проведенного в палатах, он удалился в уборную. Когда он оттуда наконец возвратился, лицо его заметно побледнело, а рот он то и дело отирал носовым платком.

– Ничего, привыкнете, – подбодрил я его, хотя было понятно, что этого с ним не произойдет. Как, по совести, не произошло и со мной.

Интересно, через какое время епископ будет вынужден заменить самого мистера Дина.

***

Поездом я прибыл в Эванстоу. Здесь меня поджидал организованный епископом автомобиль, на котором я и добрался до Четуин-Дарк, в десятке миль к западу. У входа в сад мистера Фелла шофер небрежно со мной распрощался. Накрапывал дождь, и на дорожке к дому священника я ощущал солоноватый запах близкого моря. В отдалении постепенно угасало гудение автомобиля, едущего обратно в Эванстоу. За садом священника еще одна дорожка из плитняка вела к самой церкви, ясно различимой на фоне вечернего неба. Она стояла не посреди деревни, а в полумиле за ней, и вблизи к ней не прилегало никаких строений. Когда-то эта церковка была католической, но во времена Генриха VIII впала в немилость и лишь потом возродилась в новой вере. Небольшая, почти примитивная с виду, она по-прежнему хранила в себе что-то римское.

В глубине дома горел свет, однако на мой стук никто не открыл. Тогда я тронул дверь – та приоткрылась легко, открывая взору деревянный коридор, ведущий прямиком на кухню, а оттуда пролет лестницы вел направо, с поворотом налево в гостиную.

– Мистер Фелл? – окликнул я, но ответа не последовало.

На кухонном столе лежал накрытый льняной салфеткой хлеб, а рядом с ним стоял кувшин с пахтой. Обе комнаты вверху пустовали. Одна была опрятна, с заботливо сложенными одеялами в ногах недавно заправленной постели, в другой же были раскиданы одежда и объедки. Простыни на кровати стирались бог весть когда, и от них припахивало немытым стариковским телом. Окна были в паутине, а на полу в углах виднелись зернышки мышиного помета.

Однако внимание мое привлек письменный стол, поскольку именно он и то, что на нем лежало, некоторое время составляло для мистера Фелла главный интерес. Убрав со стула нестиранную, в пятнах рубашку, я сел и стал изучать то, что было на столешнице. В обычных обстоятельствах я не дерзнул бы вот так бесцеремонно вторгаться в приватный мир другого человека, но мой долг значился перед епископом, а не перед мистером Феллом. Его дело было уже проиграно. И я не хотел, чтобы мое последовало той же дорогой.

Три старых манускрипта, столь пожелтелые и ветхие, что написанное на них выцвело почти полностью; при этом среди общей бумажной неразберихи они занимали почетное место по центру. Они были на латыни, но шрифт был вовсе не витиеватым, а аккуратным и строгим – можно сказать, почти деловым. В конце, рядом с неразборчивой подписью, виднелось несколько более темное пятно. Походило оно на старую, высохшую кровь.

Документы выглядели неполными, отдельные места в них отсутствовали или были неразборчивы, однако мистер Фелл добросовестно перевел то, что сохранилось. Своим аккуратным почерком он выписал три оставшиеся секции, первая из которых относилась к фундаменту изначальной церкви конца прошлого тысячелетия. Вторая, как оказалось, описывала местоположение конкретного каменного сооружения на полу, изначально обозначенного как некое захоронение. Рядом находился оттиск на тонкой бумаге, открывающий дату – «AD 976»[6], – и лаконичный крест, за которым различалось какое-то орнаментальное изображение. По бокам от вертикальной планки креста я различил два глаза, а горизонтальная перекрещивала грозный зев, как будто бы сам крест покоился на лице, что находилось под ним. Череп обрамляли ниспадающие волосы, а глаза были гневно расширены. Назвать это лицо человеческим было нельзя. Оно напоминало скорее горгулью, только проказливость в чертах отсутствовала, замененная беспросветной злобой.

Я обратился к третьей части кропотливого труда мистера Фелла. С этим разделом ему, судя по всему, пришлось тяжелее всего. Тут и там в переводе виднелись пробелы или значились слова с вопросительными знаками, но те места, в которых переводчик был уверен, были подчеркнуты. Среди них значились слова «entombed» и «malefic»[7]. Но одно из них в тексте попадалось наиболее часто, и его мистер Фелл в своем переводе акцентировал особо.

Слово это было «dаетоn». Свою сумку я оставил во второй, незахламленной комнате, вернулся туда и поглядел в окно. Оно выходило на часовню, и там виднелся свет, неяркий и мутноватый. Какое-то время я смотрел, как он помаргивает, после чего спустился вниз и, вспомнив, что мистер Фелл возымел привычку запираться в церкви, поискал и нашел в небольшой кладовке пыльную связку ключей. Держа их в руке, с вешалки рядом с дверью я снял зонтик и, вооруженный всем этим, направил свои стопы к дому Божьему.

Передний вход оказался заперт, и через щель в притолоке было видно, что изнутри задвинут засов. Тогда я громко постучал и позвал мистера Фелла по имени, но мне никто не ответил. Я направился к задней стороне церкви, и тут возле восточной стены, только низко, как будто б даже из-под земли, до моего слуха донесся тихий шум. Это был определенно звук копания – неторопливого, дюйм за дюймом. Вместе с тем, вслушиваясь, я не мог уловить использование каких-либо орудий, словно бы работа осуществлялась руками. Ускорив шаг, я подошел к задней двери и стал подбирать к скважине нужный ключ, пока замок наконец не щелкнул и я не оказался в алькове часовни с резными головами на карнизах. Пока я там стоял, до моих ушей снова донеслись звуки копающей лопаты.

– Мистер Фелл? – подал я голос и удивился тому, что мой голос застрял в глотке, так что наружу вышел какой-то нелепый кряк. Я попробовал снова, на этот раз громче:

– Мистер Фелл!

Шум внизу прекратился. Я с трудом сглотнул и двинулся в сторону висящего на крюке фонаря, и шороху моих шагов по каменному полу вторило тихое эхо. Влага на моем языке имела солоноватый привкус крови.

Первое, что я увидел, это дыра в полу, возле которой стоял еще один фонарь, почти уже без масла, так что помаргивающий фитиль в нем едва светил. Ряд крупных камней сверху были сняты и помещены к стене, оставляя брешь, достаточную для того, чтобы протиснуться одному человеку. Я обнаружил, что один из камней – это прототип того оттиска у мистера Фелла на столе. Камень хотя и был истерт, лицо за крестом различалось вполне ясно, и то, что я принимал за ниспадающие волосы, оказалось изображением языков огня и дыма, так что крест как бы выжигал на этом существе клеймо.

Жерло дыры было темным и полого сходило вниз, и мне показалось, что там внизу я различаю еще один источник света. Я собирался снова окликнуть священника по имени, но тут копание возобновилось, на этот раз с большей интенсивностью, и от этого звука я испуганно отпрянул назад.

Масляный фонарь на полу был уже на полном издыхании. Я снял тот, что висел на крюке, и опустился возле бреши на колени. Снизу до меня донесся запах: нестойкая, но вполне очевидная вонь гниющего мяса. Из кармана я вынул носовой платок и прижал его к носу и рту. Затем я сел на закраину дыры и стал плавно спускаться.

Брешь была узкой и покатой; на протяжении нескольких футов я чувствовал, что скольжу по камню и притоптанному грунту, фонарь держа перед собой, чтобы он случайно не задел свода. Мелькнуло опасение, что я сорвусь в какой-нибудь неведомый провал, где только тьма, и безудержно полечу вниз, вниз, где кану без следа. Однако я приземлился на прочные камни и оказался в низком туннеле высотой от силы фута четыре, который шел вперед и заворачивал вправо. За мной была лишь голая стена.

В подземелье стоял промозглый холод. Теперь копающие звуки были сильней и явственней, то же самое можно было сказать и о запахе экскрементов. Держа фонарь перед собой, я согбенно продвигался вдоль каменной кладки туннеля, повторяя его уклон вниз, все время вниз. Там, где старые крепи подгнили, кто-то (по всей видимости, мистер Фелл) их подновил, вбив новые балки для поддержки свода.

Одна из скреп привлекла мое внимание особо: она была крупнее остальных и покрыта резьбой в виде перевитых змей, а наверху ее было лицо зверя с угрожающе загнутыми клыками по бокам оскаленной пасти и глазами, скрытыми под складкой низкого насупленного лба. Это лицо имело сходство с тем, что изображено на камне, но сохранилось гораздо лучше и было лучше проработано (на первом я клыков не замечал). По обе стороны этой подпорки змеились толстые веревки, продетые в пару железных колец, вбитых в камень кладки. Веревки были новые, кольца старые. Возникало ощущение, что если за эти вервии потянуть, то камни обрушатся, а с ними и вся эта подобная арке скрепа.

Для чего же создавался этот подземный ход и зачем кто-то озаботился предосторожностью создать ухищрение, способное при необходимости уничтожить все подземелье?

Звук все близился, а в подземелье становилось все холоднее. Он успел сузиться и стал гораздо трудней для преодоления, однако я все поспешал вперед, подгоняемый каким-то болезненным любопытством. Я согнулся чуть ли не вдвое, а смрад стал поистине несносным; так я добрался до угла, где моя нога уткнулась во что-то мягкое. Я глянул вниз и невольно застонал. У моих ног лежал человек; рот его был искривленным, а лицо мертвенно бледным. Побелевшие невидящие глаза распахнуты, а в уголках их под каким-то ужасным давлением выступила кровь. Руки были чуть приподняты, словно отторгая нечто, находящееся впереди. Грязное монашеское одеяние изорвалось в лохмотья, но у меня не было сомнения, что это тело почившего мистера Фелла.

Когда я поднял глаза, то увидел: то, что я поначалу принял просто за глухую стену, имело посередине разлом величины достаточной, чтобы в него протиснулась человеческая голова. Из-за той стены как раз и доносился звук копки, и я понял, что́ именно я все это время слышал.

Это не мистер Фелл рыл вглубь, а нечто иное – снизу.

Я поднял фонарь и оглядел разлом. Поначалу я ничего не заметил: стена была такая толстая, что свет в прободение едва ли проникал. Я подвел фонарь ближе, и случайный отблеск от него выявил пару глаз – угольно-черных, как будто зрачки со временем разрослись на весь белок, отчаянно изыскивая свет в этом темном месте. Мелькнула желтая кость – наружу показались те огромные клыки, а вслед за ними вышло шипение, как будто кто-то накачивал мехи.

Затем образ исчез, а спустя секунду существо сотрясло ударом стену с противоположной стороны. Кажется, оно надсадно рыкнуло от усилия и, немного отдалившись, снова грянулось о барьер. Со свода на меня полетела пыль, и было слышно, как отдельные камни в стене стронулись с места.

Из дыры разлома выпростался коготь – точнее, лапа с когтями. Пальцы ее были невиданной длины, с пятью или шестью суставами. На концах торчали изогнутые, покрытые грязью ногти. Костистые сгибы покрывала серая чешуйчатая кожа, а из трещин в ней высовывались густые волосяные пучки. Оно тянулось ко мне, это создание; в нем чувствовались запредельная ярость, неутолимая злоба, палящий в своей отчаянности ум и полное, кромешное одиночество. Здесь, в темноте и заточении, оно пробыло долго, незапамятно долго, пока мистер Фелл не начал свой перевод и искание, сдвинув камень с того места, откуда он пал, убрав обломки и восстановив скрепы на своем продвижении к разгадке тайны этого места.

Пальцы втянулись, и зверь вновь грянулся о стену. Вокруг дыры разлома возникла паутина трещин. Я попятился и отходил спиной вперед, пока ход не расширился настолько, что появилась возможность перейти на бег. И тут я за что-то зацепился. На секунду меня прошил ужас, что я теперь в ловушке и не смогу двинуться ни назад, ни вперед. Где-то сзади зверь катал в горле рык, и в промежутке между его взвываниями мне казалось, что я различаю слова, хотя и на неведомом мне языке. Отчаянным усилием, из-за которого я оторвал себе рукав пальто и поранил руку, я высвободился и побежал. Слышно было, как сзади упал камень, и стало ясно, что зверь близок к тому, чтобы вырваться на волю. Через считаные секунды мои страхи оправдались: я различил клацанье когтистых лап по камням; он преследовал меня, прорываясь по узкому подземному ходу. Я пребывал в таком ужасе, что на бегу разом кричал и творил молитвы. Ногам моим мешала теснота узкого кривящегося пространства. Чувствовалось, что тварь сзади близится; я, можно сказать, чуял ее дыхание на своей шее. Я вскрикнул и одновременно подумал, не попробовать ли мне защищаться фонарем, но холодом окатила мысль, что я окажусь заперт в темноте с тем зверем, и я продолжал бежать без оглядки, раздирая кожу о камни и дважды по дороге запнувшись; так я добежал до той резной опоры, где у меня хватило смелости обернуться к той твари лицом. Слух тиранил звук клацающих по камням когтей; чудище набирало ход, и я, ощупью ухватившись за веревки, дернул их на себя.

Ничего не произошло. Слышно было, как с ржавым визгом вылетели железные кольца, но только и всего. Из-за края туннеля высунулась когтистая лапа, скребя по камню… Все, вот она, моя погибель.

И вот когда я уже зажмурился, откуда-то сверху послышался гулкий гром, от которого я инстинктивно отпрянул. Туннель, по которому подступал зверь, содрогнулся, и к моим ногам посыпался град камней. Послышался чудовищный рев, но даже он оказался заглушен рухнувшим потолком. Но сквозь этот обвальный грохот слух мой по-прежнему различал вой ярости и отчаяния, отдаляющийся по мере того, как зверь отступал все дальше и дальше, избегая оказаться погребенным под тоннами камней, песка и мусора.

Я же продолжал бежать, пока наконец не вытянул себя на локтях наверх, в благословенную тишь часовни, и лишь пыль изрыгалась из дыры, а каменный грохот, казалось, не прекратится никогда.

***

Свой приход с окормлением я получил – небольшую старую церковку. Неподалеку от нее земля загадочно просела, и посетители иногда останавливаются и озадаченно смотрят на этот необъяснимый и при этом столь недавний феномен. Некоторое повреждение пола в часовне устранено, а там, где начал свои раскопки мистер Фелл, уложен новый, более массивный камень. Теперь это его надгробие. Прихожан у меня немного, не так много и обязанностей. Я читаю. Пишу. Совершаю долгие прогулки по берегу моря. Иногда меня одолевают раздумья о том, как великая страсть к доказательству существования Божия подвигла мистера Фелла начать те раскопки. Возможно, хотя бы то, что он отыскал его противоположность, заставило его в последний момент изгнать жившие в нем сомнения. Я ставлю за него свечи, молюсь за его душу.

Манускрипты у меня изъяты и теперь, я подозреваю, упокоились в сейфе у епископа или же сданы на попечение его церковному начальству. Возможно и такое, что их пепел упокоился в его камине, а он паучьими пальцами набивает табак в свою трубочку и раскуривает ее в сумраке своей библиотеки. Как они обнаружились и каким образом оказались в распоряжении мистера Фелла, остается загадкой. Происхождение их неясно, а изъятие меня не трогает. Та пожелтелая бумага мне не нужна, поскольку вызывает память о существе. Она остается со мной, и ее не изжить.

Но порою, когда я в одиночестве нахожусь в церкви ночью, мне кажется, что я слышу, как оно копает там внизу – терпеливо и кропотливо, камешек за камешком, в бесконечно медленном темпе, но вполне результативно.

Ждать оно умеет. В конце концов, у него в распоряжении вечность.

Ольховый Король

Как мне начать эту историю? Можно: «Однажды…» – но нет, не подойдет. Такой зачин делает любую историю давней и отдаленной, а моя не такая.

Совсем не такая. А потому лучше начать так, как я ее помню. Это, если на то пошло, моя история – я рассказываю, я и пережил. Я нынче старый, но ума пока не растерял. Я все так же запираю двери на засовы, а на ночь закрываю и окна. По-прежнему осматриваю все тени на сон грядущий, а собак выпускаю вольно гулять по дому, чтобы, если что, унюхали его, если он явится снова, и я буду к нему готов. Стены у нас из камня, а факелы горят наготове. Ножи всегда под рукой, хотя более всего он страшится именно огня.

Из моего дома он не возьмет никого. Не похитит дитя из-под моей кровли.

Однако отец мой был более беспечен. Старые сказки он знал и рассказывал их мне, когда я был мальчишкой: сказки про Песочного Человека, который вырывает глаза у маленьких мальчиков, если те не спят; про Бабу Ягу – старуху ведьму, что летает в ступе и катается на ребячьих косточках; про Сциллу – чудовище морское, что утаскивает моряков в пучину и сжирает, но аппетит ее неутолим.

А вот об Ольховом Короле он не рассказывал никогда. Единственно, что он мне говорил, – это что нельзя ходить одному в лес или оставаться на улице с наступлением темноты. Там всякая, говорил, собирается всячина – и волки, а бывает, и кое-что похуже волков.

Есть миф, а есть реальность; одно мы рассказываем, а другое скрываем.

Мы создаем чудовищ и надеемся, что уроки, облеченные в истории, пригодятся, выручая нас в столкновении с ужасом жизни. Мы даем ложные имена своим страхам и молим, чтобы нам в жизни не встретилось ничего хуже того, что мы сами сотворили.

Мы лжем нашим детям, чтобы уберечь их, и ложью своей предаем их самым страшным из напастей и лишений.

***

Семья наша жила в небольшом доме рядом с кромкой леса на северной оконечности деревушки. Ночами луна обливала деревья серебром, разверзая волшебные синеватые бездны, и туманно-золотистые столпы сияли вдали, как призрачное нагромождение церквей. За лесом тянулись горы, и большие города, и озера широкие, как моря, так что с одного берега не видать другого. В детском своем уме я представлял, как проникаю через барьер лесов и попадаю в огромное королевство, которое они скрывают от меня. А в другой раз деревья сулили мне защиту от мира взрослых – кокон из древесины и листьев, где можно спрятаться, ибо такова для ребенка притягательность затемненных мест.

Поздней ночью я, бывало, сиживал у окна моей спальни и слушал звуки леса. Я научился различать уханье сов, невесомый взмыв крыльев летучих мышей, боязливое снование мелких зверушек, торопливо кормящихся в траве, постоянно начеку, как бы их самих никто не сцапал. Все эти элементы были мне знакомы, и они меня убаюкивали, провожая в сон. Таков был мой мир, и до некоторых пор в нем не было для меня ничего непостижимого.

Тем не менее я припоминаю одну ночь, когда все вокруг казалось тихим и спокойным, и вдруг оказалось, что все живое в темноте под окном вмиг затаило дыхание, и, вслушиваясь, я ощутил нечто пробирающееся через сознание леса, через его зеленую душу, в хищном поиске добычи. Подрагивающим голосом завыл волк, и я ощутил страх в его вое. Через секунду-другую вой превратился в стенание, взрастающее по громкости, пока не переросло уже в подобие вопля, а затем бесследно оборвалось.

И ветер колыхнул занавески, словно лес наконец издал вздох облегчения.

***

Мы жили вроде как на краю мира, в извечном сознании, что за нами расстилается один лишь лесной простор. Во время игр на школьном дворе наши крики на мгновение зависали в воздухе и как будто всасывались линией деревьев, а наши детские голоса бродили затерянные среди стволов, прежде чем наконец истаять без следа. И вот за этой древесной линией дожидалось существо, ждало и впитывало наши голоса из воздуха словно рука, хватающая с дерева яблоко; хватало и поглощало нас в своем уме.

В тот день земля была слегка припорошена снегом – я еще не видел, чтобы он выпадал так рано. Мы играли в поле возле церкви; гоняли красный мяч, который на белизне раннего снега смотрелся сгустком крови. Неожиданно ожил порыв ветра – там, где его до этого совершенно не было. Он понес наш мяч, пока тот не закатился в молодой ольховник, стоящий не столь далеко за кромкой леса. Я, ни о чем не думая, за ним побежал.

Стоило мне миновать первые высоченные пихты, оторачивающие лес с краю, как воздух сделался холоднее, а голоса моих товарищей перестали быть слышны. Темные наросты и трутовики свисали с затененных сторон деревьев, низко над землей. И у основания одного из стволов я увидел мертвую птицу, как бы провалившуюся саму в себя возле семейства грибов, застывших над нею желтым глянцевитым навесом. На клюве у нее была кровь, а глаза плотно закрыты, как будто птица навеки ушла в воспоминание о своей последней боли.

Я углубился в лес, и неровная цепочка следов за моей спиной смотрелась невидимой стайкой потерянных душ. Раздвинув ольховые ветви, я потянулся за мячом, и в этот момент ветер заговорил со мной. Он прошелестел:

– Мальчик. Подойди ко мне, мальчик.

Я огляделся, однако поблизости никого не было. И тут голос донесся снова, теперь ближе, а в тенях впереди меня пошевелилась фигура. Вначале я подумал, что это древесный сук, настолько тонкой и темной она была. Силуэт был обернут серым, как будто какие-нибудь пауки обмотали его толстым мотком пряжи. Но вот сук вытянулся, а ветки на нем согнулись корявыми пальцами и поманили к себе. От него исходили волны странного вожделения. Они омывали меня словно прилив нечистого моря, оставляя загрязненным и сальным.

– Мальчик. Прелестный, нежный мальчик. Подойди же скорей, обними меня.

Я схватил мяч и попятился, но нога моя зацепилась за изогнутые корневища, укрытые снегом. Я завалился на спину, и тут моего лица коснулась легкая нить – прядка от паутины, прочная и клейкая, которая прилипла мне к волосам, а когда я попытался ее отбросить, она обвилась вокруг пальцев. Затем на меня упала еще одна, а за ней еще, уже тяжелее, как ячеи рыбацкой сети. Мутноватый свет поплыл меж деревьев, и взору открылось сонмище этих текучих волокон. Из затенения, где ждала серая тень, плыли прядь за прядью, так что фигура как будто растворялась, стремясь облечь меня. Я завозился и открыл рот, чтобы крикнуть, но нити теперь падали густо, опускаясь мне на язык и опутывая его так, что я не мог вытеснить ни слова. Между тем та тень подступала, и о ее приближении возвещали серебристые тенета, стягивающие меня при каждом моем движении.

Изо всех своих сил я толкнулся с земли, и тенета, волочась и цепляясь за корни, стали рваться, нехотя выпуская меня из своей хватки. Ветви царапали мне лицо, снег набивался в ботинки, а сам я что есть сил продирался сквозь деревья, не выпуская при этом мяч. И когда я вырывался, тот голос-шелест послышался снова:

– Мальчик, прелестный мальчик.

И я понял: оно желает меня и не успокоится, пока не изъелозит меня, алчно смакуя, своими губами.

***

Той ночью я не спал. Из памяти не шли тенета и тот голос из сумрака леса, и глаза мои отказывались смыкаться. Я ворочался с боку на бок, но заснуть никак не мог. Несмотря на холод снаружи, в комнате было невыносимо жарко, и я был вынужден скинуть с себя простыню и лежал на постели голый. Тем не менее сон меня все же сморил, потому что глаза мои отчего-то распахнулись, и ночной свет комнаты предстал передо мной иным, серовато-мерклым. По углам мглились тени – там, где их не должно было быть. Они двигались и легонько колыхались, хотя деревья снаружи стыли в своем зимнем сне, а занавески на окне висели неподвижно.

И тут я услышал его: тихий, как ночной шорох, голос, шуршащий подобно палой листве.

– Мальчик…

Я рывком поднял голову, и мои руки потянулись к простыне, чтобы прикрыться, но ее там не оказалось. Оглядевшись, я увидел, что она валяется под окном. Чего быть не могло: при всех своих ерзаньях я не мог закинуть ее так далеко.

– Мальчик. Подойди ко мне, мальчик.

В том углу, мне казалось, вырастал он. Вначале почти бесформенный, как старое истлевающее одеяло, на котором колыхались волоконца паутины. Лунный свет высвечивал складки увядшей морщинистой кожи, древней корой лохматящейся на тонких, как ветки, руках. По этим конечностям ветвился плющ и обвивал корявые пальцы, которые сейчас манили меня из тени. Там, где должно было находиться лицо, виднелись лишь мертвые листья во тьме (исключение составлял рот, где блестели мелкие белые зубы).

– Подойди же ко мне, мальчик, – повторило оно. – Дай я обниму тебя.

– Нет. – Я испуганно поджал ноги, стараясь как можно сильнее ужаться. – Нет, уходи.

На конце пальцев мелькнул небольшой овал. Это было зеркало с ажурной оправой в виде преследующих друг друга драконов.

– Глянь, мальчик: у меня тебе есть подарок, если ты позволишь мне тебя обнять.

Зеркало было повернуто ко мне, и на мгновение я увидел собственное лицо, отраженное на его поверхности. В этот трепетный миг я был не единственным, кто мелькнул в ярком овале зеркала. Вкруг меня теснились личики – десятки, сотни, тысячи их, целый сонм потерянных. Кулачонки били по стеклу, словно в мучительной надежде прорваться на ту сторону. И среди них я углядел свое собственное лицо с испуганно расширенными глазами и понял, как все может обернуться.

– Пожалуйста, уйди.

Я силился не кричать, но щеки мои горели, а взор затуманился. Нежить зашипела, и я впервые уловил запах – густую вонь листвы, гниющей в илистой застойной жиже. Одновременно я уловил и запах посвежее, вкрадчиво проползший через смрад разложения, как змея через подлесок.

Запах ольхи.

Сучковатая рука снова колыхнулась, и теперь на конце ее пальцев танцевала кукла: ребеночек, филигранно вырезанный и поразительно похожий на настоящего – ни дать ни взять человечек, гомункул в лучах лунного света. Он подергивался и плясал в такт движению пальцев, и вместе с тем я не видел ниток, управляющих его движениями, а когда пригляделся внимательней, то и шарниров на коленах и локтях. Рука нежити вытянулась, придвигая куколку ко мне, и я не смог сдержать испуганного аха, когда мне стали ясны подлинные размеры марионетки.

Ибо это была не кукла, не игрушка в привычном смысле. Это было человеческое дитя, крохотное и безукоризненно сложенное, с округлыми немигающими глазами и темными взъерошенными волосиками. Нежить ухватила его за череп, сдавив, на что дитя протестующе вскинуло ручками и ножками. Рот у него был открыт, но не издавал ни звука, и слезинки не текли из глаз. Похоже, он был мертв, и вместе с тем как-то неправдоподобно жив.

– Прелестная игрушка, – прошелестела нежить, – для прелестного мальчика.

Тут я попытался вскрикнуть, но язык мой будто схватили пальцы. Я буквально ощущал их вкус у себя во рту, и впервые в жизни я понял, что значит сделаться мертвым – из-за ощутимого привкуса смерти у этого существа на коже.

Рука неуловимо шевельнулась, и ребенок исчез.

– Мальчик, ты слышал про меня?

Я покачал головой. А может, это сон? Ведь только во сне человек не способен, не в силах кричать. И только во сне простыня может вдруг улетучиваться.

Лишь во сне существо, пахнущее листвой и стоялой водой, может держать перед вами неживого ребенка и при этом заставлять его пускаться в пляс.

– Я Ольховый Король. Я был всегда и всегда буду. Я Ольховый Король и беру все, что пожелаю. Не откажешь же ты мне в моем желании? Пойдем со мной, и я одарю тебя сокровищами и игрушками. Я буду угощать тебя сластями и называть тебя «любимым» до самой твоей смерти.

Оттуда, где должны быть глаза, выпорхнули две черные бабочки, как крохотные плакальщицы на поминальном обряде. Затем широко открылся рот, и сучковатые пальцы потянулись ко мне, а голос словно поперхнулся от безудержного желания. Ольховый Король двинулся и предстал передо мной во всем своем жутком величии. С плеч у него, стелясь по полу, свешивался плащ из человечьих кож, который вместо горностая оторачивали скальпы: желтоватые, темные, рыжие – перемешанные, как оттенки осенней листвы. Под плащом был серебряный нагрудник с тонкой резьбой, изображающей переплетение нагих тел в таком множестве, что невозможно было сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Голову венчала корона из костей, каждый зубец которой был остатком детского пальчика, обернутого золотой проволокой и загнутого слегка внутрь, как будто они манили меня пополнить их число. Однако лица под короной я так и не разглядел. Виден был лишь темный зев с белыми зубами: аппетит, как видно, нагуливал плоть.

Собрав всю свою волю, я вскочил с кровати и кинулся к двери. Сзади послышались шуршанье листьев и скрип ветвей. Я крутнул дверную ручку, но из-за моих вспотевших ладоней она сделалась скользкой и коварной. Я попытался повернуть ее раз, другой. Вонь гниющей растительность била в ноздри все сильней. Я издал что-то вроде беспомощного всхлипа, и тут ручка все-таки подалась, я выскочил в коридор, как раз когда сучья скребнули по голой спине.

Я неистово вывернулся и захлопнул за собой дверь.

***

Пожалуй, мне надо было побежать к отцу, но некий инстинкт направил меня к камину, где еще тлели малиновые уголья от угасшего огня. Из охапки дров я выхватил палку, обмотал вокруг нее тряпку и булькнул на нее масла из фонаря. Этот свой факел я сунул в очаг и держал, пока тот не вспыхнул ярким живым огнем. Я завернулся в коврик, что лежал перед камином, и, шлепая босыми ногами по холодным плитам пола, заспешил обратно к своей комнате. Секунду-другую я стоял вслушиваясь, а затем медленно отворил дверь.

В комнате было пусто. Шевелящиеся тени исходили только от пляшущего пламени. Я подобрался к углу, где еще недавно стоял Ольховый Король, но теперь там висела лишь белесая паутина с засохшими трупиками насекомых. Я обернулся на окно, но деревья там стыли в спячке. И в этот момент я дернулся от боли в спине. Я потянулся себе за спину пятерней, и кончики пальцев у меня оказались окровавлены. В кусочке зеркала, что висел у меня над умывальником, я разглядел четыре длинных пореза. Кажется, я вскрикнул, однако крик не сошел с моих губ. Вместо этого он донесся из комнаты, где спали мои отец с матерью. Я устремился туда.

В мятущемся свете факела я увидел отца у открытого окна, а мать на коленях возле перевернутой колыбельки, где ночами спал мой укутанный в одеяла младший брат. Теперь спящего младенца там не было, а в комнате висел густой глинистый запах с примесью гниющих листьев и затхлой воды.

***

Мать так и не оправилась. Она вся изошла слезами, пока не выплакала их все, а тело ее и дух предались вечной ночи. Отец мой стал старым и тихим, и печаль окутала его подобно туману. Мне не хватило сил сознаться ему, что это я отверг Ольхового Короля, и тот вместо меня забрал другого. С этой виной я стал неразлучен, а еще я поклялся, что больше Ольховый Король не получит ни одно живое существо, находящееся под моей опекой.

Вот ныне я и запираю все окна и двери, а собак на ночь отпускаю вольно бродить по дому. Комнаты моих детей никогда не запираются, чтобы я, если что, мог к ним подоспеть и днем, и ночью. И я предостерегаю их, чтобы они, если услышат постукивание ветвей об окна, сразу звали меня и ни за что, ни за что не открывали окон сами. А если увидят яркий светящийся предмет, что свисает с ветки дерева, чтобы ни за что к нему не прикасались, а шли куда шли, придерживаясь верного пути. Ну а если случится, что заслышат голос, сулящий им сласти в обмен на объятие, чтобы бежали без оглядки со всех ног.

Вечерами, при свете огня, я рассказываю им сказки про Песочного Человека, который вырывает глаза у маленьких мальчиков, если те не спят; и про Бабу Ягу – старуху ведьму, что летает в ступе и катается на ребячьих косточках; и про Сциллу – чудовище морское, что утаскивает моряков в пучину и сжирает, но аппетит ее неутолим.

А еще рассказываю про Ольхового Короля с руками из коры и плюща, голосом словно ночной воровской шорох, а также о его дарах, гибельных для неосмотрительных, и аппетитах, которые хуже всего, что только можно себе представить. Рассказываю о его желаниях, чтобы они угадывали его во всех его обличьях и были готовы, когда он придет.

Новая дочь

Сказать по правде, я не могу припомнить, когда впервые заметил перемену в ее поведении. В сущности, она развивалась, меняясь с каждым днем (во всяком случае, так казалось). Это элемент родительской сущности, который труднее всего объяснить тем, кто не имеет собственных детей: видеть, как каждый день привносит что-нибудь новое и неожиданное, являя взору новые, до этого неведомые грани их характеров. Особенно сложно бывает отцу, растящему дочь в одиночку: тут всегда остается какая-то сокрытая часть, неведомая ему. И по мере того как дочь вырастает, усиливается и ее тайна, а ему, родителю, если он стремится сохранить близость к своей некогда маленькой девочке, остается делать упор на свою любовь и воспоминания.

А может статься, я говорю всецело о себе самом, и у других нет таких дефектов восприятия. Если на то пошло, я был когда-то женат и считал, что понимаю женщину, с которой разделяю постель, но ее неудовлетворенность жизнью, которую она в себе вырастила, после долгих лет скрытого кипения вдруг выплеснулась на меня. Когда это проявилось, я был потрясен, хотя и не в такой степени, как можно было ожидать. Видимо, задним числом можно сказать, что ее недовольство передавалось мне исподволь по множеству неявных каналов, а потому я изготовил себя к принятию удара еще задолго до того, как он произошел.

Звучит, будто я выгляжу пассивным элементом во всем, что произошло, но я просто по натуре своей неагрессивный человек. Во многих делах я даже не склонен проявлять инициативу, так что когда я гляжу на путь-дорожку, что привела меня к алтарю, то понимаю, что это как раз жена, а не я, занималась всей предсвадебной беготней. Тем не менее за своих детей я изготовился бороться, хотя мои адвокаты, а также инстинкты внушали, что суды редко когда решают подобные дела в пользу отцов. Но тут, к моему удивлению, жена решила, что дети – непомерная ноша, от которой ей хотелось бы отрешиться, по крайней мере на время. Они тогда были еще малы – Сэму всего год, Луизе шесть, и моя благоверная сочла, что у нее не будет таких преимуществ в осуществлении возможностей, которые она рассчитывала реализовать в свете, если у нее будет двое детей на руках. Она оставила их мне, и на этом все. Пару раз в году она им звонит и видится, когда ей случается проезжать по стране. Иногда она поговаривает, что, пожалуй, при случае заберет их к себе, только случай этот все не подворачивается и вряд ли, по всей видимости, подвернется. Она это знает. К тому же дети устроены, и в жизни у них все хорошо. Словом, у них есть (или было) счастье.

Сэм кроток и покладист, любит находиться вблизи меня. Луиза – натура более независимая. Она пытлива и уже пробует на прочность налагаемые на нее ограничения – черта характера, которая по мере приближения к подростковому возрасту становится все более выраженной. Так что вполне могло статься, что она уже сделалась чем-то другим, еще даже до того, как мы сняли себе на лето дом. Не знаю. Сказать наверняка могу одно: однажды ночью, проснувшись, я застал ее стоящей возле моей кровати, где рядом со мной спал мой сын. Я спросил мою дочку (или то, что ею некогда было):

– Луиза, в чем дело?

И она ответила:

– Я не Луиза. Я твоя новая дочь.

***

Но я, кажется, забегаю вперед. Надо пояснить, что этому заявлению предшествовало несколько весьма бурных месяцев. Дело в том, что мы переехали, променяв наш городской уклад на более, как мы рассчитывали, безмятежную сельскую жизнь. Наш дом я продал за сумму, которую постесняюсь озвучить, и купил старый дом приходского священника с пятью акрами земли в предместье городка Мерридаун. Участок был симпатичный, да к тому же достался по абсурдно низкой цене, оставляя мне существенный приварок на обустройство нашего комфорта и образование детей. Луиза и Сэм в любом случае должны были сменить свою школьную ступень, так что их друзья тоже разъезжались. Против переезда никто не возражал, и даже моя бывшая после всенепременного ворчания не стала чинить официальных препон. К тому же я сказал детям, что ничего не делается на века: ну переберемся, обоснуемся на новом месте, поживем, а если к концу испытательного срока не будем довольны, то нам ничего не мешает вернуться в город.

В доме было пять спален, четыре из которых весьма внушительного размера, так что дети смогли заполучить себе свободное пространство, которого до этого в городе мы были лишены. Две остались не заняты, ну а я облюбовал себе третью от задней части дома. Вдобавок здесь были просторная кухня с видом на внутренний сад, столовая, кабинет, который я благополучно прибрал к рукам, а также просторная жилая зона с рядами книжных полок. Справа от дома располагались старые конюшни. Какое-то время они уже стояли бесхозные, но в них до сих пор припахивало сеном и лошадьми. Были они неприютными и сырыми, и дети после беглого осмотра решили, что они сгодятся им под игры.

Как выяснилось, дом священника уже довольно давно был выставлен на торги, но я об этом узнал лишь спустя несколько месяцев после покупки. Видимо, священникам здесь было туговато сводить концы с концами, а деревенская паства больше тяготела к церковникам из более крупного Грэйвингтона, куда и ездила на службы в старую часовню.

С кончиной последнего клирика в этом доме какое-то время жила художница, иллюстратор детских рассказов, но надолго она здесь не задержалась, а смерть ее впоследствии нашла при пожаре дома где-то на севере. Я подозреваю, при такого рода работе она просто умучилась платить аренду за жилье. Однажды я случайно набрел на папку с ее творениями, присыпанную хламом и сохлыми ветками на задах дома. Похоже, кто-то пробовал эту кучу подпалить, но ее то ли не взял огонь, то ли окатил дождь: папка отсырела, и тушь на многих рисунках расползлась. Тем не менее уцелевшего материала хватало, чтобы уяснить: истинное призвание той художницы шло несколько вразрез с детской тематикой. Иллюстрации все как одна вызывали ощущение потаенной жути, а главенствовали на них эдакие полулюди с оплывшими чертами, хищными щелками глаз, необычайно широкими ноздрями и отверстыми зевами, словно в своем выживании они опирались в основном на запах и на вкус. У некоторых из жилистых узлов на спинах торчали длинные кожистые крылья, мембраны которых были изъязвлены и изорваны, как у мертвых стрекоз, истлевающих в паучьих тенетах. Ни один из тех рисунков я не сохранил из опасения, как бы эти образины не потревожили детей (которые по любопытству своему доискиваются до всего припрятанного), просто добавил к кучу керосину, чтобы на этот раз она точно сгорела дотла.

В строительном плане никаких нареканий к приходскому дому не было, а новая краска, обои и предметы интерьера быстро заменили прежние темные тона и мрачные драпировки – наш дом словно задышал летом, заметно расцветив окружающую обстановку. По периметру внутреннего сада росли яблони, а дальше открывался покатый простор сочно-зеленых полей с вкраплениями деревьев. Земля была хороша, но никто из селян почему-то не спешил воспользоваться правами выпаса для своего скота, хотя я не раз предлагал их на вполне выгодных условиях. Возможно, причиной их неохоты был округлый холм на третьем поле, равноудаленный от нашего дома и от речки. В окружности он составлял примерно двадцать футов – и шесть с небольшим в высоту. Причина его возникновения была неясна: кто-то в деревне звал его «крепостью эльфов» – иначе говоря, бывшей обителью некоего древнего, мифического народа. Другие утверждали, что это курган, хотя в местных историографических хрониках он таковым не значился, да и неизвестно было, кто или что под ним погребено. Луизе нравилось считать, что на нашей земле стоит крепость эльфов, и она к ней, можно сказать, пристрастилась. Честно говоря, полюбилась эта мысль и мне: согласитесь, куда приятней засыпать с мыслью о маленьких прелестных человечках, чем о нагромождении древних костей, медленно каменеющих под слоем дернины, травы и лютиков. Сэм, напротив, того холма избегал, предпочитая, чтобы мы шли кружным путем по окрестным полям, а не вблизи. Стоит ли говорить, что его более рисковая сестренка всегда предпочитала прямой маршрут, частенько отрываясь от нас, чтобы затем помахать нам рукой с самого верха.

Сэм перед неугомонностью своей старшей сестры всегда слегка благоговел, а Луиза, в свою очередь, опекала своего братишку, в то же время подбивая на то, чтобы тот держался не как маленький мальчик, а уже как мужчина. В результате Сэм зачастую попадал в неловкие, комичные, а подчас и болезненные переделки, из которых его приходилось вызволять опять же сестре. Все это неизбежно заканчивалось слезливыми перепалками со взаимными упреками, после которых сестра давала ему передышку от своей неистощимой шкодливости, но затем снова брала его в оборот. И постоянно в ее подначках было что-нибудь новое, какой-нибудь яркий всплеск ее темперамента, служащий для него соблазном. Опять-таки, возможно, именно поэтому мне не удавалось уличать в Луизе перемены, так как происходили они на пиках постоянных перепадов ее настроения и увлечений.

Да, теперь, вникая в этот вопрос несколько глубже, я припоминаю случай, что произошел недели через две после нашего заселения в новый дом. Помнится, я проснулся от гуляющего по дому прохладного ветра, которому вторило постукивание оконной рамы. Я вылез из кровати и пошел на этот звук, который привел меня в спальню дочери. Она стояла у окна, вытянув руки к подоконнику.

– Луиза, что ты здесь делаешь? – окликнул я.

Она быстро обернулась и затворила за собой раму.

– Мне показалось, кто-то меня зовет, – сказала она.

– Кто может тебя звать? – не понял я.

– Люди из крепости, – ответила она.

Говоря это, Луиза улыбалась, так что я принял ее слова за шутку, хотя от меня не укрылось, что, отходя к кровати, она от меня что-то утаивает. Я подошел к окну и выглянул наружу, но там кроме темноты ничего не было. Между тем на подоконнике, рядом со шпингалетом, я подглядел какие-то кусочки, похожие на разрисованное дерево, но тут случайный порыв ветра подхватил их и унес в ночь.

Я воротился к Луизе. Она заснула почти мгновенно, как будто утомленная своими усилиями; ее руки были скрыты одеялом. В волосах у нее застрял листок, вероятно, занесенный ветром из окна, и я бережно его убрал, волосы отведя назад, чтобы не щекотали лицо дочки во сне. В эту секунду мои пальцы коснулись чего-то шероховатого возле ее плеча. Осторожным движением я приподнял одеяло. Ее кукла Молли, неразлучная спутница в постели, отсутствовала. На ее месте лежало грубое чучелко из соломы и веток. По виду оно напоминало человека, только с непомерно длинными руками и туловищем, раздутым, как горшок. Из головы торчали шесть чумазых веревочек-волосин. Круглая дырка изображала рот, два пустых овала – глаза. На спине четыре листа одуванчика – по всей видимости, грубая имитация крыльев.

Во впадине раздутого живота я заметил шевеление. Приглядевшись, под сплетением веток и соломы я различил крупного паука. Оказаться внутри случайно он не мог: фигурка была сплетена достаточно туго. То есть тот, кто создал эту поделку, намеренно поместил членистоногое внутрь. Сейчас паук искал зазоры, чтобы выбраться из своей темницы. Когда я вынимал фигурку из сонного объятия дочки, он как будто вздрогнул и застыл шариком, подтянув к брюшку ноги, – притворился мертвым. Эту примитивную куклу я из дочериной спальни перенес к себе в кабинет и поместил на полку, после чего отправился спать. Когда наутро я зашел осмотреть ее повнимательней, она валялась, разъятая на бесформенные куски. Сухим увядшим шариком оказался и паук, еще накануне живой и подвижный.

***

Было около полудня, когда у меня наконец появилась возможность поговорить с Луизой насчет того ночного происшествия, но она решительно ничего не помнила ни о нашем ночном диалоге, ни о том, куда делась Молли, ни каким образом у нее в кровати очутилось то соломенное чучелко. На момент моего ухода моя дочь обшаривала дом в поисках своей утерянной куклы.

Погода за окном помрачнела, на небо наползли сизые тучи, предвещая дождь. Сэм дремал на диванчике, а наша домохозяйка миссис Эмуорт, женщина из местных, вполглаза за ним поглядывая, занималась глажением. Несмотря на смену погоды, я решил прогуляться, и вот я уже направлялся к круглому холму на третьем поле. Шел я не сказать чтоб без умысла. Даже под ярким солнцем вид у него был слегка мрачноватым; теперь же, под низким, пыльной тучей взбухшим небом, от него буквально веяло странной одушевленностью, словно бы некая грузная сила, копящаяся над или под ним, что-то тайно замышляла. Мне хотелось отторгнуть от себя это ощущение, но слова, произнесенные в ночи Луизой, упорно воскрешали его во мне. Ее окно выходило как раз на холм. Дом от него отделяли лишь река и пустые поля.

Я дошел до холма и медленно присел у его подножия. Приложил к склону руку, чувствуя ладонью тепло земли. Чувство настороженности как-то прошло. Более того, сменилось на противоположное: я ощутил приятную истому, веки мои стали смежаться, а окутывающая мягкая дрема приятно защекотала мне ноздри запахами разнотравья, полевых цветов и бегущей невдалеке воды. Захотелось припасть к склону, растянуться, забыть о всех своих треволнениях и ощутить кожей ласковость травы. Я, собственно, уже и начал клониться плечом к земле, когда перед мысленным взором у меня выплавился образ. Я как-то разом и увидел и ощутил кого-то, кто с быстрой плавностью всходил из-под кургана по туннелю из земли и кореньев, рассекая по пути червяков и давя насекомых. Мне представилась белесая кожа, как будто это создание незапамятно долгое время провело без света; остроконечные уши с длинными мочками; широкие уплощенные ноздри под щелями-впадинами, где когда-то, наверное, виднелись глаза, но теперь их скрывало наслоение морщинистой, пронизанной венами кожи; и наконец, плотоядный рот, растянутый в постоянном оскале, с отвислой нижней губой, обнажающей треугольник зубов, десен и слюняво трясущейся розоватой плоти. К телу жались изломанные, искалеченные крылья, иногда пробно всхлопывая и задевая тесные своды, словно в вожделении свободного полета, в коем им давно отказано.

И оно, это существо, было не одно. За ним шли другие, поднимаясь к тому месту, где клонился к земле я; их манило, притягивало мое тепло, а двигала какая-то закоренелая давняя злоба, суть которой я не мог понять. Глаза мои резко раскрылись, а ум вышел из оцепенения; я отдернул от склона руку и вскочил на ноги. Какую-то секунду я ощущал под своей ладонью призрачное волнение, как будто бы некая сила пыталась прорваться сквозь корку земли, чтобы ухватить меня и уже не отпустить.

Я выпрямился и стряхнул с рук смешанные с землей травинки. Там, куда считаные секунды назад прилегала моя ладонь, взгляд улавливал какой-то красноватый выступ. Я осмотрительно ткнул его веткой. Он в буквальном смысле выпал наружу и, отколупнув своим движением кусок дерна, скатился к моим ногам. Это оказалась отделенная от туловища голова куклы, в крашеных волосах которой копошились жирные белые черви, а в шейной впадине сновали плоские черные жуки. Более того, это была голова Молли – пропавшей куклы моей дочери. Лишь когда на меня посеялись первые капли дождя, я нашел в себе силы подобрать ее и побрести в сторону дома.

***

Позже я зашел к Луизе в комнату и попытался поговорить, но девочка пришла в испуганное возбуждение, а затем ударилась в слезы, с возрастающей силой отрицая, что сделала что-то не так; она же была неподдельно потрясена, когда я показал ей остатки ее куклы. Вероятность того, что Молли лежала потерянная под землей, повергла Луизу в такое смятение, что я был вынужден оставаться с ней, пока она наконец не забылась сном. Я своими руками запер окно спальни на замок ключиком, которым до этой поры никто еще ни разу не использовался, а сам ключик сунул в карман и с ним же лег спать, но не раньше чем удостоверился, что всякий вход в дом надежно заперт.

Той ночью разыгралась сильнейшая буря, от которой содрогались и тряслись все окна и двери. Я проснулся от плача Сэма и перенес плачущего сына к себе в кровать. Проверил Луизу – но она спала, как говорится, без задних ног, никак не реагируя на буйство стихии.

Наутро, когда я раздернул шторы, снаружи ярко светило солнце, а в саду и вокруг него не было ни намека на вчерашнюю круговерть. Мусорные корзины были укрыты своими крышками, листья и ветви на деревьях оставались не потревоженными, а цветочные горшки на наружных подоконниках не сместились с места ни на дюйм.

В деревне же никто и слыхом не слыхивал о ночной буре – там не было даже ветерка.

***

Шли дни, и лето становилось все теплее и теплее. На ночь мы укрывались лишь тонюсенькими простынями, а сами, разморенные, тягостно ворочались, пока измаянность, сжалившись, не угомоняла нас сном. Раз или два, в самые душные из ночей, я просыпался от легкого постукивания в окно соседней комнаты и, тихонько зайдя туда, заставал Луизу стоящей возле подоконника в дремотном состоянии меж сном и явью; пальцы ее вяло возились с запертым шпингалетом. Я бережно, держа в памяти все смутные наставления не будить страдающих лунатизмом, нежно препровождал ее обратно в постель. По утрам она совершенно не помнила, что могло заставить ее подняться, и ни разу больше не заговаривала о «людях из крепости».

Между тем снаружи на стекле начали появляться какие-то отметины: тоненькие параллельные царапины, словно от зубцов большой неказистой вилки, а еще от рамы отщипывались кусочки дерева. Сны мои наводняли тени летучих существ, долгое время сдерживаемые крылья которых теперь вновь были вольны взбивать темноту. Они окружали дом, пробовали на прочность окна и двери, алчно и неистово стремясь получить доступ к находящимся внутри детям.

Сэм больше не прогуливался со мной к реке. Вместо этого он предпочитал оставаться дома, все больше времени проводя у себя в комнате, где окно было зарешечено, или у меня в кабинете, где конструкция переплетов позволяла приоткрывать окно всего на дюйм в верхней части. Когда я спросил, что его беспокоит, сын уклонился от ответа на то, что вызвало перемену в его поведении, но при этом возникло ощущение, что над ним довлеет незримая угроза, запрещающая выдавать что-либо, а иначе будет худо.

И вот однажды я был вызван по неотложному делу в Лондон, где был вынужден остаться на ночь. Несмотря на неоднократные мои предупреждения насчет того, чтобы ночью все двери и окна были надежно заперты, миссис Эмуорт, согласившаяся побыть с детьми, оставила окно в Луизиной комнате слегка приоткрытым, чтобы в комнату струился воздух, давая девочке сон и упокоение.

И тогда то, что обитало внутри кургана, получило долгожданное приглашение, от которого, конечно же, не отказалось, и все непоправимо переменилось.

***

Первым насчет перемены в своей сестре меня предупредил Сэм. До этого сынишка души в ней не чаял; теперь же он держался от нее в стороне, не желая принимать участия в ее играх, а ко мне льнул сильнее прежнего. Однажды ближе к ночи, уложив его спать, я заслышал в его комнате шевеление, а попытавшись войти, встретил препятствие из стула, подушек и ящика с игрушками. На вопрос, зачем он это сделал, сынишка сначала уперся и не отвечал, надувшись и глядя себе под ноги. Но уже скоро губы его затряслись, брызнули слезы, и мальчик признался мне, что боится.

– Но чего, чего ты боишься? – стал ласково дознаваться я.

– Луизу, – ответил он нехотя.

– Но почему Луизу, Сэм? Ведь она твоя сестра. Луиза любит тебя. Она пальцем тебя не тронет, да еще и заступится, если надо.

– Она хочет, чтобы я вышел и играл с ней там, – мотнул Сэм головой в сторону окна.

– Но ведь тебе нравится с ней играть, – заметил я, вдруг осознавая, что если раньше это действительно было так, то теперь уже вряд ли.

– Ночью, – пролепетал Сэм. – Она хочет, чтобы я вышел и играл с ней ночью. В темноте. В крепости, – добавил он, и тут его голос сорвался безутешным рыданием.

Однако когда я стал расспрашивать Луизу о причине страхов ее братишки, та лишь ответила, что он дурак и врун и она вообще играть с ним больше не желает. Я не отступался, и тогда она взялась играть в молчанку. В этой игре она взяла верх, а я, махнув рукой, вышел из ее комнаты усталый и разбитый. Шли дни, и, глядя на Луизу, я теперь со смутной тревогой подмечал в ней недобрую осторожность. Девочка сделалась хмурой и замкнутой. Говорила все меньше и меньше, на глазах теряла аппетит. Если ела, то на тарелке съедала только мясное, а овощи отодвигала в сторону. Если ее приходилось одергивать, то она просто погружалась в молчание. Вместе с тем наказывать ее было в общем-то не за что, хотя в целом ее поведение не вызывало у меня ничего, кроме глухой досады.

И вот однажды я застиг Луизу за тем, что она в комнате Сэма изучала решетку, страхующую мальчонку, пока тот не подрастет. Сейчас она ногтем колупала на ней замок. Впервые я потерял терпение и потребовал ответить, что все это значит. Луиза не ответила и попыталась прошмыгнуть мимо, но я схватил ее за плечи и, встряхнув, потребовал ответа. Вся эта перемена в облике так меня злила, что я в эту секунду готов был ее ударить, но тут, глянув ей в глаза, различил, как в их глубине мелькнуло что-то огнисто-красное – словно факел, вспыхнувший вдруг в темной глубине расселины. Заметил я и то (или же это только показалось) что ее глаза стали чуть у́же, чем прежде, а уголки их слегка скосились наверх.

– Не трогай меня, – шепнула она противным, жестким тембром. – Не смей меня больше трогать, не то пожалеешь.

На этом она вырвалась у меня из рук и выбежала из комнаты.

Той ночью я лежал и думал об огне, пожаре и вновь вспомнил об обугленных с углов рисунках моей предшественницы. Мне подумалось, каким образом она ушла из жизни, и на секунду я представил ее, терзаемую своим воображением и мечущую в камин изображение за изображением в тщетной надежде, что, уничтожив их, она получит хоть какое-то умиротворение.

Смерть ее объяснялась трагической случайностью, но меня на этот счет одолевало сомнение. Порою ум пылает столь неугасимо, что избавить его от страданий способен лишь один последний шаг, которого он отчаянно ищет.

***

Поведать остается лишь еще об одном нерассказанном случае (он произошел несколько позже), но именно он напугал меня сильнее, чем другие. На прошлой неделе Сэм пожаловался насчет пропажи игрушки – мишки, подаренного ему матерью на трехлетие. Мохнатый такой, с неровно сидящими глазами и в неуклюжих черных стежках там, где мех отошел и был неумело подшит отцом; тем не менее эту игрушку мальчик очень любил. Ее исчезновение обнаружилось вскоре после того, как Сэм проснулся: мишка всегда сидел рядом на прикроватном столике. Я попросил только что прибывшую миссис Эмуорт помочь с поиском, а сам пошел к Луизе спросить, не видела ли игрушку она. Луизы в комнате не оказалось, не было ее и во всем доме. Я вышел в сад, окликая ее, но лишь дойдя до дальних яблонь, я увидел Луизу вдалеке – опустившись на колени, она сидела у подножия холма.

Не знаю, какой инстинкт подсказал мне не привлекать ее внимание к моему присутствию. Тихо приближаясь с восточной стороны, я оставался под прикрытием деревьев, пока не подошел настолько, что мог различить, чем она там занимается. Правда, она уже встала, отерла руки о платье и побежала обратно к дому. Не окликая, я дождался, пока она вбежит в сад и скроется из виду, после чего сам приблизился к кургану.

Пожалуй, я уже знал, что именно найду. Там была свежевыкопанная ямка, отбросав от которой землю, я вскоре ощутил под пальцами мех. Глаза мишки пусто таращились на меня, даже когда я вытягивал его наружу. Что-то внизу треснуло, и наружу я выдернул только голову. А когда стал копать, чтобы вынуть всю игрушку, ее там уже не оказалось.

Я отошел от холма на несколько шагов, с внезапной, обновленной яркостью сознавая его странность: очерченность линий, предполагающую четкий план создания; то, как приплюснута его верхушка, словно приглашающая беспечных улечься, отдохнуть, облекшись приятной дремой его тепла; зелень его травы, настолько более сочной, чем окружающие поля, что казалась ненатуральной.

Я обернулся и на краю сада завидел фигуру в белом – ту, что некогда была моей дочерью и перестала ею быть.

***

Ну вот, теперь я собрался, да и детали почти все известны. Я снова лежу на своей кровати, а она стоит возле меня в темноте и с красноватым проблеском в глазах говорит:

– Я твоя новая дочь.

И я ей верю. Рядом со мною спит Сэм. Я укладываю его с собой каждую ночь, хотя он и спрашивает, почему я не оставляю его спать отдельно у себя в спальне, как большого. Иногда я невольно пробуждаю его из-за своих снов; снов, в которых моя истинная дочь лежит под курганом земли – живая и вместе с тем нет – в окружении призрачно-бледных сущностей, что забрали ее и теперь держат подле себя, разом любопытствуя и ненавидя, а крики ее глушатся, не проникая сквозь толщу земли. Я пробовал ее выкопать, но уже через несколько дюймов натыкался на камень. Так что то, что залегает под курганом, защищено надежно.

– Уходи, – шепчу я ей. Когда она моргает, красный отсвет словно трепещет.

– Навек ты его не убережешь, – говорит моя новая дочь.

– Ты ошибаешься, – отвечаю я ей.

– Когда-нибудь ночью ты заснешь с открытым окном или незапертой дверью, – сипловато шепчет она. – В одну из ночей тебе не хватит бдительности, и тогда у тебя появится новый сын, а у меня новый брат.

Я крепко сжимаю связку ключей. Их, нанизанных на цепочку, я ношу на шее, так что они никогда не выходят у меня из поля зрения. Уязвимы мы только ночью. Они являются лишь тогда, когда заходит солнце, и вкрадчиво пробуют защищенность нашего дома. Я уже выставил его на продажу, и скоро мы уедем. Время поджимает и их, и нас.

– Нет, – говорю я ей и смотрю, как она отступает в угол и медленно оседает на пол. Красноватые отсветы неусыпно бдят во тьме, и незримые фигуры снаружи пробуют окна, тянут на себя двери, а мой сын, мой настоящий сын, безмятежно спит рядом со мной. Он в безопасности.

Пока.

Ритуал костей

Голос директора школы звучал как трубный глас:

– А ну-ка там, Джонстон Второй, прекратить беготню. Бэйтс, в десять быть у меня в кабинете. Быть готовым объясниться, почему в два тридцать на уроке латинского в Кемптоне вы разглядывали формы красоток, уж не знаю, где вы их раздобыли. На латыни, сын мой, поскольку вы, видимо, такой знаток языка, что более не чувствуете себя обязанным его изучать. А вы, юноша, как вас там?..

– Дженкинс, ваша честь. Ученик-стипендиат.

– Ах Дженкинс, ученик-стипендиат. – Директор кивнул, как будто б все вдруг одним щелчком встало на место. – Надеюсь, вы не чувствуете себя слишком напуганным таким окружением, ученик-стипендиат Дженкинс?

– Немного, господин директор, – соврал я.

Школа Монтегю с ее панелями красного дерева, изысканными бюстами, легионами именитых мертвецов в напудренных париках, надменно взирающими со стен – премьер-министры, банкиры, промышленные магнаты, ученые, хирурги, дипломаты, военные, – было просто самым устрашающим местом, с каким мне до сих пор доводилось сталкиваться.

– Я не допущу, чтобы вас это тревожило, Дженкинс, – величаво успокоил директор.

Он поместил свою длань мне на голову и слегка взъерошил волосы, после чего тщательно отер себе руки белым носовым платком.

– Я уверен, вы внесете в школу Монтегю весьма достойный вклад. Ученики-стипендиаты во многих смыслах – источник животворной крови для нашего заведения.

***

Школа для мальчиков Монтегю насчитывала уже почти четыре столетия. Так много великих людей вошло и вышло из ее врат, что она стала эдаким микрокосмом империи, олицетворением всего, что было когда-то великого в Британии. Она возвышалась среди плавных холмов и зеленых площадок для игр, красуясь своими вычурными башнями и бастионами, словно была в состоянии постоянной готовности дать отпор широким массам завистников тем привилегиям, которые она давала. Сеть однокашников простиралась через верхние эшелоны британского общества подобно огромной невидимой паутине, позволяя лишь возлюбленным сынам школы легко ступать по нитям на пути к богатству и славе, запутывая менее достойных восхождения и вытягивая из них надежды и амбиции. Их высохшие силуэты захламляли коридоры правительственного аппарата, министерства иностранных дел и нижних эшелонов передовых учреждений страны – наглядный урок власти высокого происхождения и хороших связей.

Школу окружала массивная высокая стена, и хотя большущие железные ворота в ней оставались открыты с раннего утра до позднего вечера, мало кто без конкретного дела осмеливался выходить за ее пределы. Отношения с селянами из окрестных деревень были в лучшем случае натянутыми, так как школа – и это можно понять – вызывала острейшую неприязнь у тех, чьим детям никогда не суждено вкусить благ такого заведения (чувство усугублялось еще и пониманием жителей, что, по всей вероятности, их дети в дальнейшей жизни будут выполнять прихоти кое-кого из ее будущих выпускников, как они сами – нынешних). В связи с этим отлучки по деревням школой тщательно отслеживались, хотя старшим ученикам в силу их статуса позволялось большее, и они, находясь на более длинном поводке, во время своих похождений получали извращенное удовольствие от задирания местных лавочников, зная наперед, что как те ни презирают этих глумливых сынков богатеев, но трогать-то их не моги: всяк сверчок знай свой шесток.

И все же временами стайки местных сорванцов устраивали налеты на школьное имущество в надежде как-нибудь попортить скульптуру или поживиться яблоками и грушами из школьного сада. Если день выпадал удачный, то получалось набрести на какого-нибудь отбившегося от прикрытия своего стада школяра и от души ему навалять. Но дело это было рисковое: территорию регулярно обходили суровые привратники в небесно-синих френчах, и уж они-то от души назначали меру воздаяния тем, кто им попадался. Как минимум раз был случай, когда потенциальные налетчики нарвались на команду школьных боксеров в полном составе, и им повезло покинуть территорию на своих ногах, без медицинской помощи.

Однако школа Монтегю по-своему признавала, пусть в усеченном и бесконечно снисходительном виде, смутный долг перед теми, кто не так удачлив, как ее толстосумная элита. Каждые десять лет в Большом Зале школы устраивался стипендиальный экзамен с последующим собеседованием, чтобы установить личности тех немногих, кому повезет быть приподнятыми над жизнью, обычно обрекающей человека на разочарование и прозябание; которым вместо этого улыбнется перспектива узреть лучшее будущее (а оно, это будущее, ох в каком дефиците; и как часто от человека на протяжении всей его нескладной жизни разит полученными подаяниями, и грязь несмываемо липнет к его башмакам, оставляя позади след, чтобы богатые и привилегированные и на миг не могли его спутать с людьми своего круга).

Как и у всех престижных заведений, у школы Монтегю были свои специфические традиции и ритуалы. Свои дресс-коды, которым необходимо следовать; определенные стороны, по которым ходить, и специфические иерархии учеников и преподавателей, внешне мало связанные с возрастом или заслугами. Те, кто имел более тесные семейственные связи со школой, имели право главенства над теми, у кого они были не так развиты, а большое богатство давало свободу безнаказанно унижать и причинять боль. Были игры без правил и правила без цели.

И, наконец, были кости, и вот как раз с ними проводился страннейший из ритуалов.

***

Тем утром, вскоре после своей первой очной встречи с директором (если ее можно таковой назвать), я впервые увидел их. Их преподнесли на торжественном сборе нескольким старшеклассникам, из которых каждый выходил на сцену для вручения кости в черной бархатной коробочке. В большинстве случаев такие кости до них держали их отцы, а до них деды, и так далее на столетия назад. Когда та или иная ветвь вымирала, на ее место всегда претендовала какая-нибудь другая звучная фамилия, так что владение костями неизменно оставалось прерогативой носителей лишь голубейших из кровей. Такова была старинная традиция школы Монтегю, этот самый ритуал костей. Когда свой знак отличия получил последний из претендентов, все они повернулись лицом к нам, младшим сокурсникам, и нам было разрешено (хотя нет, указано) трижды громко их поприветствовать.

Я задался вопросом, откуда эти кости берутся, но не успел я углядеть хотя бы одну из них (новоявленные обладатели их сейчас гордо демонстрировали), как меня бесцеремонно оттолкнули, а передо мной тут же сомкнулось море из спин, отрезая малейший доступ к реликвии. Той ночью, лежа на своей кровати в дортуаре[8], я мечтательно представлял, как мой отец, выходец из благородной, но небогатой семьи, вдруг, к своему изумлению, обнаруживает, что является наследником огромного состояния, а к нему и титула, который впоследствии должен перейти его сыну, то есть мне. Буквально назавтра я продвигаюсь на самые верха и становлюсь предметом почитания для всей школы. На спортивной площадке мне просто нет равных, а мои достижения в учебе решительно посрамляют успехи всех моих сверстников. В награду, чтобы как-то возместить прежнюю несправедливость, школа отменяет ритуал подчинения более именитым семьям, и вот я выхожу на сцену и получаю заветную бархатную коробочку с одной-единственной пожелтелой костью, символ моей грядущей жизни.

Фантазия ненадолго туманит мне голову, но тут же отлетает с тугим ударом связанного в узел полотенца (кое-кто из шкод у нас так развлекается). Ага, размечтался. Стипендиатам вроде меня такие реликвии и не светят.

Но, получается, я ошибался. По-своему они предназначались для всех нас.

***

Спустя примерно неделю я стоял под дождем и наблюдал довольно заунывный матч регби, когда ко мне подошел небольшого роста мальчик, одетый несколько небрежно, с грязно-блондинистыми волосами.

– Ты, наверное, Дженкинс? – спросил он.

– А что? – отозвался я.

Я старался держаться с невозмутимой отстраненностью, но втайне был рад, что ко мне подошли. Насчет дружбы с другими учениками у меня как-то не ладилось. Если честно, то друзей не было вообще.

– А я Сметвик, тоже стипендиат. – Он улыбнулся несколько натянуто. – Прихворнул, поэтому к началу учебы припозднился. Классное место, да? Большое такое и старинное. Но все тут с тобой приветливы, даже большие парни, а их-то я побаивался больше всего.

Признаться, меня кольнула ревность. Почему это большие мальчики общаются с ним, а не со мной?

– Побаивался? – спросил я наконец. – Отчего же?

– Ну как отчего: а вдруг приставать начнут? Да еще и истории ходят.

– Истории?

– Щучий хвост, Дженкинс, ты прямо как эхо. Да, истории. Ты, должно быть, насчет некоторых из них в курсе? Например, что десять лет назад один мальчик, тоже стипендиат, умер в ходе какой-то шалости. Дело, конечно же, замяли, сказали, что он оступился и его ударил проходящий поезд. Но говорят, он умер еще до того, как поезд отошел от станции.

На лице у Сметвика застыло выражение сладкого ужаса вперемешку с очарованием. Я не знал, как реагировать. Мне не так-то просто было встроиться в весь этот жизненный уклад, а тут еще эти истории о загадочных смертях; как будто мне и без них не было с чего тосковать. Меня тут уже попотчевали россказнями о бродячих духах и о созданиях, обитающих в плюще, а на второй день учебы натянули на голову наволочку и заперли в темном шкафу под лестницей, пока меня оттуда, услышав мои крики, не вызволил наконец директор.

– Да ты не бойся, – Сметвик с улыбкой похлопал меня по плечу. – С нами-то будет все в порядке.

Эх, если б оно было так. А не как произошло позднее.

***

За последующий месяц мы со Сметвиком сблизились, хотя общего в нас было мало. С моей стороны это было естественно, так как я в этом месте не имел ни союзников, ни поддержки, а Сметвик давал мне и то, и другое. Однако оказалось, что меня от него отстраняют действия других мальчиков. Они словно решили взять Сметвика под свое крыло: он не подвергался тем подзатыльникам и мелким унижениям, что омрачали в школе мои первые месяцы. Над ним старшие предпочитали добродушно подшучивать и доверяли выполнять свои мелкие поручения, за что ему позволялось жить подобру-поздорову без опасения, что откуда-нибудь прилетит. Для них он стал чуть ли не эдаким талисманом. Я норовил держаться к нему поближе в надежде, что направленное на него благодушие каким-то образом распространится и на меня. Сметвик, к его чести, делал все что мог, чтобы уберечь меня, вплоть до того, что вставал иной раз между мной и тем, от кого я мог иначе получить. Один раз он через это сам получил рану на лбу, зашивать которую пришлось школьному врачу. Позвали директора, и тот хотя и намучился с нами, вызнавая, кто это сделал, но ответа так и не получил. Правда, совершившие то деяние пятиклассники быстро нашлись, и их экзекуция в назидание другим была крайне болезненной и публичной. Результатом стало то, что меня оставили в покое, хотя не столько из благожелательства к моей персоне, сколько из неохоты чем-нибудь навредить Сметвику.

Так прошло несколько месяцев. Лично я не вникал в те мотивы, по которым старшие ребята брали Сметвика под свою опеку; Сметвик же был слишком благодарен и доверчив для того, чтобы что-то подозревать.

Поэтому, когда они за ним наконец пришли, я думаю, он плакал не столько из огорчения, сколько от ужаса.

***

В ночь ритуала я, помнится, проснулся вместе с тем, как в дортуар втянулся длинный строй из шестиклассников. Некоторые из них несли свечи, но все до единого держали при себе бархатные коробочки. Строй двигался тихо, при этом никто из спящих при виде его не пробудился или же сделал вид, что спит. Чтобы Сметвик не завопил, ему заткнули ладонью рот, а четверо или пятеро подняли его с кровати. Видно было, как Сметвик в пижаме остервенело бьется, а глаза его полны панического страха. Быть может, мне следовало закричать, но я понял, что мне это не сулит ничего хорошего. Или же надо было предоставить Сметвика его участи, прикинувшись, будто я ни о чем знать не знаю, но я не сделал и этого. Мне было любопытно увидеть, во что это выльется. Стыдно признаться, но я был рад, что на его месте сейчас не я.

Я тенью шел за группой ребят на расстоянии, следуя по коридорам и вверх-вниз по лестницам, покуда те не поравнялись с дубовой дверью, открытой в углу возле преподавательской. Я даже и не помню, чтобы раньше там была дверь. Возможно, ее скрывал гобелен или рыцарские доспехи (таких артефактов в школе Монтегю было предостаточно).

Дверь за мальчиками замкнулась, но не на замок. Я ее чуть приоткрыл и почувствовал, как в лицо мне дохнуло прохладой. Впереди вниз вели каменные ступени. В быстро тающем свете свечей, которые несла группа, я спустился вниз и оказался в просторной холодной комнате со стенами из камня и низким сводчатым потолком. Она тоже освещена была свечами, и здесь тоже выжидательно стояли фигуры. Я спрятался в затенении позади каменной колонны и смотрел во все глаза.

Внизу на каменной платформе стоял мужской преподавательский состав школы. Я узнал хормейстера Бирса, учителя словесности Джеймса, а также Диккенса, Беррейджа и По[9]. Перед всеми ними стоял директор школы Лавкрафт в красном клетчатом халате и таких же тапках.

– Давайте его вперед, юноши, – указал директор. – Так, так, аккуратно. Закрепите его как следует, Хайд: мы же не хотим, чтобы он у нас сбежал? О, да прекратите же вы ныть, Сметвик. Скоро все кончится.

Сметвика привязали к четырем железным кольцам, вбитым в каменную плиту; каждая нога и рука были надежно примотаны к кольцам. Сметвик теперь жалобно выл, но похоже, никто не обращал на это внимание, и каменные стены равнодушным эхом отсылали его вой обратно.

– Ну что, старшие мальчики, – обратился директор, подзывая ребят правой рукой. – Подходите по одному. Вы знаете, как заведено.

Шестиклассники встали ровным рядком лицом к платформе. На полу рядом со Сметвиком различался какой-то рисунок, примерно в фут длиной и шесть дюймов шириной; он выделялся в камне, который был темнее и древнее тех, что вокруг. Рисунок напоминал останки ископаемой окаменелости, с той разницей, что сама окаменелость, некогда здесь залегавшая, была сноровисто вынута, а вместо нее остался лишь полый отпечаток.

На моих глазах каждый из мальчиков поочередно делал шаг вперед, открывал свою бархатную коробочку и помещал кость в определенную секцию полого рисунка, отчего та постепенно заполнялась, и вот уже в выемке на полу лежали скелетные останки некоего насекомого, прежде мною не виданного. Судя по всему, у него было восемь лап, как у паука, но при этом скелет был явно внутренний, а не внешний. Взгляду открывались и грудная клетка, и крохотный вытянутый череп, и короткий шипастый хвост, заполнивший пустующий в камне желоб.

Вместе с тем как встала на место последняя косточка, директор улыбнулся и извлек из кармана халата небольшой нож с ручкой из слоновой кости.

– Хайд. Честь пустить кровь Сметвика оказывается вам как старосте старших учеников.

Хайд, темноволосый, напыщенного вида юноша, вышагнул вперед. На нем красовался парчовый халат. С мелким поклоном Хайд принял от директора нож, с которым повернулся к Сметвику. Крики распятого мальчика повысились на октаву.

– Отпустите меня, пожалуйста! – верещал он. – Ну пожалуйста, господин директор! Хайд, ну пожалуйста! Прошу, не режь меня!

Директор школы в сухом раздражении покачал головой:

– Ради бога, Сметвик, перестаньте голосить. Будьте человеком, наконец. Теперь я не удивляюсь, отчего из вашей семьи не вышло ничего путного. А вот брат Хайда погиб на Сомме[10], подняв в атаку две сотни человек. Они все погибли вместе с ним и были благодарны за шанс отдать жизнь вслед за своим любимым командиром. Это ведь так, Хайд?

– Так точно, господин директор, – кивнул Хайд с чванливостью, истинно свойственной потомственному живодеру.

– Вот видите, Сметвик? Хайд именно из тех парней, за которыми на смерть идут другие. Ну а кто пойдет за нытиками вроде вас, Сметвик? Никто. А кто за вас проголосует, Сметвик? Ни одна живая душа. Смешают ли свои ряды орды дикарей, в ужасе разбегаясь при виде вашего меча? Ответ очевиден, Сметвик. Они лишь посмеются над вами, а затем отрежут вам голову и водрузят на кол. Вы по сути своей не представляете никакой ценности, да и в будущем от вас ее все равно бы не было. Таким образом, на вас замыкается все новое поколение Монтаганов. В этом ваше наследие. Хайд, прошу вас, приступайте.

Хайд подался вперед и сделал длинный, глубокий надрез у Сметвика на левой руке. Тот немедленно заверещал от боли. Из раны сразу же потекла кровь и оросила окостеневшие останки того насекомообразного существа внизу.

Буквально на глазах вокруг него начала образовываться красноватая оболочка. Прорезались вены и артерии, и мелкое темное сердце начало качать кровь. Кости на скелетных ногах существа, до этого сложенные под брюхом, ощутимо напряглись и стали чутко подрагивать, пробуя воздух. Желтая, похожая на желе субстанция забрезжила в маленьком черепе, а хрящистый хвост с тоненьким дребезгом зашуршал по камню.

Существо шевельнулось, вслед за чем напрягло свое тельце и вдруг разом выпрямилось, упруго вскочив над своим желобом. Теперь оно уже не лежало, а стояло на своих длинных суставчатых ногах. Росту в нем было с десяток дюймов, желтовато-белая полупрозрачная кожа на спине, ячейками напоминающая гусеницу, жирно лоснилась. В свете свечей поблескивали черные бусины глаз (их было шесть, разномерных, спереди черепа). Вот оно приподняло приплюснутую голову, и стал виден удлиненный рот шириной в пару дюймов, окруженный по бокам густой щетинкой щупиков.

Директор школы сделал осмотрительный шаг вперед и возвел ладонь на манер иллюзиониста, демонстрирующего свой последний фокус.

– Джентльмены! – воскликнул он голосом, подрагивающим от гордости. – Представляю вам… талисман нашей школы!

Собравшиеся мальчики дружно зааплодировали. На каменной плите, пытаясь вырваться, всем телом извивался Сметвик.

– Ну прошууу, – стенал он, – отпустииите! Если что не так сделал, так я прошу прощенияааа! Простите меняааа. Ну что я такого сделал? А? Скажите, ну?!

Директор школы покосился на него чуть ли не с жалостью.

– Да, Сметвик, вы виноваты. Вы родились не в том сословии.

Вскоре существо учуяло источник крови. Жвала его зашевелились, а рот плотоядно приоткрылся, вбирая первые капли. Оно снова напряглось телом, опустив брюхо к самому полу, а затем цепко скакнуло на плиту. Слышно было, как вякнул Сметвик, когда оно зацепилось за его грудь. В следующую секунду оно выгнуло спину и единым скорпионьим ударом всадило в шею шип хвоста. Ударившую красную струю быстро пригасила пасть существа: плотно припав, оно неторопливо начало высасывать из мальчика жизнь. Хотелось зажать уши, слыша утробное, нечеловеческое уханье; тошнота нудила горло при виде разбухающего членистого туловища, скапливающего в себе кровь несчастного слабеющего мальчика, жизнь из которого уходила по минутам.

Наконец существо насытилось. Отяжелевшее, оно отделилось от Сметвика и неторопливо сползло с плиты. Сметвик лежал неподвижно, с открытыми глазами и посеревшим лицом. В шее у него зияла круглая кровавая дыра. Левая рука дернулась раз, затем другой, и он безжизненно обвис.

Директор школы осторожно взял существо за бока и высоко поднял; то отреагировало лишь вялым шевеливанием ног, а со жвал у него капала кровь.

– Этим ритуалом костей мы все спаиваемся воедино, соучастием своим объединяясь в великую семью, которую являет наше сословие! – возгласил он торжественно. – Целые поколения людей усвоили через это скромное создание неоценимый урок. Кровь низших сословий есть наша животворная кровь; без нее мы не можем быть великими, а если великими не можем быть мы, то не может быть великой и наша страна. А теперь троекратное ура школе Монтегю!

Мальчики трижды выкрикнули: «Гип-гип-ура!», после чего директор опустил существо, поместив его в небольшую клетку, которую передал мистеру Диккенсу.

– Вы знаете, что делать, Диккенс, – деревянным голосом педанта сказал он. – Через несколько дней от нее опять останутся кожа да кости. Вы ее разберете, а кости разложите обратно по коробкам.

Мистер Диккенс отвел от себя клетку и оглядел теперь уже квелое, погрузневшее от крови существо.

– Гнусность редкостная, правда, директор?

Впервые за все время на лице директора мелькнуло нечто, выражающее откровенную брезгливость.

– Да, это так: гнусность, причем редкостная. Хайд, вы и еще двое отнесете мальчика и избавитесь от него. Предположим, сорвался с утеса. Но перед тем как скинуть, обязательно его взвесить, вы меня поняли? А теперь, мистер Бирс, гимн нашей школы а капелла! Ну же, мальчики мои!

Дожидаться я не стал. Побежал в дортуар, поскидывал свои вещи в ранец, и к утру меня там уже не было. Дома моему появлению удивились и хотели отправить меня обратно в школу. Особенно серчал отец, понимая, видно, какие перспективы я зарубаю себе на корню, и о будущих невзгодах, связанных с этим безрассудным решением. Я же ревел, вопил и даже облевался, пока родители все же не пошли на попятную. Мама, видимо, решила, что произошло что-то уж очень нехорошее, но сама меня об этом никогда не расспрашивала, а я никому не рассказывал об увиденном. Да и кто бы мне, спрашивается, поверил?

Мистеру Лавкрафту было отправлено письмо с извещением о моем уходе из Монтегю. Для меня нашлось место в школе по соседству, куда все дети носили молоко и сандвичи, каждый свои, и где частыми, хотя и непрошеными, гостями бывали вши. Здесь меня окружали такие же, как я, и я быстро нашел среди них свое место.

Где-то через неделю после моего ухода из школы Монтегю к нам в дом с визитом и разговором явился директор. Отец был на работе. Мама угостила его чаем с коржиками, но на предложение взять меня обратно директор получил вежливый отказ.

– Об этой потере мы будем сожалеть, миссис Дженкинс, – сказал он в итоге, запахиваясь в длинный темно-синий плащ. – Ваш сын мог бы сделать в нашу школу весомый вклад. Новые мальчики, так сказать, из народа – это же буквально наша животворная кровь, разве вы не понимаете? Ладно, разрешите вашему сыну хотя бы проводить меня до ворот. Мне бы хотелось на прощание кое-что ему сказать.

Мама непререкаемо подтолкнула меня пониже спины, и я был вынужден поплестись за темной, сухопаро-высокой фигурой мистера Лавкрафта к садовой калитке. Возле нее он остановился и пристально на меня посмотрел.

– Вашей матери, Дженкинс, я сказал, что вы для нас существенная потеря.

Он ухватил меня за плечо, и я в очередной раз ощутил, что он как бы пробует мою плоть на ощупь.

– Но помяните мои слова, Дженкинс: своей участи в конечном итоге вам не избежать. Так или иначе, вы нам все равно достанетесь.

Он подался ко мне так близко, что я разглядел кровяные жилки в его глазах.

– Потому что, как и все представители вашего крепкого, верного сословия, вы, Дженкинс, полны того содержимого, что делает Британию великой.

Горнило

Когда-то компания «Тибо» выпускала локомотивы и вагоны для железных дорог – знаменитые фирменные экспрессы, что мчались по железным путям всего Северо-Востока: зеленые вагоны в Уикассет и Квебек, красно-зеленые в Сэнди-Ривер, желто-зеленые в Брайтон и Сако. А затем железные дороги начали закрываться – сначала, в сороковые, ушли узкоколейные; затем, в пятидесятые, стандартные, и поезда из Бостона больше не пускались в путь на север. Юнион-стейшн, некогда крупнейший железнодорожный узел в этой части света, исчез с карт, а вместо него поднял голову уродливый торговый центр. Единственным напоминанием о великих поездах, когда-то гордо отчаливавших от перронов, были заброшенные рельсы, а их знаменитые спальные вагоны нынче ветшали, гнили и порастали темными сорными травами. Компания «Тибо» закрыла двери, а ее здания оказались в запустении – окна разбиты, в крышах дыры. Во дворах, прорываясь сквозь щели в асфальте, вольно росли травы, водостоки наполнял мусор, а по стенам струились грязь и дождевая вода. Временами поднимались разговоры, что надо бы снести все к чертовой матери, а построить что-нибудь новое и впечатляющее, но город пребывал в упадке, и никак не находился инвестор, готовый вкачивать деньги в экономический эквивалент разверстой могилы. В конце концов на подъездах к городу поднялись все те же торговые центры, обезлюживая центр, приглашая толпы на крытые улицы, купающиеся в искусственном свете, где пожилые пешеходы могли отгородиться от мыслей о бренности без тревог о стихии и свежем воздухе.

Затем, лет десять назад, город угасать перестал. Кто-то, у кого хоть на йоту было ума и воображения, смекнул, что порт с его красивыми старинными зданиями и мощеными улочками, ведущими в док, сам по себе достаточная гарантия его сохранности и привлекательности. В самом деле, ведь не каждый же бизнес закрыл лавочку и перебрался в пригороды. Оставались и старые бары, и пара-тройка магазинов, и даже закусочные с кафетериями. Так вот, вскоре они оказались в тесном соседстве с модными сувенирными магазинчиками и мини-пивоварнями, а заодно в компании новых пиццерий, где в ассортименте был не только сыр одного сорта. Не обошлось, разумеется, без нытья и сетований, что порт, дескать, оказался принесен в жертву туристскому доллару, но, по правде-то говоря, старожилам местными видами тоже хвастаться не приходилось – или подзабыли? Такая ностальгия, она в основном от тех, кому не приходилось беречь каждый заработанный четвертак, вкалывая единственно на покрытие аренды и выпивку в баре, или кто открывал магазинчик и сидел в нем день-деньской, мечтая хотя бы пару раз за день что-нибудь продать да заодно потешить себя разговорцем.

Довольно скоро визитеры на улицах стали не выводиться больше чем по полгода, а старый порт превратился в интересное смешение рыбаков за работой и зевак-туристов, тех, кто помнил плохие времена, и тех, кто от грядущего ждал только позитива. Застройка начала выползать уже за естественную черту старого порта, и было решено заново открыть двор компании «Тибо», теперь уже как технопарк. Старые краснокирпичники преобразовались в специализированные инженерные сооружения, офисы кораблестроителей, музей паровозов. Снова задышала узкоколейка – в оба конца береговой линии, с начала лета и чуть ли не до Рождества, когда, насмотревшись городской иллюминации, отбывают последние туристы. Город не сказать чтобы кишел, так как рабочие будни в нем проходили по большей части неброско, внутри и под крышей. Днем здесь было достаточно тихо, а к ночи и вовсе наступало затишье, и лишь ветер завывал вдоль бухты, принося с собой отдаленное уханье волн и гудки судов, пронизывающих темь. Одним они казались ободряющими, другим, наоборот, гласами вопиющего в пустыне, в зависимости от текущего настроения.

Как в город попал я, точно не помню. Скверная была полоса в жизни. Даже не брал в расчет, где я, зачем и куда еду. Вышло так, что приходилось жалеть о содеянном. В том или ином виде подобное случается у большинства людей. Сложно идти по жизни, не скапливая на плечах груз огорчений. Для меня главным было просто не прекращать движения. Думалось, что если шарахаюсь от места к месту, то прошлое как-то само собой остается позади. Но к тому времени как я понял, что попросту таскаю прошлое с собой, менять что-либо было уже поздно. Да и не поделаешь ничего.

Работы к моему приезду в наличии особо не было. Сезон, считай, закончился; поденщики в ресторанах и барах уже откочевали во Флориду, или Калифорнию, или же на зимние курорты Нью-Гэмпшира и Вермонта. Я подыскал себе дешевую комнату в развалюхе, а вечера занимал поиском забегаловки, где поесть подешевле (там, где с клиентурой нехватка, кое-где можно хапнуть двойную порцию по цене одной). А уж там, расположившись, спрашивал у тех, кто давно сидит, где можно найти работу. Но завсегдатаев таких мест работа интересовала мало, а те, кому она самим нужна, первыми туда и рванут, так что с поисками мне не везло. Спустя неделю был уже на измене.

Не уверен, что я бы вообще чего-нибудь нарыл, если б не пошел прогуляться вдоль берега. Иду себе, покуриваю и подумываю, а не зря ли я вообще махнул так далеко на север, и тут гляжу – к щиту приделана объявка, заламинированная от дождя: «НУЖЕН НОЧНОЙ СТОРОЖ. ЖЕЛАЮЩИЕ ЗАХОДИТЕ».

Заняться больше было нечем, другой работы на горизонте не светило, ну я и зашел спросить в этой конторе насчет работы. Парень, что подметал там пол, спросил, как меня звать, а потом посоветовал зайти завтра утром, когда на месте будет начальство для разговора со мной. Еще сказал захватить с собой резюме. Я его поблагодарил, но он все время находился ко мне спиной. С лица я его так и не увидел.

Наутро я сидел в здании бывшей компании «Тибо» и слушал человека в дорогом сером костюме, который объяснял мне мои должностные обязанности. По фамилии он был мистер Рон, но сказал, что называют его в основном по имени – Чарльз. Сказал, что в свое время был связан с флотом и до сих пор этой связи не утратил. В основном, мол, транспортировка: люди, иногда животные. Но по большей части люди.

В работу ночного сторожа входит делать обход комплекса зданий, отслеживать, чтобы пустующие помещения не обжили, чего доброго, бомжи или нарки: здесь до сих пор есть незанятые здания, а также те, что пока отстраиваются. Платят мне не за сидение на стуле, дрему или читку журналов. Электронных часов здесь нет, деятельность мою никто не мониторит, равно как и отсутствие деятельности, но работа чтобы шла. А иначе, если что-нибудь пойдет не так, вылечу как пробка из бутылки, без разговоров.

– Вопросы есть? – спросил Чарльз.

Я, признаться, подрастерялся.

– Вы хотите сказать, что я принят?

Чарльз зажег улыбку ватт на сорок.

– Конечно. Ты, похоже, тот парень, которого мы ждали.

Моего резюме он даже не спросил. А ведь я накануне печатал его в местном копи-центре, деньги свои тратил, которых кот наплакал. Мне сейчас было немного обидно за этот розыгрыш, за потраченное на подготовку время. Оно понятно, не все внимательны на собеседованиях, и хороших рекрутеров найти так же редко, как птицу додо, но все-таки я старался.

– Я принес резюме, – сказал я со значением и сам подивился, насколько уязвленно прозвучал мой голос. Черт. Судя по тому, как все идет, этот парень всерьез мою кандидатуру не воспринимает.

Улыбка Чарльза прибавила еще ватта два.

– О! Классно, – сказал он с подмигом.

Я подал распечатку. Он на нее даже не взглянул, а просто кинул на залежи бумаг, которых, судя по виду, никто не касался с той самой поры, как от этого здания отвалил последний паровоз. Сложно было составить впечатление, чем конкретно занимается фирма мистера Рона. Ощущение такое, что во всем этом здании мы с ним были единственные живые люди. Только мы, и больше ни души.

И все-таки, получается, на работу меня взяли. Выдали коричневую униформу, фонарик и револьвер. Сказали, что разрешение на оружие оформится чуть погодя; на этот счет я вопросов задавать не стал. Чтобы дошло до его применения, я все равно не представлял. Хуже всего, что может произойти, это что туда заберутся какие-нибудь тинейджеры и мне придется их выпроваживать. Ну да с подростками я как-нибудь совладаю. На всякий случай я прихватил свою выдвижную дубинку и баллончик с перцовым газом. Каждый вечер перед работой я наполнял плоскую фляжечку бурбоном, для сугрева. Прошу понять правильно: я не выпивоха и никогда им не был, а вот прибрежная полоса северо-востока, да еще зимой, в плане погоды штука не ахти; прохладная не то слово. Когда обходишь дворы и проверяешь неотопленные здания, надо же чем-то душу греть, помимо ходьбы.

То, что я работаю один, меня не напрягало. На дежурстве я читал (в основном детективы), разгадывал кроссворды или смотрел ночное ТВ. О жене мне беспокоиться не приходилось: ее у меня не было. Вернее, была, да сплыла. Народ судачит, что она меня бросила и уехала жить в Орегон, хотя это не совсем так.

Шумы я начал различать где-то с начала второй недели. Там на отшибе территории, вблизи магистрали, стоят два пустующих здания – одно из них трехэтажное, на вид какой-нибудь заброшенный склад. Окна на нем закрыты проволочной сеткой, так что я внутрь даже не заходил, а лишь проверял на дверях замки – на месте ли, в целости. Так что до того дня у меня и повода входить не было.

И вот во время своего обычного обхода в два ночи я невзначай услышал звук открываемых и закрываемых дверей, прямо внутри пустого здания; и еще мне показалось, что я увидел там проблески огня. Окна и двери при проверке оказались не потревожены, да и голосов внутри не было. Я посветил фонариком на крышу, но и там все тоже было вроде как нормально: ни дыр, ни пробоев в крыше, через которые можно влезть. Но тот огонь вызвал у меня беспокойство: не дай бог залезет какой-нибудь бомжик, распалит огонек и заснет – так это, не ровен час, весь дом запалить можно.

Я снял с пояса связку ключей и нашел тот, что от главной двери. Все ключи у меня помечены цветным скотчем, а цвета я знаю назубок, так что нужный ключ нашелся сразу. Дверь открылась легко, и я шагнул внутрь, оказавшись в приземистом помещении во всю длину нижнего этажа.

В конце там находился широкий дверной проем, из которого на верхние этажи вела лестница, а еще одна вела вниз, в котельную. Свет исходил именно оттуда. Я вынул из кобуры «таурус» и, держа его в правой руке, а левой поводя лучом фонарика, направился к проему. Я прошел примерно полпути, когда до моего слуха донеслась поступь шагов. В голове у меня тенькнул тревожный звоночек, и я поспешил загасить свой луч, а сам замер там, где тень погуще.

В проеме появились двое. Оба в длинных, напоминающих мантии черных пальто, черных брюках и черных же ботинках на толстой подошве. Лица были скрыты, пока они не ступили в пространство этажа. Над входом там теплилась пыльная лампочка, и в ее чахлом свете стали видны их черты. Это были мужчина и женщина, только какие-то… не такие. Оба лысые, с бледными, чуть ли не землистыми черепами в густой сети вен, выступающих из кожи. Мужчина был крупнее, с красными глазами на голом лице, на котором больше ничего не было – ни носа, ни рта, а просто плоский участок кожи под глазами. Рядом с ним стояла женщина, это было видно по линии груди под пальто. У нее был рот и мелкий, едва обозначенный нос, а вот глаз не было вовсе – вверх от носа сплошная, без зазоров, кожа.

Справа от них послышались какие-то звуки, и в этаже показались еще две фигуры. Первая – еще один высокий мужчина в черном, как и остальные. Лица видно не было, а затылок был бледный и круглый как шар; сходства с шаром добавляло отсутствие ушей. Одна рука у него висела сбоку, а другая покоилась на плече мелкого тщедушного человечка в коричневых штанах и рубашке. Ко мне он стоял спиной, так что лица я не различал. На правом виске у него виднелась рана, а с левой стороны головы и рубашки запекшаяся кровь, как будто пуля, прошив череп, вышла у него из левого виска.

Наверное, мне полагалось вмешаться, но я стоял не шевелясь. Сердце билось гулко и часто, а испуг был такой, что я поймал себя на том, что не дышу. А когда все-таки выдохнул, то сделал это так звучно, что напрягся, как бы та четверка меня не услышала и не направилась ко мне. Секунду-другую казалось, что женщина, насторожившись, вглядывается своим незрячим лицом в тень, где затаился я. Затем ее пальцы стали чутко ощупывать темноту, ища того окровавленного коротышку. То же проделал и ее безротый спутник, и когда его нащупали все трое, то приобняли и бережно, даже нежно повели к лестнице, и дверь за ними закрылась. Немного постояв и набравшись духу, я крадучись двинулся следом.

Дверь оказалась не заперта. За ней, как я уже говорил, одна лестница вела на верхние этажи, а другая вниз. Топка в котельной гореть была не должна, но сейчас она полыхала. Я это чувствовал и по запаху, и по сухому дыханию зноя.

Я спускался, пока не приблизился к тамбуру с железной дверью, от ржавчины едва держащейся на своих шарнирах. Она была отворена, и видно было, как там внутри неровно играет свет, кидая на стены и пол малиново-оранжевые блики. Изнутри слышалось ревущее гудение огня. Я придвинулся ближе. По спине у меня струйками сбегал пот, а ладони, сжимающие револьвер и фонарик, были от него скользкими. Я был уже почти у двери, когда огонь неожиданно погас, а единственным источником света остался луч фонарика. Я сделал глубокий вдох, вслед за чем с напускной решимостью шагнул в помещение.

– А ну-ка…

Я остановился. В помещении было пусто. Внутри виднелась массивная топка, но она не горела. Я приблизился к обогревательным трубам и осторожно протянул руку. Прежде чем прикоснуться, я осторожно замер, понимая, что, если в чем-то просчитаюсь, рука потом может и не залечиться.

Топка была… холодна. Я бегло осмотрел комнату, но смотреть там было, собственно, нечего. Довольно просторная, но не захламленная, вход-выход всего один. Держась спиной к стене, вдоль которой шла лестница, и ствол уставив в сторону котельной, я взошел обратно на первый этаж склада, а оттуда драпанул наружу так, что с пола взвилась пыль. Остаток ночи я провел в своей комнатенке; револьвер лежал передо мной на столе, а в ушах звенело от напряжения.

Об увиденном той ночью я никому не заикнулся. Более того, готовясь назавтра под вечер к дежурству, я подумал, что, может, мне действительно все примерещилось. Задремал у себя на стуле, прихлебнув из фляжечки лишку, – вот вам и сон о якобы обходе склада и возвращении к себе за стол. А во сне мне и привиделась вся та чертовщина: безносые безглазые фигуры, ведущие человечка с продырявленной башкой в котельную, где топка нагнетает жар не нагреваясь.

Ну а какое еще объяснение можно было придумать? Остаток недели все было спокойно – никаких тебе звуков, ничего еще. От себя я даже озаботился навесить на дверь той лестничной шахты замок на цепи. Дважды осматривал его каждую ночь – висит как миленький. Однако тот запах – что-то вроде окалины горелых костей – оставался. Он шел и от моей униформы, и от волос. Как ни мойся, как ни стирайся, а избавиться от него не получалось.

И вот как-то субботней ночью, в ходе моих обычных обходов, я зашел на склад и обнаружил, что дверной проем перед лестницей снова зияет – и это при том, что главная дверь к моему приходу была заперта снаружи. Стоит ли повторять, что в течение всей той недели сюда, кроме меня, никто не наведывался? А теперь вот дверь была открыта, и опять поплясывали, поигрывали по стенам отсветы огня. На этот раз я действовал решительно: вынув «таурус», громко окликнул:

– Эй, это кто там балует?

Ответа не последовало.

– А ну выходи! – крикнул я храбрее, чем себя ощущал. – Выходи сейчас же, или, ей-богу, запру тебя здесь и копов вызову!

Опять без ответа – только в затенении справа, за штабелем старых ящиков возле двери, пошевелилась какая-то фигура. Я чиркнул туда фонариком и успел ухватить край чего-то синего, быстро мелькнувшего в темноту.

– Ч-черт, да я тебя вижу. Выходи, слышишь?

Я сглотнул, ощутив при этом отдачу в уши. Несмотря на холод ночи, лоб и верхняя губа у меня вспотели. Взмокла и рубашка. Откуда-то волнами катила жара – нестерпимая, палящая, как будто бы весь склад полыхал каким-то скрытым огнем.

И слышно было ревущее гудение топки. Держа ствол вровень с фонариком, я начал тихо подступать к штабелю. На приближении белый круг света выхватил босую ногу с грязными нестрижеными ногтями и толстые разбухшие лодыжки с синеватыми прожилками вен. Ниже колена различалась бахрома грязного темно-синего платья. Понятно: женщина. Бездомная, прячется на складе. Может, она обитала здесь все время, а я ее просто не замечал. Если пролезла, значит, у нее сюда есть вход-выход – выбитое окно или скрытая дверь. Ничего, найдем, надо только сначала ее отсюда шугнуть.

– Так, леди, – произнес я, подходя к ней совсем уже близко. – А ну-ка на выход…

Но это была не бомжиха. Это была даже не леди, как в старой шутке.

Это была моя жена.

И мне было не до смеха.

Ее темные волосы отросли, закрывая большую часть лица; рябоватая, в пятнах кожа на костях обтянулась, отчего губы разъехались в оскал, обнажая длинные желтые зубы. Голова была опущена, так что подбородок едва не упирался в грудь, а смотрела она на рану у себя в животе, куда вошел нож; рану, которую я ей нанес в ночь убийства. Вот она подняла голову, и открылись ее глаза; синева в них выцвела, и они теперь были почти белые. Отверстие, которое представлял ее застывший в гримасе ужаса рот, сделалось чуть шире, и я понял, что она улыбается.

– Привет, дорогой, – скрипнула она.

Я чувствовал, как в ее горле першит грязный песок. Он же был под ее сломанными ногтями, скопившись и оставшись там, когда она пыталась выскрестись из утлой могилы, вырытой мной для нее далеко на юге, где жухлая листва скрыла место ее упокоения, а зверье растащило кости. Неуклюжим, угловатым шарканьем она подвинулась вперед, а я попятился – шаг, второй – и тут уткнулся в какое-то препятствие сзади.

Рывком обернувшись, я увидел над собой пустотно-бледное лицо безухого в черном пальто.

– Ты должен отправиться с ним, – сказала жена, а тот в черном возложил мне на плечо свою руку. Я смотрел на него снизу вверх: он был выше меня на целый фут, а то и больше. Я и сам не мелкий, но такого высоченного я еще, пожалуй, не встречал.

– Куда? – спросил я его и только тут понял, что он меня не слышит. Попытка рвануть наутек пресеклась каменным нажатием его длани, буквально пригвоздившим меня к месту.

Я оглянулся туда, где стояла моя жена. «Это, наверное, сон», – подумалось мне. Дурной сон. Кошмар, худший из всех, какие я страшился увидеть. Но вместо того чтобы заметаться, закричать или щипнуть себя, чтобы проснуться, я услышал свой спокойный голос.

– Скажи мне, – сказал я. – Скажи, куда я иду.

Песок в ее голосе запершил снова.

– Вниз, под землю, – ответила она незлобиво.

Я попытался двинуться, но вся сила словно оставила мое тело. Я даже не мог поднять ствола. На пороге лестничной шахты теперь стояли две фигуры: женщина без глаз и безротый мужчина. Безротый кивнул тому, который держал меня, и тот твердо и властно тронул меня в сторону лестницы.

– Нет! – тщетно пытался упереться я. – Это несправедливо!

Но он, разумеется, оставался беззвучен. И тут до меня наконец дошло.

Безухий – это чтобы не слышать мольбы тех, за кем он пришел.

Безглазая – чтобы не видеть тех, кого она предает огню.

И немой судия – безмолвный хранитель людских грехов, не способный изречь, что он видел или слышал, – от которого ожидается лишь кивок на согласие с вынесенным приговором.

Три демона, и каждый совершенен в своем увечье.

Мои ноги елозили по пыльному полу, в то время как меня за ворот волокли все ближе к ждущим языкам пламени. В страдании я обернулся к оставшейся позади лестничной шахте и неожиданно увидел там знакомого человека в сером костюме; он стоял и смотрел мне вслед. Это был мистер Рон. Я воззвал к нему, но он лишь туманно улыбнулся и прикрыл дверь. Несмотря на возню, было слышно, как снаружи в замке повернулся ключ. Мне вспомнились горы старых, запыленных бумаг на его столе. Вспомнились отсутствие секретаря и подметавший полы уборщик, чей голос, запоздало прикинул я, примерно походил на голос самого Чарльза Рона.

Последний раз я заговорил, находясь уже возле тамбура. Я поглядел на стоящих передо мной демонов и произнес, все еще лелея надежду пробудиться:

– Но ведь я не мертвый.

И тут я ощутил, как моя правая рука начала поднимать к виску револьвер, и мысленным взором увидел, как к лестнице близится тот тщедушный коротышка с запекшейся на плече кровью. Рядом, возле самого уха, послышался голос жены – не дыхание, а просто звук.

– Дай я тебе помогу, – доверительно прошептала она.

Ее ладонь сомкнулась на моей, надавливая мой палец, обвивший спусковой крючок поднесенного к черепу ствола.

– Прости меня, – сказал я.

Рев топки заполонил мне голову. Нестерпимый жар поднимался от пола и плавил подошвы моих ботинок. Судя по запаху и потрескиванию, на мне уже начинали гореть волосы.

– Поздно, – донеслось в ответ.

Грохнул выстрел, и мир словно саваном подернуло багровой дымкой, а я начал заваливаться в бездну.

Андерберийские ведьмы

Султаны пара и тумана вихрились по перрону, превращая мужчин и женщин в сероватые призраки, а неосторожным создавая ловушки в виде небрежно поставленных чемоданов и дорожных сундуков. Ночь становилась холоднее, и на крыше билетных касс уже можно было заметить тонкий блеск изморози. Сквозь запотевшие стекла зала ожидания слабо различались люди, жмущиеся к шумным радиаторам, воняющим маслом и прогорклой пылью. В буфете пили чай из дешевых чашек с паутинкой трещин; хлебали торопливо, с причмокиванием, словно опасаясь, что фаянс сейчас растворится и обдаст одежду тепленькой, как моча, жидкостью. На руках у измотанных родителей кричали утомленные дети. Какой-то отставной майор пытался завязать беседу с двумя солдатами, но они – свежеиспеченные рядовые, уже заранее боящиеся окопов, – для разговора были не в настроении.

Сумрак дерзкой трелью просверлил свисток начальника станции, высоко над его головой качнулась лампа, и поезд начал медленно отходить, оставляя на внезапно опустевшем перроне всего двоих человек. Если б здесь был еще кто-нибудь, да к тому же наблюдательный, он бы быстро уяснил, что эти вновь прибывшие не из Андербери. Чемоданы при них были большие и тяжелые, а одеты они были по-городскому. На одном, что покрупнее и постарше, были шляпа-котелок и теплое кашне, обернутое вокруг рта и подбородка. Бурое пальто было на рукавах слегка изношено, а ботинки созданы для комфорта и долговечности, без особых реверансов моде или эстетике.

Его компаньон ростом был почти вровень с ним, но худощав и лучше одет. Короткое черное пальто; шляпы не было, и густые пряди смоляных волос вольно рассыпались по плечам (длина, честно сказать, превосходила ту, что была принята в облюбованной им профессии); яркие васильковые глаза. Его, пожалуй, можно было бы назвать красивым, если б не брюзгливо поджатый с уголков рот, придающий ему оттенок вечного недовольства.

– Стало быть, сэр, никакой торжественной встречи, – сказал тот, что старше.

Его звали Артур Стокс, и был он весьма горд зваться детектив-сержантом – по его мнению, самой великой полицейской силы на свете.

– Местные всегда недовольны, когда им приходится получать помощь из Лондона, – сказал второй полицейский.

Этого звали Берк, и он носил звание инспектора Скотленд-Ярда, если слово «звание» здесь уместно. Судя по выражению его лица, слово «звание» сейчас вполне можно было заменить словом «бремя».

– То, что нас приехало двое, для них не подразумевает двойной благодарности.

Они прошли через вокзал и вышли к дороге, где возле пошарпанного авто топтался человек.

– Вы джентльмены из Лондона? – встретил он их вопросом.

– Они самые, – ответил Берк. – А вы кто будете?

– Я Крофт. Меня за вами прислал констебль. Он сам сейчас занят. Местные газетчики. Понаслали на нас, тоже из Лондона.

Берк посмотрел с хмурой озабоченностью.

– Ему было сказано до нашего приезда не делать никаких комментариев, – напомнил он.

Крофт потянулся за их чемоданами.

– Как он, интересно, сможет им сказать, что ему запрещено говорить, если ему запрещено говорить? – спросил он и, довольный своим каламбуром, подмигнул Берку.

Сержант Стокс еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь подмигивал инспектору полиции; идеальным кандидатом для такого подмигивания Крофт ему не показался.

– Мне кажется, верно подмечено, сэр, – пробурчал он и для проформы добавил: – Вам не кажется?

Берк поглядел на сержанта взглядом, подразумевающим много чего, но вряд ли чего-нибудь лестного для окружающей его компании.

– На чьей вы стороне, сержант?

– На стороне закона и порядка, сэр, – отчеканил Стокс. – Сугубо закона и порядка.

***

Панический страх перед ведовством охватывал Европу на протяжении трех столетий, начавшись в пятнадцатом веке и завершившись со смертью в 1782 году швейцарки Анны Гёльди, последней в Западной Европе женщины, казненной за ведовство. В целом за него поплатились жизнью от пятидесяти до ста тысяч человек, из которых восемьдесят процентов составляли женщины, в основном пожилого возраста и низкого достатка. Сильнее всего эти темные страсти бушевали на территории Германии (примерно половина всех смертей). В Англии погибло примерно полтысячи, а вот в Шотландии эта цифра была вдвое выше ввиду не особого смущения шотландских судов перед пытками как средством дознания; сюда же можно прибавить и маниакальную подозрительность молодого монарха Якова VI. Самым обстоятельным руководством по выявлению, выбиванию признательных показаний и конечной расправе над ведьмами стал печально известный «Malleus Maleficarum» – «Молот Ведьм» – совместное детище немецкого монаха-доминиканца Генриха Крамера и декана теологии Кельнского университета Якоба Шпренгера. Крамер и Шпренгер были единодушны во мнении, что семя ведовства зиждется в самой природе женского пола. Женщины духовно, умственно и эмоционально слабы, а также подвержены похоти. Эти фундаментальные изъяны находят свое крайнее выражение в ведовстве.

Наступление Реформации не особо повлияло на развенчивание этих представлений. Даже, пожалуй, наоборот: любая маломальская терпимость к так называемым «ведьмам» из сельской глубинки, существовавшая до этого, стала беспощадно вытаптываться вместе с прочими проявлениями старых языческих традиций; даже человеколюбец Мартин Лютер призывал сжигать женщин на кострах как ведьм.

Лишь в 1736 году вышел официальный указ убрать из свода законов Англии статью за колдовство – почти через сто двадцать лет после захвата, судилища и казни трех женщин, известных как Андерберийские ведьмы.

***

Лондонских полицейских чинов Крофт доставил в центр деревни Андербери, где они обосновались в паре небольших, но теплых комнат в тыльной части гостиницы с романтическим названием «Винтаж». Когда гости привели себя в порядок и подкрепились сандвичами, их отвезли к местному гробовщику. Там их ждал сельский врач Эллинсон, а также единственный представитель местной полиции констебль Уотерс. Эллинсон был молод, а в Андербери переехал недавно вместе с семьей, после смерти своего дяди, прежде имевшего дело с рождениями, болезнями и иными проявлениями бренной жизни в районе. При движении Эллинсон слегка прихрамывал (сказывался перенесенный в детстве полиомиелит, уберегший его от воинской повинности во Франции). Уотерс, по мнению Берка, был типичным деревенским блюстителем порядка: осторожный, но не педант, с врожденной сметкой, но не выросшей еще до уровня мудрости.

Сейчас все четверо стояли перед гробовщиком, состоящим, казалось, сплошь из складок и морщин. Он неторопливо снял простыню с лежащего на каменной скамье тела.

– Мы с ним пока ничего особо не делали, ждали, пока из Лондона приедете вы, – пояснил он. – Хорошо, что погода холодная, а иначе бы он подпортился сильнее, чем уже успел.

Открывшийся взору труп принадлежал мужчине чуть за сорок, с плотным сложением человека, днем усердствовавшего в поле, вечером за столом, а ночью в пабе. Его черты, точнее то, что от них осталось, посерели, а по запаху чувствовалось, что внутри уже набирает силу разложение. Лицо уродовали длинные вертикальные борозды ран, то же самое на груди и на животе. Раны были глубоки и пронизывали тело до самых внутренностей, которые были ясно видны. Из двух прорезов, словно личинки какого-нибудь гнусного паразита, торчали изорванные кишки.

– Его звали Малькольм Треворс, или просто Мэл, – сказал Уотерс. – Жил один, семьи и жены не было.

– Боже правый, – вздохнул Стокс. – Вид такой, будто его искромсал зверь.

Берк кивком отослал гробовщика, сказав, что в случае надобности его позовут. Тот, сутуля плечи, тихо вышел; если его и задевало такое выдворение, то благодаря своей недюжинной опытности он не показал виду.

Когда дверь в морг закрылась, Берк повернулся к доктору:

– Вы его осмотрели?

Эллинсон покачал головой:

– Только поверхностно. Не хотелось мешать следственным действиям. Но с ранами я ознакомился достаточно близко.

– И?

– Если это сделало животное, то я затрудняюсь сказать какое.

– Мы разослали запрос по циркам и зверинцам этой округи, – сказал констебль Уотерс. – Скоро выяснится, не сбежал ли у хозяев кто-нибудь из зверей.

Берк кивнул, однако было ясно, что слова Уотерса заинтересовали его мало. Его внимание оставалось на Эллинсоне.

– Чем вызваны ваши слова?

Доктор склонил над мертвецом голову и указал на некоторую взлохмаченность по краям основных ран.

– Вы видите это? В отсутствие каких-либо иных свидетельств я бы сказал, что эти борозды оставлены большими пальцами с длинными ногтями.

Он поднял руку, слегка скрючив пальцы, как будто держа в них мяч, после чего медленно провел ими по воздуху.

– Глубокие раны исходят от пальцев, – вслух предположил он. – А добавочные, угловые надрезы от большого пальца.

– Ну а не мог кто-нибудь применить к нему, скажем, фермерский инвентарь? – задал вопрос Стокс.

Сержант был лондонцем до мозга костей, и знание деревенского быта, вероятно, исчерпывалось у него мытьем овощей, перед тем как пустить их на готовку. Тем не менее у него было достаточно здравое подозрение, что если открыть любой амбар между этой местностью и Шотландией, то там внутри обнаружится острых предметов достаточно, чтобы настругать ломтями целый взвод таких, как Треворс.

– Не исключено, – сказал Эллинсон. – Хотя я не специалист по орудиям крестьянского труда. Надо бы осмотреть тело поподробней; глядишь, что-нибудь и обнаружится. С вашего позволения, инспектор, я бы хотел произвести вскрытие. Более детальное изучение ран должно многое разъяснить.

Вместо ответа Берк снова склонился над трупом, на этот раз глядя ему на руки.

– Вы можете дать мне лезвие потоньше? – спросил он.

Эллинсон вынул из своего саквояжа скальпель и подал его полисмену. Берк аккуратно просунул его мертвецу под ноготь правого указательного пальца и ковырнул.

– Дайте мне что-нибудь, куда поместить пробу.

Эллинсон подал склянку для хранения препаратов, и Берк соскреб осадок из-под ногтя туда. То же самое он поочередно проделал с каждым из ногтей правой руки, пока в склянке не оказалось несколько мелких кусочков материи.

– Что это? – спросил констебль Уотерс.

– Ткань, – ответил Эллинсон. – Кожа, не мех. Крови очень мало. В сущности, ее и нет.

– Он защищался, – заметил Берк. – Кто бы там на него ни нападал, на нем остались отметины.

– В таком случае он давно уже скрылся, – рассудил Уотерс. – Человек, исполосованный шрамами, не стал бы ошиваться поблизости, напрашиваясь на разоблачение.

– Пожалуй, нет, – не стал возражать Берк, – но все равно это уже зацепка. Вы можете отвести нас туда, где было обнаружено тело?

– Сейчас? – спросил Уотерс.

– Да нет, лучше утром. В таком тумане мы рискуем затоптать любую улику, если только она не запропастилась уже сейчас. Доктор, когда вы, по-вашему, сможете окончить осмотр?

Эллинсон снял пиджак и стал закатывать рукава.

– С вашего позволения, приступлю прямо сейчас. К утру рассчитываю знать больше.

Берк посмотрел на сержанта.

– Что ж, ладно, – сказал он. – Пока расходимся, а завтра предлагаю собраться в девять. Благодарю вас, джентльмены.

На этом они расстались.

***

Деревня Андербери насчитывала от силы пятьсот душ, из которых половина проживала на мелких фермах в стороне от самой деревни с ее церковью, гостиницей и горсткой лавок, все расположенные у перекрестка дорог, в сердце Андербери. Заезжий гость может подметить, что центральный пятачок, на котором сходились две дороги, значительно крупнее, чем можно ожидать. В поперечнике он составляет примерно шестьдесят футов, а центр его поднимается, образуя круглый травянистый бугор вроде клумбы, только без цветов. Чтобы как-то смягчить его унылость, на нем установили статую герцога Веллингтона, но ее дешевый камень начал со временем крошиться, отчего каменный облик герцога постепенно обрел сходство с больным проказой или какой другой неприличной в обществе болезнью.

Для того чтобы понять причину возникновения того круга не перекрестке, требуется знание местной истории, чем похвастаться может разве что пара-тройка заезжих визитеров. Когда-то Андербери была гораздо более густонаселенным местом, чем в наши дни, да к тому же слыла крупным пересечением торговых путей в этой части графства. О тех былых днях до сих пор напоминает сельский рынок, что собирается по субботам среди поля на восточной стороне деревни, хотя в прошлом (да и в настоящем тоже, только не в Андерберри) такие рынки традиционно собирались в самом центре деревень. Здесь эта практика пресеклась во второй половине восемнадцатого века, когда Андербери стала центром самого крупного процесса над ведьмами, когда-либо предпринятого на Британских островах и до, и после.

Как и зачем в Андербери явились ведьмоискатели, остается неясным, хотя возможным толчком к тому могла послужить вспышка заболеваний среди деревенских детей. На протяжении всего одной недели там умерло пятеро младенцев – все как один первенцы мужского пола, – и подозрение пало на тройку женщин, недавно обосновавшихся в Андербери. Кто они и откуда взялись, толком неизвестно; сами они называли себя вольными сестрами, а до этого обитали в Чипсайде. Старшая из них, Эллен Друри, была повитухой, взявшись в деревне за эти обязанности после того, как здесь внезапно утонула ее предшественница, некая Грэйс Полли. Эта самая Эллен Друри и помогла появиться на свет тем младенцам мужского пола, что впоследствии умерли, и на нее немедленно было указано, что она при появлении на свет наложила на них проклятие. Требования арестовать этих женщин и провести дознание раздавались все громче, однако за свое недолгое пребывание в Андербери сестры успели снискать себе популярность у местных селянок своей умелой работой со снадобьями и травами. Эту троицу можно назвать еще и «протофеминистками»: жертв привычного в ту эпоху насилия со стороны мужей и родственников по мужской линии они учили противостоять такому обращению, так что целый ряд мужчин претерпел в своем доме осаду от оравы воинственно галдящих женщин, неизменно возглавляемых Эллен Друри и как минимум одной из ее сестер. Был и еще один случай: один из фермеров по имени Броуди, особо лютый к своей жене, а заодно и к дочерям, возвращаясь как-то вечером с поля, был так жестоко избит, что думали, он уже не жилец. Впоследствии Броуди отказался поименно назвать нападавших, хотя витавшая по деревне молва гласила, что сестры Друри в ту ночь в деревне отсутствовали, а на их посохах потом были якобы заметны следы крови – спрашивается, чьей же, как не Броуди? По жертве нападения, признаться, слез никто не лил (у него отнялась правая рука и повредилась речь), но такое положение дел продолжаться, безусловно, не могло. Смерть младенцев дала жителям деревни искомый повод, и вот из Лондона по королевскому указу отправились двое искателей ведьм, чтобы провести тщательное дознание.

О методах тех дознавателей говорить особо не приходится – они изложены в целом ряде источников. Ограничимся тем, что сестры Друри подверглись допросу с пристрастием, а с ними и еще десяток женщин из деревни, из которых две были замужем, три уже дряхлые старухи, а одной не было еще и двадцати. На их телах были найдены «отметины» – сочетания родинок и бородавок, специфические складки кожи в интимных местах, – которые были истолкованы как признаки их дьявольской натуры. Молодая девица под угрозой пытки созналась в практике ведовства, а также что видела, как Эллен Друри готовит зелье, изъявшее жизнь из новорожденных младенцев. Она же сказала дознавателям, что три женщины вовсе и не сестры, хотя их подлинные имена ей неизвестны. Наконец она живописала гульбища, что происходили на дому у тех женщин; в них якобы принуждали участвовать и ее саму, говорили изменнические богопротивные речи про святую Церковь и даже про самого короля. С таким вот признанием женщины предстали перед окружным судом, и им был вынесен приговор.

18 ноября 1628 года сестры Друри были повешены на деревенской площади в Андербери, а их останки закопаны в неозначенном месте к северу от кладбища, непосредственно за оградой. Та же участь была уготована и их сообвиняемым, но вмешательством королевского врача, сэра Уильяма Гарви, заинтересовавшимся природой «дьявольских отметин», якобы выявленных на телах осужденных, те женщины были переправлены в Лондон, где повторно предстали перед Тайным Советом, среди членов которого насчет их участия возникли разногласия. Затеялся вялый диспут. Пока он длился, пятеро из обвиненных умерли в заточении, а те, кто выжил, лет через десять были тихо выпущены и остаток своих дней провели в нищете и бесчестье.

Эллен Друри взошла на эшафот последней. Говорят, даже в преддверии смерти ее немигающий взор был вперен в истязателей, пока кто-то из родственников Броуди не метнул в нее горшок с горящей смолой. Волосы и рубище на женщине вспыхнули, лопнули глаза в глазницах, и мир ее померк навеки.

***

Доктор Эллинсон до глубокой ночи корпел над изучением ран, оставленных на теле Мэла Треворса. Самая крупная из них, поведал он за завтраком в гостинице Берку и Стоксу, шла внутри от живота до самого сердца, аж в пяти местах пронзенного чем-то, напоминающим длинные когти. На этом месте разговора сержант Стокс временно утратил аппетит к своему бекону.

– Вы хотите сказать, что человеческая пятерня вот так прошила тело? – спросил Берк, сопроводив свой вопрос жестом.

– Получается так, – пожал плечами врач. – Я пристально изучил его в расчете, что смогу найти какой-нибудь обломок ногтя, но безуспешно. Что, с учетом данных обстоятельств, весьма удивительно. Прорвать таким образом человеческие внутренности не так-то легко, и ногти скорей всего бы не выдержали. Из чего невольно напрашивается вывод: или ногти на руке были необычайной крепости, или же они каким-то образом были искусственно усилены – скажем, насадкой съемных металлических когтей.

Сколь-либо пополнить совокупную сумму сведений доктор не мог и по велению своей жены ретировался спать. Жена, как выяснилась, прибыла, чтобы сделать кое-какие покупки и препроводить своего усталого супруга домой. Внешности она была необычайной – высокая блондинка с пронзительными и несколько странными зелеными глазами: свет отражался в них словно в изумрудах, инкрустированных хрусталинками слюды. Звали ее Эмили, и прежде чем она повела своего мужа к двери, Берк сумел обменяться с ней всего парой фраз.

– Спасибо вам за помощь, – поблагодарил он, в то время как врач застегивал возле крыльца гостиницы пальто, а его жена подзадержалась внутри обменяться любезностями с дочерью хозяина заведения.

– Прошу прощения, что не смог больше ничем пригодиться, – сказал Эллинсон. – Дело хотя и мрачное, но весьма интригующее, так что чуть погодя хотелось бы взглянуть на Треворса еще разок, пока он не перешел под нежную опеку гробовщика. Может статься, я от усталости все же упустил какие-нибудь детали, способные оказаться полезными.

Берк кивнул, отстраняясь, чтобы дать пройти миссис Эллинсон.

И тут произошло нечто крайне любопытное. Прямо напротив Берка находилось зеркало с рекламой какого-то сорта виски, с которым он не был знаком. В темно-серебристой глубине зеркала Берк четко различал себя, а также проходящую мимо Эмили Эллинсон, но из-за какого-то, видимо, дефекта поверхности ее отражение перемещалось несколько медленней, чем она сама, и Берк готов был поспорить, что отражение как будто повернулось к нему лицом, хотя сам оригинал шагал, четко глядя перед собой. Но и это не все. В ту самую секунду то, повернутое лицо принадлежало не Эмили Эллинсон – удлиненное и будто тронутое тленом, с черной дырой вместо рта и местами странно обугленное, со следами сажи в мерклых глазницах. Тут миссис Эллинсон вышла вместе с мужем за пределы зеркала, и видение кануло. Берк подшагнул к зеркалу и увидел, что оно мутное и потускнелое, чего, собственно, и следует ожидать от носителя дешевой рекламы. Поверхность зеркала была в щербинках и мутных пятнах, так что у Берка даже собственное лицо пузырилось и мерцало переливами света как в балаганном паноптикуме. Тем не менее внутрь просочился тревожный холодок, и даже вид спокойно сопровождающей мужа миссис Эллисон не успокаивал – прихрамывая на ходу, доктор чуть ли не облокачивался об нее для поддержки.

На улочках Андербери тем утром почти не попадалось мужчин возрастом младше пятидесяти, что едва ли можно назвать необычным. Большинство городков и деревень сильно убыли в плане молодого мужского населения, и нет сомнений, что даже с окончанием затянувшихся военных действий пройдет много, много лет, прежде чем в местах вроде Андербери количественное несоответствие полов как-то уравняется.

Берк возвратился к детектив-сержанту. К остывшим остаткам своего завтрака он больше уже не притрагивался.

– Что-нибудь не так, сэр? – подняв глаза, спросил сквозь еду Стокс, у которого с уходом врача аппетит быстро восстановился.

– Да ничего, просто усталость, – отмахнулся Берк.

Стокс кивнул и макнул в подливу кусочек тоста. Завтраком он остался доволен; может, не так хорош, как домашняя еда, которой его потчует миссис Стокс, но все равно достойно. Милая женушка нередко намекала ему, что инспектору Берку, пожалуй, не мешало бы малость поправиться, только вот Берк никак не принимал приглашений отужинать. Стокс вполне себе понимал, что под деликатным «поправиться» его женушка имела в виду, что инспектору надо бы жениться, чтобы он мог как следует обосноваться за столом, обильно уставленным готовкой своей жены; но у инспектора на женщин, похоже, времени особо не было. Он жил один со своими книгами и своей кошкой, и хотя в своих отношениях с дамами был неизменно куртуазен (даже с теми из них, кому подобает зваться «ночными бабочками»), все равно в компании с ними держал легкую, слегка натянутую дистанцию. Стоксу, который одинаково легко вписывался в компанию обоих полов, такое существование казалось немилосердно одиноким, однако работа в полиции научила его пониманию различий между людьми, вкупе со сложностями, лежащими даже за самым, казалось бы, беспечно-великосветским бытием. К инспектору Стокс испытывал доподлинное уважение и чуть ли не любовную приязнь. Полицейский из него просто замечательный. Стокс гордился служить бок о бок с ним, ну а его частная жизнь – дело сугубо его и никого больше.

Берк встал и потянулся за своим пальто, висящим на стенном крючке.

– Надо бы немного подышать, – сказал он. – Поглядеть, где окончил свою жизнь Мэл Треворс.

***

Берк со Стоксом стояли с одной стороны столба, констебль Уотерс с другой. На дереве еще виднелись следы крови жертвы, а на колючках проволоки, помечающей границу участка, где они стояли, вяло колыхались на ветру лоскутки пиджачного рукава. За проволокой шло голое поле, утыкаясь в отдалении на невысокую стену вокруг церкви и деревенского кладбища.

– Вот здесь, возле столба, его и нашли, – указал Уотерс. – Рукава вон на проволоке болтались. Так и пропал бедолага.

– Кто его нашел? – осведомился Стокс.

– Фред Пакстон. Он помнит, что Треворс вышел из паба в начале одиннадцатого, ну и он через часок пошел следом.

– Он прикасался к телу?

– Да зачем. Оно уже по одному виду было понятно, что человек отошел.

– С Пакстоном надо будет поговорить.

Уотерс гордо подтянулся.

– Я знал, что вы примерно так скажете. Они с женой живут меньше чем в полумиле вверх по дороге. Вот я и сказал им, чтобы они с утра ожидали нас.

Берк отходил бы Уотерса вместо ремня вот этой самой проволокой, не догадайся он так сделать, детектив-сержант решил того похвалить.

– Молодец констебль, – приглушенно буркнул он, и Уотерс остался доволен.

– Участок осматривали? – спросил Берк.

– Точно так.

Берк молча ждал.

На момент нападения Треворс шел через поле. Ночь была холодной. Температура и сейчас особо не поднялась; даже, кажется, наоборот, опустилась. Берк поглядел на цепочку уходящих к дороге следов, своих и его спутников.

– Ну и?

– Следы были только от двоих, от Мэла Треворса и Фреда Пакстона. Людей я, когда увидел содеянное, старался удерживать от тела подальше. Чтобы не натоптали, сами понимаете.

– А не могло нападение произойти на дороге? – высказал предположение Стокс. – А он затем попытался убежать через поля. Ну а когда силы покинули, повис на этом заборе.

– Не думаю, – возразил Уотерс. – Между дорогой и забором крови не было. Я проверял.

Берк опустился на колено и изучил землю у основания столба. На блеклых травинках здесь все еще виднелась засохшая кровь, и ее было немало. Если прав Уотерс (сметке этого деревенского стража порядка, хочешь не хочешь, надо отдать должное), то нападение на Треворса произошло именно здесь; здесь же он и отошел.

– И все-таки мы чего-то недосчитываемся, – сказал он наконец. – Уж извините, констебль, но тот, кто убил Треворса, не взялся вот так из воздуха. Нам надо внимательно, дюйм за дюймом, обследовать землю по обе стороны забора. Должен обнаружиться какой ни на есть след.

Уотерс кивнул в знак согласия, и они втроем разошлись от столба: Берк в сторону кладбища, Стокс к дороге, а Уотерс в сторону отдаленного коттеджа, где, по его словам, обитают Пакстоны. Так они бродили с час, пока холод не начал сковывать руки и ноги, но так ничего и не отыскали. Впечатление складывалось такое, будто нападение на Мэла Треворса, в совершенно буквальном смысле, произошло из ниоткуда.

Берк закончил обход своего участка и сейчас сидел на низкой кладбищенской ограде, глядя, как его сотоварищи лунатиками бродят по полю – Стокс чуть согнувшись, руки в карманах; Уотерс не так напряженно, но вполне добросовестно. В глубине души Берк понимал, что усилия эти тщетны, хотя и необходимы. На проведение углубленных поисков нужно больше людей, а где их взять. А если б они и были, то результаты все равно сомнительны. И кстати: как такой хряк, как Треворс, поддался этому над собой зверству без видимых признаков борьбы? Берк вынул из кармана носовой платок и отер лицо. Он был в поту, лоб горел; неужто разболелся? Хотя, наверное, причина в самом этом месте: оно словно высасывает энергию. Взять хотя бы доктора Эллинсона, плетущегося по главной улице опершись на жену, или изначальную апатию констебля Уотерса, вроде как сошедшую с прибытием новой крови в виде двух полицейских из Лондона. Андербери – деревня, лишенная основного мужского населения, которое сейчас воюет и гибнет на полях сражений. Те, кто остался, должно быть, сознают свою телесную ущербность, непригодность для боев и принесения себя в жертву; этот дух витает над ними всеми как зловоние. Теперь его начинал ощущать и Берк. Задержись он здесь надолго, то, возможно, он в итоге уподобится Эллинсону, валящемуся с ног через несколько часов работы. Он, кажется, сказал, что лег спать во втором часу? Это примерно шесть часов полноценного сна. А за завтраком вид у него был такой, будто он не смыкал глаз несколько месяцев кряду.

Берк со вздохом соскользнул со своей опоры, чтобы направиться к коллегам. И тут его нога наткнулась на камень. Он отступил на шаг, опустился на колено и провел кончиками пальцев по земле. На ней лежала каменная плита, почти полностью скрытая длинной спутанной травой. Под рукой растительность оказалась неожиданно податливой – рвалась легко и с корнем, как будто специально насаженная лишь для того, чтобы скрыть камень. Надписи на плите не было, что уже кое-что значило. Погост был старым, а в старину, как известно, тела самоубийц, некрещеных детей и казненных предавали земле только за чертой кладбища. Причем такие могилы были, как правило, безымянны.

Сейчас, под таким низким углом, по соседству проглядывали еще две плиты, примерно такие же. При их изучении Берк обнаружил, что одна из них недавно проломлена. Кто-то с помощью молотка и резца расколол плиту на несколько кусков, оставив посередине дыру величиной с кулак. Подавшись вперед, Берк сунул в нее два пальца, рассчитывая, что они коснутся земли внизу. Но нет: там была пустота. Берк повторил эксперимент, на этот раз привязав карандаш к куску мерной бечевки (лежали в кармане), но и сейчас чувствовалось, что карандаш завис под камнем в воздухе.

Любопытно. Встав на ноги, он увидел, что Стокс с Уотерсом смотрят на него с дороги. Больше возле кладбищенской ограды вызнавать было нечего, и Берк присоединился к коллегам, без спора встретив предложение Уотерса зайти теперь на разговор к Пакстонам, а возможно, и разжиться у них чаем.

– Кстати, а что за человек был тот Треворс? – спросил Берк у констебля, когда они держали путь вдоль дороги.

Тот в ответ со вздохом кашлянул.

– Я к нему, честно сказать, симпатий не испытывал. Проще говоря, скверный был человек. Сидел на севере за избиение, а как выпустили, вернулся сюда и жил у старика отца, пока тот не помер. Когда отца не стало, стал жить один на той ферме.

– А мать?

– Мать умерла, когда Мэл был еще мальчишкой. Муж ее иной раз поколачивал, но та помалкивала. Констебль Стюарт, мой предшественник, пробовал разговаривать и с ней, и с ее муженьком, да все без толку. Видно, и Мэл перенял отцовы дурные привычки. Сел-то он за избиение, уж вы меня простите, продажной девки в Манчестере. Чуть ее не убил, как мне рассказывали. А как вернулся сюда, то стал бить клинья к одной женщине, Элси Уорден, но та скоро дала ему от ворот поворот, все за те же прегрешения. Взялся, видно, за старое.

С неделю назад был случай: явился он ночью к ее дому и потребовал, чтобы она вышла на разговор. Но вместо нее вышел ее отец с младшими братьями и отправил его восвояси. До этого они уже разок давали ему отведать его же лекарства, так что больше он его не хотел.

Берк со Стоксом переглянулись.

– А не могли это проделать Уордены?

– Они с уходом Треворса все сидели в пабе, даже когда Фред Пакстон прибежал назад с вестями, что произошло. Так и не выходили. Элси, и та была с ними. Так что они в этом деле чистые.

Порывшись в кармане, Уотерс вытащил оттуда сложенный листок бумаги и протянул Берку:

– Вот. Я тут подумал, вам может понадобиться. Это список всех, кто был той ночью в пабе. Звездочками помечены те, кто там был в промежутке между тем, как ушел Треворс и возвратился Пакстон.

Берк взял листок и прочел. Одно из имен привлекло его внимание.

– Миссис Эллинсон тоже была там?

– Ну да, с мужем. Субботний вечер в деревне заметное событие. В паб при гостинице рано или поздно стекаются считай что все.

Имя Эмили Эллинсон было помечено звездочкой.

– Она тоже никуда не выходила, – сказал констебль так тихо, что его никто не расслышал.

***

Пакстоны, молодая бездетная пара, в деревне жили сравнительно недавно. Фред родился милях в двадцати западнее Андербери, и после периода городской жизни решил, что пришла пора возвратиться с женой к сельской жизни. Земля в Андербери обошлась им сравнительно недорого, а теперь они выращивали скот и надеялись на добрый урожай овощей, который можно будет продать в будущем году. Гостей-детективов они угостили сандвичами с сыром и выставили на стол чайник такой, что хватит на целую артель работников.

– Стало быть, иду я, иду, мыслями уже дома, и тут случайно глянул направо, – рассказывал Фред Пакстон.

Белок левого глаза у него был желтоват, с красноватой сеточкой прожилок. Берку отчего-то вспомнилась картина из детства: поездка к дяде на ферму в предместье, где отец пил парное молоко из-под коровы, а он, тогда еще мальчик, различил в бежеватой жидкости кровь.

– И вот гляжу, какой-то силуэт раскинут по забору, – продолжал Пакстон. – Как будто бы чучело, но здесь-то оно откуда? Я перелез через воротца и подошел глянуть поближе. Столько крови я еще не видел. Под ногами аж хлюпало. Мне кажется, Мэл умер буквально за пару минут до того, как я его нашел.

– Почему вы так думаете? – спросил Стокс.

– У него от внутренностей шел пар, – бесхитростно ответил Пакстон.

– И каковы были ваши дальнейшие действия? – задал вопрос Берк.

– Я бегом обратно в деревню. Забежал в паб и сказал Кену, бармену, чтобы послал туда констебля. Народ как заслышал, так тоже засуетился, чтобы поглядеть на тело своими глазами, но и констебль тоже вместе со всеми пошел.

– А вы, я понимаю, вернулись со всеми вторично? – спросил Стокс.

– Ну да. Когда там все закончилось, я вернулся домой к жене и рассказал ей, что произошло.

Берк перевел внимание на сидящую слева от него молодую женщину. Со времени их прибытия миссис Пакстон не произнесла и пяти слов. Стройная, темноволосая, с большими голубыми глазами. Пожалуй, ее можно было назвать красивой.

– Миссис Пакстон, есть ли что-нибудь такое, что вы могли бы приобщить к рассказу вашего мужа? – спросил он ее. – Может, вы видели или слышали в ту ночь нечто, могущее оказаться нам полезным?

Голос женщины был так тих, что, для того чтобы ее слышать, приходилось подаваться вперед.

– Когда Фред пришел, я уже лежала в постели, – ответила она. – И когда он рассказал о Мэле Треворсе, у меня внутри что-то перевернулось. Это так ужасно.

Извинившись, она поднялась из-за стола. Берк провожал ее взглядом, и лишь спохватившись, вернулся вниманием к окружающим.

– Вы помните, как люди в пабе отреагировали на известие, которое вы им принесли? – спросил он Пакстона.

– Оно их, наверно, потрясло, – сказал он.

– А Элси Уорден тоже была потрясена?

– Ну да. Позже, когда она о том узнала, – сказал Пакстон.

– Что значит «позже»?

– Доктор Эллинсон сказал, что незадолго до моего возврата Элси сделалось плохо. И его жена обихаживала ее на кухне старика Кена.

Берк попросился в туалет, чтобы в сравнительно приватной обстановке поразмыслить над тем, что удалось узнать. Фред Пакстон сказал, что удобства находятся во дворе, и вызвался проводить, но Берк заверил, что найдет дорогу сам. Пройдя через кухню, на заднем дворе он отыскал нужник и, облегчаясь в нем, предался раздумью. На обратном пути в окне кухни он увидел миссис Пакстон. Она была обнажена до пояса и обтиралась из рукомойника тряпицей. При виде гостя она замерла, а затем неспешно опустила правую руку, открывая взору свои груди. Тело ее было сахарно-белым. Берк все стоял, ошеломленно озирая ее; спустя секунду-другую она медленно отвернулась, туманя своей белизной оконное стекло, и плавно исчезла из виду. Берк обогнул дом сбоку и в гостиную возвратился через переднюю дверь. Уотерс и Стокс уже успели выйти на крыльцо, и теперь мужчины все вчетвером направились к выходу со двора. Пакстон беседовал с констеблем о каких-то местных делах; Стокс, опережая остальных, брал курс на дорогу вдохнуть воздуха. Неожиданно возле себя Берк увидел миссис Пакстон.

– Прошу прощения, – сказал он, – я не хотел вас смутить.

Ее щеки тронул румянец, а Берк ощутил, что единственно, кто испытывает здесь смущение, так это он сам.

– То была не ваша вина, – сказала она.

– У меня к вам еще всего один вопрос, – сказал ей Берк.

Она выжидательно молчала.

– Вам нравился Мэл Треворс как человек?

Ответ последовал не сразу.

– Нет, сэр, – ответила она в конце концов. – Я его недолюбливала.

– Могу я спросить почему?

– Он был мужлан и грубиян; к тому же я видела, как он поглядывает на меня. Наши участки граничат меж собой, и я никогда не рисковала находиться в поле одна, если он был где-то невдалеке.

– Вы делились этим со своим мужем?

– Нет, но он вполне догадывался о моих чувствах.

Внезапно она осеклась, поняв, что может каким-то образом поставить под подозрение своего Фреда. Берк ее ободрил:

– Все в порядке, миссис Пакстон. Ни вы, ни ваш муж в этом деле не подозреваетесь.

Тем не менее чувствовалось, что ледок подозрения в ней не растаял.

– Вы лукавите.

– Послушайте. Тот, кто убил Мэла Треворса, после содеянного должен был быть весь в крови. Сказать это про вашего мужа в ту ночь было довольно сложно, вы не находите?

– Мало ли что, – ответила она уклончиво.

– Я понимаю ваши мысли. И не считаю, что Фред способен на убийство кого бы то ни было, пусть даже Мэла Треворса. Он добросердечный человек. – Берк помолчал, а потом добавил: – Однако вас смерть Треворса задела, как бы вы к нему ни относились.

Снова пауза. Краем глаза Берк подмечал, как Фред Пакстон, отделавшись наконец от Уотерса, набирая ход, близится на выручку своей жене. Время поджимало.

– Я… желала ему смерти, – тихо произнесла миссис Пакстон. – За день до того как его не стало, он терся об меня, когда мы вместе с ним оказались в лавке мистера Литтла. Он делал это намеренно, и я чувствовала эту его… штуковину, буквально у себя меж бедер. Как он в меня тыкался, этот хряк. Я уже устала бояться ходить по своим собственным полям. И на мгновение я пожелала ему смерти. А буквально назавтра его не стало. Мне даже невольно подумалось…

– …не могло ли ваше пожелание стать причиной его гибели?

– Да.

Их нагнал Фред Пакстон.

– Все ли в порядке, любовь моя? – осведомился он, покровительственно обнимая жену за плечи.

– Теперь да, – улыбнулась она мужу, глазами выражая не благодарность, а скорее внутреннюю силу.

Брак у них был действительно крепкий, и недюжинная сила крылась в этой симпатичной, хрупкой с виду женщине.

Берка вновь пробрал змеистый холодок.

Теперь да.

Всё в порядке – теперь, когда Мэла Треворса больше нет.

Иногда желания сбываются – не так ли, любовь моя?

***

День быстро шел на убыль, уже сгущались сумерки. Стокс ворчливо заметил, что зима нынче держится крепко как никогда, хотя давно уже прошло зимнее солнцестояние; то ли тут в Андербери солнце выдают по особому указанию? Посещать семейство Уорденов с наступлением сумерек констебль Уотерс не рекомендовал («Народ они взбалмошный, старик в такой час к гостям без ружья и не выходит»), поэтому полисмены возвратились в гостиницу, где Стокс с Берком неприметно устроились в уголке паба и принялись за жаркое. Берк объявил о своем намерении наведаться к доктору Эллинсону, от компании детектив-сержанта вежливо отказавшись. Ему хотелось некоторое время побыть одному; Стокс хотя в целом и умел хранить в присутствии инспектора молчание, но Берк в желании сосредоточиться стороннюю компанию все равно отвергал. У хозяина гостиницы он разжился фонарем и, четко уяснив маршрут движения, пустился в дорогу к дому Эллинсонов, что примерно в миле к северу от деревни. Ночь выдалась беззвездная, и затянутое мглой небо действовало гнетуще. Когда он дошел до дома, все окна в нем были погашены – светилось только то, что под самой крышей. Громко постучав, Берк стал ждать, когда привратник откроет дверь. По истечении нескольких минут послышались легкие шаги, и он удивился, когда ему открыла сама хозяйка дома.

На миссис Эллинсон было неожиданно строгого вида синее платье – длинное, с небольшим жабо под подбородком; пожалуй, не совсем уже модное, но при росте этой женщины и ее тонких чертах сидящее с непередаваемым изяществом. Стоит ли говорить, что шарма добавляли и пронзительно-зеленые глаза миссис Эллинсон, взирающие на гостя с учтивой и слегка насмешливой вопросительностью.

– Инспектор Берк? – спросила она чуть удивленно. – Право, не ожидала. Муж и не говорил мне, что вы придете.

– Извините за вторжение, – с легким наклоном головы сказал Берк. – Я так понимаю, вашего супруга нет дома?

Миссис Эллинсон отошла на пару шагов, приглашая таким образом входить. После едва уловимой паузы Берк принял приглашение и вслед за хозяйкой дома, зажигающей по дороге светильники, прошел в гостиную.

– Мужа, к сожалению, неожиданно вызвали. Что поделать, таковы обязанности сельского врача. Думаю, он не очень надолго. Чаю?

Берк вежливо отказался.

– Я, признаться, ожидал, что мне откроет привратник или кто-нибудь из слуг, – сказал он, в то время как миссис Эллинсон, присев на диван, указала ему жестом на кресло.

– Я ее сегодня на ночь отпустила, – сказала она. – Девушка из местных, звать Элси Уорден. Вы с ней еще не встречались, инспектор?

Берк ответил, что такого удовольствия пока не имел.

– Она вам понравится, – улыбнулась миссис Эллинсон. – Многих из мужчин Элси как будто очаровывает.

И вновь Берк ощутил слегка глумливую веселость, сродни непонятному подтруниванию в свой адрес.

– Я так понимаю, в ночь кончины Мэла Треворса вы находились с ней?

Миссис Эллинсон медленно приподняла левую бровь, сочетая это с призрачной улыбкой левым краем рта, как будто от глаза к челюсти у нее тянулась ниточка, связывая эти движения.

– Я была с моим мужем, инспектор, – уточнила она.

– Проводить субботние вечера в пабе при гостинице для вас обычное дело?

– В вашем голосе читается чуть ли не осуждение, инспектор. А вы полагаете, дамы не должны выходить на публику со своими мужьями? Разве ваша супруга не составляет вам компанию в те или иные вечера?

– Я не женат.

– Ну и зря, – высказала мнение миссис Эллинсон. – Я считаю, что жены чудеснейшим образом воздействуют на своих мужей; укрощают их, если хотите. Хорошая женщина, подобно алхимикам былых времен, способна превращать свинец, коим являются большинство мужчин, в золото.

– Только алхимики в своих усилиях не преуспели, – напомнил Берк. – Свинец у них так и остался свинцом. А как по-вашему, покойного Мэла Треворса можно назвать человеком из свинца?

– Мэл Треворс был куском ржавого железа, – ответила миссис Эллинсон пренебрежительно. – На мой взгляд, теперь, когда он ляжет в землю, ей от него будет больше пользы, чем когда он по ней ходил. Теперь он, по крайней мере, будет служить пищей червям и питать собою растения. Какая-никакая, а подпитка.

На такое проявление чувств Берк предпочел не реагировать.

– У меня впечатление, что мало кто из людей поминает покойного мистера Треворса добрым словом, – сказал он. – Думаю, панегирики о нем на похоронах будут коротки.

– Лаконичность украшает per se[11], а панегирики ему не по заслугам. У вас есть какие-нибудь гипотезы насчет того, как он мог умереть? В деревне поговаривают о каком-то диком животном, хотя мой муж такую версию поднимает на смех.

– Этот предмет у нас пока еще обсуждается, – уклонился от ответа Берк. – Однако мы отвлеклись от разговора о мисс Элси Уорден. Как я понял, в ночь, когда умер Мэл Треворс, ей стало плохо?

– Скоротечный упадок сил, – не стала отрицать миссис Эллинсон. – Я заботилась о ней как могла.

– Могу я спросить насчет причины?

– Спросите лучше Элси Уорден. Разглашать такие деликатности мне не с руки.

– Я думал, клятвой Гиппократа бывают связаны только доктора.

– У женщин тоже бывают свои обеты, инспектор. Причем я сомневаюсь, что даже Гиппократ мог бы соперничать с ними в стойкости, если б они избрали хранить молчание. Хотя мне, признаться, любопытно, кто вам рассказал про недомогание Элси Уорден.

– К сожалению, сказать этого не могу, – отозвался Берк. – У полицейских, знаете ли, тоже есть свои секреты.

– Ничего, ничего, – успокоила миссис Эллинсон. – Думаю, достаточно скоро я это выясню.

– А я вижу, Элси Уорден относится к вам с большим доверием, при вашем-то скромном стаже проживания в деревне.

Миссис Эллинсон чуть наклонила голову и посмотрела на Берка с обновленным интересом кошки, вдруг обнаружившей, что мышь, с которой она тешится, вдруг делает неожиданный, хотя и обреченный рывок на волю: хвостик надежно прижат кошачьей лапой.

– Элси сильная молодая женщина, – произнесла миссис Эллинсон с толикой осторожности, которой до этого не было. – При том что эта деревня известна своей нетерпимостью к сильным женщинам.

– Боюсь, я не вполне вас понимаю, – сказал Берк.

– Когда-то, много лет назад, здесь вешали ведьм, – сказала миссис Эллинсон. – Три женщины приняли смерть как раз в сердце этой деревни; еще несколько оказались в темнице и зачахли там. Те трое, которых повесили, до сих пор в разговорах зовутся «андерберийскими», а тела их лежат за кладбищенской оградой.

– Три камня, – вспомнил Берк.

– А, так вы их видели?

– Я не знал про них, хотя и заподозрил, что это какие-то надгробья, – сказал Берк. – Даже подивился, что за оградой еще и памятные знаки.

– Те плиты на самом деле не в память об убиенных, – со знающим видом сказала миссис Эллинсон. – На нижней стороне каждой выбит крест; крестами они лежат на земле. Суеверие, ставшее причиной казни тех женщин, преследует их и в земле.

– А откуда вам известно про кресты?

– Местные хроники. В таком уединенном месте каждый вынужден развлекаться на свой лад.

– Однако времена нынче, можно сказать, просвещенные, да и деревня уже не та, что была когда-то.

– Инспектор, вы бы назвали Мэла Треворса просвещенным?

– Я его при жизни не встречал, лишь раз поглядел на его останки. Все, что мне остается, это принимать на веру свидетельства других.

– Извините, инспектор: а почему вы все-таки не женаты? – внезапно спросила миссис Эллинсон. – Почему в вашей жизни нет женщины?

Теперь с осторожностью отвечал уже Берк.

– Видите ли, все мое основное время занимает работа, – начал он, толком даже не зная, зачем он объясняется перед этой особой (может, потому, что так можно подробнее разузнать о ней самой). – Судя по всему, я так и не встретил той женщины, которая бы мне подходила.

Миссис Эллинсон чуть подалась вперед:

– А вот я подозреваю, инспектор, что подходящей женщины для вас просто нет. Я вообще не уверена, что женщины вам нравятся. Нет-нет, не в физическом плане, – быстро добавила она, – здесь аппетиты у вас мало чем отличаются от остальных мужчин. Я о том, что вам скорее всего не нравится их умственный склад. Похоже, вы им не доверяете, а может, и презираете. Они вам непонятны, и это вызывает у вас перед ними страх. Их запросы, их эмоции, работа их тела и ума – все это вам чуждо, и по этой причине вы их боитесь, точно так же как мужчины Андербери страшились женщин, которых они заклеймили «ведьмами» и повесили унылым зимним днем.

– Миссис Эллинсон, женщин я не боюсь, – воскликнул Берк несколько более запальчиво, чем намеревался.

Прежде чем заговорить снова, она улыбнулась, и Берку вспомнилась улыбка на лице миссис Пакстон, когда она сегодня ободряла своего мужа. К дому близились шаги – судя по неровности поступи, возвращался доктор Эллинсон, – но Берк сейчас смотрел только на миссис Эллинсон, погруженный в сквозную глубину ее зеленых глаз.

– В самом деле, инспектор. Не знаю, правда ли это, – сказала она, не обращая внимания на его уязвленность. – Мне вот так не кажется. Совсем не кажется.

***

В гостиную вошел доктор Эллинсон, и после подобающего промежутка времени его супруга объявила, что уходит к себе.

– С вами, инспектор, мы, скорее всего, увидимся снова, – сказала она перед уходом. – Лично мне бы этого хотелось.

С Эллинсоном Берк провел еще с час; нового для себя он открыл немного, однако приятно было порассуждать с человеком, доподлинно сведущим в вопросах физиологии. Эллинсон предложил подвезти его до деревни, но Берк учтиво отказался, согласившись лишь на стаканчик бренди, чтобы было теплее в дороге.

О выпитом на дорожку он уже вскоре пожалел – да, бренди несомненно согревал, но вместе с тем он туманил голову, а холода для протрезвления было явно недостаточно. Раз или два, до того как выйти на дрогу, Берк запнулся и чуть не упал, так что теперь придерживался середины дороги, опасаясь канав на обочинах. Он шел всего лишь несколько минут, когда в кустах где-то справа обозначилось присутствие. Берк остановился и вслушался, но остановилось, чутко замерев в поросли, и оно. Как и Стокс, Берк был человеком городским до мозга костей и полагал, что в таких местах водится довольно много ночных животных, однако это по ту сторону кустов было весьма крупным. Возможно, барсук или лиса. Держа фонарь над собой, он продолжил движение, и тут что-то вкрадчиво скользнуло ему по пальто. Обернувшись рывком, Берк успел заметить, как что-то черное мелькнуло и скрылось в кустах слева. Дорогу оно пересекло за его спиной, так близко, что на ходу задело и его.

Берк завел руку за спину и провел по пальто. Пальцы оказались вымазаны чем-то темным и слоистым, как куски сожженной бумаги. Он поднес их ближе и изучил в свете фонаря, после чего поднес к носу и осторожно понюхал.

Пальцы действительно пахли горелым, но это была не бумага. Берку вспомнилось происшествие многолетней давности, когда он оказался в доме, охваченном огнем, и пытался извлечь оттуда уцелевших, пока крыша строения не рухнула. Он отыскал там одну только женщину, которая на момент обнаружения сильно обгорела. Снаружи возле дороги она испустила дух, а Берку помнилось, как к его рукам пристали лоскутки ее кожи, и память о том запахе с той поры никогда его не покидала. По этой причине он теперь редко ел свинину: запах жарящейся свиньи очень уж близок к смраду паленой человеческой плоти. И вот сейчас именно этим пахли его пальцы.

Берк как мог стряхнул этот налет с пальто и продолжил путь к деревне, теперь уже быстрее, а там, стуча подошвами, и вовсе перешел на бег, при этом неизбывно сознавая, что его по подлеску что-то преследует. Существо перестало за ним гнаться лишь тогда, когда он достиг пределов деревни. Озирая черноту кустов, Берк тяжело переводил дух. На мгновение ему показалось, что там внутри он сгустком тьмы различает некую фигуру, но едва он ее заметил, как она тут же исчезла. Тем не менее этот силуэт с ним оставался, а ночью он как будто видел его во сне: форму его бедер, всхолмие грудей.

Это была фигура женщины.

***

Наутро Стокс и Берк в сопровождении Уотерса отправились через деревню к дому, где жила семья Элси Уорден. Берк в дороге молчал. О том, что с ним произошло на обратном пути в деревню, он никому не сказал; при этом спал он плохо, а к подушке пристала вонь паленого мяса. Один раз он проснулся от тихого стука в окно, но, когда приблизился и поглядел наружу, там было безлюдно и тихо; при этом ему показалось, что запах горелых жиров возле подоконника усилился. Ему снилось, что на него смотрит миссис Пакстон с обнаженным бюстом, но во сне вместо ее лица на него смотрело лицо миссис Эллинсон, зелень глаз которой сменилась черной бархатистостью сажи.

Братья Элси Уорден, оба допризывного возраста, находились в поле, а отец уехал по каким-то делам в соседний городок, так что в доме была только Элси с матерью. Приход полисменов застал их на кухне. Полицейским был предложен чай, но те от него отказались.

Сказать по правде, Берк толком и не знал, зачем они сюда явились, кроме того что между Уорденами и покойным Треворсом налицо был факт вражды. Миссис Уорден оказалась хмурой и неразговорчивой, на вопросы отвечала неохотно, а сама то и дело поглядывала в окно на семейные поля, в расчете углядеть, что сыновья после трудов возвращаются домой. Элси Уорден была более общительна, и Берка слегка удивлял уровень самоуверенности, нет-нет, да и проглядывающий в молодой женщине, выросшей, кстати сказать, преимущественно в мужском окружении. Взгляд ее теплился за прищуренными ресницами вкрадчивым огоньком.

– В тот вечер мы все были в пабе, – сказала она Берку. – Я, мама с отцом, братья. Все мы. Тут так заведено. Субботние вечера на особом счету.

– Вы водили знакомство с Мэлом Треворсом?

– Он пытался за мной ухаживать, – ответила она.

Глазами она проверяла Берка на въедливость. Хотя пытать ее с пристрастием тот не собирался. У Элси Уорден были роскошные темные волосы, правильные черты и фигура, от которой сержант Стокс изо всех сил предпочитал отводить глаза.

– И как вы отвечали на его ухаживания?

Элси Уорден чуть жеманно надула губы.

– А вы что имеете в виду? – спросила она.

Берк почувствовал, что краснеет. На Стокса вдруг нашел кашель.

– Я имею в виду… – начал Берк, думая, что же он в самом деле имел, но тут на выручку подоспел Стокс:

– Инспектор, мисс, имеет в виду, нравился ли вам Мэл Треворс или он, так сказать, лез не на тот забор?

– А-а-а, – протянула Элси, как будто суть вопроса стала ей ясна только сейчас. – Ну, поначалу был вроде ничего.

– За ней вечно увиваются всякие негодяи, – впервые за все время высказала мысль ее мать. При этом она смотрела себе под ноги, а не на дочь. Впечатление было такое, что пожилая женщина ее побаивается. Элси Уорден словно лучилась жизнью и энергией; у этой молодой женщины явно была способность вызывать сильные чувства у мужчин – некое очарование, особенно очевидное на контрасте рядом с изношенной жизнью матерью на угрюмой кухне.

– Мэл Треворс в самом деле был, так сказать, негодяем? – спросил Берк.

Элси попыталась вновь напустить на себя жеманный вид, но на этот раз не столь удачно.

– Я думаю, вам самим известно, кем был Мэл Треворс, – ответила она.

– Он вам досаждал?

– Пытался.

– И что из этого вышло?

– Я его ударила и убежала.

– А затем?

– А затем он ко мне заявился.

– И ему же намяли бока, – сказал Берк.

– Я об этом не знаю, – с дерзкой ноткой ответила она.

Берк кивнул. Из кармана он вынул блокнот и полистал его страницы, хотя для упорядочения мыслей в том не было никакой нужды. Интересное наблюдение: иногда одной сверки с записями бывает достаточно, чтобы человек на дознании вел себя с полицией покладистей. Краем глаза Берк отрадно подметил, что Элси слегка вытянула шею, словно в усилии разобрать, что там написано.

– Мне говорили, что в ночь убийства Мэла Треворса вам сделалось плохо, – сказал он.

Элси Уорден чуть заметно напряглась – реакция неявная, но достаточная. Он ждал ответа, чувствуя, как она напряженно перебирает возможные варианты, которые можно дать. В ней что-то шевельнулось, и обаяние будто ушло вниз, в щели меж половиц, сменившись холодно сдерживаемой яростью.

– Да, это так, – сдавленно произнесла она.

– До или после того, как вы услышали насчет Мэла Треворса?

– До.

– Могу я спросить, что стало причиной вашего недомогания?

– Можете, – ответила она. – Если не боитесь оконфузиться.

– Конфузиться мне не с руки, – сказал Берк.

– Ко мне наведались мои ежемесячные гости. Ну что, теперь довольны?

Берк ничем не выдал своей реакции. Андербери давала ему хорошую возможность проверить, сколько смущения он может вынести, не показав его.

– А миссис Эллинсон вам, получается, помогала?

– Представьте себе. А потом отвезла меня домой и за мной ухаживала.

– Видимо, дело было нешуточное, если вам потребовался ее уход.

Чувствовалось, как у Стокса пресеклось дыхание, и даже Уотерс счел нужным вмешаться.

– Гм… Сэр, вы не находите, что это немного чересчур? – подал он голос.

Берк вместо ответа валко встал.

– Пока…

Внезапно его качнуло, как от приступа слабости. Он сделал шаг, задев Элси Уорден, и успел ухватиться за угол каминной полки.

– Что с вами, сэр? – вскинулся Стокс.

Берк вяло отмахнулся.

– Да все в порядке, – откликнулся он. – Просто в голову вступило.

Элси Уорден сейчас стояла к нему спиной.

– Прошу прощения, мисс, – сказал он. – Надеюсь, я вас не больно задел?

Та тряхнула головой и повернулась к нему лицом. Берку показалось, что она стала несколько бледнее; руки у нее сейчас были сложены на груди.

– Нет, – ответила она, – не задели.

С минуту Берк стоял, восстанавливая дыхание, после чего поблагодарил женщин и направился к выходу. Миссис Уорден проводила их до двери.

– Грубый вы человек, – сказала она Берку. – Ох, если мой муж прознает…

– Насчет этого я не сомневаюсь, – ответил он. – Я бы на вашем месте присмотрел за вашей дочерью. Мне кажется, ей нехорошо.

На обратном пути в деревню он ничего не сказал ни Стоксу, ни раздосадованному Уотерсу. Он в это время размышлял об Элси Уорден. О том, как в момент их соприкосновения в ее глазах мелькнула тень страдания.

И о темных крапинках крови у нее на кофте – хорошо, но не вполне сокрытых сложенными на груди руками.

***

Мэла Треворса хоронили назавтра, в церковном дворе. Похороны, несмотря на неважнецкое отношение к Треворсу при жизни, собрали достаточно много народа. Для таких деревень, как Андербери, погребение имеет бо́льшую общественную значимость, чем просто предание земле, – для селян это дополнительный повод сойтись, обменяться сведениями, а заодно и посудачить. Оглядывая круг собравшихся, Берк различал знакомые лица тех, с кем уже успел повстречаться за свое недолгое пребывание в деревне. Здесь были Уордены, свою неприязнь к Берку выражающие лишь потаенно сумрачными взглядами, но не откровенными действиями. Были здесь и Эллинсоны, и Пакстоны. По завершении церемонии Берк заметил, как Эмили Эллинсон отошла от своего супруга, который в это время направился к Берку со Стоксом. Миссис Эллинсон приблизилась к ограде кладбища и с легким прищуром поглядела через поле в сторону того места, где расстался с жизнью Мэл Треворс. Проходя, она обменялась несколькими фразами с Элси Уорден, и они обе мимолетно поглядели в сторону Берка, после чего о чем-то рассмеялись и разошлись. Миссис Пакстон, судя по всему, держала с ними дистанцию, однако Эмили Эллинсон перехватила ее в сторонке и положила ладонь ей на руку жестом одновременно интимным и несколько угрожающим: эффектный прием, посредством которого высокая, элегантная миссис Эллинсон пригвоздила свою визави к месту и, надвинувшись, что-то пошептала ей сверху вниз.

Это не укрылось от Стокса.

– Это что у них там такое, сэр? – спросил он вполголоса.

– Видимо, небольшое дружеское приветствие?

– Лично мне оно дружеским что-то не кажется.

– Честно признаться, мне тоже. Возможно, с миссис Пакстон нам придется еще поговорить.

Тем временем Эллинсон был уже на подходе к ним.

– Ну, как там у нас ход следствия? – поинтересовался он.

– Медленно, но верно, – ответил Берк, отчего-то чувствуя в себе укол вины за то, что в сновидении видел образ жены доктора.

– Я слышал, вы разворошили гнездо Уорденов.

– Они рассказывали о нашем визите?

– Их мать только о том и злопыхает. Ей отчего-то втемяшилось, что вы грубиян. И не просто грубиян, а тот, которому надо преподать урок.

– На роль учителей уже есть претенденты?

– Да в них, собственно, нехватки и нет. Семья у Уорденов большая, с большим числом родственников, да еще и состоящая в основном из мужчин. На вашем месте, инспектор, я бы присматривал за своей спиной.

– На это у меня есть сержант Стокс, – усмехнулся Берк. – Это высвобождает меня для того, чтобы смотреть за другими людьми.

Усмехнулся и Эллинсон.

– Вот и славно. Я лишь надеюсь, что вам не придется вызывать меня для выполнения моих, так сказать, профессиональных обязанностей.

– Я тоже на это надеюсь, – сказал Берк. – А скажите мне, доктор, ваша супруга сведуща в медицине?

– Вообще это можно сказать о многих женах врачей. Миссис Эллинсон училась на акушерку, а сейчас ее познания в медицине гораздо шире. Практикующим врачом ее, понятно, не назовешь, но что делать в случае припадков, она вполне знает.

– Получается, женщинам Андербери повезло, что у них есть она, – сказал Берк. – Очень повезло.

***

Остаток дня мало что добавил к сумме сведений, собранных двумя полицейскими. При содействии констебля Уотерса они завершили опрос всех тех, кто находился в гостинице в ночь гибели Мэла Треворса, и провели разговоры со многими, кто там не присутствовал. Хорошего о покойном говорилось мало, однако в привязке к той ночи ни одного из опрошенных заподозрить не удалось, так что к наступлению вечера естественная молчаливость Берка сменилась замкнутостью. Сухо пожелав Уотерсу доброй ночи, он на какое-то время задержался обменяться парой-тройкой слов с детектив-сержантом, после чего поднялся к себе в комнату, где весь вечер хмуро просидел на кровати, поднявшись лишь затем, чтобы забрать принесенный к двери ужин.

Спустя какое-то время его, должно быть, сморил сон: когда он открыл глаза, в комнате было заметно темнее, чем раньше, а гостиница затихла. Берк даже не понял, что заставило его проснуться, пока откуда-то из-под окна до его слуха не донеслись приглушенные голоса. Берк встал с кровати и приблизился к окну, по возможности скрываясь в полосах тени. Внизу во дворе стояли две женщины, и в мутноватом свете, исходящем от гостиницы, он постепенно различил лица Эмили Эллинсон и миссис Пакстон. Судя по всему, они спорили: миссис Эллинсон назидательно воздевала палец в воздух, а миссис Пакстон – ниже ростом и темноволосая – ей внимала; слов было не разобрать. Неожиданно миссис Эллинсон развернулась и пошагала прочь. Через несколько секунд за ней тронулась миссис Пакстон, но Берк в этот момент уже спускался на нижний этаж.

Он вышел из гостиницы, бесшумно скользнул через двор и оказался на некотором расстоянии позади двух женщин, скорым шагом идущих по дороге из деревни. Они направлялись к дому Пакстонов, но как только миссис Пакстон поравнялась с миссис Эллинсон, они сошли с дороги и двинулись через молчаливый простор полей. Похоже, женщины направлялись к месту, где погиб Мэл Треворс; вот на глазах у Берка они дошли до укромной калитки в изгороди, открыли ее и пошли к стене церковного двора. Берк старался держаться как можно незаметней, и это у него получалось, учитывая, что луну застили облака. Он был уже у калитки, когда женщины остановились и обернулись к нему.

– Добро пожаловать, инспектор, – сказала миссис Эллинсон.

В ее голосе не было ни толики удивления. Более того, он звучал довольно, в нем слышалось удовлетворение от того, что Берк прочно попал в расставленную ловушку. Миссис Пакстон не сказала ничего; голова ее была опущена, она избегала даже глядеть в его сторону.

Где-то сзади послышались мягкие шаги. Берк вполоборота обернулся – оттуда неторопливо, касаясь на ходу кончиков высокой травы, подступала Элси Уорден. Футах в двадцати от Берка она остановилась. Миссис Пакстон, в свою очередь, отодвинулась от миссис Эллинсон, так что инспектор оказался по центру своеобразного треугольника из женщин.

– Значит, так вы расправились с Мэлом Треворсом? – поинтересовался он.

– Мэла Треворса мы пальцем не трогали, – ответила миссис Эллинсон.

– Не пришлось, знаете ли, – добавила Элси.

Берк стоял так, чтобы удерживать в поле зрения хотя бы двоих женщин в расчете, что, если третья вздумает напасть, он успеет как-то отреагировать.

– Мисс Уорден, мне верно показалось, что у вас на груди были раны? – спросил Берк.

– Они у меня еще и на макушке, – ответила та. – Он ведь отбивался. Всегда был скор на руку, этот Мэл.

– То есть вы на него напали?

– В некотором роде, – произнес голос миссис Эллинсон.

– Боюсь, я не понял.

– Ничего, – утешила миссис Эллинсон. – Скоро поймете.

Берк почувствовал, как земля у него под ногами чуть колыхнулась. Он машинально отпрыгнул в страхе, что провалится куда-нибудь в тартарары. Над кладбищенской оградой на целый фут рванули осколки камня, оставив на своем месте зияющие дыры. Что-то призрачно взвыло, словно мчащийся по туннелю ветер, и тут по лицу Берка словно хватила когтистая лапа, отчего по щеке протянулись параллельные царапины. Он шатнулся назад, вскинув для защиты руки, и в эту секунду увидел, как какие-то незримые когти продрали ему спереди пальто. В ноздри шибанул гнилостный дух, и в воздухе возникло какое-то движение – примерно так летом от прогретой земли восходит зной. Только сейчас была зима, а не лето. Медленно, туманно перед глазами вырисовывался силуэт – явно женский, с бюстом и широкими бедрами.

Берк не задумываясь нанес по этой фигуре резкий удар, отчего беспрепятственно пронзил ее кулаком насквозь; при этом он успел заметить, как дернулась назад голова Эмили Эллинсон. Из носа у нее брызнула кровь. Он хотел ударить снова, но в этот момент на него накинулись сзади. Что-то дерануло по скальпу, и шею обдало мокрым теплом. Попытка встать закончилась тем, что правую руку ему отогнуло от корпуса и дернуло в воздух. Три пальца пронзило резкой болью, как будто в костяшки пальцев впились чьи-то зубья. Берк заметил, как у ограды ощерила зубы Элси Уорден.

Она свирепо тряхнула головой, отчего боль несносно усилилась, и пальцы отделились у Берка от ладони. Веки смыкались сами собой. Он приготовился умереть. И тут откуда-то из темноты знакомый голос произнес:

– Хватит уже.

Кровь текла из ран, веки были невыносимо тяжелы, но Берк все же заставил себя их разлепить. У кладбищенской ограды стоял сержант Стокс с дробовиком в руках. Гляди-ка, явился не запылился.

В воздухе возникли очертания, быстро направляясь в сторону Стокса. И опять они напоминали женские формы – тело без изъянов, длинные волосы влачатся следом, а само оно ползло по земле, собираясь наброситься на Стокса. Берк хотел предостеречь своего верного сержанта, но слова наружу не вышли. Вместо этого его самого схватили за волосы, и у себя на шее он ощутил зубы.

Стокс разглядел очертания за секунду до того, как они совершили бросок. Он инстинктивно крутанулся на месте и выстрелил.

Какое-то мгновение ничего не происходило, но тут рот у Эмили Эллинсон раскрылся, и из него фонтаном брызнуло красное. Женщина качнулась на ногах, и перед ее зеленого платья потемнел от крови. Послышался вопль, исходящий будто из-под земли, и ему душераздирающим эхом вторила Элси Уорден. Волосы Берку отпустило, а самого вдавило в грязь: его как опору для толчка использовала незримая сущность. Вытянув левую руку, он нащупал на земле камень и из последних сил, поднявшись, метнул его туда, где различалось мутноватое мерцание, формой напоминающее голову. Камень попал в цель, и мерцание прекратилось.

Одновременно с этим у Элси Уорден треснул затылок. Закатив побелевшие глаза, она рухнула замертво.

Стокс сейчас спешил на выручку, на ходу перезаряжая дробовик. При этом он смотрел на миссис Пакстон, которая пятилась от полицейских с лицом, напоминающим маску ужаса и отвращения. Повернувшись, она бегом устремилась через поле к домику, в котором жила со своим мужем. Стокс вслед ей орал команды, веля остановиться, а иначе, мол, будет выстрел.

– Пускай уходит, – безжизненно промолвил Берк. – Мы знаем, где ее искать.

И упал без сознания.

***

Настало лето, и городские улицы окрасились ярким оперением женщин.

В пабе невдалеке от Паддингтонского вокзала встретились двое мужчин. Здесь было тихо: обеденная публика уже схлынула, а вечерняя еще на скопилась. Один из мужчин был худее и, вероятно, несколько моложе второго; на правой руке у него, несмотря на летнюю теплынь, была перчатка. Его товарищ поставил на стол две кружки пива и сел на место возле стены.

– Как рука, сэр? – спросил Стокс.

– Побаливает, но уже не так, – ответил Берк и, помолчав, сказал: – Вот что интересно. Я чувствую кончики своих пальцев, хотя их там больше нет. Странно, тебе не кажется?

Стокс пожал плечами:

– Сказать по правде, сэр, я уж и не знаю, что в этом мире странно, а что нет.

Он поднял кружку и сделал долгий, степенный глоток.

– Кстати, не называй меня больше «сэром», – попросил Берк.

– Называть вас как-то иначе, сэр, мне кажется неестественным, – с грубоватой ласковостью сказал Стокс. – А вот мне недостает, когда меня не называют «сержант». Иногда я просто-таки требую, чтобы меня так называла моя женушка, но попробуй ее уговори. А ведь порой так хочется, чтобы как в прежние времена.

Помолчали.

– Как там банк? – поинтересовался Стокс.

– Ничего, все гладко. Честно говоря, мне нет до него особого дела, но он как-то занимает мое время. Да и деньги лишними не бывают.

– Оно конечно.

После очередной паузы Стокс с сомнением спросил:

– Вы думаете, мы поступили правильно, что никому не рассказали об увиденном?

Они не виделись уже много месяцев, но разговаривать о волнующей обоих теме не стеснялись.

– Да, – кивнул Берк. – Даже если б мы это сделали, нам бы все равно никто не поверил. У миссис Эллинсон под ногтями были моя кожа и кровь, а укусы на моей руке совпали с дентальным рисунком Элси Уорден. Они совершили на меня нападение. Об этом свидетельствуют улики; а кто мы такие, чтобы не считаться с неоспоримыми свидетельствами?

– Надо же, убить женщин, – с горестным ожесточением вздохнул Стокс. – Видимо, у них не оставалось выбора, кроме как направить нас по этому пути.

– Выбора у них действительно не было. – Берк поглядел на своего бывшего сержанта и ободряюще положил ему свою здоровую руку на предплечье. – Только не забывай: женщин ты не убивал. Ты никогда в них не стрелял, а я не занимался рукоприкладством. И пусть твоя совесть будет на этот счет чиста.

Стокс, помедлив, кивнул.

– Я слышал, ту даму, Пакстон, отпустили, – сказал Берк. – Она поддержала нашу версию. Без ее показаний нам бы пришлось туго.

– Все равно как-то… худо получается.

– Она желала человеку смерти. Хотя, возможно, и не хотела, чтобы это желание вот так напрямую воплотилось. К тому же я не верю, чтобы она захотела сыграть роль, навязанную ей ее сообщницами. Она проявила слабость, но вместе с тем не сделала ничего дурного. Во всяком случае такого, что мы могли бы доказать.

Стокс сделал еще один крупный глоток.

– А тот бедолага Эллинсон.

– Да, – солидарно кивнул Берк, – бедняга Эллинсон.

Через пару недель после того происшествия в Андербери доктор наложил на себя руки. При этом он не высказал ни слова обвинения в адрес Стокса или Берка за ту участь, что постигла его жену.

Берк днями напролет размышлял о событиях той ночи, и так и эдак тасуя домыслы и факты, но так и не мог сложить их в одну стройную связную теорию, которая удовлетворяла бы его самого. Деревня, лишенная мужчин; прибытие извне сильной женщины в лице миссис Эллинсон; угроза, висевшая над Элси Уорден и, вероятно, над миссис Пакстон со стороны Мэла Треворса; реакция на эту угрозу, приведшая к смерти Треворса и последовавшему нападению на Берка со Стоксом. Присвоить этому отклику какое-либо наименование Берк никак не мог или не хотел. Теперь он знал больше и об Андерберийских ведьмах, и об их предводительнице Эллен Друри, заживо сгоревшей перед своим повешением. Одержимость дьяволом, как все это по следам событий назвал Стокс, была лишь одним из вариантов, причем, по мнению Берка, не вполне уместным. Для него это было чем-то бо́льшим. Почему-то ему жадно верилось, что все это исходило как бы из самих женщин, а не было порождено какой-то абстрактной внешней силой, – но, опять-таки, он не был столь уж глубоким специалистом в понимании прекрасного пола.

Они допили пиво, а потом расстались на улице с невнятным обещанием свидеться снова, хотя оба понимали, что этого не произойдет. Берк пошел в направлении Гайд-парка, а Стокс остановился у цветочной лавки купить своей жене букетик гвоздик. Ни один из них не заметил миниатюрной темноволосой женщины, стоящей в тени проулка и пристально за ними наблюдающей. Воздух вокруг нее волнисто переливался, словно искаженный летним зноем, а прохожие, если б проходили мимо, уловили бы слабый запах горелой плоти.

Миссис Пакстон определилась с выбором и медленно тронулась за Берком в сторону парка.

Чернильная обезьяна

Мистер Эджертон страдал от творческого застоя – самого, как он быстро уяснил, прискорбного явления, на которое, увы, некому даже посетовать. Простуда может подкосить человека на день или два, но все равно ум его сохраняет способность витать и витийствовать. Подагра способна сделать из человека подлинного мученика, однако его пальцы по-прежнему способны сжимать перо и даже боль превращать в звон монет. Но вот этот самый застой, эта преграда всяческому прогрессу натурально выбивала мистера Эджертона из колеи. Ум его немел, руки не писали, а счета не оплачивались.

За годы своей карьеры – а охватывала она, слава богу, вот уж без малого два десятилетия – он никогда не сталкивался с подобной помехой своему ремеслу. За это время он успел произвести пять умеренно успешных, пусть и второразрядных, романов, книгу мемуаров, которая, сказать по правде, больше была обязана выдумке, нежели опыту, наконец, сборник стихов, который можно было с натугой описать как растяжение верлибра до пределов возможного.

Свое скромное существование мистер Эджертон обеспечивал написанием ярдов беллетристики, основываясь на твердой – хоть и неизреченной – вере, что если производить достаточное количество материала, то некий процент качества просто обязан будет в нем проявиться, просто по закону больших чисел. И он кропал статьи в газеты, писал на заказ под чужими именами, перелагал прозу на стихи, сочинял рекламные текстовки – его ограниченным возможностям воистину не было предела. И вот надо же было случиться так, что последние полгода его единственным касательством к писательскому поприщу было кропание списка покупок. А пустые листы перед ним расстилались нетронутой белой целиной, и блестящий кончик перышка, занесенный над ними, напоминал праздного изыскателя, не имеющего сил тронуться в путь. Ум пребывал в запустении, творческие соки не бурлили – да что там, даже не сочились, – и древо творчества сохло в смятенном отчаянии. Он начал побаиваться своего письменного стола – некогда возлюбленного товарища и компаньона, теперь сошедшего до статуса изменчивого любовника, на которого нельзя взирать иначе чем с болью в сердце. Бумага, чернила, воображение – все они как в сговоре предавали его, оставляя одиноким и потерянным.

Поначалу мистер Эджертон чуть ли не с одобрением отнесся к возможности дать отдых своим творческим мышцам. Он охотно кофейничал с коллегами, не столь успешными, как он, в бодрой уверенности, что небольшой перерыв в творческих занятиях едва ли скажется на его репутации как плодовитого производителя добротного материала. Он посещал лучшие показы и премьеры, ненавязчиво подстраивая так, чтобы его присутствие оказалось замечено: в самый последний момент занимал свое пустующее место. На вопрос, каковы его текущие замыслы, он лишь загадочно улыбался и постукивал себя сбоку по носу указательным пальцем (жест, которым мистер Эджертон обзавелся с целью намекать, что замыслы у него определенно есть, да еще какие, хотя смотрелось это довольно кисло – будто в ноздре у него некстати засела крошка нюхательного табака: ни чихнуть, ни перхнуть).

Но через какое-то время посещать вечера мистер Эджертон перестал, а круг его друзей без всяких затруднений перекатился вращаться в другие кофейни города. Разговоры о беллетристике стали ему досаждать, а вид тех, чьи творческие соки текли более обильно, чем у него самого, лишь усугублял муку. При разговоре об этих блаженных душах у него нет-нет да и прорывались горькие нотки, что немедленно вызывало подозрения у чутких до чужих невзгод писак, которые хотя и любили позлословить, пустить скабрезную остроту или анекдотец за чужой спиной, но прямого оскорбления словом или поведением все же не допускали, чтобы у стороннего наблюдателя не возникло мысли, что это все из зависти к превосходству соперника, его успеху и признанию критиков. Мистер Эджертон начал страшиться, что его теперь выдают даже паузы, отягощенные нелегкими сомнениями, поэтому появляться на людях он стал все реже, а затем и вовсе перестал. Его скромный успех коллеги терпели с неохотой. Теперь же, когда его отметила своей печатью неудача, они откровенно смаковали его дискомфорт.

Невзгоды росли как снежный ком: с некоторых пор у мистера Эджертона начал ощутимо пустеть кошелек, а как известно, ничто так не убивает вкус к жизни, как пустой карман. «Находчивость, – писал Овидий, – в бедах приходит»[12]. Что до мистера Эджертона, то к нему от безысходности приходило отчаяние.

И вот как-то раз он оказался на улице, отрешенно бредя среди городских толп в надежде выудить хоть какую-нибудь идею. Постепенно он дошел до Чаринг-Кросс-Роуд, однако мили книжных полок вызвали в нем лишь еще большее уныние, поскольку среди их несметного числа он не находил ни одной своей. С опущенной головой он прошел через Сесил-Корт и попал на Ковент-Гарден в слабой надежде, что бодрая толчея рынка как-то оживит его вялое подсознание, подтолкнет его к действию. Он почти поравнялся со зданием суда, когда что-то неожиданно привлекло его в окошке небольшой антикварной лавки. Там, частично скрытая портретом генерала Гордона и набивным чучелом сороки, стояла необычайного вида чернильница.

Она была из серебра, около четырех дюймов[13] в высоту, с лакированным основанием, которое украшали китайские иероглифы. Но примечательной чернильницу делало не это, а чучелко обезьянки, что примостилось на крышке, обхватив ее с краев когтистыми лапками; оно сидело и поблескивало пуговичными глазками на ярком солнечном свету. Очевидно, это был детеныш, а может, и вовсе зародыш. Был он зеленовато-сер, величиной не более трех дюймов, с почернелыми углами рта, будто хлебал чернила из этой чернильницы. Вид у фигурки был малоприятный, но мистер Эджертон как человек, проникнутый цивилизованным вкусом ко всему, что попахивает декадансом, не мешкая зашел в мрачноватую лавку поинтересоваться, что это за вещица выставлена на обзор.

Хозяин лавки оказался вида почти столь же непритягательного, как и штуковина, что привлекла внимание мистера Эджертона; он как будто в некотором роде приходился той обезьяне отцом. Зубы в силу своей многочисленности будто не умещались у него во рту, сам рот был излишне велик для лица, а голова несоразмерно крупна для тела. В сочетании с сутулостью спины это придавало ему неустойчивость, от которой он, казалось, вот-вот брякнется набок. Запах от него тоже исходил, мягко говоря, странный: очевидно, он имел привычку спать в одежде (мысль, стоившая страждущему писателю нелегкого раздумья: что же там за тело, потеющее под слоями засаленного, нестиранного тряпья).

Вместе с тем торговец оказался подлинным кладезем знаний обо всех экспонатах в своей лавке, включая вещицу, из-за которой мистер Эджертон сюда и заглянул. Мумифицированный примат был, по его словам, чернильной обезьяной; созданием из китайской мифологии. Легенда гласила, что эта обезьянка сообщает художественное вдохновение в обмен на осадок чернил в этой самой чернильнице. Рассказывая, лавочник выставил штуковину на прилавок подобно удильщику, забрасывающему приманку перед голодной рыбой в надежде подцепить ее на крючок.

Ограниченные способности мистера Эджертона, как у большинства ему подобных, были обратно пропорциональны его самомнению, а потому он не допускал даже мысли, что его гений может быть оспорен невесть кем. Вместе с тем он сейчас крайне нуждался во вдохновении, можно сказать, из любого источника, и уже недавно рассматривал возможность прибегнуть в качестве катализатора к опиуму или дешевому джину. Услышав миф о чернильнице, в дальнейшем убеждении он уже не нуждался. Отчаянно нужные ему деньги он отдал за проблеск надежды на то, что его чаяния будут вознаграждены, и обратно в свою квартирку направился, держа под мышкой обернутую в коричневую бумагу чернильницу с обезьянкой.

Мистер Эджертон снимал пару комнат над табачной лавкой на Мерилбон-Хай-стрит (недавний переезд сюда был вызван стесненными финансовыми обстоятельствами). Сам он к табакокурению пристрастен не был, однако стены его жилища были желтоватыми от смеси сизоватого дыма, струйки которого просачивались снизу сквозь щели в половицах. Одежда и меблировка мистера Эджертона насквозь провоняли всевозможными сигарами, сигариллами, смесью трубочных табаков, но забористей всех был нюхательный табак, дух которого тоже сюда проникал. Потому назвать это жилище уютным можно было с большой натяжкой, что лишь сильней задавало стимул поскорее выправить финансовое положение – эх, ну где же ты, запропастившаяся муза!

Тем вечером мистер Эджертон снова сидел за своим письменным столом и недвижно глядел на лежавшую перед ним страницу.

Глядел.

И глядел.

И глядел.

Перед ним на корточках бесстрастно восседала чернильная обезьянка, отражая глазами свет лампы – эдакий ссохшийся, мумифицированный намек на жизнь, вызывающий скорее напряжение, чем умиление. Мистер Эджертон легонько ткнул обезьянку ручкой, оставив у нее на груди черное пятнышко. Как и большинство писателей, он имел поверхностное знание о море разливанном самых разных, но малозначимых предметов. Среди них затесалась и антропология – вследствие работы над одним из опусов, фантазии на тему эволюции под названием «Обезьяний дядя» (одна газета окрестила ее «весьма недурной, хоть и нелогичной» к вящей радости мистера Эджертона за то, что он вообще попал под внимание прессы). Однако сегодня, поискав уже в трех энциклопедических источниках, он не нашел там ни единой ссылки насчет «чернильной обезьяны», и это вызывало нехорошее предчувствие. Попахивало розыгрышем.

Вот минул еще один бесплодный час, единственным разнообразием в котором были несколько случайных клякс, капнувших на бумагу. Мистер Эджертон со вздохом встал и решил малость поразвлечься, опустошая и заполняя ручку. Вдохновение все так и не наступало, и он задумался: а нет ли какого-нибудь тайного ритуала, скажем, по заполнению ручки из чернильницы, который он по незнанию упустил? Он потянулся и нежно обхватил обезьянку, чтобы поднять крышку. В следующую секунду отдернул руку: что-то больно цапнуло его за палец. Вот те на, даже кровь выступила. Подушечку указательного пальца пересекал глубокий порез; кровь из царапины стекала по длине ручки и накапливалась на перьевой части, откуда равномерно, каплями падала в чернильницу. Мистер Эджертон взялся озадаченно насасывать палец, параллельно разглядывая обезьянку в попытке уяснить, обо что он мог так порезаться. Свет лампы открыл что-то вроде мелкого гребешка, выпирающего у примата сразу за шеей – сегмент позвоночника, продравшийся сквозь взлохмаченную шерсть. На желтовато-бледной кости виднелся подсыхающий следок крови.

Из аптечки раненый писатель достал рулончик бинта и перевязал себе палец, после чего вновь занял место за столом. Осторожно поглядев на обезьянку, он наполнил из чернильницы ручку, поднес к бумаге и начал писать. Поначалу заученность этого действа нивелировала всякое чувство удивления, так что он успел убористым почерком написать две страницы и взялся за третью, прежде чем изумленно застыл, поглядев сначала себе на пишущую руку, затем на бумагу. С не меньшим удивлением он перечел написанное: начало какой-то повести, что ли, о человеке, положившем любовь и счастье на алтарь богатства и успеха. Ого. Получалось вполне себе сносно. Впрочем, не будем скромничать: получалось ничуть не хуже, чем в лучшие времена, хотя источник повествования был не вполне ясен. Мистер Эджертон недоуменно пожал плечами и продолжил писать, благодарный судьбе за то, что его воображение наконец-то воспряло ото сна. Писал он до поздней ночи, по мере необходимости перезаполняя ручку и так увлеченный своим занятием, что абсолютно не замечал, что ранка вновь открылась и кровь капает на ручку и на лист, а пока он перезаряжает свой инструмент, то и в горлышко китайской чернильницы.

Утром мистер Эджертон спал допоздна, а проснулся ослабленный своими давешними ночными трудами – сказывалось, видимо, многомесячное бездействие. Выпив чаю с куском булки, он почувствовал себя гораздо бодрее. Теперь к столу, скорее к столу. Сев за письменный стол, он обратил внимание, что чернильная обезьянка свалилась со своего места и теперь лежала на спине среди карандашей и перьев. Мистер Эджертон аккуратно поднял ее со столешницы – ему показалось, что она теперь весит существенно больше, чем сама чернильница, а потому законы физики распорядились по-своему, свалив обезьянку с ее сиденья. Странно. Не укрылось и то, что мех на ней поблескивал заметно ярче, чем в окне той антикварной лавки, играя под утренним солнцем прямо-таки живым, здоровым блеском.

И тут совершенно внезапно мистер Эджертон почувствовал, что обезьянка шевелится. Ее конечности расслабленно потянулись, как после долгого сна, а рот открылся в широком зевке, открывая мелкие притупленные зубы. Испуганный мистер Эджертон с перепугу уронил животное и услышал, как та, упав на столешницу, всполошенно взвизгнула. Секунду-другую она лежала неподвижно, а затем медленно приподнялась на задних лапах и несколько обиженно поглядела на писателя, после чего подобралась к чернильнице и плавно опустилась возле нее на корточки. Левой ладошкой она сняла с чернильницы крышку и терпеливо ждала, чтобы мистер Эджертон наполнил свою ручку. Такой оборот событий столь ошеломил писателя, что он какое-то время сидел недвижимо, изумленный. Наконец, когда стало ясно, что выбор перед ним совсем нехитрый – писать или двинуться умом, – он потянулся за ручкой и наполнил ее из маленького чернильного источника. Пока он это делал, обезьянка с бесстрастной выжидательностью на него смотрела, а когда он приступил к писанию, быстро заснула.

Несмотря на вызывающее воскресение обезьяны, день у мистера Эджертона сложился на редкость продуктивно: вскоре он располагал уже пятью написанными главами, из которых ни одна не нуждалась в доработке. Лишь когда свет дня пошел на убыль и рука у мистера Эджертона стала поднывать, обезьянка проснулась и мягко прошлепала по чистому листу, на котором лежала ладонь писателя с зажатой в ней ручкой. Обезьянка ухватила его лапками за указательный палец, припала своим круглым ртом к порезу и принялась с причмокиванием сосать. Мистер Эджертон даже не сразу сообразил, что происходит, а поняв, с криком вскочил и стряхнул негодницу с пальца. Отлетев, та ударилась головой об основание чернильницы и бездыханно шлепнулась на лист бумаги.

Мистер Эджертон потянулся к ней и поднял на левой ладони. Животное, похоже, было оглушено: глаза полузакрыты, голова вяло поворачивается из стороны в сторону; оно словно пыталось сосредоточиться. Мистер Эджертон тут же укорил себя в поспешности. Он поставил безопасность обезьяны под угрозу, а она, он теперь понимал, была источником его вновь обретенного вдохновения. Без нее ему придется туго. Утиснутый между страхом и отвращением, мистер Эджертон неохотно пришел к решению: сжатием большого и указательного пальцев выцедил из пореза капельку крови и, превозмогая тошноту, капнул ее животине в рот.

Эффект был мгновенным. Глаза обезьяны полностью открылись, она поднялась на задних лапах и, потянувшись, ухватилась за раненый палец. Его она удовлетворенно насасывала, а мистер Эджертон, несмотря на неприязнь, ей не препятствовал. Наконец обезьяна насытилась, довольно отрыгнула и опять ушла в сон. Мистер Эджертон бережно положил ее рядом с чернильницей и тогда, взяв ручку, написал еще две главы, после чего пораньше лег спать.

***

Так все и шло. Каждый день мистер Эджертон вставал, скармливал обезьяне немного крови, писал, снова подкармливал ее вечером, снова писал, затем ложился и спал как убитый. Лишь иногда в ходе работы его навещали отрывочные воспоминания; меж тем старые возлюбленные и забытые друзья находили свое место в повести, обретающей сейчас форму на его письменном столе. Помимо регулярной подпитки кровью, обезьяна особо не требовала к себе ни внимания, ни ласки – иногда, правда, не отказывалась от спелого банана. Мистер Эджертон, в свою очередь, предпочитал не обращать внимания на то, с какой настораживающей скоростью обезьяна растет. На чернильнице она давно не помещалась; теперь во время работы ему приходилось держать ее возле себя на специальном стульчике, а дремать после кормления она устраивалась на диване. Как-то раз мистеру Эджертону подумалось, а не научить ли обезьяну делать какую-нибудь нехитрую работу по дому, чтобы у него было больше времени на писание, – однако, когда он предложил это ей посредством примитивного языка жестов, та пришла в бурное негодование и на весь остаток дня заперлась в уборной.

Однажды, по возвращении с визита к издателю, мистер Эджертон застал чернильную обезьяну за примеркой одного из своих костюмов; вот тогда он и начал не на шутку сомневаться в характере их отношений. В своей компаньонке он стал замечать кое-какие новые, особо настораживающие перемены. Она начинала линять, оставляя на коврах неприглядные комья седой шерсти и лоскутья бело-розовой кожи. Кроме того, она похудела с лица, или же это у нее начала меняться костно-челюстная структура, становясь более угловатой, чем прежде. Вдобавок обезьяна была теперь свыше четырех футов ростом, и чтобы держать ее в сытости, мистеру Эджертону приходилось надрезать себе вены на ногах и запястьях. Чем сильнее мистер Эджертон раздумывал, тем больше убеждался: это существо претерпевало какие-то кардинальные изменения. Однако до окончания книги все еще оставалось некоторое количество глав, и писателю не хотелось порывать со своим рабочим талисманом. И он молчаливо страдал, большую часть дня теперь пребывая в дреме и поднимаясь лишь для того, чтобы немного пописать, а затем снова бухнуться в кровать и провалиться в сон без сновидений.

Двадцать девятого августа он отнес законченную рукопись к издателю. Четвертого сентября – как раз в день своего рождения – мистер Эджертон с благодарностью в сердце получил от своего редактора восторженное письмо, в котором тот рассыпался в похвалах и комплиментах, называл автора гением и клялся, что этот роман, столь долго ожидавшийся и наконец завершенный, обеспечит мистеру Эджертону место в пантеоне литературных небожителей и гарантирует ему весьма обеспеченную и почтенную старость.

Тем вечером, готовясь отойти к отрадному сну, он почувствовал, что запястье ему что-то тянет, и, открыв глаза, увидел чернильную обезьяну, наяривающую из запястья свою кровяную пищу так, что щеки раздувались. «Ничего, – успокоительно подумал мистер Эджертон. – Завтра я ею займусь. Завтра же отвезу ее в зоопарк, и наша сделка будет на этом завершена. Навсегда». И лишь слабея, с закрытыми от немощи глазами, своим тускнеющим сознанием мистер Эджертон наконец понял, что никакой зоопарк чернильную обезьяну не возьмет, потому что чернильная обезьяна стала чем-то совсем, совсем другим.

***

Книга мистера Эджертона вышла в следующем году и получила всеобщее признание. В честь автора благодарные издатели устроили шикарный прием, на котором собрался весь цвет лондонских литературных кругов; всем не терпелось воздать автору хвалу. Было заранее объявлено, что это последний выход мистера Эджертона на публику. Буквально назавтра он покидал Лондон навсегда, чтобы уединенно зажить на лоне природы в небольшом поместье, которое он купил на гонорар от своего великого прощального произведения.

Ах, какие в тот вечер лились речи, какую возвышенную оду продекламировал один из новоявленных почитателей мистера Эджертона! Однако сам этот человек-глыба за весь вечер не изрек ни слова. Когда его с поклоном пригласили выступить с речью, он лишь учтиво кивнул гостям, их бурные аплодисменты принимая с милостивой улыбкой.

И пока публика вокруг пила отборное шампанское, заедая его фаршированными рябчиками и копченой лососиной, мистер Эджертон спокойно посиживал себе в углу, почесывал на груди непослушные волосы и благодушно жевал спелый банан.

Песчаная зыбь

Решение вновь открыть дом приходского священника в Черных Песках вызрело нелегко. Чувствовалось, что англиканская церковь в этих местах не приветствуется, хотя антипатия эта была направлена не только против церкви его величества. Точно так же здесь противились и любой другой организованной религии – с самого начала, отсчет которому можно смело обозначить четырьмя столетиями. Часовни, правда, здесь воздвигались, и католическая и протестантская, но спрашивается, что за храмы без молящихся? С таким же успехом у берега можно поставить просто хижину – от нее хоть купальщикам будет прок.

Небольшая католическая церковь была упразднена в конце прошлого века, а впоследствии и вовсе снесена вслед за тем, как пожар порушил ей крышу, а стены вычернил так, то они вполне могли сравниться по цвету с теми самыми песчинками, что дали деревне название. Протестантский дом молитв остался, но пребывал в таком состоянии, что стыдно и сказать. С оцерковлением в Черных Песках все никак не складывалось. Народ в деревне, если его поспрашивать, высказывался в том духе, что никакие церковники ему здесь не нужны, что выжила деревня и даже преуспела сугубо своими собственными трудами и силами – факт, который сложно отрицать. Береговая линия здесь коварна, со стремнинами и скрытыми смертельными течениями, однако за всю историю Черных Песков ни одна душа здесь не погибла на море, и ни одно из суденышек здешней небольшой рыбацкой флотилии не поглотили волны.

При отсутствии церковной общины часовня в Черных Песках содержалась исключительно на средства епископата, а служить туда направлялись лишь худшие и самые отчаявшиеся клирики, чтоб влачить никчемное существование возле моря. Большинство из них тихо спивалось до полного забвения, досаждая местным лишь тем, что те находили их в бесчувствии на обочинах дороги, откуда их приходилось утаскивать домой почивать.

Были, понятно, и исключения – скажем, последний из священников, преподобный Родс, к своему назначению отнесся с истинно миссионерским пылом; это продлилось с полгода, после чего его письма и отчеты в епископат стали поступать все реже. Он указывал, что его начала мучить бессонница, а открытой враждебности со стороны местной паствы хотя и нет, но ее общая апатия сильно его тяготит. Наконец в письме, что пришло от него последним, он признавался, что одиночество и изоляция сказываются на здравости его рассудка, поскольку его начали донимать галлюцинации.

«Я вижу формы на песке, – писал он в том последнем письме. – Слышу голоса, которые нашептывают мне выйти на берег прогуляться, словно само море взывает ко мне по имени. У меня есть страх, что, если я задержусь здесь еще хоть на сколько-нибудь, я выполню просьбу голосов. Я выйду на прогулку и больше не вернусь».

И все-таки он продолжал упорствовать в своих потугах убедить селян сменить свой жизненный уклад. Начал проявлять интерес к истории этой местности, разузнавать о ее прошлом. К нему прибывали посылки с книгами. После смерти в кабинете священника были найдены загадочные тома, испещренные пометками и сносками.

Тело преподобного Родса выбросило на берег близ Черных Песков спустя неделю после того, как было получено его последнее послание. Обстоятельства его кончины во многом так и остались не выяснены. В частности, оказалось, что причиной его смерти стала не гибель в волнах, а удушение. Вскрытие выявило, что его легкие содержат почему-то не воду, а песок.

***

Но то было несколько десятилетий назад, а вот теперь было вынесено решение вновь открыть церковь в Черных Песках. На ней и ее служителях лежала обязанность не допустить, чтобы община существовала без направляющего света истинной веры. Пусть даже селяне решат повернуться к нему спиной, свет этот все равно должен нисходить на них, а его носителем было поручено стать мне.

Часовня стояла вблизи берега на каменистом мысе. Вокруг были разбросаны сиротливые, обветренные могилы клириков, что справляли здесь службу на протяжении веков и свое последнее дыхание испустили под уханье здешних волн. Преподобный Родс обрел свое последнее пристанище у западной стены часовни; оно было помечено небольшим гранитным крестом. Тропа вела от задней стороны часовни непосредственно к жилищу священника – скромному двухэтажному дому, сложенному из местного камня. Из окна моей спальни открывался вид на пену прибоя, белесым платком накатывающую на черный берег. Впечатление было такое, будто волны пожираются самим песком.

Деревня представляла собой всего лишь кучку домишек, теснящихся вокруг пяти-шести проулков. Была здесь лавка, где продавалось все потребное для селян, от одежной вешалки до колесной смазки. Рядом с лавкой стояла небольшая гостиница.

В первую же неделю своего пребывания я нанес визит и туда, и сюда, уяснив, что ко мне здесь относятся с вежливой осторожностью – без неприязни, но и без радушия. Оба эти заведения принадлежали мистеру Уэбстеру, негласному голове Черных Песков. Был он высок, худ и синевато-бледен как мертвец, а держался подобно гробовщику, примеряющему на глаз особо убогого клиента для дешевого гроба. Мою просьбу разместить расписание служб при гостинице и лавке он учтиво отклонил.

– Как я говорил еще вашему предшественнику, мистер Бенсон, у нас здесь в вашем присутствии, извините, нет надобности, – сообщил он мне с полуулыбкой, когда мы с ним шли по главной улице деревни. Встречные на нашем пути тепло его приветствовали. Мне же адресовались лишь куцые кивки. Глянув один раз через плечо, я заметил, что прохожие поглядывают на меня и обмениваются меж собою фразами.

– Позвольте не согласиться, – возразил я. – Те, кто живет без Бога в душе, всю свою жизнь страждут и нуждаются, хотя сами того, возможно, и не сознают.

– Я не теолог, – заметил Уэбстер, – но мне кажется, что на свете существует множество религий и огромное же множество богов.

Я замер на месте. Это попахивало откровенной ересью.

– Да, мистер Уэбстер, богов и впрямь великое множество, но истинный Бог только один. Все остальное – это суеверие и ошибочные воззрения невежественных людей.

– В самом деле? – удивился Уэбстер. – Я, по-вашему, невежа? А, мистер Бенсон?

– Э… этого я утверждать не берусь, – ответил я в некоторой растерянности. – Во многом вы мне кажетесь весьма эрудированным человеком. Однако в вопросах религии вы олицетворяете самоуверенную слепоту. Жители этой деревни смотрят и равняются на вас. Неужели ж вы используете свое влияние на то, чтобы…

– Чтобы что? – перебил он, и впервые в его глазах вспыхнули огоньки неприкрытого гнева, хотя голос оставался пугающе спокойным. – Для поощрения этих людей идти за богом, который им даже невидим? Который не сулит им ничего, кроме страданий в этой жизни ради надежды на какую-то там загробную идиллию? Как я уже сказал, мистер Бенсон: возможно, помимо вашего бога, существуют и иные. Подревнее.

Я сглотнул.

– Вы хотите сказать, что жители этой деревни… практикуют язычество?

Гнев из его глаз исчез, сменившись привычным спокойствием.

– Этого я вам не говорю. А пытаюсь донести лишь то, что у вас свои воззрения, а у других свои. И каждому, несомненно, есть свое место в существующем порядке вещей. Место для ваших, увы, не здесь.

– Тем не менее, я решаю остаться, – сказал я запальчиво.

Уэбстер в ответ пожал плечами.

– Тогда, возможно, мы еще найдем вам применение, – сказал он с невеселой усмешкой.

– Пламенно надеюсь, – заключил я.

Улыбка Уэбстера стала шире, но больше он ничего не сказал.

***

Воскресную службу я провел в пустом храме, долженствующий псалм «Господь пастырь мой» спев под крики чаек. Вечером я сидел у окна моего кабинета, глядя на странный черный песок, давший деревне ее название. Окружала меня скудная утварь моего предшественника, сейчас покрытая многолетним слоем пыли. Укладываться спать было еще рано, и я с час перебирал кипы всяких там морских рассказов, топографических изысканий и антологий якобы достоверно раскрытых сверхъестественных явлений (более уместно для низкопробного чтива, чем для библиотеки клирика).

Лишь приступив к осмотру письменного стола, я обнаружил тетрадь. Она лежала в недрах одного из ящиков, среди сохлых трупиков насекомых. Исписано в ней было не более двадцати страниц, однако четкий убористый почерк, знакомый мне по доставшимся в наследство церковным документам, безошибочно указывал на принадлежность рукописи преподобному Родсу.

Здесь содержался его своеобразный отчет об исследованиях истории этого края. В целом анализ был не сказать чтобы последовательный: разные истории о том, как все начиналось, легенды и мифы, феодальные распри. Родс, в частности, выяснил, что Черные Пески были на самом деле гораздо старше, чем трактовало обычное прочтение местной истории. Сама деревня и вправду существовала с начала семнадцатого века, но земли здесь находились в пользовании еще задолго до этого. Родс считал, что ему удалось установить местоположение круга камней, стоявших некогда вблизи берега, а сейчас его центр помечало возвышение в виде каменной плиты, когда-то, вероятно, служившей алтарем. Но какой цели служил тот алтарь? Над этим ответом Родс, вероятно, и бился.

И обнаружил следующее: раз в двадцать лет (плюс-минус неделя от юбилея официального основания поселения – 9 ноября 1603 года) кто-нибудь тонул в водах близ Черных Песков. Записи были неоконченные, и иногда Родсу не удавалось ввести в фазу цикла имя, но в целом схема была ясна. Каждые два десятилетия кто-нибудь пришлый находил здесь свою кончину. Иногда подобные происшествия случались и в промежуточные годы, но в целом смерти со странной последовательностью происходили именно в ноябре. Последней в этом перечне значилась некая Эдит Адамс (2 ноября 1899 г.), однако ее гибель в череде смертей на Черных Песках была не последней. Последней стала смерть самого Родса.

В ту ночь я не спал, а все вслушивался в глухой, ухающий шум моря. В какую-нибудь иную пору он бы меня убаюкивал, но не на этот раз и не в этом месте.

***

Шепот начался в ночь на 1 ноября, День Всех Святых. Поначалу он звучал как шелест ветра в траве, но, когда я подошел к окну, ветви деревьев там были недвижимы. Тем не менее шепот продолжался – тихий, местами заунывный, с причитаниями, неразборчивыми на слух. Я возвратился на кровать и зажал себе уши подушкой, но шум не утихал до первого света.

Эти же голоса продолжали меня посещать и каждой последующей ночью, приближающей юбилей основания общины; я слышал их, и мне казалось, что они крайне громки и настойчивы. Я просыпался среди ночи и, завернувшись в одеяло, стоял у окна и не моргая смотрел на черный берег. И хотя воздух был безмолвен, мне казалось, что я различаю пряди песка – они взвивались и ветвисто змеились в воздухе, словно предсмертные видения.

Наверстывать сон я пробовал днем, но восстановить ресурсы тела и ума было не так-то легко. Мне досаждали головные боли, а также странные сны на грани пробуждения, где я стоял на черных песках и ощущал за спиной некое присутствие, но, обернувшись, видел лишь пустую дорожку, ведущую к морю. Один из таких снов был настолько тревожным, что я очнулся, мечась в своих спутанных простынях, и уже не смог возобновить отдых. Я поднялся и прошел на свою маленькую кухню в надежде, что кружка теплого молока восстановит во мне собранность. Уже сидя за столом, я вдруг углядел какой-то очажок света, плывущий по мысу к северу – туда, где лежали старые камни, свидетельство каких-то прошлых вер. Оставив молоко, я спешно оделся и, запахнувшись в темный плащ, двинулся через поля к тропинке, что вела к тому древнему капищу. Я был уже невдалеке от нее, когда какое-то неосознанное чувство заставило меня пасть наземь. По мне проплыли две тени – чуть сгорбленные силуэты людей, молчаливо идущих по направлению к камням. Повременив, я встал и тронулся следом; держался я в стороне от тропы и так постепенно добрался до места, откуда был виден алтарь. Возле него стоял в ожидании Уэбстер, а рядом на камне светил фонарь. На Уэбстере было его обычное пальто, фалды которого трепетали на ветру.

– Ну что, принес? – спросил он.

Один из тех, кто пришел – мрачного вида фермер по фамилии Прейтер, – протянул ему коричневый бумажный пакет. Уэбстер полез в него и достал что-то белое – оказывается, столу[14]. Одна из них на неделе загадочно пропала у меня из бельевой корзины; я терялся в догадках куда. Теперь понятно.

– Так ведь все надо совершить честь по чести, – сказал Прейтер. – Так заведено.

Уэбстер кивнул.

– Да, это так. Но настанет время, когда это уже не будет возможно, – сказал он. – Скоро продолжать это будет уже слишком опасно.

– И что тогда? – спросил третий, чьего имени я не знал.

– Тогда, возможно, старые боги умрут, – лаконично ответил Уэбстер. – А с ними умрем и мы.

Он взял столу и вместе со своими спутниками пошел вниз, на песчаный берег. Там они выкопали в песке ямку, куда поместили предмет моего церковного облачения, и закопали его, насыпав сверху бугорок. После этого они отправились обратно к деревне.

Какое-то время я выжидал – а вдруг они вздумают вернуться, – после чего их же тропой спустился на берег. Найти оставленный ими бугорок было минутным делом. Я стоял над ним в нерешительности – в самом деле, как быть? Я верил в Господа – моего Бога, – но вместе с тем ко мне прихлынули образы из моих тревожных снов; вспомнилось и о смертях, выявленных моим предшественником и упомянутых Уэбстером. Меня снедал страх, и я просил, чтобы Господь указал мне путь, направил меня своей десницей, но Он отчего-то медлил.

И вот я, чувствуя, что предаю веру, которую сам же столь пылко отстаивал перед Уэбстером, начал как тать в нощи копать руками, пока не нашел столу. Я вытащил ее из ямы, отряхнул от черного песка и засобирался было домой, но отчего-то вернулся и ту яму закопал. При этом я обнаружил, что пески вокруг меня тихо пришли в движение, образуя формы и очертания, которые моему распаленному уму показались чуть ли не человекоподобными. Стыдясь себя, я удвоил усилия для сокрытия своей невольной кражи.

Остаток ночи я не спал, а мучительно раздумывал над тем, что я нынче видел и слышал.

***

Следующим утром я спозаранку отправился в деревню. Там я купил хлеба и сыра, после чего остановился возле гостиницы Уэбстера, где тот готовился ко дню. Смотреть мне в глаза он избегал, но я сделал вид, что не улавливаю причины такого поведения.

– Я тут подумал, а не соизволите ли вы отведать со мной чаю? А то у меня с утра, признаться, в ногах слабость, вот я и подумал: с кем бы подкрепиться перед тем, как подаваться домой?

– Если есть желание, – осклабился Уэбстер, – то я могу сыскать и кое-что покрепче.

– Да нет, достаточно будет чаю, – отклонил я его предложение.

Уэбстер удалился на кухню позади стойки, чтобы согреть воды. Отсутствовал он всего пару минут, но за это время я успел сделать все, что намеревался. Из кармана сюртука, что неизменно висел у него на крючке за конторкой, я вынул скомканный носовой платок белого цвета, моля Господа простить мне это прегрешение. Когда Уэбстер вернулся, я как ни в чем не бывало сел с ним чаевничать, опасаясь, как бы его не потянуло чихнуть или высморкаться: тогда он, чего доброго, хватится своего платка. Попив чаю, я предложил оплату, но Уэбстер проявил щедрость.

– За счет заведения, – великодушно отмахнулся он. – В подтверждение дружеского чувства.

– Не сомневаюсь, – сказал я, перед тем как уйти.

Оттуда я пошел прямиком на песчаный берег. Лишь удостоверившись, что за мной никто не наблюдает, я опустился на колени и принялся рыть жесткий темный песок.

***

Той ночью я не спал, а потому, когда меня принялись звать по имени, не испытал, можно сказать, никакого удивления.

– Мистер Бенсон! Мистер Бенсон, проснитесь!

Под моим окном с фонарем в руках стоял Уэбстер.

– Прошу вас, срочно! Вы нужны! – глядя вверх, выкрикнул он. – Там на берегу какое-то тело!

Я встал с постели, накинул одежду, натянул обувь и спустился к двери. Когда я ее открыл, Уэбстер уже бежал в сторону берега. Над ним колыхалось полукружье зыбкого света, выхватывая из темени сероватую траву.

– Прошу вас, поспешим! – подхлестнул он меня с отдаления возгласом.

Перед тем как поспешить, с подставки для зонтов я не забыл прихватить толстую березовую палку. Она неизменно сопровождала меня во время прогулок; мне же нравилось ощущать ладонью шершавость коры, а сейчас ее вес придавал мне уверенности. Я направился за путеводным светом Уэбстера и, остановившись на гребне дюны, поглядел вниз на песчаный берег. Там, где на берег накатывали волны, лежал какой-то черный сверток размером со спеленатого младенца. Получается, я зря усомнился в Уэбстере и там действительно лежит какой-то пострадавший? Отбросив свои страхи, я ступил на ведущую к морю дорожку. Песок под ногами был мягок и податлив, и ступни неприятно увязали в нем примерно на дюйм. Я пошел. Впереди Уэбстер нетерпеливо подзывал меня подойти ближе, хотя сверток у него в ногах не шевелился, даже когда я опустился рядом на колено и осторожно ткнул сверток палкой. Медленно, дрожащими руками я развернул мокрую черную ткань, открывая его содержимое.

Взгляду открылись клочковатая шерсть, черный нос и длинный розовый язык. Это была собака, дохлая собака. Я поднял голову. Фонарь Уэбстера за это время успел отдалиться; этот человек как будто спешил уйти, оставляя меня на берегу одного.

– Мистер Уэбстер! – окликнул я. – Мистер Уэбстер, что все это значит?

Я собирался встать, но тут мне на секунду как будто обожгло лицо. Я потер это место и увидел на пальцах корочку черного песка. Всюду вокруг меня смещались, двигались, вихрились песчинки. Поднимались и опадали формы, образуя колонны, которые миг держали форму и тут же рассыпались в темные облака, сеясь обратно на берег. Их очертания до странности напоминали людей, только были как-то странно уродливы и горбаты, а черты их спрятаны под толстыми складками волос. Мне показалось, что из их голов ветвятся рога – искривленные изогнутые выросты, словно обвивающие череп с дальнейшим изгибом чуть ли не до шеи. Послышалось перешептывание, и я понял, что на протяжении прошлых ночей мне слышался не голос, а движение песков – шум отдельных молекул, что терлись друг о друга, сливаясь в странные конфигурации с тем, чтобы недолгим своим союзом воссоздать на считаные секунды какие-то древние забытые образы.

Уэбстер теперь бежал к спасительному прикрытию дюн и твердокаменной плиты, покоящейся на выступе мыса; поднятый фонарь он держал перед собой, чтобы не запнуться о выброшенные прибоем водоросли или случайную корягу. Я понесся следом, досадно увязая в песке, обретшем вязкость губки. У себя за спиной я ощущал какую-то растушую исполинскую форму, а затем глаза мои и рот начал забивать песок, словно вокруг моего лица стали вдруг смыкаться пальцы. Я отчаянно плевался и отирал лицо рукавом, но не оглядывался и не прекращал бежать.

Уэбстер впереди постепенно выбивался из сил. Мало-помалу я его настигал, но до дюн это произойти все равно не могло. Когда расстояние между нами сократилось еще на пять-шесть футов, я изо всех своих сил метнул в него березовую палку. Удар пришелся ему по затылку и получился крепким: Уэбстер тяжело и нелепо опрокинулся, фонарь выпал у него из рук, а пролившееся наружу масло вспыхнуло на песке. В этом внезапном взблеске огнистого света я увидел, как остекленело расширились его глаза; однако смотрел он не на меня, а на то, что за мной. Он попытался подняться, но я, перескакивая, ударил его вскользь ногой, и он снова распластался. Уже близок был крутой скат дюны, ноги мои скользили по более легкому и плотному песку. Ухватившись за пучок песчаного тростника, я по инерции вздернул себя наверх и уже оттуда глянул вниз на черные пески.

– Тебе не уйти, – сквозь одышку выдавил снизу Уэбстер. – Это старые боги, боги подлинные.

Встав, он нервными движениями отряхивал песок с одежды. Приближение тех форм он встречал настороженно, но не боязливо.

– Пади им в объятия, – призвал он хрипло. – Такова твоя участь.

– Нет! – выкрикнул я. – Эта участь не моя, равно как и боги.

Из кармана я выдернул свою скомканную столу и показал ему.

– Проверьте-ка свои карманы, мистер Уэбстер. Думаю, вы обнаружите небольшую пропажу.

Он все понял, это стало ясно по его лицу. Он стоял, окруженный пятью или шестью столпообразными смерчами из песка. Видно было, как он пытается прорваться, но неистовость их движения нарастала, ослепляя его и оттягивая назад. И тут они внезапно сгинули, и все стихло. Худой силуэт Уэбстера, обвиснув подобно тряпичной кукле, стоял один-одинешенек в гаснущем свете пролитого фонарного масла. Всякое движение на берегу прекратилось. Уэбстер неуверенно поднял голову в мою сторону и протянул руку наверх. Я в ответ машинально тоже вытянул руку, вниз. Не важно, что он замысливал со мною сделать, я не мог оставить его в опасности.

Наши пальцы почти уже соприкоснулись, когда возле ног Уэбстера обозначилась какая-то форма. Я увидел, как кверху вздымается некий овал с двумя дырами посредине, напоминающими пустые глазницы. Между ними уродливо вытягивалась перепонка носа, окруженная по сторонам неровными угловатыми скулами. И тут вокруг ступней Уэбстера разверзся зев: я разглядел губы и мелькнувшее подобие языка, все это из черного, беспримесного песка. Уэбстер поглядел вниз и зашелся последним воплем, в то время как зев начал втягивать его в себя. Уэбстер лупил кулаками, цеплялся пальцами, судорожно пытаясь как-то замедлить свое сползание, но вот он ушел уже по грудь, затем по шею. Рот вновь раскрылся, но уже беззвучно – его заполнили сонмы песчинок, – и голова скрылась под песком.

А вслед за этим распалось и лицо, оставив лишь мелкую впадину там, где отверстая дыра поглотила человеческую жизнь.

***

Не бывает спасения без жертвы. Сам Господь послал в мир своего единственного сына, чтобы доказать правдивость этой максимы. Но есть и такие, кто постиг ее на свой лад. Археологические раскопки на месте того каменного алтаря явили взору множество костей, предшествовавших рождению Христа и до возникновения той деревни, – подношение странным божествам, которым поклонялись здешние жители.

Церковь в Черных Песках снова стоит в запустении, а у деревни теперь новый голова. В 1941 году на тот берег упала немецкая бомба, но почему-то не взорвалась. Вместо этого она утонула в песке, а извлечь ее обратно так и не получилось. Напрашивается вывод: если в тех песках утонула авиабомба, то почему там не может сгинуть человек? И тогда тот кусок побережья обнесли колючей проволокой и поставили знаки «вход воспрещен».

Уэбстер ошибался: старые боги забываются не так уж легко. Иногда на том пустынном отрезке берега задувает безлюдный ветер, и тогда над песком там взвиваются причудливые косматые фантазмы, удерживая форму на считаные секунды, прежде чем развеяться и пасть наземь безымянными кучками. Пройдут, возможно, годы, а то и десятилетия, но процесс завершится, и они все-таки добьются своего.

Ибо медленно, но верно они съедают те запретные знаки.

Клоунами не становятся

В городишки на севере цирк заезжает редко. Уж слишком они разбросаны, а народец в них слишком бедный, чтобы оправдать расходы на перевозку животных, реквизита и работу циркачей в номерах. Стоит ли ради этого вставать становищем у заброшенных дорог и неделю выступать перед полупустыми рядами? Отражения ярких цирковых фургончиков в грязноватых зеркалах придорожных луж смотрятся как минимум неуместно, и даже купол циркового шатра отчасти словно сдувается, лишаясь своей бравурной притягательности на фоне оловянно-тяжелых туч и нескончаемого мелкого дождика.

Бывает, что в сезон чёса здесь с недельку кочует какая-нибудь забытая телезвезда, или музыкант-однодневка из семидесятых пробует зажигать перед выходной публикой в одном из мрачноватых, похожих на приземистые ящики клубов в более-менее крупных пригородах, но чтобы цирк… Цирк здесь гость редкий. Поистине сказочный.

За все свои десять лет жизни Уильям не припоминал, чтобы в их городок хоть раз приезжал цирк, хотя родители как-то рассказывали, что в тот год, когда он родился – в самом его начале, – цирк у них все-таки выступал. Мама говорила, что почувствовала, как Уильям у нее в животе брыкнул ножкой как раз в тот момент, когда погасли огни и на арене появился первый клоун; получается, будущий Уильям как будто сознавал то, что происходит вне его красноватого мира. С той поры большой шатер ни разу не разворачивался в большом поле возле леса. Не рычали здесь львы, и ни один слон не оглашал своим трубным ревом здешние окрестности. Не крутились на трапециях акробаты, и шпрехшталмейстер[15] во фраке не выходил на манеж. Не было и клоунов.

С друзьями у Уильяма обстояло неважнецки. Было в нем нечто, отчуждающее сверстников, – быть может, угодливое желание радовать, что нередко является оборотной стороной чего-то более темного и тревожного. Изрядную часть своего свободного времени он проводил один, а школа для него была своеобразным движением по натянутому канату между потугами быть замеченным и обоснованным желанием не получать тычков, обычно сопутствующих этим потугам. Меленький и хилый, Уильям не мог противостоять своим мучителям, а потому развил стратегию, как их удерживать на расстоянии. В основном он пробовал их рассмешить.

Удавалось это ему не всегда – точнее, редко. Вообще жизнь в таком месте мало радовала яркими красками, а потому первые афиши, что появились в магазинных витринах и на фонарных столбах, наполнили Уильяма удивлением и восторгом, окрашивая блеклые улицы городка яркими цветастыми пятнами. Афиши были желтые с оранжевым, зеленым и синим, а по центру каждой красовалась фигура шпрехшталмейстера в красном пиджаке, с невиданным цилиндром на голове и бойкими усами, завернутыми как спиральки. Со всех сторон его окружали звери – львы, тигры, медведи, – а еще (вот это да!) танцоры на ходулях и женщины в трико с блестками, грациозно парящие под куполом. Углы занимали клоуны с большими круглыми носами и нарисованными улыбками. Афиши сулили интермедии и скачки цирковых лошадей, а еще всевозможные трюки, которые прежде никогда не демонстрировались на публике. «Прямиком из Европы! – кричали афиши. – Всего один вечер – цирк «Калибан»!» Из всех возможных дат циркачи выбрали девятое декабря, день десятилетия Уильяма.

У того ушло всего несколько минут, чтобы разыскать тех, кто расклеивал афиши. Он застал их на одной из боковых улиц, где они с помощью стремянки клеили очередную афишу, возвещающую о грандиозном представлении. Холодный северный ветер грозил опрокинуть и сдуть карлика в желтом костюмчике, который сейчас тянулся на цыпочках на самом верху лестницы, пытаясь повидней приладить афишу к верху фонарного столба. Снизу стремянку удерживали лысый силач в коленкоровой накидке, а также худой мужчина в красном френче. Уильям, сидя на своем велике, молча во все глаза на них смотрел. Под его взглядом мужчина в красном пиджаке обернулся, и Уильям увидел те самые усы-спиральки над ярко-розовыми губами.

Шпрехшталмейстер улыбнулся.

– Ты любишь цирк? – спросил он.

Говорил он забавно: «любишь» у него выходило как «люубищь», а «цирк» как «тсирк». Зато голос был очень глубокий, густой и солидный.

Уильям ошеломленно кивнул.

– Ты не разговариваешь? – спросил шпрехшталмейстер.

Уильям наконец обрел голос.

– Цирк я люблю… кажется. Я в нем ни разу не был.

– О-о-о!

Шпрехшталмейстер отпрянул в шутливом испуге, выпустив при этом лестницу. От этого она покачнулась, и лишь усилие силача спасло ее, а заодно и карлика, от падения.

– Так ты ни разу не был в цирке? – изумился шпрехшталмейстер. – В таком случае ты должен — нет, просто обязан – туда прийти!

Из кармана своего веселого пиджака он выудил тройку билетов и, держа их веером, торжественно протянул Уильяму:

– Держи. Это тебе. Тебе, твоей маме и твоему папе. Всего одно представление. Цирк «Калибан».

Уильям оторопело взял билеты и, зажав в кулаке, задумался, куда бы их понадежней спрятать.

– Спасибо, – промямлил он.

– Пожалуйста, – кивнул шпрехшталмейстер.

– А клоуны там будут? – робко спросил Уильям. – То есть на афишах-то они есть, просто я хотел знать, чтоб уж точно.

Силач молча на него уставился, а карлик на лесенке осклабился. Шпрехшталмейстер наклонился вперед и ухватил Уильяма за плечо. На мгновение Уильяма кольнула боль, как будто острые ногти шпрехшталмейстера были иголками, через которые, как из шприца, вводится неизвестная отрава.

– Клоуны есть всегда, – сказал шпрехшталмейстер назидательно, и Уильяму показалось, что дыхание у него пахнет сладко-сладко, как драже, карамель и мармеладки вместе взятые. – Без клоунов цирк не цирк.

Он выпустил плечо Уильяма, карлик слез с лесенки, силач ее подхватил, и они все втроем пошагали к другому фонарю и на другую улицу. В конце концов, представление было всего одно, а значит, хлопот у них полон рот, чтобы вечер стал именно таким особым, как объявлено в афише.

***

Всю следующую неделю в городок прибывали циркачи, их становилось все больше и больше. Ставились аттракционы, появлялись будки с реквизитом для номеров. Пованивало зверьми, и дети во множестве собирались на краю поля глазеть, как возводится цирковой шатер, но циркачи отгородились от всех расписной стеной и предупредили, что животные могут быть опасны, или же говорили, что не хотят до срока раскрывать сюрприз. Уильям все пытался углядеть клоунов, но их нигде не было видно. Наверное, большинство времени они смотрятся как обычные люди, пока не намалюются гримом и не нацепят свои башмаки с задранными носами, красные носы и смешнючие парики. А пока они не разодеты и не смешат, они просто люди, а не клоуны.

В заветный вечер родители привезли Уильяма с животом, полным праздничного торта и стреляющей в нос газировки, припарковав машину на краю большого поля. Люди отовсюду сходились на представление, и на вагончике кассы уже висела табличка «Все билеты проданы». Уильям наблюдал, как взрослые сжимают желтые входные билеты. Билеты же Уильяма – специальные, бесплатные, выданные ему шпрехшталмейстером, – были синего цвета. У других таких не было. Видимо, шпрехшталмейстер просто не мог себе позволить разбрасываться бесплатными билетами, если цирк в городе всего на один вечер.

Шатер стоял посередине поля. Был он черным с красной окантовкой, а на его небольшом шпиле развевался один-единственный флаг багрового цвета. Позади шатра стояли вагончики циркачей, вольеры для зверья и транспорт, перевозящий все это из города в город. Большинство реквизита смотрелось на удивление старо, как будто бы этот цирк неведомо как перенесся из середины прошлого века в начало следующего, сквозь пространство и время, – звери в нем постарели, но внешне остались без изменений; акробаты превратились в стариков и старух, но бог их миловал сохранить молодые тела. Прутья пустых львиных клеток были заржавлены, а интерьер одного из вагончиков, куда случайно упал взгляд Уильяма, изнутри был обшит красным бархатом и богатым темным деревом. На Уильяма оттуда глянула женщина, которая поспешила закрыть дверь от посторонних глаз. Тем не менее Уильям успел мельком заметить там еще кое-кого: мрачного толстяка, чьи голые телеса отражались в зеркале, и какую-то девушку (точнее, даже девчушку), едва прикрытую, которая омывала его при свете свечей. На мгновение их взгляды встретились (девчушка как раз натирала толстяку жирную спину), но она проворно скрылась из виду, а Уильям остался с незнакомым ему прежде чувством отвращения, как будто он каким-то образом соучаствовал в совершении чего-то гнусного.

Вслед за родителями он брел через обширную зону аттракционов. Здесь размещалось несколько тиров, колышки для набрасывания обручей, стояли столики со всевозможными головоломками и азартными играми. Тут и там зазывалы мужскими и женскими голосами сулили чудесные призы – но не было видно никого, кто бы нес набивного слона или плюшевого мишку, которые, пусто поблескивая стеклянными глазами, рядами стояли на верхних полках игровых стендов. Если говорить точнее, то выигравших не было вообще. Те, кто считал себя заправскими стрелками, напропалую промахивались. Дротики отлетали от пробковых кругов, обручи неизменно шлепались мимо колышков. Всюду были разочарованность и порушенные надежды. Уже становилось заметно, что улыбки начинают блекнуть, а на ветру слышался плач расстроенных детишек. Лукаво перемигивались деляги из своих будок, зазывая вновь прибывших, у которых еще была надежда урвать удачу.

Уильям не заметил, как отбился от родителей. Еще с минуту назад они были здесь, рядом, и вот уже весь цирк как будто чуть сдвинулся, бесшумно сместился по огромному кругу, так что Уильям уже стоял не среди игр и каруселей, а на самой окраине цирковых вагончиков. Отсюда он мог видеть огни аттракционов, слышал приглушенные крики ребятни на каруселях, но все они были укрыты от него перевозочной техникой и палатками. Эти выглядели грязнее и поношеннее тех, что вблизи циркового шатра: ткань где неряшливо залатана, где порвана, фанера на вагончиках тронута плесенью и ржавчиной. На земле были лужи отходов, а в воздухе висел стоялый запах дешевой кормежки.

Робко, уже немного пугаясь, Уильям шажок за шажком начал крадучись пробираться обратно к родителям, переступая через канатные растяжки и огибая буксирные балки вагончиков, пока наконец не поравнялся со стоящей особняком желтой палаткой. Снаружи здесь стоял украшенный воздушными шарами красный драндулет на полусдутых колесах и с клаксоном-грушей. Из палатки доносились сипловатые голоса, и тут Уильям понял, что наконец-то отыскал клоунов. Он подобрался ближе и лег на живот, чтобы можно было подглядывать в палатку снизу (ведь иначе, завидев со входа, его, конечно же, отправят, и тогда ничего не разузнать).

Взгляду открылись пошарпанные туалетные столики с ярко освещенными зеркалами в обрамлении лампочек, работающих от невидимого, гудящего где-то генератора. За столиками сидели четверо в костюмах попугайской раскраски: сочно-вишневой, едко-зеленой, цыплячьи-желтой и огненно-оранжевой. На ногах у них были здоровенные ботинки с уморительно раздутыми носами. Все четверо были лысы, но без грима. Вот досада: это были всего лишь люди. Пока еще не клоуны.

На глазах у Уильяма один из тех четверых взял тряпочку и смочил ее жидкостью из черного бутылька. Хмуро оглядев себя в зеркале, он поднес тряпицу к лицу и провел. Там тут же прорезалась белая линия, а также угол большого красного рта. Человек провел еще раз, размашистей, и на лице возникли круглые красные щеки. Наконец он окунулся лицом в салфетку и взялся яростно ею натирать. Когда он отнял ее от лица, та была измазана гримом телесного цвета, а из зеркала смотрел размалеванный клоун. Примерно тем же сейчас занимались и остальные, оттирая грим, под которым скрывались клоунские личины. Только они совершенно не были ни смешны, ни симпатичны. Да, действительно, эти люди смотрелись клоунами. Их толстенные губы лыбились от уха до уха, глаза смотрели из клоунских овалов, на щеках краснели жирные круги, однако прыщавая кожа была недужно сморщена, а белки глаз желты и прокрыты кровяными прожилками. Поражали сероватой белизной их голые руки, напоминающие то ли дешевые колбасы, то ли куски сырого теста. Апатично двигаясь, они что-то бормотали на языке, который Уильям слышал впервые (похоже, они разговаривали скорее сами с собой, чем друг с другом). Язык казался очень старым и каким-то непередаваемо чужим; Уильяму становилось все страшней. Некий голос у него в голове вторил тем словам словно эхом, как будто их вблизи кто-то специально для него переводил.

«Дети, – деревянно скрипел голос. – Мы их ненавидим, этих замарашек. Дурачье – они смеются над тем, чего не понимают. Хохочут над тем, чего должны страшиться. Но уж мы-то знаем. Мы знаем, что скрывает цирк. Знаем, что скрывают все цирки. Гнусные дети. Мы заставляем их смеяться, но когда можем…

Забираем их!»

Тут крайний из них повернулся и вперился в Уильяма взглядом; влажные руки схватили мальчика и из-под свернутой рулоном парусины заволокли в палатку. Двое клоунов, до этого момента невидимых, опустились рядом с ним на корточки, прижимая к полу. Попытка Уильяма криком позвать на помощь была пресечена ладонью одного из клоунов, сдавившей ему губы.

– Тихо, дитя, – прошелестел он все на том же незнакомом языке, который, как ни странно, был Уильяму полностью понятен.

Нарисованный рот клоуна склабился, но другой, настоящий, оставался чопорно поджат. Остальные клоуны сгрудились вокруг, кто-то со следами старого грима, отчего они казались наполовину людьми, а наполовину какой-то нежитью. Радужная оболочка глаз у всех была непроницаемо черной, а глазницы окружены набрякшей, воспаленно-красной плотью. Один из них, теперь уже с оранжевым париком на голове, поднес лицо почти вплотную к Уильяму и принюхался. Затем он открыл рот, обнажив очень белые, очень тонкие и очень острые зубы. Снизу они загибались вовнутрь как крючки, а меж ними виднелись лиловатые зазоры десен. Наружу выпростался язык – длинный, серо-лиловый и покрытый крохотными шипиками. Он разворачивался как хоботок у мухи или как бумажная свистулька, медленно распрямляясь из глубины клоунского рта. Язык лизнул Уильяма, пробуя на вкус его слезинки (по лицу как будто провели влажным стеблем алоэ). Клоун отступил на шаг, готовя язык, чтобы лизнуть повторно, но тут его ухватил двумя пальцами другой клоун – с синими волосами, выше и крупнее остальных – и сжал так, что его толстые зазубренные ногти пропороли плоть, и из раны закапала желтая жидкость.

– А ну! – призвал клоун.

Остальные сомкнулись ближе, и на языке оранжевого клоуна Уильям заметил жилку или струйку чего-то розоватого; оно с хлюпающим звуком втянулось обратно в рот. Синий клоун поднял палец так, что стало видно, что на нем такое.

Это было что-то вроде розового грима. Уильяма дружно подняли, поднесли к одному из туалетных столиков и пихнули на стул, одновременно воткнув в рот старую салфетку. Уильям ерзал, пытался кричать, но тряпица гасила все звуки, а клоуны цепко пригвождали его к месту. Руки держали его за плечи, за ноги, за макушку и подпирали снизу подбородок, запирая рот как на замок.

Вот клоуны надвинулись на него, выпростав изо ртов свои гнутые языки и обдавая дыханием с застарелым, стойким табачно-спиртовым духом. Он чувствовал, как эти языки шершаво лижут ему лицо, шлифуют своими шипиками веки и щеки, змеисто вползают в уши, губы и ноздри, покрывают лицо липковатой слюной. Уильям плотно зажмурился; кожу начинало жечь как крапивой. И вот, когда терпеть уже не оставалось сил, клоуны прекратили эту экзекуцию. Они стояли и не мигая глядели на него сверху вниз, а на их лицах под нарисованными улыбками проглядывали еще и настоящие. Длинные языки попрятались обратно в щели ртов. Клоуны отступили, открывая Уильяму его отражение.

Из зеркала на него таращился еще один Уильям, совсем другой – бледный и желтоглазый, с застывшей улыбкой и воспаленно-румяными щеками. Синий клоун вкрадчиво потер Уильяму голову и одним движением снял с нее горсть шелковистых мальчишеских вихров. Остальные клоуны присоединились, пуская в ход свои острые ногти, и вскоре на голове у Уильяма не осталось ничего, кроме нескольких случайных прядок. Лицо Уильяма болезненно сморщилось; безудержно хлынули слезы, но клоунская улыбка теперь не покидала его лица, так что даже во время плача казалось, что он смеется; смеется или плачет, плачет как еще никогда по всему тому, что он утратил и что больше уже никогда не назовет своим.

– Я хочу к ма-аме, – слезливо тянул Уильям, – к па-апе хочу!

– Это нье надо, – с деревянной строгостью сказал синий клоун с акцентом тяжелым и иноземным, как у шпрехшталмейстера. Вид у него был как у глубокого старика. – Нье надо семьи. Семья тепер новая.

– Зачем, зачем вы так со мной поступили? – безутешно плача, не унимался Уильям. – Зачем сделали это с моим лицом?

– Сдьелали? – переспросил синий клоун, в голосе которого было неподдельное удивление. – Что сдьелали? Сдьелали ничего. Клёун не учится. Клёун выбирается еще в матьеринской утробы. Клёун не становится – Клёун есть. Клёун не дьелается – Клёун рождается.

***

Представление в тот вечер действительно удалось, в то время как родители Уильяма все искали и искали своего сынишку; приехала полиция, и поиски проходили под взрывы смеха, что петардами рвались под куполом циркового шатра, пока клоуны раскатывали на своем развеселом драндулете и раздаривали шарики детишкам, ненавистным детишкам. А когда они прощались с публикой, та почти вся провожала их улыбками – вся, кроме самых смышленых детей, которые исподволь чуяли, что в клоунах кроется нечто большее, чем яркие костюмы, смешные драндулеты и нелепые ботинки. И что если вам хватает ума, то лучше над ними не смеяться, а держаться от них подальше и никогда, никогда не соваться, не выведывать их дел и секретов, потому что клоуны одиноки и злы, и в своем унизительном, напускном веселье хотят быть не одни, а для этого им нужна компания. Поэтому они всегда ищут, всегда выведывают, всегда приглядывают себе новых клоунов.

Цирк «Калибан» на следующий день уехал, и о его пребывании в городке не осталось и следа. Полиция искала, но Уильяма так и не нашла, а у «Калибана» уже на следующей стоянке (на краю леса, далеко-далеко от этих мест) появился новый клоун. Он был мельче остальных и все смотрел куда-то в ряды смеющейся публики, растерянно ища взглядом своих родителей, которые, надеялся он, его все-таки найдут, но они так и не пришли.

Со временем зубы у него выпали, а вместо них выросли острые белые крючочки, прикрытые лиловатыми пластинками; ногти у него подгнили и превратились в жесткие желтоватые обрубки на концах мягких бледных пальцев. Тем не менее он вырос высоким и сильным, и в конце концов забыл свое имя, а стал просто «Клоуном», и клоуном поистине отменным. Язык у него стал длинным, как у змеи, и он якобы в шутку проводил им по детям, а те, глупые, беспечно смеялись, не понимая, насколько клоуны голодны, как им тоскливо, как они завидуют всему людскому. И вот они колесят по городишкам, высматривая и выискивая тех, кого можно похитить, всегда подмечая очередного ребенка, который бьет в утробе ножкой, и непременно находя его по возвращении.

Потому что клоунами не становятся. Клоунами рождаются.

Зелень темная, густая

Ох, не надо было нам гулять вблизи Ваалова Пруда. Надо было – как нам строго наказывали, предупреждали нас, – держаться от него подальше, но что поделать: молодые парни всегда как на поводу следуют за девушками, повинуясь испытующей усмешке в их глазах. Так уж устроено, и так будет всегда. Взгляд в прошлое хуже слепоты, а удовольствие и огорчение извечно ходят рука об руку.

Так что мы с Кэтрин туда отправились. Я был ослеплен обещанием в ее глазах, оглушен буйством своих неутоленных желаний. Я был молод. Мне было невдомек, что могут сделать такие аппетиты, как и во что они способны преобразовываться, перерождаться, деградировать.

Как они могут воплотиться в сущности из Ваалова Пруда.

Я часто думаю о Кэтрин, особенно теперь, когда близится час моего собственного ухода. Иногда я ловлю себя на том, что невольно останавливаюсь и смотрю на свое отражение в сумрачной глубине озера, стоящего громадным черным зеркалом вблизи моего дома. Иной раз я бросаю камень, который бултыхается в водную тишь, и смотрю, как вода, спокойно-зеркальная посредине, начинает рябить кругами с краев, а лицо мое дробится, и одно видение становится многими, унося меня к последнему дню, что я провел с ней. Нынче отлучаться от этих мест мне становится все трудней, потому как с ее смертью часть меня навсегда осталась затерянной в этих темных водах. Боль недуга, снедающего меня изнутри, неотступна, но думается мне, я не стану ждать, когда мое тело предаст меня и перестанет повиноваться. Вместо этого я соединюсь с ней в глубине и уповаю, что она ко мне придет и припадет ко мне устами, вбирая мой последний выдох, пускай даже я прожил со своей утратой столь долго, что сама мысль о моем воссоединении с ней кажется чем-то непредставимым и непередаваемым в своей мучительности.

Женщины у меня были и после Кэтрин, хотя ни одна не задерживалась при мне надолго. Сказать, чтобы я так уж тосковал об их уходе, я не могу. Признаться, со временем я стал их побаиваться, и потому не мог открываться им полностью. Я начал бояться их желаний, их алчности, их способности завлекать мужчину и заставлять его терять себя в призывном соблазне их плоти. Наверное, такая исповедь от лица мужчины звучит нелицеприятно. Тем не менее порой я ощущаю себя именно так. Хотя в иные моменты я просто чувствую себя более искренним, чем многие мои собратья по полу. Глаза мои открыты, и я вижу червя, свернувшегося в яблоке соблазна.

Так что я жив, а Кэтрин мертва, и тела ее уже не найти. Оно где-то там, на дне Ваалова Пруда, на гниющем илистом дне, там, где вечная зелень.

Зелень темная, густая.

***

Тому месту всегда было присуще нечто странное. Когда-то в стародавнюю пору – настолько давнюю, что на свете нет уж ни тех, кто мог о том поведать, ни детей их, ни внуков – река была перенаправлена в узкую горную лощину. Каким-то образом (говорят, с помощью ворованных бочонков с порохом) ее берега были взорваны, и воды вольно хлынули в низину, полностью ее затопив, после чего где-то через полмили вошли в свое обычное русло. Наблюдать это событие съехался люд из отдаленных деревень, и единственными звуками перед тем, как рванул порох, было негромкое бормотание молитв, перебор четок, а еще тусклое звяканье цепи в доме на самом дне низины, где внутри, изнывая, отчаянно пыталась высвободиться нежить.

Те, кто стоял, слушая и молясь, имели к ней счеты: своих потерянных детей. Она затягивала их через деревянные воротца, приманивая невиданной красоты цветами, которые источали странные, пьянящие ароматы. Словно мушки на плотоядное растение, дети попадали туда и гибли, утопая в странных, им самим непонятных желаниях. Впоследствии их тела зарастали травой в саду, а семена тех зловещих цветов благоухали еще сильней.

И вот, как гласит сказание, молитвы прекратились, зажегся огнепроводный шнур, и огромная масса каменистой земли взлетела на воздух. Воды рванулись, используя открывшуюся брешь, и хлынули в низину. Все, что когда-то там обитало – животные, насекомые, деревья, растения, вообще все живое, – в тот день погибло в буром глинистом потоке.

Во всяком случае, надежда была именно на это. То место, получившее название Ваалов Пруд, стало самым глубоким участком реки. Солнечный свет не проникал в его глубины, и рыба там не водилась. Вода была так темна, что ее можно назвать черной. Даже на коже она ощущалась по-особому: чуть вязкая, а сквозь сложенные пригоршней ладони сочится как мед. Ничто в такой среде жить не могло. Я по-прежнему не верю, что там, внизу, что-нибудь обитает.

Потому что оно в любом случае не живое. Существует, но не живое.

***

Мне было шестнадцать, когда тем уже далеким утром мы с Кэтрин в последний раз отправились вместе. Ей тоже было шестнадцать, но настолько совсем не так, как мне, и несколько месяцев разницы между нами казались годами, а я с ней ощущал себя неловко и беспомощно. Теперь я понимаю, что был в нее уже влюблен; в то, кем она была и кем обещала стать. Она стояла на краю того черного зеркала, и своей яркостью словно над ним надсмехалась. Ее светлые волосы рассыпались по спине и плечам, а загорелая кожа под солнечным светом, казалось, матово светится. А когда я поглядел на воду, то отражения Кэтрин в ней почему-то не было, как будто ее уже поглотила чернота.

Она повернулась ко мне и, отбрасывая одежду, озорно спросила:

– Ну что, слабо́?

Мне и в самом деле было страшновато: я боялся недвижности этой воды. Она должна была двигаться, и двигаться быстро, учитывая, с какой стремительностью втекала в нее сверху река, но этого не происходило. Была в этом озере какая-то вялость, сродни летаргии. Восточнее, там, где затопленная лощина заканчивалась и начинался склон холма, река постепенно снова набирала ход, но уже не в полную силу, как будто само соприкосновение с этой черной водой пятнало ее; под солнечным светом и в самом деле виднелось что-то вроде тонкой маслянистой пленки.

Боялся я и того, что скажут родители, если узнают, что мы были в этом месте; узнают, что мы задумали и какие у меня мысли насчет этой девушки. Это, в свою очередь, выливалось в мой главный страх – страх перед Кэтрин. Я ее хотел. О, как я ее жаждал! Живот мне сладко сводило всякий раз, как только мой взгляд падал на нее. Сейчас, впервые видя ее обнаженной, я проникался единственной силой, способной остановить во мне предательскую дрожь.

– Да ну. Нисколько не слабо́, – пренебрежительно мотнул я головой.

В уме я то и дело прокручивал фантазии о нашей совместной будущей жизни: женитьбе и детях, любви и объятиях. До этого мы с Кэтрин уже целовались, и я чувствовал у себя во рту ее язык, после чего она с игривым смехом вырывалась. Вместе с тем каждый новый поцелуй у нас длился дольше, а ее дыхание замирало, и смех становился чуть более неуверенным.

Я же жил и погибал в каждом нашем поцелуе.

– Ты уверен?

Стоя на берегу, Кэтрин расправила плечи и вполоборота глянула на меня. Она улыбалась, и в ее улыбке было обещание. Она могла вслух озвучивать мои мысли; всегда. И вот, с коротким переливом смеха, она сделала вдох и рыбкой нырнула в озеро. Без малейшего всплеска. Вода просто расступилась, давая ей в себя проникнуть, а затем мягко и беззвучно сомкнулась над ней. Не было даже кругов, и ритм плеска воды о берег оставался без изменений.

Но я за ней не нырнул. Я смотрел на черное зеркало, и смелость меня покидала. Вместо этого я с дрожью дожидался Кэтрин. Трава остро покалывала снизу, ветер знобко студил кожу; мысленно я велел ей сейчас, сию же секунду появиться над водой, желательно со смехом и зазывным взглядом лучистых глаз.

Но она не появилась. Шли секунды, вот прошла уже целая минута. Я напряженно смотрел на водоем, надеясь различить под самой его поверхностью ее золотистый силуэт, но там ничего не было. Не слышалось ни пения птиц, ни даже жужжания мух. Невольно вспоминались старые сказки, предостережения. В эти воды люди время от времени погружались, и кое-кого из них больше никогда не видели. Берега реки обыскивались в расчете, что воды хотя бы выбросят наружу их тела, но такого тоже не происходило. Теперь сюда наведывались лишь самые храбрые и безрассудные, в основном молодые ребята, порисоваться перед девчонками в награду за объятия или чего поболе. И уходя потом отсюда под руку со своими подругами, храбрецы давали себе обет, что больше они сюда ни ногой – нечего пытать судьбу; спасибо и на том, что свезло. Потому что знали: отнюдь не всем так везет.

Любовь во мне все же преодолела страх, и я, зажмурившись, нырнул в озеро.

Вода была неимоверно холодна – настолько, что в груди захолонуло сердце, – а странная ее вязкость затрудняла движения. Я поглядел наверх, но солнца в вышине не увидел, хотя какой-то свет здесь все же был. Я видел перед собой свои руки, только ладони освещались не сверху, а откуда-то снизу. Я извернулся в воде лицом в сторону дна и, толкнувшись ногами, стал снижаться в сторону того непонятного источника света.

На дне Ваалова Пруда виднелся какой-то дом. Был он из камня и по сторонам от входа имел два окна; крыша, когда-то, наверное, крытая соломой, теперь представляла собой лишь голые стропила. Дом словно обнимала руками невысокая каменная стена, опоясывая, видимо, бывший сад, а зазор посередине был тем местом, где когда-то висели ворота. Укоризненным перстом торчали остатки печной трубы, словно грозя наверх яркому, лазурно-солнечному, невидимому отсюда внешнему миру. Свечение исходило из окон жилища, медленно смещаясь из стороны в сторону, как будто бы его носитель был в некотором роде стеснен, как запертые в клетке животные, что всю свою безумную энергию вкладывают в безостановочное движение. А вокруг дома, слабо колыхаясь, возвышались высокие толстые водоросли. Ничего подобного я прежде не видел. Глядя на них, я заподозрил что-то неладное, от их колыхания мне стало не по себе. Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что именно в них вызывало во мне тревогу.

Их ритм никак не совпадал с подводным течением реки. Они двигались совершенно самостоятельно, выискивая, выщупывая, простираясь через темные воды, словно щупальца какого-нибудь огромного морского животного, причем хищного. А на их концах остервенело билось что-то золотистое, и светлый нимб распущенных волос мимолетно взблескивал в идущем снизу свете. Оттуда на меня смотрела Кэтрин. Щеки ее надувались последними остатками воздуха, а голова отчаянно моталась из стороны в сторону. Ее руки тянулись ко мне, пальцы делали хватательные движения. Я поплыл к ней, но водоросли словно в ответ на это стали свиваться вокруг нее тугим коконом. Рот Кэтрин открылся, посылая мне цепочку драгоценных пузырей воздуха. Глаза ее расширились, и мне показалось, что ее губы произнесли мое имя, вслед за чем темно-зеленая вода вошла в нее. Кэтрин вновь исступленно забилась, силясь ногтями разодрать путы водорослей. Но вот ее легкие заполнились водой, движения сделались квелыми, и она затихла. Всё, конец. Она безжизненно повисла там, в глубине, раскинув руки и открыв глаза, равнодушно смотрящие в вечность.

Даже тогда, мне кажется, я мог бы ее спасти – вытащить каким-то образом на поверхность и выкачать из нее эту гнусную воду, наполнить ее жизнью из своего тела и вновь ощутить ее дыхание у себя во рту. Я с отчаянной силой греб к ней, но она начала таять, растворяться. Сначала мне показалось, что это какой-то обман зрения (быть может, глубина здесь больше, чем кажется), но дело в том, что лачуга становилась все крупнее и ближе, а вот Кэтрин от меня явно отдалялась. Я беспомощно смотрел, как водоросли затягивают ее все глубже и наконец рывком задергивают в дверной проем. Тут я понял, что те водоросли растут не вокруг дома, а изнутри него. Свет внутри домика прекратил движение. Через провал крыши я видел, как Кэтрин прибило к речному дну, при этом щупальца по-прежнему прочно удерживали ее за талию. До моего слуха донесся приглушенный, искаженный водной толщей звонкий стук цепи о камни. Кокон света близился; вот он надвинулся и облек Кэтрин. В нем что-то угадывалось – сквозь свечение прорисовывались тощие, мертвецки бледные ноги, гнилые веревки мышц и старчески ветхая, обвислая кожа на костях. Я увидел длинные седые космы, змейками вьющиеся в воде. Нагую белесую плоть, сморщенную непрерывным течением и изрытую безобразными язвинами. Старые груди, плоские и безжизненные, жались к недвижному телу моей возлюбленной; нежить сгибалась над ней, как будто собираясь поцеловать.

До крыши было уже рукой подать, и та нежить, похоже, только сейчас учуяла мое приближение. Она рывком обернулась ко мне, и мне стал виден ее рот. Там, где у людей находятся губы и зубы, у нее была округлая дыра-присоска как у миноги, красноватая и ненасытная. Жадно пульсируя, она открывалась и закрывалась – видно, эта тварь уже успела вкусить попавшую в ловушку лакомую добычу. На меня пусто уставились черные провалы глаз над зевом. Впрочем, это длилось недолго: голод возобладал, и нежить вернулась к своему плотоядному занятию. Я хотел выдрать одну из стропильных балок и использовать ее как оружие, но силы были на исходе, а в голове гудело от нехватки воздуха. Его оставалось на считаные секунды, но бросить вот так Кэтрин я не мог.

Уже хватаясь за дерево, я почувствовал шевеление вокруг себя. Что-то белое мерцало тут и там по краям поля зрения. Я глянул налево и увидел, что ближний ко мне кусок водоросли больше не колышется в течении; не может, так как его стесняет ноша, которую необходимо держать. Буро-зеленые ленты обвивали ноги мальчика, который норовил ускользнуть к поверхности, хотя был давным-давно мертв. Вокруг незрячих глаз темнели трупные пятна, белыми ножами прорезались сквозь кожу уголки костей. Губы, к которым последним поцелуем приникала та нежить, были черны и изорваны.

Всюду вокруг меня в водной толще висели мальчики и девочки, юноши и девушки, надежно прихваченные водорослями, что тянулись из лачуги. Кто-то из них был гол, кто-то в уцелевших обрывках одежды. Мягко шевелились волосы и сонно колыхались руки, имитируя жизнь даже в смерти. Они были здесь – все те потерянные молодые люди, которых тщетно разыскивали наверху и которые теперь безмолвными тенями зависали в сумрачно-зеленой глуби, готовясь приветствовать в своих рядах пополнение.

Жалость и гнев прилили ко мне волной, а губы от увиденного потрясенно раскрылись. В рот и нос тут же хлынула вода. Я запаниковал и бешено заработал ногами, теперь уже забыв о Кэтрин в слепом желании спасти свою жизнь. Мне не хотелось умереть здесь и чтобы в последние мгновения ко мне припадала нежить в утопшей лачуге, после чего я пополню здесь призрачные ряды утопленников.

Тот всплеск паники и спас мне жизнь. Ноги мне попыталось захлестнуть упругое щупальце водоросли, но оно не успело буквально на мгновение: я уже рвался наверх, оставляя внизу кокон синеватого свечения. Темная вода норовила заполнить мне легкие, держаться уже не было сил. И тут надо мной взорвалась слепящая синева неба, а сладость воздуха буквально ошеломила.

После этого реку два дня прочесывали сетями, а Ваалов Пруд прощупывали шестами, но Кэтрин так и не нашли. Для нас, для меня она оказалась навеки потеряна, обосновавшись в месте, где текут черные воды и призраки молодых, зыбко колышась в струях течения, бессловесно на нее смотрят. Там она ждет меня, и я к ней присоединюсь; ждать уже недолго. После я возвращался туда множество раз, хотя то место теперь обнесено забором с единственной калиткой, а земля засажена колючим кустарником и ядовитыми растениями, чтобы отвадить неосторожных. Поверхность водоема все так же поглощает свет, и все так же дожидается внизу та нежить – мечется голодная из угла в угол, ненасытная как в жизни, так и в смерти. Существует она в мире, где есть всего два цвета.

Красный, цвет алчущих губ, цвет похоти.

И цвет зелени.

Темный, густой.

Мисс Фрум, вампирша

Начнем с того, что мисс Фрум пользовалась репутацией заслуженного садовода – факт, не нуждающийся ни в каких проверках. Ее розы были предметом зависти многих отставных военных, которые после целой жизни, нацеленной на уничтожение живой силы противника, вдруг проникались верой, что нашли в себе отдушину для доселе неизведанных творческих позывов, среди которых разведение роз – один из традиционных, что одолевают мужчин на склоне лет, а еще тот, который в целом одобряется их усталыми супругами на том основании, что муж, слава тебе господи, проводит изрядную часть дня вне дома. Мало кто задумывается, что многие джентльмены пенсионного возраста, сами того не сознавая, избегли насильственной смерти от рук своих жен единственно тем, что вовремя брали в руки садовые ножницы и подобру-поздорову отправлялись туда, где зелено и щебечут птицы. Если б мастерство мисс Фрум исчерпывалось исключительно розами, она бы так и осталась венценосной фигурой в садоводческом пантеоне графства. Но та, о ком идет речь, производила еще и чудесные кабачки, и несравненную морковь, и капусту, сравнимую своей неземной красотой разве что с закатами в тропиках. На ежегодной выставке-ярмарке в Бротоне (которая для садоводов графства все равно что «Крафтс»[16] для умалишенных собаководов) мисс Фрум была эталоном, по которому остальные оценивали свои успехи и неудачи.

Примечательно, что достижения мисс Фрум не вызывали особых обид и зависти у ее сверстников мужского пола (обстоятельство, так или иначе связанное с ее общей привлекательностью). Возраста она была весьма неопределенного – большинство склонялось к тому, что она в начале шестого десятка. Волосы у нее были темные, но без признаков проседи, что провоцировало наиболее злоязыких женщин деревни судачить, что цвет можно считать естественным, если только у господа в палитре есть такие цвета, коими обычно обладают краски для волос. Лицо ее было подчеркнуто бледным, с полными губами и глазами, которые в зависимости от освещения отливали изумрудной зеленью или васильковостью. Была она не худа, а одевалась в основном консервативно и редко выставляла напоказ что-либо помимо мраморно-белой шеи и самого-самого верха груди – строгость, лишь играющая на руку ее привлекательности. Короче говоря, мисс Фрум олицетворяла тот типаж женщин, о которых мужчины рассуждают благосклонно, если не чувствуют на себе давления женского круга, ревнивого и придирчивого. Она же принадлежала к женщинам, о которых другие дамы судачат не всегда в позитивном ключе, хотя сами бы отнюдь не прочь ловить на себе такие же низменные взгляды от мужчин (если б имели смелость себе в этом сознаться).

Позади коттеджа мисс Фрум, расположенного на окраине деревни, проходила дорожка, с которой иной раз можно было заметить, как она у себя в саду занимается копкой, прополкой или подстрижкой для поддержания качества и красоты всего, что там растет. Мужские предложения о помощи она неизменно отвергала, пусть даже речь шла о самых трудоемких работах; основным ее улыбчивым аргументом было то, что ей, дескать, нравится, когда конечная награда за вложенные усилия причитается только ей, и никому больше. Мужчины, почтительно приподняв головные уборы, шли по своим делам дальше, внутренне сокрушаясь, что вот опять сорвалось провести денек в компании очаровательной мисс Фрум.

Поэтому те джентльмены были бы немало удивлены, если бы присутствовали при том, как мисс Фрум окликнула некоего молодого человека, который одним ярким весенним днем проезжал мимо ее сада на велосипеде. С вопросами садоводства молодой человек из соседней деревни Ашбернэм знаком был мало, а значит, не ведал и о репутации мисс Фрум; он просто остановился и прислонил свой велосипед к ограде. Перегнувшись через нее, он увидел женщину в бежевых брюках и белой рубашке, которая стояла опершись на лопату. Молодой человек, звали которого Эдвард, мимолетно оглядел внешность этой женщины. Хотя светило солнце, день был прохладным, однако женщину холод, похоже, не беспокоил. Ее волосы были завязаны в свободный узел, губы на фоне бледного лица были карминно-красными. И вообще для женщины на три десятка лет старше она выглядела ошеломляюще привлекательно. Так подумал Эдвард. Вместе с тем ее лицо показалось ему смутно знакомым (Эдвард тайком подумал, не ожила ли перед ним, часом, одна из его приватных фантазий – во всяком случае, женщина примерно с таким лицом занимала его воображение самым приятным образом, правда не припомнить, когда именно).

– Мне подумалось, – сказала женщина стесняясь, – не найдется ли у вас минутка. Я тут пытаюсь подготовить почву под засев. А она, боюсь, с зимы схватилась морозцем, никак не могу сладить.

Эдвард открыл калитку и зашел в сад мисс Фрум. Подойдя ближе, он увидел, что красоты в ней еще прибыло, да столько, что у Эдварда невольно отвисла челюсть. Ее губы слегка разомкнулись, и под ними он углядел жемчужно-белые зубы и то, как во рту мелькнул ярко-розовый язык. Эдвард пытался заговорить, но вместо слов у него вырвался лишь сиплый кряк. Он кашлянул и лишь тогда сумел вытеснить что-то более-менее внятное.

– Буду рад вам помочь, мэм, – сказал он. – С удовольствием это сделаю.

Мисс Фрум как будто зарделась. Во всяком случае, движения у нее сделались несколько стеснительными, а щеки чуточку зарумянились – именно чуточку, как будто б на то, чтобы раскраснеться, ей не хватало запаса крови.

– Меня звать мисс Фрум, – представилась она. – Но вы можете звать меня просто Лора. «Мэм» меня никто не называет.

Лора у Эдварда было любимым именем, хотя раньше он этого как-то не замечал. Он тоже назвался Лоре, и та по завершении процедуры знакомства подала ему лопату.

– Тут работы всего ничего, – сказала мисс Фрум. – Надеюсь, я вас ни от чего не отвлекаю.

Эдвард заверил ее, что нисколько. Он теперь, признаться, и не помнил, зачем вообще приехал в эту деревню. Какая разница – кому надо, подождут.

Так они работали, бок о бок, в саду мисс Фрум, коротко рассказывая друг другу о себе, но в основном молча. Эдвард в основном был занят мыслями о женщине рядом с собой и об исходящем от нее слабом запахе лилий.

А мисс Фрум? Ограничимся тем, что мисс Фрум, в свою очередь, тоже подумывала об Эдварде.

***

Когда свет дня пошел на убыль, мисс Фрум предложила закругляться и спросила, не желает ли Эдвард зайти на чаек. Эдвард охотно согласился и уже усаживался на кухне за стол, когда мисс Фрум спросила, а не хочет ли он для начала вымыть руки. Теперь засмущался уже Эдвард, но мисс Фрум его успокоила и, взяв за руку, повела наверх, где показала ему безупречно чистую ванную и подала полотенце, салфетку и брикет прозрачного мыла.

– Помните, – наказала она. – До самых локтей, про лицо и шею тоже не забывать. Вам же лучше будет.

Как только она вышла, Эдвард снял рубашку и усердно намылился. Запах у мыла был слегка забавный – как пол в больнице после дезинфекции. Но толк от него несомненно был: вытершись полотенцем и высохнув, Эдвард чувствовал себя таким чистым, каким еще не чувствовал никогда.

В дверь постучали, и в зазор протянулась рука, держа до хруста чистую белую рубашку.

– Наденьте-ка это, – сказала мисс Фрум. – Что толку в мытье, если потом надевать грязную рубаху. А ваша пускай отмокает, пока мы перекусываем.

Эдвард принял и тут же надел обнову. К коже она лежала слегка шершаво, а на рукаве и плечах виднелись ржавого цвета пятнышки, но в сравнении с его собственной рубахой она была, можно сказать, белоснежной. Сказать по правде, рубашка Эдварда не была вполне свежей еще до того, как он поусердствовал в саду у мисс Фрум; оставалось надеяться, что опрятная хозяйка решит, будто неважнецкое в плане чистоты состояние рубахи обусловлено его нынешним трудовым подвигом, а не небрежением к личной гигиене.

Возвратившись на кухню, стол он застал уставленным блюдами со всевозможными сырами, мясным ассорти. А еще выпечкой и бисквитами. А еще большим фруктовым пирогом, исходящим паром после духовки.

– Вы… кого-то ждете? – спросил Эдвард несколько растерянно.

Впечатление было такое, будто мисс Фрум ждала целую команду «кого-то», а вообще таких щедрых закусок он не видал давно; с тощими сандвичами по окончании деревенских матчей по крикету и не сравнить.

– А, это, – рассеянно оглядела стол мисс Фрум. – Никогда не знаешь, что за компания может нагрянуть.

Она налила им обоим чаю, и изголодавшийся Эдвард накинулся на еду. Он уминал уже третий сандвич, когда вдруг заметил, что мисс Фрум по ту сторону стола компании ему не составляет.

– А вы что же не кушаете? – смутился он.

– У меня расстройство, – ответила мисс Фрум. – Оно сужает круг того, чем мне можно питаться.

Эдвард на эту тему налегать не стал. Женская анатомия была для него большой загадкой, но от отца он усвоил, что такое неведение только к лучшему. «Нет для мужчины ничего хуже, – говаривал тот, – чем сдуру ступить на минное поле под названием «женские выкрутасы».

Эдвард решил отойти на менее опасную территорию.

– Дом у вас какой красивый, – сказал он, озираясь.

– Спасибо, – ответила мисс Фрум.

В беседе, если ее можно таковой назвать, вновь наступило затишье. Эдвард, не привыкший чаевничать с малознакомыми дамами у них на кухне, да еще в рубашке с чьего-то плеча, как мог пытался поддерживать разговор.

– Вы, эээ… – начал он, – то есть в смысле, есть ли…

– Нет, – ответила мисс Фрум на его неловкий ход. – Я не замужем.

– Аа, – мучительно покраснев, вымолвил Эдвард. – Ну да.

Мисс Фрум ему улыбнулась. Эдвард почувствовал, что температура за столом поднялась на парочку градусов.

– Скушайте булочку, – сказала мисс Фрум, пододвигая к нему блюдо с выпечкой.

Эдвард нацелился на лимонное безе. Почти пустое внутри, оно, хрустнув, обдало его градом крошек. Вставшая подлить ему чаю мисс Фрум поместила чайник обратно на плиту и ладонью отряхнула Эдварду перед рубашки.

Эдвард этим самым безе чуть не поперхнулся.

– Дайте-ка я налью вам воды, – мягко сказала мисс Фрум, а при повороте вдруг пошатнулась и чуть не упала сама. Эдвард, вскочив, удержал ее за плечи, после чего помог сесть. На вид она была еще бледнее чем раньше, хотя губы стали еще красней.

– Извините, – сказала она. – Что-то я последнее время слаба. Зима выдалась нелегкой.

Эдвард спросил, не вызвать ли доктора, но мисс Фрум сказала, что не надо. Вместо этого она попросила своего гостя подойти к холодильнику и достать оттуда бутылку, что возле пакета с молоком. Эдвард все выполнил в точности, попутно подметив, что в холодильнике не холод, а прямо-таки мороз, и возвратился к хозяйке с бутылкой красного вина.

– Налейте, пожалуйста, немного, – попросила мисс Фрум.

Эдвард налил в чашку. Жидкость оказалась более вязкой, чем вино, и от нее шел слабый, но откровенно неприятный запах. Чем-то он напоминал лавку мясника.

– Что это? – спросил Эдвард, в то время как мисс Фрум делала долгий глоток.

– Крысиная кровь, – ответила она, салфеткой отирая с подбородка пролившуюся капельку.

Эдвард решил, что ослышался, но пованивание из кружки, похоже, свидетельствовало как раз об обратном.

– Крысиная кровь? – переспросил он, тщетно скрывая в голосе отвращение. – Но… зачем? Зачем вам пить крысиную кровь?

– Потому что это все, что у меня есть, – ответила мисс Фрум как о чем-то само собой разумеющемся. – Если бы у меня было что-нибудь качеством повыше, я бы пила его.

Эдвард прикинул, насколько сложнее было бы приобрести что-нибудь повкуснее крови грызуна; получалось, совсем несложно.

– А как насчет вина? – предположил он.

– Ну так вино же не кровь, дорогуша? – ответила мисс Фрум ласковым тоном учительницы, вразумляющей школьного недоумка вроде тех, что хлебают из чернильниц и забывают, когда надо попроситься в туалет.

– А зачем вообще кровь? – спросил Эдвард недоуменно. – В смысле, ведь у людей ее пить даже и не принято?

Мисс Фрум аккуратно, с легким пренебрежением, прихлебнула из чашки.

– Возможно, вы правы, но это все, что я могу употреблять. Это единственная пища, которая мной усваивается. Без нее я бы умерла. Кровь в принципе может быть любая, хотя козья… Козья, пожалуй, излишне терпковата. Таким образом, крысиная кровь – это мое последнее прибежище.

Эдвард тяжело опустился на стул.

– Вам, наверное, все это тяжеловато? – спросила мисс Фрум участливо.

Она легонько погладила его ладонь. Кожа ее почти просвечивала; Эдварду показалось, что он видит сквозь нее кости.

– Что ж это за человек такой, который пьет кровь? – покачал головой Эдвард, сокрушаясь такой ужасности.

– Да нет, не человек, – вздохнула мисс Фрум. – Им я, пожалуй, зваться больше не могу. Для меня уместней другое слово, хотя мне не нравится, когда его употребляют. У него такие… негативные коннотации.

Эдвард ощутимо напрягался, пытаясь понять, что же это за слово. Сообразительностью он не блистал, чем, собственно, и был мисс Фрум симпатичен.

– Слово, слово… – все еще гадал Эдвард. – Уж не?..

Мисс Фрум его опередила.

– Да, – чуть передернувшись, сказала она. – Оно самое.

Эдвард рывком отодвинулся от нее – даже, можно сказать, отпрянул, пока не понял, что уперся спиной в угол.

– Не подходите ко мне! – выпалил он и, лихорадочно нашарив под рубахой, выставил наружу серебряный крестик. Крестик был мелкий, с полдюйма, и едва виднелся между большим и указательным пальцами.

– Ой, да не глупите вы, – горько усмехнулась мисс Фрум. – Ничего я вам не сделаю. И уберите это. От него все равно толку нет.

Секунду-другую Эдвард еще продолжал крестик держать, а затем стыдливо упрятал его обратно под рубашку. Тем не менее от скрытой угрозы за столом он все равно держался как можно дальше. Глаза его шныряли в поисках возможного оружия в случае нападения, но единственным увесистым предметом здесь был фруктовый пирог.

– То есть это все неправда, насчет крестов и всякого такого? – неуверенно спросил он.

– Конечно, нет, – ответила мисс Фрум с некоторой даже обидой.

– А как насчет того, чтобы наружу выходить только ночами?

– Эдвард, – терпеливо произнесла мисс Фрум. – Мы с вами полдня работали в саду. Пока не стемнело.

– Ах да, точно, – спохватился юноша. – Верно. Ну а насчет кола сквозь сердце?

– А вот это срабатывает, – согласилась мисс Фрум. – Но оно бы сработало и с кем угодно, верно? То же самое можно сказать и об отрубании головы, хотя этого я на себе, признаться, тоже не испытывала.

– Ну а бросить в быструю реку?

– У меня медали по плаванию, – сказала мисс Фрум. – Еще со школы.

– А чеснок? – уже с тающей надеждой перечислял Эдвард.

– Мне до него дела нет, – отмахнулась мисс Фрум. – Ну, разве что в качестве приправы.

– Сон в гробу?

– Да будьте же вы серьезны! – потеряла наконец терпение мисс Фрум.

Эдвард немного подумал.

– Послушайте. За исключением питья крови, вы уверены, что вы, э-э… ну, сами знаете что?

– Гм, – собралась с ответом мисс Фрум. – «Питье крови», как вы это называете, вполне существенная часть этого «сами знаете чего». Вдобавок я очень стара – старее, чем кажусь; старее даже этой деревни. Я то, что я есть, и была такой долгое, долгое время.

– Но ведь, э-э… ваши нападают на людей, разве не так?

– Лично я нет, – сказала мисс Фрум. – Я любительница спокойной жизни. Если начать напропалую кусать людей и пить их кровь, через какое-то время это станет непременно заметно. Проще охотиться на диких животных, на худой конец, поймать кошку, а то и приложиться к коровьей шее, хотя это не очень гигиенично. – Она печально вздохнула. – К сожалению, моя предвзятость к охоте на людей означает, что мои силы вот уже несколько десятилетий иссякают. Я уж даже толком не знаю, как прикладываться к корове, и вот теперь дошла до крыс. А ведь их нужно с полсотни, чтобы их питательную ценность уравнять хотя бы с пинтой человеческой крови. Вы представляете, насколько это сложно – изловить полсотни крыс?

Эдвард прикинул, что, наверное, это в самом деле очень непросто.

– Хотя, если экономно растягивать, то одной пинты мне хватает на несколько месяцев, – заключила она. – Во всяком случае, хватало раньше, но теперь я слабее, чем была. Скоро я начну стареть, и тогда…

Она умолкла. По ее бледной щеке скатилась единственная слезинка, оставив за собой блесткую дорожку влаги, как будто по матовой льдине медленно съехал мелкий искристый алмаз.

– Спасибо вам за помощь по саду, – сказала она тихо. – Но, пожалуй, сейчас вам лучше уйти.

Эдвард растерянно смотрел, не зная, что ответить.

– И вот что, Эдвард, – добавила мисс Фрум. – Умоляю вас никому об этом не рассказывать. Я чувствовала, что вам можно довериться, но с моей стороны это была непростительная слабость. Мне остается надеяться лишь на то, что вы столь же честны, как красивы, и столь же приличны, как добры.

На этом она уронила голову на руки и смолкла.

Эдвард выбрался из своего угла и подошел к ней. После некоторой заминки он доверчиво положил руку мисс Фрум на плечо. Плечо было как из холодильника.

– Одна пинта? – спросил он наконец.

Мисс Фрум медленно подняла заплаканный взгляд.

– Что? – тихо переспросила она.

– Вы сказали, что пинта крови позволяет вам держаться несколько месяцев?

Голос его был слегка робок.

– Пинта – это же не так много, да? – спросил юноша.

Мисс Фрум посмотрела так, что он буквально утонул в ее глазах.

– Нет. Об этом я вас просить не могу, – печально сказала она.

– Вы не просили. Это я предложил.

Мисс Фрум не ответила. Вместо этого своей хладной ладонью она провела Эдварду по лицу и кончиками пальцев коснулась его губ.

– Спасибо, – прошептала она. – Возможно, у меня есть что предложить вам взамен.

Она коснулась рукой груди, и верхняя пуговка на ее рубашке отлетела, открывая взору сказочный, ослепительный бюст, не дающий ночами спать такому числу безутешных садоводов. Эдвард шумно сглотнул, в то время как мисс Фрум с нежной властностью притянула его снова сесть за кухонный стол.

– Вы не возражаете, если я сейчас чуточку пригублю? – спросила она.

– Нисколько, – с порывистой готовностью ответил Эдвард, хотя голос у него предательски дрогнул. – Откуда бы вы хотели отпить?

– Не принципиально, – ответила мисс Фрум. – Неплохо бы из шеи, но я не хочу оставлять заметного следа. Может, из запястья?

И она закатала ему рукав, обнажив чисто вымытую веснушчатую руку. Эдвард кивнул.

– А это не больно? – спросил он.

– Да пустяки, – успокоила мисс Фрум. – Вначале что-то вроде укола, а затем уже ничего не чувствуется.

Рот мисс Фрум приоткрылся и стали видны ее клыки, несколько более длинные, чем обычно бывают у людей. Она влажно облизнула их языком, и Эдвард ощутил, как внутри шевельнулся холодок. Ее рот приник к его руке, и юноша почувствовал, как запястье ему словно пронзили две иголки. Он тихо ахнул, но боль истаяла, и его облекло тепло, а затем по телу разлилась приятная, ватно обволакивающая сонливость. Глаза сомкнулись, и ум заполонили красивые образы и формы, формы. Ему снилось, что он находится с мисс Фрум в чудесной близости, и она самозабвенно любит его, даже когда он растворялся в глубокой, сгущающейся тенями красноте.

***

Когда Эдвард умер, мисс Фрум с теперь уже восстановленными силами отнесла его в подвал. Здесь она занялась тем, что удалила основные органы, а тело поместила в большую виноградодавильню. Полностью отжав все нужное, мясо она отделила от костей, а кости пропустила через дробилку. Измельченный порошок был помещен в ведра, чтобы недели через две смешать его с почвой – это должно будет обеспечить достойный урожай овощей, а также буйное цветение роз, коим позже в этом году можно будет похвалиться. Наконец, она избавилась от велосипеда Эдварда, закинув его в болотце неподалеку от дома. Управившись со всем этим, вампирша из тонкой рюмочки продегустировала напиток из новой партии, поглаживая себя по горлу и смакуя послевкусие юного гостя.

«Мужчины… – с блаженной расслабленностью подумала мисс Фрум. – А ведь и в самом деле – наисладчайшие создания».

Ноктюрн

Не знаю, почему у меня чувство, что я должен перед вами исповедаться. Быть может, потому, что я вас не знаю, а вы не знаете меня. Так что у вас нет ко мне предубеждений. Мы прежде не разговаривали и, возможно, никогда более разговаривать не будем. Пока между нами нет ничего общего, кроме слов и молчания.

Последнее время я много размышляю о тишине, о пространствах в моей жизни. Видимо, я по природе своей человек созерцательный. Мне пишется лишь тогда, когда вокруг царит покой. Любой звук, пусть даже это музыка, – всегда нежелательное отвлечение, а я говорю как человек, испытывающий к музыке любовь.

Впрочем, позвольте это перефразировать: я говорю как человек, любивший музыку. Теперь я слушать ее не могу, а покой, занявший ее место, не приносит мне умиротворения. В нем есть некая ломкая грань, постоянная угроза разрушения. Я все жду, когда вновь донесутся эти звуки: поднимаемая крышка фортепиано; ноты, восходящие из вибрации струн; приглушенное эхо слегка расстроенных клавиш. Я застаю себя проснувшимся в темнейших чарах ночи, когда остается лишь слушать, но вокруг лишь грозная тишина.

Хотя так было не всегда.

***

Одри и Джейсон умерли двадцать пятого августа. Стоял солнечный день, и в последний раз, когда я видел их живыми, на Одри было платьице желтого цвета, а на Джейсоне шорты и майка. Майка тоже была желтой. Одри отвозила Джейсона на занятие по плаванию. Перед уходом я ее поцеловал, а Джейсону взъерошил волосы; помнится, она обещала принести что-нибудь к обеду. Одри было тридцать пять. Джейсону восемь – всего на год больше, чем его брату Дэвиду. Они погибли, потому что водитель грузовика резко свернул на повороте, избегая задавить лису, все это не больше одной-двух миль от нашего дома. Казалось бы, глупо, но теперь, по прошествии времени, кажется чуть ли не оправданным. Он на всем ходу врезался в их автомобиль, и они погибли мгновенно.

Примерно месяц назад, вскоре после второй годовщины их смерти, мне была предложена работа. Муниципалитет неожиданно получил прибавку к субсидированию искусства (нечто доселе невиданное), то есть от нулевой отметки оно перешло к уровню чуть выше нуля. Боясь, что по причине неосвоенного бюджета на следующий год не будет выделено даже этой мелкой надбавки, мудрые отцы города засуетились и дали объявление о вакансии. Им нужен был кто-то, кто обучал бы горожан азам художественного слова, выступал в окрестных школах, а также на протяжении года осуществлял редактуру сборника местных талантов, из которых несомненно вырастут великие мастера слова, если их будет наставлять и пестовать более-менее профессиональный писатель. Я подал заявку и был должным образом трудоустроен. Я думал, что это нам как-то поможет. Каждый день по дороге в школу Дэвиду приходилось проезжать мимо места, где погибли его мать и брат. Этот же путь приходилось проделывать и мне всякий раз, когда возникала необходимость выезжать из дома. Мне подумалось, что поменять наш уклад пойдет на пользу и мне, и Дэвиду.

Но обернулось все, сами понимаете, иначе.

***

Наши беды начались где-то через пару недель после заезда в новый дом; точнее, старый, просто в нем был сделан капитальный ремонт. Плата за съем жилья шла плюсом к моей зарплате, а ремонтом занимался один из местных. Дом нам спроворил риелтор из города, заверявший, что это вполне себе сносное жилье по цене, не выходящей за рамки муниципального бюджета. Наш работник, звали которого Фрэнк Харрис, к нашему заезду ремонт уже заканчивал, но оставалось еще много недоделок. Дом был двухэтажный, из серого камня; внизу кухня, гостиная и небольшая уборная, сверху три спальни и ванная. Стены были покрашены не везде, а полы местами липли к ногам из-за непросохшего лака. С собой мы привезли кое-что из мебели, но в этом незнакомом антураже она смотрелась как-то потерянно и уныло, вроде гостей, забредших не на ту вечеринку.

Тем не менее поначалу Дэвиду атмосфера переезда в новое место была, похоже, по душе. Он все разведывал, заводил друзей, украшал себе комнату рисунками и постерами, а еще лазал по большим раскидистым деревьям в низовьях сада. Я, наоборот, оказался в плену жуткого одиночества, быстро уяснив, что тоска по Одри и Джейсону скорее усиливается, нежели ослабляется чуждым для меня окружением. Я взялся писать в саду, надеясь, что солнечный свет как-то развеет эту хмарь. Иногда это получалось.

***

Мне отчетливо помнится ночь, когда это произошло впервые. Я проснулся в темноте от звуков фортепиано, доносящихся снизу из гостиной. Пианино было одним из всего нескольких предметов обстановки, оставленных прежним хозяином, наряду с большим дубовым столом на кухне и парой симпатичных полок из красного дерева, занимающих в гостиной сдвоенный эркер. Я поднялся с головой, мутной ото сна и звуков расстроенного пианино, бренчащего мне по нервам. Спустившись вниз, я застал там Дэвида, который стоял посреди комнаты в одиночестве. Мне подумалось, что он забрел сюда как лунатик, во сне, – но он не спал.

Когда это происходило, он всегда бодрствовал. Спускаясь, я слышал, как он разговаривает сам с собой, но едва я зашел в комнату, как он смолк, а вместе с тем смолкло и бренчание пианино. Тем не менее с лестницы я внятно слышал обрывки его разговора, в основном короткие «да» и «нет», как будто кто-то донимал его расспросами, а он неохотно отвечал. Говорил он так, как обычно говорят с малознакомыми людьми, перед которыми робеют или осторожничают.

Но самым странным здесь был даже не односторонний диалог.

Страннее, пожалуй, было звучание фортепиано. Дело в том, что Дэвид за него никогда даже не садился. Играл у нас Джейсон, его погибший брат. А у Дэвида не было даже маломальского слуха.

– Дэвид, – спросил я, – что происходит?

С ответом он медлил; если б мы в комнате находились сейчас не вдвоем, я мог бы подумать, что ему только что велел помалкивать кто-то третий.

– Я слышал музыку, – нехотя сказал он.

– Я тоже, – сказал я. – Это ты тут играл?

– Нет, не я.

– Тогда кто же?

Он качнул головой и, протолкнувшись мимо меня, пошел к себе наверх. Лоб у него был нахмурен.

– Не знаю, – буркнул он. – Я-то здесь при чем.

***

Наутро за завтраком я спросил Дэвида, что он видел, когда находился в комнате. На дневном свету он оказался более словоохотлив и откровенен.

– Маленького мальчика, – ответил он помедлив. – У него темные волосы, голубые глаза. И он старше меня, но ненамного. Он со мной разговаривает.

– Ты видел его раньше?

Дэвид кивнул:

– Один раз, там, в саду. Он прятался в кустах. Просил меня подойти к нему. Сказал, что знает игру, в которую мы бы вместе могли играть, но я не пошел. А потом ночью я услышал пианино и спустился посмотреть, кто там играет. Я думал, это Джейсон. Я забыл…

Он осекся. Я протянул руку и ласково взъерошил ему волосы.

– Ничего, – подбодрил я. – Я тоже иногда забываю.

Хотя рука моя при прикосновении дрожала.

Дэвид положил ложку в чашку с нетронутым корнфлексом и возобновил рассказ:

– За пианино сидел тот мальчик. Он попросил меня подойти и сесть с ним рядом. Хотел, чтобы я помог ему закончить песню. А потом сказал, мы сможем пойти и поиграть. Но я к нему не подошел.

– Почему, Дэвид? – спросил я. – Почему ты не подошел?

– Я его боялся, – признался Дэвид. – Он выглядел как мальчик, но он им не был.

– Дэвид, – спросил я, – он похож на Джейсона?

Лицо сына застыло.

– Джейсон умер, – сказал он с ноткой упрямства. – Вместе с мамой, в аварии. Я же просто забыл.

– Но ты по нему скучаешь?

Он кивнул:

– Скучаю, очень. Но тот мальчик не Джейсон. Может, он на него иногда похож, но он не Джейсон. Джейсона я бы не испугался.

С этими словами он встал и поставил свою чашку в раковину. Я не знал ни что сказать, ни что подумать. Дэвид был не из пустых лгунишек, а если когда и врал, это было сразу видно по нему. Единственно утешающей догадкой было то, что это у него какая-то запоздалая реакция на смерть брата. Ничего веселого, конечно, но сладить с этим наверняка можно. Есть ведь знающие люди; специалисты, к которым можно записаться на консультацию. Все можно так или иначе уладить.

Дэвид некоторое время стоял возле раковины, а затем обернулся ко мне с таким видом, будто на что-то решился.

– Папа, – сказал он. – Мистер Харрис говорит, что в этом доме случилось что-то плохое. Это правда?

– Не знаю, Дэвид, – ответил я вполне правдиво.

Дэвида я не раз заставал за разговорами с Фрэнком Харрисом, когда тот работал по дому. Иногда он позволял мальчику помогать себе какими-нибудь пустячными делами вроде подать инструмент или подержать, пока он сверлит. Человек он был с виду неплохой, да и Дэвид получал кое-какие трудовые навыки, но вот теперь я всерьез задумался, оставлять ли моего сына с ним наедине.

– Мистер Харрис говорит, что с некоторыми местами надо вести себя осмотрительно, – продолжал Дэвид. – Говорит, что у них долгая память, что камни эти воспоминания держат, и иногда, сами того не желая, люди могут их оживлять.

Я ответил, стараясь сдерживать в голосе гнев:

– Мистер Харрис, Дэвид, нанят как мастеровой, а не как профессиональный пугальщик. Я поговорю с ним.

Дэвид на это невесело кивнул, взял в прихожей свою курточку со спортивной сумкой и садовой тропинкой отправился к остановке дожидаться автобуса. Местная школа, куда мой сын должен был пойти с осени, летом три раза в неделю устраивала для детей спортивные мероприятия, и Дэвид с радостью ухватился за возможность играть на солнце в крикет и теннис. Повинуясь настроению, я хотел составить ему сегодня компанию, но тут заметил возле него какую-то фигуру. Человек стоял возле него на одном колене и обращался к нему со вдумчивым, серьезным лицом. Седовласый пожилой мужчина в синей робе, запачканной краской. Фрэнк Харрис, наш работник. Вот он встал и бережно приобнял моего сына за плечо. Вместе они дождались автобуса, который увез Дэвида, а Харрис пошел в сторону дома.

***

Я перехватил его на входе, когда он запасным ключом открыл переднюю дверь. Когда я начал говорить, вид у Харриса был несколько сконфуженный.

– Мистер Харрис, – сказал я строго. – Сожалею, но я вынужден серьезно поговорить. Речь идет об историях, которые вы рассказываете моему сыну об этом доме. У ребенка, знаете ли, появились опасные галлюцинации, и вполне вероятно, что возникли они от общения с вами.

Харрис отставил в сторону ведерко с краской и обвел меня вдумчивым взглядом.

– Извините, что вызываю у вас такие чувства, мистер Маркхэм. У меня и в мыслях не было наколдовывать вашему сыну дурные сны.

– Он говорит, вы сказали ему, что здесь, в этих стенах, в прошлом произошло что-то плохое.

– Вашему сыну я сказал единственно, что ему нужно проявлять осторожность.

– Осторожность в отношении чего?

– Ну, как бы это сказать. Дело в том, что у старых домов есть свои истории, у кого хорошие, у кого плохие. И когда в их стены заселяются новые люди и привносят в них новую жизнь, история того или иного дома меняется и преобразуется. Плохие истории через это не сразу, со временем, преобразуются в хорошие. Так повелось. А вот у дома, в котором теперь живете вы, такого преобразования не произошло. У него на это не было времени.

Теперь смотреться сконфуженно было впору уже мне.

– Простите, не понимаю, – признался я.

– Люди, которые подыскали вам это жилище, не проверяли его историю, – пояснил Харрис. – Для них это был просто нормальный дом в нормальном месте, а риелтор так стремился сдать вам его в аренду, что абсолютно не видел смысла отягчать удачную сделку какими-то там россказнями. Чтобы все прошло шито-крыто. Из местных никому бы и в голову не пришло снимать или покупать этот дом хоть задаром или даже рекомендовать его кому-нибудь из приезжих. Я был фактически единственным, кто согласился здесь поработать. Дом этот нехорош для того, чтобы растить в нем дитя, мистер Маркхэм. Скверное это дело, допускать, чтобы ребенок жил свою жизнь в доме, где оборвалась жизнь другого ребенка.

Я оперся спиной о стену (как кстати, что она там оказалась).

– Ребенок… умер в этом доме?

– Не умер, а был убит, – поправил он меня. – Нынче в ноябре вот уже тридцать лет как. Здесь жил человек по имени Виктор Паркс, и он убил дитя в спальне. Полиция поймала его, когда он пытался закопать останки там, у реки.

– Боже правый, – выговорил я. – Я и знать не знал. И ни о каком Викторе Парксе не слышал.

– Так ведь вам никто не рассказывал, мистер Маркхэм, потому вы и не знали, – продолжал Харрис. – Когда вы это жилье сняли, было уже слишком поздно. Что же до Паркса, так он помер. От сердечного приступа, в камере, в ту самую ночь, как его приговорили к пожизненному. В этом доме он прожил всю свою жизнь, а до этого он принадлежал его семье на протяжении двух поколений. Может, сама мысль о том, что ему теперь век томиться в каземате, вдали от всего родного и обжитого, была для него непереносима. Остается только надеяться, что в следующей своей жизни он еще помается, пострадает за содеянное.

Что-то в его голосе изменилось. Он стал сдавленным, словно бы Харрис перебарывал нежеланные для себя эмоции.

– Человек он был необычный, этот Виктор Паркс, – продолжал он рассказ. – Работал церковным служителем, а еще помогал тренировать местную футбольную команду. Во многих отношениях гражданином он был образцовым. Люди его уважали. Доверяли ему своих детишек.

Он прервался, и его старческие глаза скорбно засветились пережитым горем. То, что он произнес следом, заставило меня невольно сжать кулаки.

– А еще он давал уроки, мистер Маркхэм. Детей обучал играть на пианино.

Мне перемкнуло горло. Слышать все это я просто не мог. Вздор, нонсенс. Харрис рассказал эту историю Дэвиду, а тот выхватил из нее некоторые детали, и так возникла фантазия, где смешались его мертвый брат и жертва того Виктора Паркса.

Я попытался выжать из этого хоть какие-то остатки благоразумия, чтобы вернуть нас к реальности.

– Все это, может, и правда, но не меняет факта, что все эти истории тревожат Дэвида. Прошлой ночью я застал его в гостиной. Ему показалось, что там за фортепиано он видел темноволосого маленького мальчика и что тот мальчик с ним разговаривал.

Харрис нагнулся за своим ведерком с краской. Я хотел было сказать, что мол, не надо, в ваших услугах здесь больше не нуждаются, но тут он заговорил снова.

– Мистер Маркхэм, – сказал он, выпрямившись. – О том, что произошло в этом доме, я Дэвиду не рассказывал. Он ничего не знает ни о Викторе Парксе, ни о том, что здесь совершилось. Если он что-то и слышал, то разве что от других. Дэвид говорит, что ему видится маленький мальчик, а вы вон считаете, что это его погибший братик, но Паркс-то убил не мальчика. Он убил девочку. Что бы ни видел ваш сын, мистер Маркхэм, уж что ему там кажется или нет, но это не девочка, которую убил Паркс.

Я посторонился, давая ему пройти, и следующий вопрос вырвался у меня так неожиданно, что мелькнула мысль, будто его задал какой-то незримый третий.

– А как ее звали, мистер Харрис? Как звали ту девочку, которая здесь погибла?

И не успев договорить, я уже догадался насчет ответа. А еще понял, почему наш работник согласился работать в этом злополучном месте.

– Люси, – ответил он. – Звали ее Люси Харрис.

***

Давать Фрэнку Харрису отставку я не стал. После того, что я от него услышал, сделать этого я просто не мог. Сложно было даже представить, каково это ему работать на том месте, в тех стенах, где лишилась жизни его дочь. Что день за днем заставляло его возвращаться сюда? Зачем он таким образом себя терзал?

Мне хотелось его об этом расспросить, но не хватало смелости. В каком-то смысле я его, кажется, понимал. Его влек туда тот же инстинкт, что заставлял меня выискивать поводы проезжать мимо того места, где погибли Одри и Джейсон. Это было словно средство поддержания призрачного контакта с тем, чем они когда-то были, словно бы некая их часть все еще оставалась там и могла каким-то образом дотянуться до меня.

Или же я тешил себя надеждой, что когда-нибудь, проезжая, я вдруг увижу их – пусть ненадолго, пусть хотя б на миг, – ухваченных между жизнью и смертью, прежде чем они истают навсегда.

***

На какое-то время дурные сны оставили Дэвида, прекратились и ночные блуждания. Фрэнк Харрис в целом закончил свою работу и готовился уходить; один раз он вновь попытался заговорить со мной о своих опасениях насчет Дэвида, но я отмахнулся. Всё завершилось. Напасть миновала, и Дэвид снова стал собой; тому способствовали и теплые дни с играми на зеленых полях, в компании сверстников и вдали от дома, где когда-то приняла смерть маленькая девочка. Я занимался преподаванием, неплохо ладилось и с моим писательством. Скоро Дэвид пойдет в школу, и нормальные ритмы нашей новой жизни наконец установятся. И вот в ночь перед самой школой ко мне в спальню пришел Дэвид и разбудил меня под отдаленное звучание фортепианных клавиш.

– Это он, – прошептал Дэвид. Даже в темноте было видно, как в глазах у него блестят слезы. – Он хочет, чтобы я пошел за ним в какое-то темное место, а я не хочу. Вот сейчас пойду и скажу ему, чтобы он убирался и больше никогда не приходил.

С этими словами он повернулся и выбежал из комнаты. Я вскочил с кровати и пустился за ним, призывая остановиться, но он уже сбегал вниз по лестнице. Не успел я на нее ступить, как он на звуки фортепиано влетел в гостиную, и спустя секунду послышался его резкий, запальчивый голос:

– Уходи! Оставь меня в покое, слышишь? Я с тобой не пойду. Тебе нет здесь места!

И ему ответил голос. Он сказал:

– Это место мое. А ты сделаешь так, как я тебе говорю.

Спустившись с лестницы, на стульчике возле пианино я увидел мальчика. Дэвид был прав: у него было что-то общее с Джейсоном, как будто б кто-то дал беглое описание моего безвременно ушедшего сына, и на этой основе возник не вполне точный, смазанный портрет. Но все хорошее, что было в Джейсоне, вся его яркость из этого образа ушла. Передо мной была лишь оболочка мальчика, который когда-то был моим, и в ней шевелилось что-то темное. На нем была такая же желтая майка и шорты, что на Джейсоне в день его смерти, но только они не вполне ему подходили. Они как-то несуразно облипали его и были перемазаны грязью и кровью.

А голос не был голосом ребенка. Мальчик говорил голосом мужчины, низким и угрожающим. В устах такой небольшой хрупкой фигурки он звучал непристойно.

– Сыграй со мной, Дэвид, – понуждал он. – Подойди, сядь возле меня. Помоги мне закончить эту пьеску, а я тебе потом покажу мое особое, темное место. Ну-ка делай, как я тебе говорю. Иди ко мне, и мы будем играть вместе, и уже никогда больше не расстанемся.

Я ступил в комнату, и ребенок посмотрел на меня. При этом он изменился – как будто тем, что отвлек, я сбил его сосредоточенность. Он больше не был мальчиком, да и человеком тоже. Там в углу сидело что-то старое, сгорбленное и трухлявое, с плешивым черепом и морщинистой землистой кожей. Обрывки темного костюма висели на остатках тела лохмотьями, а глаза были черны как ночь и зловеще похотливы. Вот оно поднесло к своим губам костлявые пальцы и лизнуло их кончики.

– Это мое место, – повторило оно. – Ко мне идут дети. «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне…»[17].

Я сгреб Дэвида и упихнул его за себя, в коридор. Он испуганно выл.

Умертвие скалилось мне улыбкой; оглаживая себя ладонями, оно будто прихорашивалось. Тут я понял, что делать.

У входа в коридор стояла кувалда. Ее там оставил Харрис вместе с другими инструментами, которые собирался забрать погодя. Я потянулся к ней, не сводя глаз с умертвия на круглом стульчике. Видение уже истаивало, когда я сделал первый замах; оголовок молота прошел сквозь него и грянул по фортепиано. Я лупил по звонко гудящему дереву и слоновой кости, опять и опять, с криками и воплями. Махал кувалдой до тех пор, пока инструмент не превратился в груду обломков. После этого я выволок их из дома и поджег на темном дворе. Сжигать их мне помогал Дэвид. Мы стояли рядом и смотрели, как обугленное дерево обращается в золу и пепел.

И на миг мне показалось, что в пламени, трепещущем словно птица-подранок, виднеется фигура человека в темном костюме. Мучительно извиваясь, она сгорала в ночном воздухе, пока ее наконец не рассеял ветер.

***

Теперь кошмары мучают меня, и я лежу без сна, вслушиваясь в неживой сумрак ночи. Тишину я ненавижу, но еще более я ненавижу и боюсь того, что может ее нарушить. В сновидениях мне видится существо в изорванном костюме; я смотрю, как оно заманивает в темные места детишек, и при этом слышу звуки ноктюрнов. Я взываю к детям, пытаюсь их остановить. Иногда со мной находится Фрэнк Харрис, потому что эти сны снятся нам обоим, и мы пытаемся предостеречь тех, кто еще мал. В основном они нас слушаются, но иногда под звуки клавиш маленький мальчик предлагает им поиграть в игру.

И дети следуют за ним во тьму.

Уэйкфордская Бездна

«Истина природы залегает в глубоких копях и пещерах».

Демокрит

Двое мужчин неотрывно смотрели в пустоту, что зияла внизу. За их спинами медленно всходило солнце – противоположность той тьме, в которую они собирались спуститься. Призывно пели жаворонки, но казалось, что их звучание доносится откуда-то издалека. Здесь, среди этих безлюдных холмов, птицы как будто не водились. Единственным признаком жизни, невзначай встретившимся им при восхождении, был одинокий козлик, каким-то образом оказавшийся на склоне Бледстон Хилл; сейчас животина предпринимала сосредоточенные усилия для того, чтобы воссоединиться со своими собратьями на более гостеприимном участке склона. Повернувшись к солнцу, они увидели, как козлик осторожно движется между камнями и осыпями. Несмотря на кажущуюся устойчивость, он как будто выказывал недоверие земле под своими ногами (и не без причины: оба путника при восхождении успели несколько раз жестоко навернуться, а Молтон – тот что постарше и поплотней – при одном из таких падений еще и потерял компас).

Сейчас Молтон снял шляпу и, крепко держа ее за поле, начал аккуратно обмахиваться.

– Денек, похоже, жаркий будет, – сказал он.

С высоты, на которой они стояли, виделось, как небо из зеленоватого постепенно становится желтым, открывая взору зеленый простор полей и перешейки каменных стен. Ночь сменялась утром. Взгляд улавливал далекий шпиль единственной церкви Уэйкфорда, окруженной краснокирпичными домиками прихожан. Скоро народ там придет в движение, и узкие улочки заполнятся стуком телег, но пока в деревне тишина. Молтон, лондонец до мозга костей, да к тому же благородного происхождения, откровенно недоумевал, как в таком месте можно жить. Для него здесь было слишком тихо, слишком провинциально; никаких развлечений, способных скрасить досуг.

Донеслось блеяние, и он, сделав руку козырьком, попробовал оценить, как козлику удается его продвижение. Тот успел взобраться на каменистый выступ, пробуя впереди себя землю копытцем. Всякий раз, когда он там пытался сместить свой вес вниз, галечник осыпался, вздымая облако пыли.

– Бедняга, – сказал Молтон, – скоро оголодает.

Он потянул себя за ус и, выяснив, что в нем успели поселиться крупицы камня, начал вычищать его гребешком.

Второй путник не сводил глаз с бездны, что разверзалась у их ног. Он был дюймов на шесть ниже Молтона, а лицо его чисто выбрито, но выправка, как и у его компаньона, выдавала в нем бывшего военного. Звали его Клеменс, и именно благодаря его энтузиазму эти двое отправились в Уэйкфорд.

– Кто бедняга? – спросил Клеменс.

– Да вон, козлик, – указал Молтон.

– Похоже, он там застрял.

– Ничего, спустится, они всегда выпутываются.

Молтон своим видом выразил сомнение. Из них двоих он всегда был более осмотрительным и по натуре своей оседлым, во всяком случае, если сравнивать с энергичностью Клеменса. Тем не менее их тянула друг к другу общая очарованность спусками и подъемами – связка, усиленная их верой в ценность доброй, прочной веревки.

Опыт и оснастка, необходимые скалолазам, на протяжении трех веков мало чем менялись. Главным предметом был и оставался надежный альпеншток, хотя в фаворе у континенталов были еще и «кошки». А британцы, и среди них, безусловно, Клеменс с Молтоном, «кошки» отвергали в пользу двурядных крючковатых шипов в подошвах ботинок. Что касается веревок, то их большинство альпинистских отрядов считали недостойными истинного джентльмена. Ими пренебрегали как чем-то плебейским, да к тому же потенциально опасным.

Что до Клеменса с Молтоном, то они уверовали в достоинства веревки после встречи с легендарным ирландским ученым и альпинистом Джоном Тиндаллом, которая произошла несколько лет назад в Лондоне. В 1858 году Тиндалл совершил свое успешное одиночное восхождение на Монте-Розу без помощи проводников, носильщиков и даже запасов провианта, подкрепившись в пути всего лишь сандвичем с ветчиной и бутылкой чаю. Только самые безрассудные из критиков могли бы ставить под сомнение отвагу такого человека. В 1860-м он также вызвал волну противоречий, когда истолковал гибель двоих англичан-альпинистов и их проводника на склоне альпийского Коль дю Жеана нерачительным использованием веревок. Клеменс с Молтоном тогда прочли открытое письмо Тиндалла в газете «Таймс», и между ними вскоре завязалась переписка. Когда весной 1861-го Тиндалл пригласил альпийского скалолаза и проводника Огюста Бальма на разговор в Британском музее, Клеменс с Молтоном тоже там были, а затем поужинали с Тиндаллом. Не успел он с ними распрощаться, как они уже с готовностью направились к ближайшему веревочных дел мастеру, чтобы загрузить его работой по сплетению нескольких миль прочнейшей джутовой ткани.

Таким образом, Клеменс с Молтоном были облачены в более чем пригодную по тем временам экипировку для спуска под землю: крепкие башмаки, плотный твид и жесткие кожаные перчатки. У их ног лежали толстые кольца веревки, а рядом с ними два тючка с запасом воды, жареными курами, двумя батонами свежеиспеченного хлеба и флягой бургундского. Помимо этого, с собой они захватили четыре фонаря и керосина к ним достаточно, чтобы обеспечивать себя светом на протяжении двенадцати часов, хотя под землей они рассчитывали пробыть от силы половину этого времени.

Взгляд Молтона по-орлиному прошелся по каменистому ландшафту и остановился на каком-то деревянном шесте, вертикально торчащем несколько справа.

– А это, по-твоему, что? – спросил он, указывая свободной рукой.

Клеменс прищурился, затем подошел к шесту. Глубоко вделанный в землю, примерно три фута высотой. На конце у него висело железное кольцо с распушенным обрывком старой веревки.

– Похоже на привязь, – рассудил Клеменс.

– Странное место для выпаса, – заметил Молтон.

– Народец здесь вообще странный, – пожал плечами Клеменс.

Он потер руки и направился обратно к бреши в скале.

– Ну что, – сказал он, – приступим.

Пока Клеменс крепил веревку, Молтон проверил оснастку и опробовал фонари.

– Какая там, говоришь, глубина? – спросил он.

– Точно не скажу, – ответил Клеменс. – Примерно пара сотен футов.

– Хм. Сотни футов… Как-то и на пропасть не тянет.

– Это так, на глазок, – сказал Клеменс. – Может оказаться и больше. Кто знает. Территория неизведанная.

Уэйкфордская Бездна (местное название именно такое) тянулась примерно на полсотни футов вдоль южного склона Бледстон Хилл подобно незажившему шраму. В самом широком своем месте расселина расширялась футов на двадцать, постепенно сужаясь до считаных дюймов и наконец теряясь среди голых камней. Если стоять на самом краю, то различить можно было лишь первые пятнадцать футов спуска, а дальше путь солнечному свету преграждала каменная закраина. Было не вполне понятно, что именно вызвало такую геологическую аномалию, до которой, честно сказать, здесь мало кому было дело. Накануне Клеменс с Молтоном отужинали в пабе единственной на всю деревню гостиницы и, соответственно, сделали попытку ковырнуть местную осведомленность насчет щели, зияющей в склоне холма. Наградой за усилия им стала мешанина из разнообразных мифов, небылиц и здешних суеверий. Бездна, поведал им один из завсегдатаев паба, не что иное, как логово некоего дракона из древних времен. Еще один припомнил ее прежнее название – Дыра Дьявола, – что лишний раз выказывало склонность местного населения к скабрезно-низменному юмору и лишь отчасти намекало на сатанинское происхождение этого места. Говорилось что-то о жертвоприношениях друидов и о каких-то давно неведомых властителях, пасущих-де своих животных на этих холмах с целью утолить аппетиты кого-то, сокрытого под землей. На протяжении вечера, под пивко, языки развязывались и истории становились все затейливей, обрастая деталями так, что какой-нибудь легковерный слушатель уже вполне бы мог сделать вывод, что Бледстон Хилл напичкан всякой дьявольщиной, какая только известна человечеству, а может, и не ему одному.

И вот, когда они доканчивали по последней кружке эля, уже готовясь разойтись по комнатам, рядом с ними присел какой-то фермер. Был он невелик ростом, с темноватым обветренным лицом человека, проводящего свою жизнь преимущественно вне жилища, в жестоких схватках с непогодой. Остальные сидельцы паба встретили его без приветствия, лишь сторожко проводив взглядами его проход к незнакомцам.

– Я тут слышал, вы, джентльмены, намереваетесь утром спуститься в расселину? – спросил он.

Молтон ответил, что, мол, да, в самом деле.

– Вы хотите присовокупить к нашей коллекции еще одно сказание? – усмехнулся Клеменс. – Смею заверить, у нас их тут скопился целый ворох.

В его голосе сквозило раздражение. Он рассчитывал за вечер собрать какие-нибудь полезные сведения, что пригодятся в исследовании, но два часа в компании разговорчивых уэйкфордцев ничего не прибавили ни к его осведомленности, ни к его кошельку. Скорее наоборот. Да еще и голова гудела.

– Нет. Сказитель из меня не ахти, – сказал фермер. – Но мое поле расположено у подножия Бледстон Хилл, и завтра, несомненно, вы будете через него проходить.

– Не волнуйтесь, – сказал Молтон, – ворота мы за собой обязательно закроем.

Фермер отхлебнул из кружки.

– Да я не о воротах, – досадливо махнул он рукой. – Как я уже сказал, сказок у меня для вас нет, но одно я знаю: было время, когда на отрогах Бледстона паслись стада. Теперь они там не пасутся.

Клеменс пожал плечами.

– Мы нынче глянули издалека. Здесь у вас вообще с выпасами небогато.

– Овцы, а пуще того козы, найдут себе пропитание и в самых скудных местах, – сказал фермер. – Земля здесь не сказать чтобы щедрая, а потому наш скот кормится чем ни попадя. Но дело вот в чем: у меня не раз бывало такое, что я терял на Бледстоне свою скотину и больше не находил, так что теперь меня и из-под палки не заставишь выгонять на тот холм даже овец. То место им не по нраву, и потому я оставляю их там, где они чувствуют себя в безопасности.

Молтон с Клеменсом переглянулись, и фермер уловил их скепсис.

– Я не жду, джентльмены, чтобы вы прислушались к моим словам. Вы из города. Судя по выправке, бывшие военные. Думаете, что понавидались всякого, и, может, так оно и есть. Так вот, на тех камнях я находил вещество, под утренним солнцем еще липкое, как будто в ночи там кто-то рыскал. Видел я там и трупики птиц, из которых жизнь как будто высосана. Поговорите с теми, кто держит свои мысли при себе, то же самое вы услышите и от них.

– Нонсенс, – желчно усмехнулся Клеменс.

Извечно дипломатичный Молтон попытался сгладить тон своего товарища.

– Там кто-нибудь что-то видел? – поинтересовался он. – С одной стороны, хорошо, что вы нам все это рассказываете, но в словах моего друга, согласитесь, есть резон: этим вашим словам может найтись тысяча объяснений, каждое из которых по странности не отличается от остальных.

Фермер покачал головой. Выраженные этой парой сомнения его как будто и не задели, словно он так был уверен в правдивости своих мыслей, что давно уже научился прятать свою разочарованность теми, кто не воспринимает его всерьез.

– Сам я ничего не видел, – сказал он, – к тому же сейчас его сдерживают определенные меры предосторожности. И теперь то, что там внизу кроется, не так-то легко показывается наружу из боязни раскрыть себя или стать предметом охоты. Я бы сказал, оно изъявляется наружу лишь тогда, когда положение для него становится совсем уж отчаянным, и подолгу дюжит на самом скудном рационе питания. В Бездне оно обретается уже невесть с каких пор, и теперь, по всей видимости, состарилось настолько, что нам и представить сложно. Почему вы так упорно этому не верите? Вот я, например, слышу, что люди на свете то и дело отыскивают каких-нибудь диковинных существ; животных, о тихом существовании которых в уединенных местах никто и не догадывался. Так почему чего-нибудь подобного не может оказаться здесь, под этой самой землей?

Клеменс, сам того не желая, втянулся в диспут.

– Хорошо, допустим, – смирился он. – Я не отрицаю, что такие создания действительно могут существовать. Но почему никто до сих пор ни с одним из них не повстречался? Ведь такое существо наверняка можно было бы заметить, хотя бы на расстоянии. Даже самые осторожные ночные животные иногда обнаруживают себя.

– Потому что то существо с ними не схоже, – бесхитростно ответил фермер. – Они лишь бедные глупые животные. Одни из них могут быть сметливей, чем другие, но по большому счету они нам все равно не чета. А вот то, что залегает там, внизу, научилось скрываться. Я бы сказал, у него на нас чутье. Оно научилось выжидать.

На этом он ушел, оставив Молтона с Клеменсом допивать эль. Они еще немного посидели и, оставив хозяину гостиницы положенные чаевые, пошли укладываться на боковую.

***

Сейчас они стояли на краю расселины, а небылицы грубых пьяниц и боязливых фермеров, которые они слышали вчера, были почти позабыты. Когда Клеменс закончил свою работу, они поменялись местами, вторично проверяя приготовления друг друга. Удостоверившись, что все в порядке, Молтон ухватил веревку и, повременив секунду-другую, соскользнул через край. Спустя некоторое время Клеменс почувствовал, как веревку снизу дважды дернули. Он приблизился к краю и крикнул вниз:

– Порядок?

– Отлично, – донесся ответ.

Из-за конфигурации входа в расселину Молтон сверху был неразличим, хотя Клеменсу показалось, что он различает снизу слабые отблески искусственного света.

– Ты меня слышишь, старина? – снова подал голос Молтон. – Тебе такое просто необходимо видеть. Когда созреешь, разумеется.

Через несколько минут Клеменс присоединился к своему товарищу на широкой каменной губе, торчащей из бока расселины, и сдвоенный свет их фонарей блистал в темноте. Оба молчали, ошеломленно притихшие от вида того, что окружало их вокруг.

Они находились в каменном соборе. В той точке, куда уже не проникал солнечный свет, узкая на входе расселина расширялась, разрастаясь до сотен футов в окружности. В свете фонарей взору представали чудные сталактиты, свисающие со сводов словно оплавленный воск. Окруженные застывшими водопадами из камня, их кристаллы колдовски поблескивали. Стояла чудесная, влажноватая прохлада.

– Осторожно, старина, – проявил бдительность Молтон, когда его товарищ опасно придвинулся к закраине каменной губы. Клеменс остановился, чувствуя пятками самый что ни на есть краешек тверди. Глаза его в чуть помаргивающем свете ярко светились.

– Боже мой, – прошептал он завороженно. – Ты только глянь.

Стены этой сказочной пещеры были покрыты рисунками, досягающими чуть ли не до каменной прорехи, открывшей альпинистам доступ сюда. Взгляд улавливал образы людей – одни из них бежали, другие лежали растерзанные и обглоданные, а их останки проглядывали желтоватыми и тускло-красными тонами. Изображения своей неказистостью больше напоминали символы – лица в виде треугольников, одежда в виде пятен, вблизи образы даже не разобрать. Но с расстояния они были вполне отчетливы.

Держа фонарь в поднятой руке, Молтон присоединился в осмотре к товарищу. Совокупный свет выявлял из темноты все больше рисунков, подтверждая грандиозный масштаб работы.

– Кто б мог такое сделать? – ненароком спросил Молтон.

– Спроси точнее: как это оказалось сделано? – поправил Клеменс, беря курс налево в попытке уяснить конечные масштабы этого произведения искусства. – Похоже, изображения были выполнены очень давно. Чтобы так разрисовать камень, людям понадобились бы помосты, леса, может, даже…

Клеменс смолк. Сейчас он находился на самом дальнем выступе каменного козырька, однако рисунки все продолжались. Несмотря на обрыв буквально в дюймах от того места, где он стоял, образы расходились дальше, по горизонтали и вертикали.

– Невероятно, – выдохнул он.

– Вот это находка! – в тон ему воскликнул Молтон. – Изумительно, просто изумительно!

Клеменс не ответил. Он лег на живот, прикрепил веревку к кольцу фонаря и медленно его опустил. Примерно через полсотни футов фонарь встал, судя по всему, на очередной карниз, только гораздо обширней – как минимум с половину окружья этой вот пещеры.

– Ты как думаешь, старина? – спросил Клеменс у Молтона. – У тебя есть настроение продолжать и уловил ли ты при спуске тот запашок?

– Вроде масла, только гаже? – уточнил Молтон. – Бррр.

– И он был свежим, как будто что-то только недавно пролили через край. А для чего, как ты полагаешь?

Он подбросил в руке альпеншток.

– Для того, чтобы нас напугать?

– Кого-то напугать, – рассудил Клеменс. – Возможно, это и имелось в виду под «предосторожностью».

– До деревни теперь шагать далеко, – сказал Молтон. – Но если и дойдем, что мы там скажем?

– Ничего из того, что им известно и без нас, – усмехнулся Клеменс.

– Вот именно. Сюда мы, как видишь, уже прибыли, – заключил Молтон. – И потом, коли замах на шиллинг, пусть и удар такой будет.

Как и в предыдущий раз, он, сделав шумный выдох, соскользнул с карниза первым. Видно было, как очажок света от его фонаря делается мельче и глуше, словно убывающая жизненная сила. Эту мысль Клеменс немедленно отмел. Ничего, сейчас он доберется. Еще каких-нибудь десять футов… пять…

Веревку дернуло из рук так, что Клеменс чуть не сорвался вместе с ней за край. Уперев каблук в углубление, он изо всех сил уперся, стопоря движение; ноздри резанул запах паленой перчаточной кожи. Судя по всему, Молтон отчего-то упал – то ли промахнул мимо края, то ли не рассчитал грузоподъемность.

– Держись! – выкрикнул Клеменс. – Держись, Молтон! Я тебя страхую!

Веревка так же внезапно прекратила движение. Тяжело переводя дух, Клеменс обмотал ее вокруг сталагмита и подлез к краю. Он перегнулся с фонарем в руке и различил огонек своего товарища на карнизе внизу. Веревка тоже была там, змейкой уходя в гущу темени, куда не проникал свет фонаря.

– Молтон, ты там как? – крикнул Клеменс.

Ответа не последовало. Он крикнул снова, и тут снизу до его слуха донеслась какая-то возня.

– Эй! Молтон!

Возня стихла. Теперь Клеменсу было ясно, что с компаньоном что-то случилось: повредился, а может, и чего похуже, хотя непонятно, как такое могло произойти. Сейчас надо спуститься и помочь ему всем чем можно, а уже затем отправиться на розыски помощи во внешнем мире. Провиант в основном находится в поклаже Молтона, а аптечка и немного курятины здесь, в ранце. Все это надо будет перед подъемом оставить с Молтоном – так рассуждал Клеменс, готовясь спуститься к другу.

Спускался он осмотрительно, внимательно подмечая все, что вокруг. В трех футах от карниза Клеменс притормозил. Каменная поверхность расселины была здесь более неровной, с впадинами и трещинами. Однако сам козырек оказался сравнительно гладким. Рядом с остатками фонаря, лопнувшего при ударе, сиротливо лежала кепка Молтона.

Клеменс позволил себе стравить остаток веревки и осторожно коснулся камня ступнями. Тот был прочен, как и ожидалось. Иначе быть и не могло: когда веревка ожгла кожу, не было слышно никаких звуков обвала. Что бы там ни произошло, оно не было связано с осыпанием карниза под весом Молтона.

Нащупав ногами прочную опору, Клеменс приступил к поиску друга. Он поднял веревку и двинулся вдоль нее, пройдя таким образом вдоль карниза и миновав каменный выступ. Здесь она исчезала в какой-то узкой впадине, куда можно было попасть через расщелину в скальной поверхности.

Клеменс с поднятым фонарем приблизился ко входу.

– Молтон? – окликнул он.

Вместо ответа снова какая-то глухая возня. Клеменс вытянул руку, пробуя осветить пространство внутри…

Взгляд ухватил верхнюю половину Молтона, плашмя лежащего на грунте. Лицо его с распахнутыми глазами было повернуто к Клеменсу. С уголков рта стекала кровь, а губы были заляпаны чем-то липким и белым. Молтон протягивал правую руку, и Клеменс собирался влезть во впадину, чтобы подхватить товарища, когда тот, крупно дрогнув, всем телом сместился на несколько дюймов вправо. Лишь подняв фонарь, Клеменс увидел, что ноги его друга почти полностью ушли в дыру нижней части этой каверны; ощущение было такое, будто внутрь его затягивала какая-то незримая сила. Здесь стены тоже испещрены были рисунками, только Клеменс их за своими хлопотами почти не замечал; прежде всего надо было поставить фонарь и подхватить товарища под руки. Не обратил он внимания и на разбросанные по полу кости, по степени разложения которых можно было судить о сроке, что они здесь провели.

– Сейчас, сейчас, – метался Клеменс. – Вот я тебя уже подхватил…

Тело Молтона снова рванулось и ушло в щель буквально по пояс; дальнейшему втягиванию помешала оснастка. То, что его туда втягивало, похоже, сделало паузу, или же его потревожил звук человеческого голоса; а может, у него просто не получалось втащить свою добычу в логово целиком.

Молтон судорожно цеплялся Клеменсу за руку.

– Никуда оно тебя не утащит, старичина, – как мог успокаивал Клеменс, – кишка тонка. Не волнуйся, я тебя не выпущу.

Он крепче обхватил Молтона вокруг груди.

– На счет «три», – запыхавшись, вытеснил он. – Раз… Два… – (Чувствовалось, как Молтон напрягся.) – Три!

Клеменса, на секунду ослепив, обдала прыснувшая в лицо теплая струя, а Молтон пробкой вылетел на свободу. Оба припали к стене; Клеменс силился проморгаться, а Молтон в это время безудержно трясся. Биение жизни в нем становилось все слабее. Приглядевшись, Клеменс понял, что жизнь покинула его друга.

То, что затаскивало Молтона в дыру, никак не хотело уступать свою добычу, и нижняя часть его тела почти напрочь отсутствовала, если не считать куска левой ноги, у которой уже начинала выгнивать кость, на глазах у Клеменса обращаясь в студенистую массу.

Клеменс отполз на руках, кое-как удерживая в себе завтрак.

– Боже… Боже мой! – провопил он.

И вот в свете фонаря он различил в той дыре шевеление – вначале поблескивание угольно-черных глаз, а затем наружу начали выпрастываться щупики и клыки с капающим ядом. Из дыры потянуло невыносимой удушливой вонью и появились ноги, шипастые и суставчатые, каждая длиной больше фута. Паучина неуклюже вытеснялся из проема; за ним, налезая и шурша друг о друга, хлопотливо копошились другие. Клеменс отреагировал единственно верным оружием, что было у него под рукой. Ухватив фонарь, он со всей силой метнул его в вылезающих наружу тварей. Фонарь лопнул, обдавая пауков горящим керосином, а Клеменс уже мчался наутек, в отсветах огня высматривая висящую впереди веревку. Схватившись, он полез по ней наверх, прислушиваясь, не доносится ли снизу шум погони. Через какое-то время пальцы нащупали кромку верхнего карниза. Уф-ф. Здесь Клеменс после короткой паузы обрезал ножиком веревку, по которой спускался вниз, и зажег оставшийся фонарь, готовясь к последнему отрезку пути наверх к спасению, в знакомый мир. Перед тем как влезать, он машинально потянул висящую веревку. После секундного сопротивления она мертвой грудой упала к его ногам.

Ничего не понимая, Клеменс глянул наверх; оттуда донеслось козье блеянье.

«Бедняга. Скоро оголодает».

Снизу послышались шорохи – мимолетное касание оболочек о камень, – и он понял, что пауки всползают по отвесным стенам сюда, наверх. Клеменс подтянул к себе альпеншток. Где-то сверху послышался скребущий звук, и далеко справа от стены оторвался камень. Клеменс напряг слух, да так и не услышал, чтобы тот ударился о дно расселины. Всюду вокруг уже чувствовалось движение, постепенно стягиваясь к карнизу, на котором Клеменс сейчас сидел. В желтоватом свете фонаря он встал на колени, вслушиваясь, как твари приближаются, как с их невидимых покуда клыков сочится отрава.

Клеменс встал. Чувствовалось, что твари замерли, готовясь наброситься. Ему подумалось о Молтоне, об их совместных славных походах.

– Надо было нам остаться в горах, старичина, – вслух сказал он. – Там, где свет дня.

С этими словами он шагнул с кромки. И не выпустил фонаря, принеся наконец свет в глубины Уэйкфордской Бездны.

Зеркальное око

Новелла о Чарли Паркере

Души невзрачный дом, и тёмный, и убогий,

Впускает новый свет сквозь времени проём.

Ты слабостью своей усилен, умудрен

И к вечности идешь, смиренно созерцая,

Как мир и наш, и тот перед тобой мерцают.

Эдмунд Уоллер, «Строфы с последних страниц»

I

Дом Грэйди отыскать нелегко. Он притих у окольной дороги, что ответвляется на северо-запад от 210-го шоссе подобно отползающей издыхать рептилии. Дорога тянется между крутыми косогорами в иглистых шапках сосен и елей, становясь все извилистей по мере того, как гудронное покрытие сменяется растрескавшимся бетоном, бетон гравием, а гравий грунтовкой, словно они молчаливо сговорились максимально затруднять путь тем, кто разыскивает дом с синей островерхой крышей, притулившийся в самом конце. Но и это еще не последний барьер для любопытных, так как щербатая глинистая тропа, которая, наконец, ведет ко входу, заросла и одичала. Павшие деревья здесь не оттаскиваются, естественные мостки облюбовали себе ползучие растения, а вперемешку с ними вольно разрослись дикий шиповник и высоченная крапива, образовав довольно неприятную на вид и на ощупь буровато-зеленую стену. Лишь самые упорные сумеют сквозь нее продраться или же пролезут по канавам и каменистым буграм, рискуя подвернуть ногу об уродливые корни, которые каким-то чудом цепляются за землю – просто удивительно, как деревья умудряются на них выстаивать под разгулявшимся ветром.

Те, кому все это удастся, окажутся во дворе с сероватой землей, из которой торчат по-дурному пахучие травы. Футах в двадцати от дома на редкость сплошной и однообразной линией тянется лес, словно ограждая сам себя; впечатление такое, будто и природе не хочется сюда приближаться. Дом простой, двухэтажный, с заостренным чердачным окном под крышей. С трех сторон его опоясывает открытая веранда, на восточной стороне которой к столбику веревкой косо прихвачено кресло-качалка. Палая листва лежит свернувшись словно останки насекомых, ее грудами намело к дверям и окнам. Под одной из этих груд лежит сохлый трупик пичуги с перышками хрупкими, как старый пергамент.

Окна в доме Грэйди давно заколочены деревянными щитами, а на переднюю и заднюю двери навешаны еще одни, стальные – для усиления. Их никто ни разу не пытался повредить, потому как даже самые бойкие озорники обходят это строение стороной. Кто-то, бывает, наоборот, приходит и даже пьет в его тени пиво, как бы выманивая наружу его демонов на битву. Хотя все это похоже на браваду мальчуганов, дразнящих льва через прутья клетки; смелости им хватает ровно настолько, насколько надежен барьер, разделяющий их и нечто в доме Грэйди.

Ибо там действительно обретается нечто. Имени у него, по всей видимости, нет; нет даже формы, но оно существует. Состоит оно из страдания, боли и безысходного отчаяния. Оно там, в катышках пыли на полах и выцветших обоях, что медленно отслаиваются от стен. Оно в пятнах на раковине и седом пепле последнего огня в камине. Оно в плесени на потолке и крови на половицах. Оно во всем, оно изо всего.

И оно ждет.

***

Вообще странно, насколько редко упоминается имя Джона Грэйди, если не говорится об убийствах, совершенных другими. Даже в наш век ненасытного любопытства к темным личностям, бытующим среди нас, о нем не написано книг, а природа его преступлений остается неизученной. Объективности ради можно сказать: да, если кто-то готов углубиться в подшивки журналов по криминологии или монографии по насильственным преступлениям, то будут попытки проштудировать и случай Джона Грэйди, но это ни к чему не приведет. Джон Грэйди необъясним, потому что для объяснения его нужно как минимум знать. Налицо должны быть факты: жизненный фон, портрет личности. Какие-нибудь школьные друзья, однокашники; отсутствие отца, властолюбие матери. Травма, подавленная сексуальность. Так вот, у Джона Грэйди ничего этого нет.

В штат Мэн он приехал в семьдесят седьмом году и купил себе дом. Соседей он в порядке знакомства зазывал к себе, чтобы побыли и огляделись. Дом был старым, но Джон Грэйди однозначно обладал строительными навыками, потому как самолично сносил стены, стелил новые полы, шпатлевал щели и менял старые трубы. Соседи у него надолго не задерживались, так как человек он был явно занятой, и притом с неясными вкусами. Первоначальные дорогие обои он содрал, а вместо них кусками стал лепить дешевые и простецкие, безо всякого орнамента. Клей и шпатлевку использовал собственного приготовления, и они немилосердно воняли, что лишний раз заставляло гостей уходить побыстрее. Всю работу Грэйди делал один. При этом он любил порассуждать о своих планах на обустройство дома, из чего было ясно, что этот план он в уме уже создал. Он говорил о красных драпировках и массивных бархатных диванах, о ваннах на когтистых лапах и столах красного дерева. Все это, самозабвенно говорил он, труд любви, а люди смотрели на его дешевые обои, нюхали вонь клея и шпатлевки и мысленно вписывали Грэйди в категорию пустых фантазеров.

Джон Грэйди похищал детей. Первого – малолетнего Мэтти Бристола – из Северного Энсона осенью семьдесят девятого; второго – девочку Эви Мангер – из Фрайбурга весной восьмидесятого; третьего – Натана Линкольна – из Южного Парижа летом того же восьмидесятого. Свою четвертую жертву – Денни Магуайера (единственного, кто избежал смерти) – он похитил, когда тот в середине мая восемьдесят первого возвращался из школы в Белфасте; и, наконец, последняя его жертва, Луиза Мэтисон, исчезла по дороге из своего дома в Шин-Понде к дому своей подружки Эми Лоуэлл двадцать первого мая восемьдесят первого года.

Это похищение стало для него роковой ошибкой. Эми с таким волнением ожидала прихода своей подружки, что спряталась в леске на окраине, думая исподтишка на нее напрыгнуть: вот смеху-то будет! И невзначай увидела, как возле ее подруги останавливается «Линкольн», а какой-то дядька из него высовывается и начинает с ней о чем-то говорить, а затем вдруг хватает за волосы и затаскивает к себе в машину. Эми с криками прибежала к родителям, и уже через несколько минут на ноги была поднята полиция и начался розыск красного «Линкольна».

Долго искать не пришлось. Для Грэйди похищение Луизы Мэтисон было преступной небрежностью. Своих предыдущих жертв он похищал из городков, разбросанных по штату, и отвозил к себе на запад умерщвлять, а вот Шин-Понд находился от его дома всего в десятке миль. Надо сказать, что постепенно аппетиты Джона Грэйди становились все неутолимей, а расслабляющее от их насыщения довольство все непродолжительней. Можно себе представить, как в день похищения той девочки он безостановочно бродил, снедаемый голодом, и, возможно, внушал себе, что все это как-нибудь рассосется, что он всего лишь прокатится – так просто, а не с целью выискать очередную жертву.

Джон Грэйди был костляв и долговяз. Рано поседевшие волосы лепились к черепу, отчего лицо у него казалось длинней, чем надо. Дефицит кальция в детстве придавал его челюсти неприглядную вытянутость, которую Брэйди старался скрыть тем, что пригибал голову книзу. На людях он неизменно появлялся в костюме с яркой «бабочкой» и темными подтяжками. Тем не менее в его облике было что-то старомодное, чтобы не сказать лежалое. Костюмы, даром что чистые, казалось, какое-то время провели в сундуке или в комиссионке. Рубашки в области воротника и манжет были слегка потрепаны, а «бабочки» смотрелись линяло и обвисло, как будто были далеко не первой свежести. Пальцы и руки у Джона Грэйди были несуразно длинные и крупные. После того как он схватил подругу Эми Лоуэлл, девочка рассказала полиции, что они были как лапы у огромной птицы, которые обхватили ей голову по самые глаза.

Несмотря на шок, Эми дала вполне точное описание субъекта, который схватил Луизу Мэтисон, а также автомобиля, на котором он ехал. Нашлись люди, вспомнившие, что красный «Линкольн» был вроде как у Джона Грэйди, и полиция по прибытии к его дому опознала машину. На стук в дверь никто не откликнулся, и на крыльце у полицейских завязался спор, как быть с обоснованием нарушения неприкосновенности частной жизни. Спор прервал звук (реальный или так показалось) детского плача, и дверь попросту вышибли.

Джон Грэйди в этот момент находился в прихожей. Громадье его планов еще не было полностью осуществлено, так что в доме стоял тарарам: тут и там стремянки, банки с клеем и краской, меблировка завешана тканью и газетами. Левая рука у него была на ручке двери в подвал, а в правой он держал пистолет. Не успели его остановить, как он метнулся в ту дверь и запер ее за собой. Видимо, чувствуя, что подобное вторжение может произойти, первоначально хлипкую дверь он заменил капитальной, дубовой, со стальными полосами и засовом. На то, чтобы ее выломать, у полиции ушло двадцать минут.

Когда полицейские ворвались в подвал, Луиза была мертва. А рядом с ней на полу лежал еще один ребенок, мальчик лет десяти. Он был жив, но без сознания от голода и обезвоживания. Это был Денни Магуайер.

Джон Грэйди стоял над ними, приставив к своей голове пистолет. Последними его словами, прежде чем он нажал на курок, было:

– Это не дом. Это кров.

II

Зима вступала в свои права. Северный ветер хозяйски обдирал с деревьев последнюю листву, оставляя от нее лишь лоскутки на страх хвойным, с которыми справиться не мог. Рощицы юных буков, сгрудившись, дрожали под жалкими остатками своих крон, а сеянцы кленов желтовато посвечивали меж деревьев, как потерянное золото. На лесных просторах воцарилась своеобразная тишина: животные готовились отойти кто в зимний сон, кто в мир иной.

В Портленде деревья Старого Порта украсились белыми гирляндами, а на площади перед зданием Конгресса уже горела рождественская елка. Стоял холод, хотя и не такой, как мне помнилось по зимам моего детства. Тогда мы, помнится, всей семьей отправлялись встречать Новый год на север к моему деду, в Скарборо. У него в доме они с отцом попивали виски и рассказывали истории о войне: оба служили в полиции, хотя дед уже давно ушел в отставку. Мать без особого энтузиазма слушала те рассказы, слышанные ею уже множество раз, а затем отправляла меня спать. Снаружи голубовато светился снег, зажженный яркой высокой луной на чистом темном небе. Завернувшись в одеяло, я усаживался у окна и смотрел на него, подмечая его контуры и купаясь в его колдовской, таинственной потусторонности. Даже в самые темные ночи, когда луны не было видно, снег, казалось, магически удерживал в себе свет. Для меня, глазеющего из окна ребенка, он словно бы светился изнутри, и я засыпал при открытых шторах, чтобы последнее, что я видел перед тем, как закрыть глаза, была эта незапятнанная красота, а слух различал голоса тех, кого я люблю; то, как они отдаленно взрастают и убывают в тихой каденции.

Со временем этим голосам из моего прошлого суждено было смолкнуть. И дед мой, и родители – всех их теперь не стало. А я, как оказалось, стал тем, кого в детстве неосознанно боялся: человеком, чья кровь течет лишь в собственных жилах; фигурой без видимой связи с теми, кто произвел меня на этот свет. Когда же я сделал попытку укорениться, обзаведясь своей собственной семьей, у меня отняли и ее, и тогда я поплыл по течению, на время потерянный в местах без названий.

Но настал момент, когда до меня наконец дошло, что я не совсем уж брошен на произвол и есть, есть глубокие связи, сообщающие меня со всем тем, что я когда-то знал. И мне пришлось вернуться в эти места, чтобы найти их, и выявить их там, где они извечно лежали в ожидании под палой листвой и спрессованным снегом; лежали в памяти ребенка, сидящего у окна. Мое прошлое и мое настоящее пребывали здесь, в этом северном краю, и мое будущее, надеюсь, тоже. Скоро я снова стану отцом: моя возлюбленная Рэйчел через считаные недели родит нашего ребенка. Я чувствовал себя частью некоего цикла, медленно завершающегося в этом краю моего детства, и мне думалось, что я здесь останусь навсегда. Долгими зимними месяцами я буду брюзжать насчет холодов с такими же стариканами, как я: ну когда же весна? Весной я буду сетовать, что колеса у меня во время оттепели пачкаются и что житья нет от куч грязного снега, скопившегося на уличных углах, а снег будет неторопливо таять, пачкая улицы в тщетных арьергардных боях с наступающей весной. Летом буду отмахиваться от комаров и слепней, а осенью смотреть, как моя лужайка исчезает под бурым ковром из листьев, на который неминуемо ляжет снег.

Иногда, как и сейчас, я буду слышать, как кто-нибудь из моих соседей наполовину всерьез будет говорить, что, наверное, махнет жить во Флориду; что это, черт возьми, последняя зима, которую он терпит на промозглом северо-востоке, но понятно, что никуда он не уедет. Все это часть игры, в которой задействованы мы все; танец, в котором все мы участвуем. Я не смогу жить без смены времен года, потому что в них отражается ритм нашего существования – рождения и зрелости, упадка и увядания, но с вечным обещанием обновления для тех, кто остается. Быть может, с приближением старости я свое мнение изменю, и зимы будут действовать на меня сильнее, а северный ветер приносить напоминание именно о моей бренности. Быть может, такие названия, как Флорида и Аризона, потому и звучат столь зазывно как раз для тех, кто уже пожил: отсекая себя от времен года, можно позабыть правящий твоей жизнью ритм, пусть даже ноги у тебя по-прежнему движутся в последней фигуре танца.

***

Мой предполагаемый клиент задерживался, что меня в целом не напрягало. На Миддл-стрит для взбадривания магазинной публики исполнял святочные песни шумовой оркестр «Полумесяц». Залихватскую музыку я слушал, сидя на Биржевой в интернет-кафе, окруженный молодежью, погруженной в компьютерные игры. Это местечко – «Джава. Нет» – мне импонировало, хотя сегодня коэффициент двинутой на компах публики слегка зашкаливал. Здесь был приличный кофе и комфорт уютных кресел. А еще здесь удобно было встречаться с людьми, как бывает в местах, где народ так увлечен интернет-свиданиями и играми онлайн, что ему нет дела до того, что происходит поблизости. Из окна также сподручно было наблюдать за людьми. Вообще наряду с Ньюбери-стрит в Бостоне и всем, что ниже 14-й улицы на Манхэттене, окно «Джава. Нет» на Биржевой – одно из моих любимых мест, откуда можно наблюдать за проплывающим миром. Сейчас я там насчитал как минимум трех женщин, которые, не будь я безоглядно счастлив с Рэйчел, возможно, меня бы отшили, и правильно бы сделали. Также я увидел Мориса (произносится как «Морри́с») Гарднера – местную, можно сказать, знаменитость для тех, кто, подобно мне, имеет слегка чернушное чувство юмора. Этот самый Морис как-то раз подстрелил в торговом центре Санта-Клауса – так, несильно. Сам Морис утверждал, что Санта-де к нему с каким-то умыслом подкрадывался, в то время как Санта, давая показания на суде, заявил, что просто спешил в туалет. Так как Морис был в тот момент на коксе, да еще со щедрой присыпкой метамфетамина, судья принял сторону Санта-Клауса, а Мориса из благих целей оформили в тюрягу, чтобы Рождество прошло благополучно, без риска для здоровья юношества, гуляющего по торговым центрам. Теперь Морис, что называется, «слез», исправно принимал медикаменты и работал вторым мотористом на прогулочном катере. Что символично, он теперь каждое Рождество по зову души играл Санта-Клауса на детских утренниках где-то за городом. Из того, что я слышал, он считал это своим скромным воздаянием за прошлые грехи.

Портленд я люблю. В нем есть все преимущества большого города, и тем не менее ощущение такое, что ты в небольшом компактном городке. В нем есть некая эксцентричность, и сила характера. Кофеен здесь, пожалуй, даже больше, чем нужно городу такого размера; есть еще один-два бара, без которых облик города не только б ничего не потерял, но даже и выиграл, ну да ладно (куда их девать – на дно морское, что ли?). Есть здесь небольшой артхаус-кинотеатр, а центровой «Никелодеон» вернулся к политике премьерных показов, что тоже хорошо. По-прежнему работает Открытый рынок, есть приличные магазины и большая библиотека. Словом, вовсе неплохо иметь под боком такое место, ну а если оно начинает действовать на нервы (такое тоже бывает), меня выручает то, что я там де-факто не проживаю. Если надо, я за считаные минуты могу вернуться в свой дом на болотах Скарборо и наблюдать там, как за безмолвные воды уходит солнце.

С улицы мне помахал какой-то клоун в мешковатом костюме, а я ему в ответ рассеянно кивнул. Прошло минуты три, прежде чем я вспомнил: это риелтор, который однажды пытался втюхать нам с Рэйчел, что нам, дескать, край как надо купить жилье в его новомодном доме, выросшем у развилки на Сако. Вскоре после этого в жизни у риелтора наступила черная полоса. Дело в том, что он на стороне имел свою секретаршу, а когда об этом прознала жена, то всерьез поимела его. Бизнес у него пошел ни к черту, да еще и замаячила угроза тюрьмы, когда оказалось, что он сильно скромничал с суммами доходов, которые указывал в налоговой декларации. На него заявили и жена и секретарша, что лишний раз свидетельствует, что за человеком он был. Пара его домов в Сако рухнула от случайного чиха ребенка, и на этом фронте для него тоже грянули громы. И все равно, надо же, гляньте: вот он, с праздничным пакетом в руке, машет как ни в чем не бывало малознакомому человеку, которого в свое время пытался «обуть» с покупкой жилья.

Нет, в самом деле, Биржевую улицу сложно не любить. Клиент запаздывал уже на двадцать минут (здесь над входом часы), но я не напрягался. Вокруг кипела жизнь; жизнь, и обещание новой жизни, которой предстоит явиться на свет. По улицам разгуливали в основном местные, заново обживая Старый Порт после того, как с окончанием сезона схлынули туристы и любители поглазеть на увядание природы. Вот за окном вразвалку прошла группа ребят-скейтеров в толстовках с капюшонами и джинсах не по размеру, с таким видом, будто кусачий холод им нипочем. Не пройдет и двух дней, как половина из них будет на колдрексе и антибиотиках, покорно снося заботу и сюсюканье своих мам (друзьям об этом, конечно же, молчок).

До этого часть денег я успел просадить на «Bullmoose» и еще кое-кого. Не вынимая из пакета, я перелистал компакты. Кое-что, возможно, приглянется и Рэйчел – «Notwist», а может, и «Thee More Shallows». Насчет ее отношения к «…And You Will Know Us By The Trail Of Dead»[18] у меня уверенности не было; этих ребят я услышал на одной из драйвовых местных радиостанций, и они мне полюбились. «…И по следу из мертвых тел вы поймете, что это прошли мы» – классное название для группы, многозначительное. Будь у меня майка с их названием, мне бы, наверное, удалось на время внедриться в молодежную тусовку. Во всяком случае, пока копы ради моей же безопасности не возьмут меня под замок.

Мой клиент появился в шесть двадцать пять. Я узнал его по одежде. Он сказал, что будет в сером костюме, серо-черном галстуке и черном пальто для защиты от холода; стало быть, это он. Он был моложе, чем я ожидал, но все равно под семьдесят. Компакт «Trail Of Dead» я решил ему не показывать; для нашей первой встречи может показаться излишне экстремальным. Для того чтобы он меня опознал, я поднял руку, и он, лавируя между кабинками, прошел и сел возле меня у окна, с подозрением поглядывая на некоторых особо колоритных персонажей, сидящих вокруг.

– Это нормально, – успокоил я его. – Они здесь мирные.

Судя по лицу, моим словам он верил не очень, хотя проверить их все равно не мог.

– Фрэнк Мэтисон, – представился он, протягивая руку.

Рука была большая, местами в шрамах. Нижняя часть ладони представляла собой закостенелую мозоль. Мэтисон владел фирмой запчастей в Солоне и был человеком не бедным, однако преуспеяние явно далось ему тяжелой работой. Я взял ему кофе – черный, без сахара – и снова сел с ним у окна.

– Удивительно, что у вас нет офиса, – сказал он.

– Будь у меня офис, мне бы пришлось его красить, а затем покупать стол и стулья. А затем думать, чем оклеить стены. Люди судили бы обо мне по качеству моей обстановки.

– Ну а как они судят о вас теперь?

– По качеству чужого кофе. В этом месте он очень неплохой.

– Вы здесь встречаете всех своих клиентов?

– Смотря что они за люди. Если я в них не уверен, то назначаю им встречи в «Старбаксе». Если веры нет совсем, я пересекаюсь с ними на бензоколонке, а угощаю парой карамелек, чтобы растопить ледок.

В глазах у него мелькнуло смятение, как будто в мозгу включился сигнальный огонек. Такие взгляды мне приходится ловить довольно часто.

– У вас хорошие рекомендации, – сказал он не как комплимент, а скорее для собственного ободрения.

– Значит, нужные люди приходили ко мне сюда.

– Плюс я читал о вас в газетах.

– И тем не менее вы здесь.

Он неопределенно махнул рукой.

– Понятно, не все там было лестно.

– Это, видимо, называется «сбалансированным представлением».

Мэтисон выдавил улыбку, хотя тот сигнальный огонек, похоже, в нем так и не погас. Он отхлебнул кофе, приподняв стаканчик мозолистой правой рукой. Она чуть заметно дрожала. Левая все время сжимала ручку кожаного кейса, который лежал у него на коленях.

– Надо бы сказать, зачем я здесь, – промолвил он. – Начну, пожалуй, со своей семьи. Моя…

– Вы о вашей дочери, мистер Мэтисон? – перебил его я.

Он не то чтобы удивился. Скорее всего, это было ему не внове. Имя фиксируется у людей не сразу, но в конце концов они на него выходят, нащупывают. Я представил, как Фрэнк Мэтисон сидит у себя в кабинете с потенциальным заказчиком, который, чуть прищурившись, неловко теребит в руках какую-нибудь бумажку.

«Постойте-постойте… Ваша дочь, случайно, не Луиза Мэтисон? О боже, какой ужас! Все это просто ужасно. Тот тип заслуживал самой худшей, самой суровой кары… как его… Грэйди? Да-да, Джон Грэйди».

– В некотором смысле да, – кивнул Мэтисон, щелкая замками кейса. – Я тут принес кое-какой материал на случай, если вы не в курсе или вам нужны какие-нибудь факты из прошлого.

Внутри лежала пластиковая папка с газетными вырезками и фотографиями. Вынимать ее Мэтисон не спешил.

– Я знаю об этом деле, – сказал я.

– Это было давно. Вы, должно быть, были тогда очень молоды.

– Дело было громкое, а о таких вещах люди забывают нескоро. События оседают в памяти, передаются из уст в уста. Может, оно и правильно.

Мэтисон не ответил. Я знал, что дочь присутствует в его памяти неотлучно, застывшая в смерти, постигшей ее в возрасте десяти лет. Временами он, быть может, пытается вообразить, какой бы она стала, если б жила; как выглядела, как распоряжалась своей жизнью. Смотрит ли он порой на других молодых женщин – не мелькнет ли в их лицах облик его собственной ушедшей девочки, пусть хоть слабым отсветом, словно бы она ненадолго вселилась в чужое тело, пытаясь установить контакт со своей семьей и жизнью, в которой ей было отказано.

Ведь точно так же и я высматривал своего умершего ребенка в глазах чужих детей и не верил, что я одинок в таком переживании своей утраты.

– О вас я тоже знаю, – сказал Мэтисон. – Потому и хочу вас нанять. Надеюсь на то, что вы поймете.

– Пойму что, мистер Мэтисон?

Он полез в кейс и вынул оттуда коричневый конверт, придвинув его по столику мне. Конверт был не запечатан. Внутри лежал единственный не сложенный лист лощеной бумаги. Я вынул его; это была копия с черно-белой фотографии. На фото была девочка. Снимок был сделан с расстояния, но лицо девочки различалось ясно. Она держала софтбольную[19] биту, а сама смотрела на невидимый мяч где-то за краем снимка. Шлема на девочке не было, и ее темные волосы вольно вились по плечам. Даже на расстоянии и при неважном качестве снимка было видно, что она хороша собой.

– Кто это? – спросил я.

– Не знаю.

Я снова поглядел на фотографию. Где именно был сделан снимок, непонятно – просто девочка, бита, трава и темнеющие на расстоянии деревья. Я перевернул снимок, но сзади там ничего не было.

– А оригинал имеется?

– Он в Двумильном Озере, у копов.

– Вы не желаете рассказать, как она у вас появилась?

Он взял у меня фотографию и аккуратно положил на столешницу, а сверху прикрыл конвертом.

– Вам известно, кто теперь хозяин дома Грэйди?

– Нет, но смею предположить.

– Что же именно?

– Что домом Грэйди теперь владеете вы.

Мэтисон кивнул.

– Примерно через два года после убийства моей Луизы банк выставил его на продажу. Но претендентов кроме меня не нашлось. Обошелся он мне недорого. При других обстоятельствах можно было бы сказать, что он достался мне за бесценок.

– И вы оставили его стоять.

– Ну а вы чего ожидали: что я разрушу его до основания?

– Многие бы так и поступили.

– Но не я. Я захотел его оставить как напоминание о том, что претерпела моя дочь, а с ней и другие дети. У меня было чувство, что если его снести, то люди начнут обо всем забывать. Как вы считаете, мои слова имеют смысл?

– Они не обязаны иметь смысл для меня. И вообще для кого-либо, кроме вас и вашей семьи.

– Жена не понимает. Ни сейчас, ни тогда. Она считает, что всякие следы Джона Грэйди должны быть стерты с лица земли. Ей не нужно ничего, что напоминало бы о произошедшем с Луизой. Оно неизбывно с ней, изо дня в день.

На секунду Мэтисон от меня словно отдалился, и я увидел, как в его глазах отразились их отношения с женой, повтором унылого старого фильма. В каком-то смысле было чудом, что они остались вместе. Как полицейский и следователь, я повидал, как под гнетом горя распадаются браки. У людей принято говорить о разделенном горе, однако смерть ребенка так часто не распределяется между отцом и матерью пропорционально. Ощущается оно одновременно и обоими, но горе коварно в своей индивидуальности. Пары тонут в нем, уходя под поверхность, где каждый из супругов неспособен дотянуться и дотронуться до другого, неспособен найти утешения в любви, которую они чувствуют или когда-то чувствовали друг к другу. Особенно ужасно приходится тем, кто теряет свое единственное дитя. Некогда нерушимая связь между ними распадается, и в отдельных случаях они просто блуждают в тоске и одиночестве.

Я ждал.

– Могу я спросить, как вы поступили с вашим домом, когда случилось то, что случилось? – задал он вопрос, которого я ожидал.

– Я его продал.

– Вы бывали в нем когда-нибудь еще раз?

– Нет.

– Знаете, кто там живет сейчас?

– Молодая пара. У них двое детей.

– А им известно, что в том доме были убиты ребенок и женщина?

– Думаю, да.

– И это, по-вашему, их тревожит?

– Не знаю. Может, они считают, что произошедшее там когда-то больше не может повториться.

– Ох как они ошибаются. Жизнь не подчиняется таким правилам.

– Насчет дома Грэйди, мистер Мэтисон, у вас такое же ощущение?

Его пальцы прошлись по конверту, выискивая под ним черты лица незнакомой девочки. Мне снова подумалось о свежевыпавшем снеге, и как я когда-то верил, что могу видеть под ним очертания лиц, словно формы черепов под белой кожей. Но это было позднее, когда я расстался с тем ребенком, каким когда-то был, а те, кого я любил, стали от меня уходить.

– Мистер Паркер, вы спрашивали, где я нашел этот фотоснимок. Я нашел его в почтовом ящике дома Грэйди. Он лежал в надорванном конверте. Конверт был запечатан, а затем открыт кем-то с целью добраться до содержимого. Судя по отметинам на конверте, фотография там изначально была не одна. По форме оставшееся фото не совпадало с былой пухлостью конверта. Вот я и сделал вывод.

– Вы часто проверяете тот почтовый ящик?

– Да нет, лишь от случая к случаю. Я и в доме теперь бываю изредка.

– Когда вы нашли этот снимок?

– Неделю назад.

– И что вы сделали?

– Отнес его в полицию.

– Зачем?

– В смысле – «зачем»? Это было фото девочки, сунутое в почтовый ящик дома, когда-то принадлежавшего детоубийце. Тот, кто это сделал, имеет как минимум нездоровое чувство юмора.

– Так думает полиция?

– В полиции мне сказали, что сделают все что надо. Я хотел, чтобы они обратились в газеты и к телевизионщикам, распространили фотографию этой девчушки по всему штату, чтобы мы выяснили, кто она, и…

– И предостерегли ее?

Мэтисон на вдохе закрыл глаза и кивнул.

– И предостерегли ее, – эхом повторил он.

– Вы считаете, она в опасности из-за того, что кто-то сунул ее фото в почтовый ящик Грэйди?

– Как я уже сказал, человек, сунувший то фото в ящик, как минимум помешан. Кто бы стал вообще увязывать маленькую девочку с тем местом?

Я сдвинул конверт и еще раз посмотрел на распечатку снимка девочки.

– Мистер Мэтисон, та фотография была старая?

– Не думаю. Мне она показалась вполне свежей.

– А сам снимок был черно-белым, таким же, как ваша копия?

– Да.

– Может, сзади там была какая-то пометка? Логотип лаборатории, наименование бренда?

– Бумага была «кодак». Это все, что мне известно.

Такую бумагу можно купить в любом фотомагазине страны. Тот, кто сделал этот снимок, вероятно, проявил и напечатал его у себя дома или в гараже. При наличии оборудования сделать это проще простого. Таким образом версия о любопытном работнике лаборатории, делающем шпионские фотки детей, чтобы возбудить к себе интерес копов, отпадала.

Девочка в самом деле была красива. Вид у нее был счастливый и здоровый, а то, с какой сосредоточенностью она смотрела на летящий к ней мяч, вызывало улыбку.

– Так чего бы вы от меня хотели, мистер Мэтисон?

– Я хочу, чтобы вы ответили, получится ли у вас установить, что это за девочка. Нужно, чтобы поговорили с ее родителями. Им нужно быть насчет этого в курсе.

– Это будет сложно.

Мэтисон заботливым движением положил на конверт свою правую руку, словно опасаясь, что его сдует внезапный порыв ветра, унеся с собой всю надежду установить личность девочки, чье фото находится внизу.

– Одно время я занимался бизнесом в Японии, – сказал он. – Так вот японцы не любят говорить «нет». Когда они не хотят чего-то делать, то говорят: «Это будет трудно». А если шансы на нуле, они говорят: «Это будет очень трудно». Ну а что имеете в виду вы, мистер Паркер?

– Мы не в Японии, мистер Мэтисон. Мы в Мэне. В Японии по сравнению с нами просто. Они непонятные, а мы упрямые. И «трудно» здесь значит просто «трудно». Может, полицейские девочку уже разыскали. Вы с ними разговаривали?

– Они мне ничего не говорят, кроме того, что следствие продолжается и чтобы я не волновался. Они сказали, что, может, это все пустопорожние разговоры.

А что. Они могут быть и правы. Есть людишки, кому идея увязать образ маленькой девочки с памятью о детоубийце кажется прикольной и волнительной, но только их реально вредоносный потенциал, вероятней всего, ограничен. Но ведь кто-то все-таки озаботился сделать хотя бы один снимок ничего не подозревающей девчушки, а если Мэтисон в своих подозрениях прав, то, возможно, есть и другие фото как этого ребенка, так, вероятно, и других детей.

– Мне также пришла мысль, а не сможете ли вы некоторое время понаблюдать за домом Грэйди? Вдруг человек, который оставил этот снимок, возьмет и вернется?

Зимовка в доме Грэйди праздника в душе не вызывала. Свою неохоту я старался не выказывать, хотя это было непросто. Будь я японцем, я бы сейчас сказал, что это «очень трудно».

– Вы не замечали следов каких-нибудь попыток нанести дому ущерб? – спросил я. – Может, кто-то пытался проникнуть внутрь?

– Нет, все заперто крепко и надежно. У меня набор ключей, а еще один у полицейских в Двумильном. Я им его дал, когда какой-то чудик пару лет назад попытался влезть на крышу и оттуда поджечь дом. Не знаю, заходили ли они внутрь после того, как я дал им эту фотографию.

Кончиками пальцев я притронулся к снимку девочки, невесомо проведя ей по волосам.

– Вопрос наверняка банальный, но… Вы не видели, чтобы кто-нибудь ошивался вокруг участка или проявлял чрезмерный интерес к тому, что там происходит?

– Были у нас там проблемки с одним субъектом по имени Рэй Сабо, но начальник полиции приказал ему держаться оттуда подальше. Не знаю, совался он с той поры или нет. Он вам, часом, не знаком?

От Мэтисона не укрылась мелькнувшая на моем лице страдальческая тень. Чертила (иначе и не назовешь) Рэй Сабо был «туристом смерти» из Мэна – неотвязным посетителем мест преступления. Ему нравилось фоткать места, где кто-то погиб насильственной смертью. Когда копы заканчивали свою работу на объекте, он норовил умыкнуть оттуда какие-нибудь «сувениры», а затем пытался толкнуть их через сеть. У нас с Рэем Сабо была своя история. В Бруклине он наведался в дом, где погибли моя жена и дочь, и спилил там снаружи номерную табличку.

Ту табличку я все-таки вызволил, а Рэй с той поры держался от меня подальше, хотя жил сейчас неподалеку в Бангоре, в домишке на съезде с 48-го хайвея (там рядом Хассон-колледж).

– Рэя Сабо я знаю, – ответил я.

Такого, как Рэй, дом Грэйди должен был буквально магнитить. Так что здесь он наверняка бывал, к тому же, как пить дать, неоднократно. И то, что ему сюда зарубили доступ, наверняка вызывало у него лютую досаду.

– Рэй был единственным?

Мэтисон что-то недоговаривал. Непонятно почему. Может, тайком надеялся, что я возьмусь за работу без предварительных условий, но я, знаете ли, тертый калач. Жизнь научила. Мне хотелось знать, во что я влезаю, пока мимо ушей не засвистели какашки.

– Был и еще один человек, несколько дней назад. Приходил на фабрику. Хочу быть правильно понятым, мистер Паркер: о моем владении домом Грэйди знают очень немногие. Официально право собственности значится у компании, существующей только на бумаге, а компания делит адрес с редкостно сутяжной юридической конторой в Огасте. Те юристы даже не мои. У них свои финансовые источники. Тем не менее этот человек приходит ко мне в офис и говорит секретарю, что подумывает разместить крупный заказ. Говорил он убедительно, и секретарша связалась со мной. Я в тот момент был на этаже, ну вот и вернулся для встречи с ним.

Первое, что я сразу понял: ни о каком заказе он говорить не пришел. Заношенное пальто, штаны в пятнах, подметка на одном ботинке отстает. Рубашка неизвестно в каком году стирана, и галстук не иначе как с покойника. Поймите правильно: в моем бизнесе я часто встречаю людей, которые реально работают руками, и сам я не боюсь иной раз запачкать себе кожу или одежду. Но это, как бы сказать… честная грязь, добытая трудом и потом, и человеку незачем ее стыдиться. Этот же тип, он был просто гнусен. Я чуть не вышвырнул его из кабинета, пока он рта не раскрыл. Может, так и надо было сделать.

– Как он выглядел?

– Высокий. Выше вас. Волосы черные, длинные. Не волосы, а патлы, свисают на воротник. Сильно лысеющий, с двухдневной щетиной. Кожа такая белесая. Цвет глаз не помню, так что с этим помочь не могу. Кончики пальцев и ногти желтые, в пятнах. Куряга, наверное, только при мне этого не показывал.

– Он вам назвался?

– Нет. Я представился, протянул ему руку – хотя теперь об этом жалею, – а он мне не дал ни имени, ни визитки. Сказал лишь, что по деликатному ко мне вопросу.

«Я так полагаю, вы хозяин дома Грэйди?»

«Не знаю, о чем вы говорите».

«Я и вижу, что не знаете. На этом доме значится долг. Вскоре может обозначиться вопрос с платежом».

«Повторяю еще раз: мне кажется, вы пришли не по адресу».

– Я пробовал ему втолковать, но тот тип даже слушать не хотел. Он знал, что дом Грэйди принадлежит мне. Не знаю каким образом, но он знал. Когда я потом наводил справки у юристов, они сказали, что официальных запросов о доме не получали годами, если не считать парочки медиаищеек, что-то каркавших в трубку на годовщину смерти Грэйди. Не успел я опомниться, как он давай мне излагать детали покупки: цену, дату подписания купчей, даже имя тогдашнего директора филиала. Как будто перед ним лежала папка и он из нее зачитывал. Я был так удивлен, что на минуту потерял дар речи. Ну а затем меня начала пробирать злость. В смысле, что за дела? Какой-то полубомж заявляется ко мне в офис и начинает требовать оплаты по счетам, которые ко мне никаким боком? Уж не знаю, чего мне стоило остаться за столом и не выволочь того поганца за шиворот.

– Что же вас остановило? – спросил я.

Мэтисон посмотрел на меня так, словно сдерживался до сих пор.

– Не такой я человек, – ответил он, а в воздухе зависло нечто вроде «кроме того…». Вот так, с многоточием.

Я ждал. И оно последовало.

– Вид у него был совсем не богатырский. Тощий, грязный, болезненный… Но ощущение было такое, что он сильней, чем кажется. И что если я положу на него руку, то он может ответить, и ответить жестко. Может, и без крайностей, но унизительно для меня. И будет этим упиваться. Была в нем эдакая злонамеренность. Понимаете? Вам это, наверное, кажется нелепым, но когда гнев во мне начал утихать, меня пробрало беспокойство. Даже испуг.

Я сказал, что нелепым это вовсе не считаю и подобных людей встречал. Они хотят, чтобы вы снизошли до их уровня, а когда вы это делаете, они стремятся вас размазать. Ну а если вы решаетесь встать с ними лицом к лицу, то должны быть готовы наполучать по полной, а в ответ навтыкать еще сильней.

Мэтисон продолжил:

– Я ему сказал: «Даже если это все так, то вам нужно связаться с фермерским банком и с ними все урегулировать. Платежи, что причитаются вам от Джона Грэйди, не моя забота». Но он на этом, похоже, не успокоился.

«Я коллектор, мистер Мэтисон. Я взимаю долги. Но и кое-что другое меня интересует. В качестве погашения долга, оставшегося от прежнего владельца, я готов принять из этого дома предмет обстановки. Мои расходы он покроет едва ли, но в данном случае будет достаточно и символического жеста. Мне известно, что дом содержит несколько зеркал в резных рамах. Если вы отдадите одно из них мне, то я сочту вас свободным от обязательств в связи с данным вопросом».

– Прямо так и сказал. Как заправский крючкотвор, – сообщил Мэтисон. – К этому моменту он мне уже так надоел, что я велел ему убираться из моего кабинета, или я позову полицию. Если у него еще есть вопросы, то пусть обсудит их с моими юристами или с банком, а его я видеть больше не желаю.

– А он?

– Не двинулся. Просто сидел и разглядывал себе ногти, а затем встал и сказал, что сожалеет о моем отношении к делу, а вопрос будет решать через «другие каналы». И удалился.

– Вы видели его машину?

– У него ее не было. Он ушел пешком.

– А имя свое, номер он оставил?

– Да ничего. Просто сказал, что коллектор.

– Вы сообщили об этом полиции?

– Сказал шерифу Грассу из Двумильного. Но он сказал, что Джон Грэйди со своей смертью мог оставить кучу долгов. Взял у меня описание внешности, но сказал, что сделать толком ничего не сможет, если только сам коллектор не вернется или не применит угрозу.

– А у вас в офисе не было ощущения, что он вам угрожает? Он ведь, кажется, сказал, что в целях платежа прибегнет к «другим каналам».

– Возможно, это в самом деле была угроза. Просто я тогда не придал значения.

– Он, кстати, не упомянул, что это за долг или кого он представляет как коллектор?

– Нет.

– Вы не считаете, что этот человек как раз и мог быть тем, кто сунул в почтовый ящик фото?

– Исключать нельзя, но я не вижу, зачем ему это. Да и насчет какого-то своего отношения к снимкам он, разумеется, не сказал ни слова.

Мэтисон спросил, не хочу ли я еще кофе. Я сказал, что да, просто чтобы взять небольшую паузу на раздумье. Его история с коллектором вселила в меня беспокойство. Сидеть ночами в машине, наблюдая за темным обиталищем маньяка, было мне не сказать чтобы по нутру. Не улыбался и приз за усердие – полубомж в обносках, одержимый подсовыванием мертвому детоубийце детских фотографий. Но что-то в снимке этой девочки меня поглощало. В этом у нас с Мэтисоном было что-то общее: мы оба лишились дочерей, и оба не готовы были сидеть сиднем, когда ребенку, пускай даже незнакомому, могла грозить опасность. Оглядываясь назад, я теперь сознавал, что взяться за дело решился сразу, едва он показал мне снимок девчушки с битой в руках.

Когда Мэтисон возвратился, я назвал ему расценки. Он предложил заплатить всю сумму сразу, но я пояснил, что счет выставлю по истечении первой недели. Если за полмесяца дело не продвинется, мне придется оставить его копам. Мэтисон согласился и засобирался уходить. Фотографию незнакомой девочки он оставил мне.

– Копий у меня предостаточно, – сказал он. – Если б вы не взялись, я бы обклеил ими все витрины, фонарные столбы, везде, где их можно увидеть.

– А сколько их у вас? – полюбопытствовал я.

– Две тысячи. В багажнике. Вам надо?

Я взял пачку с сотней штук, остальное оставив ему. При этом я лелеял надежду, что использовать их нам не придется.

III

Дом по возвращении встретил меня темнотой и молчанием. Рэйчел уехала на встречу друзей Скарборской библиотеки, и раньше вечера ее ждать не приходилось. У двери я ненадолго остановился и оглядел простор болот. Великий исход перелетного птичьего царства почти завершился, и притихшие травы на протяжении дня пребывали в сонном спокойствии. От этого отчетливей стали голоса птиц, что остались в здешних местах; иногда мне казалось, что я различаю чижей, скворцов и щеглов. Их голоса сделались как будто легче – может, от понимания, что число хищников теперь пошло на спад: ястребы и луни наверняка откочевали вслед за своей добычей к югу. Но кое-кто из охотников остался, а с бескормицей их конкуренция лишь усилится: голод не тетка, особенно зимой.

Переезд сюда после продажи дедова дома в нескольких милях был, безусловно, удачным шагом, омраченным лишь тем, что в этом году здесь в болоте утонул человек – так сложилось. Рэйчел говорить на эту тему не любила, а я ее не принуждал. Мне от души хотелось, чтобы мы зажили здесь счастливо. Возможно, после всего того, что было у нас до этого, я всерьез захотел счастья.

Когда я открыл дверь, из моей каморки виновато вышел Уолтер, наш лабрадор-ретривер. Конечно же он спал, свернувшись на моем диванчике, а теперь пытался отвлечь внимание, нещадно меня облизывая и покрывая слюной. Я хотел было прикрикнуть на него за то, что он оставляет свою шерсть на моей любимой лежанке, но по его пристыженной позе понял, что он уже все осознал – и то, что делать этого не следовало, и что он, если б только не проспал, вовремя метнулся бы к себе в корзину, пока я вставляю в скважину ключ. Это понимали мы оба. Так что я, смягчившись, выпустил его во двор, а закрыв за ним дверь, сделал себе добротный сандвич с ломтиками вареного мяса.

В плеер – он у меня на кухне – я зарядил купленный нынче альбом «Thee More Shallows» – «History of Sport Fishing». И только сел за стол поесть, как в окно жалобно заскребся Уолтер. Сердце у меня не камень: я вышел к нему на крыльцо. Уолтер, надо сказать, изучил меня досконально. Он знал, что злиться на него подолгу я не могу. С таким подходом, думается мне, скоро уже он будет швырять с крыльца палку, а я бегать за ней и приносить. Я скормил ему примерно четверть сандвича, хотя Рэйчел читала мне статью о дрессуре, где черным по белому написано: не кормить собаку кусками со стола, не позволять ей на вас набрасываться и лизаться, иначе собака решит, что это она в доме альфа-самец.

– Уолтер не считает, что он альфа-самец, – возразил я тогда, но как-то, видно, сбивчиво. – Правда, Уолтер?

Я поглядел на Уолтера в расчете заручиться его согласием, что не очень осмотрительно для того, кто претендует зваться хозяином. Заслышав свою кличку, Уолтер стал попеременно глядеть на нас с Рэйчел, прикидывая, кто из нас первым проявит слабину и даст ему ключ от холодильника и волю спать с нами на кровати.

– Ха! – был ответ Рэйчел.

Этим своим «ха» она пресекает любое возможное несогласие, как тот скептический питон, которому приказали выплюнуть кролика и отпустить его весело скакать по просторам.

Рэйчел похлопала себя по животу и сказала ему:

– Детка, ты слышишь? Это твой папа говорит. Он прикидывается альфа-самцом, но только стрельни в него влажными глазками, и он купит тебе машину.

– Машину я тебе не покупал, – оттабанил я, – хоть ты просто обстреляла меня влажными глазками.

– А мне машины и не надо, – сказала она, – она у меня есть.

– Тогда чего ж ты на меня так глядела?

– Потому что мне нужно кое-что другое. Ты.

– Юморок у тебя, однако, чернушный, – усмехнулся я. – И отчего ты любишь такие шуточки?

– Оттого, что тебе они нравятся, – улыбнулась Рэйчел.

Я посмотрел на часы. Рэйчел скоро должна вернуться. Дом без нее всегда до тоски пуст. Сейчас оттуда слышалось, как на плеере заканчивается трек с альбома; вокалист раз за разом повторял, что люди, которых мы решаем бросить, – это люди, которых мы видим все время, все время, все время. Я взялся скармливать Уолтеру остаток сандвича.

– Только не рассказывай Рэйчел, что я это сделал, – сказал я ему. – Как друга прошу.

***

Дом Грэйди грузно дремал. Ветер вяло шевелил деревья и ворошил кучи сухих листьев, под одной из которых покоилась мертвая пичуга. Мэтисон стоял у ступеней веранды, посвечивая фонариком на дом. Он проверил замки на дверях и деревянные щиты на окнах. В поясной кобуре у него лежал «СИГ-компакт». Он начал его носить вскоре после того, как человек, которого он мысленно назвал Коллектором, явился к нему в кабинет и потребовал выплаты какого-то старого долга.

Сзади послышался звук шагов, но Мэтисон не обернулся. К свету его фонарика присоединился луч еще одного, более мощного фонаря.

– Все в порядке? – спросил патрульный коп.

Он заметил, как Мэтисон поворачивает к дому Грэйди, и вызвался сопроводить его по темной дороге. Предложение Мэтисон встретил с благодарностью.

– Похоже на то, – ответил он.

– Холодает.

– Да. Наверно, снег выпадет.

– Тем легче будет сказать, шарился здесь кто-то или нет.

Мэтисон кивнул и повернулся уходить. Коп пошел следом, но внезапно замер. Фонарь он повернул на лес.

– Что там? – спросил Мэтисон.

– Не знаю.

Он подался вперед, руку уже опуская на пистолет. Мэтисон тоже повернул фонарик; вместе они высвечивали деревья. Неожиданно из подлеска донесся шорох, а понизу мелькнула серая тень с красноватым подбоем, исчезнув в черноте кустов.

Оба, и коп и Мэтисон, издали протяжный вздох облегчения.

– Лиса, – определил коп. – Уфф, нервы уже ни к черту.

Он убрал пистолет и направился к своей машине. Мэтисон еще постоял, посмотрел на призрачную линию деревьев и двинулся следом. Возле машин они распрощались и разъехались. Какое-то время стояла тишина, но вот от сростка сосен в сумрачной глубине леса отделилась человеческая фигура и взяла курс к дому Грэйди. Человек стоял на самом краю изветренного голого леса, никак не покидая его безопасных пределов, как будто ступать по земле за его чертой было небезопасно. Он сделал полный круг вокруг участка, за ним второй, чуть медленней, при этом как будто ища что-то потерянное. Наконец он остановился напротив восточной части дома. Опустившись на колени, здесь он карманным ножом начал копать под мелкой кучкой камешков, почти скрытой на краю двора травой и листьями. На глубине примерно шести дюймов в земле обнажился бледный тотем: череп собаки с вырезанными по кости символами и буквами.

Пересев на корточки, черепа Коллектор, однако, не коснулся. Вместо этого он сдавленно прошипел от гнева и отвращения. Аккуратно, страхуясь, чтобы руки не приходили в соприкосновение с собачьими останками, он снова засыпал череп землей, возвратил на место камни, а нож убрал в карман. Всего Коллектор обошел по счету восемь таких кучек, из которых каждая представляла собой точку компаса.

Как он и подозревал, дом оставался в неприкосновенности. Коллектор углубился в лес и скрылся из виду.

***

Позднее в ту ночь я с кровати наблюдал, как Рэйчел раздевается в лунном свете. Лямки ночной рубашки она спустила с плеч, и дала соскользнуть на пол, а она смотрелась на себя в зеркало. Облитая голубоватым лунным свечением, Рэйчел медленно поворачиваясь то одним, то другим боком. Свет касался ее взбухшего живота, отбрасывая на стену тени ее грудей.

– Я больша-ая, – тихо протянула она.

– Растешь над собой.

Унырнул я вовремя, иначе в меня угодил бы шлепанец.

– На кита похожа, – оценила себя в зеркало Рэйчел. – Только женского рода.

– Киты очаровашки. Все их обожают, кроме японцев, норвежцев и, наверное, меня. Давай укладывайся.

Она закончила раздевание и, скользнув под одеяло, неловко улеглась на бок, глядя на меня.

– Ты там встретился со своим клиентом?

– Ага.

– Работать взялся?

– Угу.

– Рассказать не хочешь?

– Не-а. На ночь незачем. Ничего сложного, так что метаться не начинай. До утра подождет.

Рэйчел широко и вместе с тем загадочно улыбнулась.

– А сейчас чем думаешь заняться?

Она пододвинулась и мягко поцеловала меня в губы. Я в ответ погладил и поцеловал ей плечо.

– Все нормально, – сказала она. – Даже если попадет, я не забеременею.

– Смехота.

– Ну-ка, кто у нас тут альфа-самец?

– Неужто я?

Ее рука на мне с медленной вкрадчивостью начала снижаться от груди к животу.

– Ну а кто же еще, любимый, – прошептала она. – Кто же еще…

IV

Городок Двумильное Озеро лежал среди скудных земель, в трех милях к северо-востоку от Бингема и Москвы. Здесь река Кеннебек впадала в озеро Уаймана и, подкрепленная бесчисленными притоками и ручьями, брала курс на побережье. Эти земли были частью «Бингемской скупки», по имени землевладельца из Филадельфии Уильяма Бингема, которому на исходе восемнадцатого века принадлежало в штате столько земли, что он смог завещать своим наследникам территорию, покрывающую по площади половину Массачусетса. Его именем назвали даже дамбу на Кеннебеке, уравняв его таким образом по статусу с Гувером[20].

К северу от Двумильного Озера, у слияния Кеннебека и Мертвой реки, находились Вилы – одно из тех странных мест Мэна, где неловко соседствовали прошлое и настоящее. Технически Вилы все еще считались плантацией (в лексиконе – стихийно сложившееся поселение), а в девятнадцатом веке здесь был загородный курорт. Сейчас сюда, привлеченные перекатами на стоке Харрисонской гидроэлектростанции, приезжали рафтеры. Вдоль улицы, где бессменно висела неоновая вывеска «Коктейли» на старом отеле Маршалла, а в витрине универмага Берри пылились чучела, теперь тянулись новые отели и магазины. От Вил на север, к Канаде, параллельно Дороге Арнольда тянулось 201-е шоссе, углубляясь в пустынную местность подобно самому старику Бенедикту[21], что в конце восемнадцатого века вел своих солдат на Квебек (длиннющий отрезок, где единственный более-менее приличный по величине пункт привала – это Джекман).

По всей вероятности, Двумильное Озеро исконно завидовало относительному процветанию своего северного соседа. Как и за что городок удостоился своего названия, так и не ясно: никакого водоема, достойного такого названия, здесь нет, а озеро Уаймана на него не тянет. На северной оконечности городка есть стоячий пруд, до которого, если уж очень захочется, можно добраться и искупаться в нем или что-нибудь из него выловить и съесть, но в самом своем широком месте этот пруд от силы двести футов. Пожалуй, единственной жизнеспособной версией насчет названия городка является эта: если отправиться от него на север, то уже через две мили ты двинешь обратно, потому что смотреть там совершенно не на что. По сути, городок расположен в двух милях ниоткуда.

По 16-му хайвею я проехал через Кингсбери и Мэйфилд Корнер, затем взял чуть вверх по Дэдуотер-роуд и оказался у южных пределов городка. Удерживая ногу на педали, я уже скоро докатился до его севера. Между ними я проехал мимо пары магазинов, школы, двух церквей, полицейского участка и трупа собаки. Кто ее умертвил, непонятно; вероятно, околела сама, от скуки.

Я припарковался возле серого полицейского участка и зашел внутрь. Местные копы делили помещение с городским советом, пожарной машиной, мусоровозом и неким подобием благотворительного магазина, в витрине которого уныло висели стариковские костюмы и старушечьи платья с фестонами. В каморке у двери я назвался пожилой секретарше, которая по возрасту вполне еще могла помнить Уильяма Бингема в камзоле и панталонах. Затем я назвался повторно, так как она умудрилась мое имя забыть где-то между восприятием на слух и поиском ручки, чтобы его записать. У нее за спиной сидела курчавая толстуха и нерасторопно печатала на стародавнем компьютере. Выражение толстухиного лица намекало, что кто-то под страхом смерти заставил ее постоянно сосать лимон. Они олицетворяли породу женщин, которые словно вменяют себе священную обязанность считать всех, кто улыбается, запятнанными каким-нибудь немыслимым пороком. Я улыбнулся и попытался составить у них впечатление, что пороки у меня лишь мыслимые. В ответ секретарша указала мне на колченогий пластиковый стул. Когда я на него сел, тот накренился влево, вынудив меня ерзнуть вправо, а иначе бы я кувыркнулся прямо из двери.

Спустя минуту-другую на пороге комнаты, что слева от меня, появился мужчина в бежевой форменной рубашке и аккуратно выглаженных коричневых брюках. На нагрудном знаке значилось: «Грасс». Местные травокуры если над ним и потешались, то только до того момента, пока он не подходил к ним на интимную дистанцию; здесь смех у них наверняка обрывался. Был он крупным, лет за пятьдесят и до сих пор в форме. Ни пуза, ни боков, а когда он сжал мне руку, я почувствовал, как один из моих суставов хрустнул. Лицо с бронзовым загаром, на фоне которого усы и волосы выглядели светлыми. Без усов и в шляпе он выглядел бы на сорок с небольшим.

– Уэйн Грасс, – представился он. – Шеф полиции.

– Чарли Паркер, – назвался я. – Частный детектив.

– Я о вас наслышан, – сказал он. – Рад познакомиться.

Следом за Грассом я прошел в его кабинет – опрятный, на подоконнике растения в горшках. На письменном столе фотография женщины и двоих детей. Женщина очень приятная и на вид гораздо моложе Грасса. Ребятишкам, мальчику с девочкой, лет по десять с небольшим.

– Моя семья, – сказал он, уловив направленность моего взгляда.

– Фотоснимок недавний?

– Прошлого года. А что?

– Да так, – уклонился я.

– Жена меня моложе ненамного, если вы насчет этого.

– Хороший снимок, – сказал я.

Грасс улыбнулся и чуть заметно покраснел. Он предложил мне кофе. Я отказался, и тогда он поудобней расположился на стуле.

– Так чем могу вам помочь, мистер Паркер?

– Мистер Грасс. Меня нанял человек по имени Фрэнк Мэтисон. У него вызывает беспокойство фотография, найденная им в почтовом ящике дома, собственником которого он является. Это фотография ребенка. Девочки. А дом – старое логово Грэйди.

Я ждал, наблюдая, как улыбка на лице Грасса выцветает и гаснет.

– Я разочарован, – вымолвил он наконец.

– Почему же? – спросил я.

– Я сказал Фрэнку Мэтисону, что сам во всем разберусь, и я это сделаю. Но я не дам ему пугать до полусмерти какую-то там девчушку с ее родителями, а заодно, возможно, посеять массовую панику только потому, что он наткнулся в почтовом ящике на снимок.

– Вы думаете, он хочет именно этого?

– Не знаю, чего он хочет, но таков будет результат. С этим делом надо понежней. Мы разошлем фотографию, поглядим, какой будет выхлоп. Черт возьми, еще неизвестно, в этом ли штате ее вообще сняли. Фотография могла взяться откуда угодно. Но если Фрэнк Мэтисон или еще кто-нибудь начнет теребить газеты, телевидение, рассказывать всем, что снимок девочки вынут из ящика мертвого детоубийцы, вы понимаете, что может произойти?

– Возможно, вы отыщете ту девочку.

– А возможно, нас обвинят в том, что мы на пустом месте подняли ложную тревогу, учинили бучу там, где, возможно, имел место просто гадкий розыгрыш. И вот уже сюда слетятся СМИ, будут показывать во всех ракурсах дом Грэйди. Ну а дальше черед дойдет до всяких придурков-извращенцев, они тоже сюда соберутся. Может статься и так, что кому-нибудь из них эта трескотня подкинет мыслишку, и вот тогда ребенку в самом деле начнет грозить опасность. Нет уж. Как я сказал, фото мы распространим по местным правоохранителям и по штату, затем по школьным и попечительским советам. Ту девочку мы найдем, а ее родителей просто отзовем в сторонку и все им растолкуем. Такие вот действия.

Я понимал, что Грасс в каком-то смысле прав. Со всем этим делом надо аккуратно; нет смысла пугать девочку и ее семью тем, что может оказаться пустым звуком. Но было ясно, что Грасс подходит к вопросу с одного ракурса, а Мэтисон с другого; Грасс считает, что девочке никакая опасность скорей всего не грозит, потому что тому нет четких свидетельств, а вот инстинкты Мэтисона, обостренные (а может, и терзаемые) собственной утратой, внушают ему, что ребенок находится в зоне риска. Я как бы застрял посредине: мне хотелось верить Грассу, но и Мэтисон своей встревоженностью сумел меня отчасти убедить.

– На конверте не было никаких отпечатков?

– Только Мэтисона. Но не подозревать же нам, что он сам сунул конверт себе в ящик, а затем явился с ним к нам.

Я согласился, что это маловероятно, в основном из желания растопить ледок напряженности, возникший между нами. Копы в мелких городках не любят, когда кто-то оспаривает их решения. В больших городах копы тоже это недолюбливают, просто они не так радеют за свои участки.

– Вы последний раз давно бывали в доме Грэйди? – спросил я Грасса.

– Наезжаем периодически. Место заперто вполне надежно. Я там был после того, как Фрэнк Мэтисон нашел фотографию. Ничего такого, что могло бы нас насторожить.

– Когда вы говорите «мы»…

– Мы – это четыре офицера, включая меня самого. Трое мужчин и одна женщина. Все люди хорошие.

– То есть иногда кто-то из них приезжает и отпирает дом?

– Да, иногда. В основном я это делаю сам. Так проще. Не приходится беспокоиться, что вдруг потеряются ключи или кто-то напугается.

– В смысле?

– Ну вы же знаете, что это за дом. Что в нем творилось. Не самое лучшее место для визитов, кроме как по необходимости. Ощущение от него скверное, и есть и будет. Да еще и вонь. Что-то в тех красках и шпатлевках, которые пользовал Грэйди. И чем дальше, тем как будто хуже. После двадцати лет я, впрочем, привык. Уже не так действует. А вот на кого-нибудь нового, непривычного…

Фразу он не докончил. Какое-то время мы сидели в молчании, а затем я встал и поблагодарил его за уделенное время.

– Как я уже сказал, рад был знакомству, – сказал он. – Хотя честно сказать, не знаю, что вы еще можете сделать для мистера Мэтисона.

– Да я и сам толком не знаю, – признался я. – Видимо, похожу, поразведываю. Если что-нибудь выясню, то дам вам знать. Буду признателен, если и вы поступите аналогичным образом.

Я дал ему визитку. Он аккуратно поместил ее в бумажник, а мне тоже выдал карточку, достав ее из визитницы на столе.

– Вы не думаете взглянуть на дом Грэйди, пока вы здесь? – спросил он.

– Думаю, да, коли уж приехал.

– Не желаете, чтобы я вас сопроводил?

– Да пожалуй, справлюсь сам.

Грасс кивнул каким-то своим мыслям и выводам.

– Наверно, это точка в разговоре, где вы показываете, что вас не так легко испугать, – сказал он.

– Пугаться не проблема, – ответил я. – А вот выстоять и не сбежать действительно бывает сложно.

***

Дом Грэйди был таким же, каким я его помнил по новостям того времени, только еще сильнее зарос плющом, а окна заколочены и на проемы навешаны стальные двери, но это все так, для косметики. Этот дом был безобразен, даже, можно сказать, зловещ еще тогда, когда строился, хотя это впечатление у меня было наверняка от знания его прошлого. Я обошел дом, проверяя окна и двери – не пытался ли кто влезть, – а потом возвратился к почтовому ящику и наскоро проверил его. Он был пуст, если на считать трупиков насекомых и жухлую листовку с рекламой пиццы (при доставке баночка крем-соды бесплатно).

Я подошел к крыльцу и вынул из кармана связку ключей. Ее мне дал Фрэнк Мэтисон, когда я согласился на работу. Открыв внешнюю стальную дверь, я медленно ее отворил. За ней была еще одна, деревянная, с веером из матового стекла в верхней трети; стоило к ней притронуться, как она послушно открылась. Прихожая внутри была устлана ровным ковром пыли, а с потолочной люстры свисала драпировка из паутины. Лампочки в рожках люстры отсутствовали. Справа я уловил свое отражение в зеркале на пошарпанной вешалке – похоже, единственной меблировке прихожей. На слое пыли отпечатались сравнительно недавние следы; вероятно, их оставили Грасс или Мэтисон при обходе дома.

Слева от меня было подобие гостиной – без мебели, но с декоративным мраморным камином у дальней стены (по назначению он, похоже, не использовался). Здесь тоже висело зеркало, хотя с несколько смещенным углом отражения. Подойдя, я увидел, что оно чуть повернуто к окну, закрытому снаружи щитом. Из-за зеркала высовывалась на удивление новая блесткая цепочка, которая крепилась на старый гвоздь, вбитый в штукатурку. Прежнее крепление, видимо, лопнуло, и кто-то озаботился зеркало перевесить. Что несколько странно.

Раздвижные двери вели, судя по всему, в столовую, тоже пустующую, если не считать еще одного камина и еще одного зеркала, теперь уже повернутого к полу, и тоже на новой цепочке. Зеркала на поверку оказались также в коридоре перед кухней (с прицелом на прихожую); в самой кухне; внизу и вверху лестницы на второй этаж, а также в каждой спальне. Они висели и на стенах верхних этажей, и в ванной, и даже на чердаке, куда я взобрался по шаткой стремянке. В основном зеркала были старые, но некоторые смотрелись более свежими добавлениями, не тронутыми разложением нитратов.

Я снова спустился вниз и осмотрел кухню, а также нижний санузел. На кухне раковина была в пятнах и воняла застойной водой и гнилью из труб. Раковина санузла, напротив, была сравнительно чистой. Никто над ней впопыхах не пил, но по сравнению с кухней она была образцом гигиены. Кто-то ее в предыдущие месяцы оттер или хотя бы обеспечил работу кранов. Может, это было сделано специально для отмывания после осмотра дома: у меня, например, руки уже были черными от пыли и грязи.

Единственной во всем доме дверью, которая оказалась на замке, была дверь в подвал – последний оплот Джона Грэйди перед тем, как он пустил себе пулю в лоб. Безрезультатно перепробовав все ключи, я мысленно сделал заметку спросить об этом Фрэнка Мэтисона при следующей встрече. На двери висело зеркало в полный рост. Я оглядел в нем свое отражение. Вот уже и седина пробивается, но пока несильно. Спуск в старость мне предстоял пологий.

При повороте в голове у меня слегка поплыло. В воздухе здесь еще со входа чувствовался какой-то мутный химический запах; сейчас он как будто усилился, причем заметно. Находиться здесь сколь-либо длительное время было, похоже, чревато. При заколоченных окнах и запечатанных дверях все эти миазмы в доме скапливались, а притока свежего воздуха здесь не наблюдалось. Я пробыл в доме всего с четверть часа, а голова уже начинала побаливать.

Я собирался уходить, когда меня насторожил шум в передней части дома. На пороге там стоял человек, держа руку на кобуре. Дневное солнце притемняло его силуэт, и я не сразу разглядел на нем бежевую униформу. Человеку было за сорок, и возраст его не красил. Живот висел через ремень, а под мышками темнели пятна пота.

– Вы кто? – спросил он.

Я инстинктивно поднял руки.

– Чарли Паркер. Меня нанял хозяин этого дома, Фрэнк Мэтисон, чтобы кое-что осмотреть. Утром сегодня я разговаривал с шерифом Грассом. Он это подтвердит.

– Хорошо. Выйдите-ка наружу.

Сам он отступил, руку по-прежнему держа на рукоятке пистолета.

– У вас есть документы, удостоверяющие личность?

Я кивнул, медленно подходя со все еще поднятыми руками.

– Удостоверение в нагрудном кармане куртки, снаружи слева.

Я всегда держал его там. Рискуя, что документ сопрут, я, тем не менее, страховал себя от опасности попасть под горячую руку какого-нибудь копа или охранника, нервно, согласитесь, реагирующих на то, как подозреваемый лезет себе во внутренний карман. Я приблизился к двери, вышел на крыльцо и по трем ступеням спустился во двор.

– Достаньте его, – распорядился коп, – только медленно.

Руку с оружия он так и не снимал. Я вынул портмоне, извлек свою лицензию частного детектива и передал ему. Рассмотрев ее и поуспокоившись, он наконец снял руку с кобуры и представился как Эд О’Доннел, один из полицейских Двумильного.

– Шериф Грасс сказал мне, что вы тут с вопросами, – пояснил он. – Просто я не ожидал, что вы окажетесь здесь так скоро. У меня впечатление, что шеф был бы довольней, если б вы тут не лазали так открыто.

– Это почему?

– Мне кажется, он бы предпочел, чтобы этого дома не было вообще. Он напоминает о прошлом. И не с самой лучшей стороны.

– Вы здесь часто бываете?

– Нет, хотя буквально вчера был здесь с Фрэнком Мэтисоном, мы оба с ним осматривали объект снаружи. Вашу машину я увидел припаркованной у дороги, когда проезжал мимо. Вы тут как, все посмотрели?

– Почти, – ответил я. – Хотя дверь в подвал заперта. Вы на этот счет ничего не можете сказать?

– Ничего кроме того, что там нашли тело Грэйди. Там отыскался и еще один ребенок, Денни Магуайер. Его как раз шериф Грасс оттуда вытащил, завернув в свою куртку. Он тогда был еще младшим полицейским. Фотограф сделал снимок, как он оттуда выходит. Эта картинка здесь прославилась. С той поры шеф всегда приглядывает за этим местом. Для него оно с той поры стало чем-то даже личным. После всего увиденного.

– А что стало с тем мальчиком, Магуайером, вы не в курсе?

– Денни-то? Да почему же. Работает в Москве, в баре на главной улице, называется «Крайняя мера». Только о происшедшем в тот день говорить не любит.

– Это понятно. Да и кто б на его месте любил.

Я оглянулся на дом. Его заколоченные окна напоминали закрытые глаза на грани пробуждения.

– Здесь кто-нибудь ошивается?

О’Доннел пожал плечами:

– Да как сказать. В основном ребятня, только она старается держаться от дома в сторонке.

– То есть?

– Что «то есть»?

– Вы сказали «в основном ребятня». Звучит так, будто может быть и кто-то другой, помимо нее.

– Туристы. Охотники за приключениями.

– Рэй Сабо среди них?

– Тоже был пару раз. Но он безобидный.

– А как насчет одного типа – повыше меня, худой, с длинными темными волосами? И вид такой… запущенный.

О’Доннел покачал головой:

– Такого не припомню.

Я поблагодарил его за уделенное время. Он проследил, как закрываю дверь, и дождался, пока я сяду в машину и отъеду с участка. После этого он какое-то время бдительно ехал за мной.

***

«Крайняя мера» была пивнухой, куда народ по доброй воле чурался не только заходить, но даже заглядывать. На светящейся вывеске из-за ее чумазости едва виднелся зеленый трилистник, а окна напоминали скошенные оранжево-синие амбразуры. Это было место, куда мужчины ходили напиваться и распалять себя на драку с другими мужчинами, а женщины напиваться и распалять себя на драку тоже с мужчинами. В двери на уровне головы был небольшой квадрат стекла, зарешеченный, как вход в тюрягу, – очевидно, для того, чтобы сидельцы бара могли из-за запертой двери смотреть, кто там снаружи. Причина такой предосторожности была не вполне понятна: никто извне не мог быть опасен так, как те, что уже сидели внутри.

Шел всего четвертый час пополудни, но добрая половина мест в баре была уже занята. Клиенты были в основном мужчины возрастом от плюс-минус сорока до плюс-минус шестидесяти, сидящие поодиночке или парами. Разговоров, можно сказать, не велось. На дальнем конце бара к стене был привинчен телевизор – двумя стальными прутами, частично закрывающими края экрана. Работал новостной канал, но звук был пригашен. Большинство людей в «Крайней мере» выглядело так, будто они уже услышали весь запас дурных новостей, рассчитанный на всю их жизнь.

Над кассой, словно дезертиры перед расстрельной командой, уныло жались бутылки местного пива, с тыла примкнутые пыльной бутылкой водки, неуместной, как любимец женщин на гей-параде. Отдельной шеренгой красовался ассортимент виски и бренди, куда неведомо как затесалась бутылка ямайского ликера «Тиа Мария», которую, судя по всему, не трогали со времен холодной войны.

Я занял место на краю стойки ближе к двери, в двух сидушках от бугая в клетчатой рубахе, который занимался тем, что пощелкивал ногтем своего большого пальца по среднему. При этом ноготь среднего каждый раз привставал над кожей, чудом держась. Интересно, больно или нет? В какой-нибудь другой жизни я бы, пожалуй, соблазнился задать этот вопрос, но жизнь нас учит, что человек, вот так запросто причиняющий боль самому себе, иногда для приятного разнообразия может начать причинять ее другим. Наверное, ноготь скоро все же отлетит, и тогда ничто не помешает ему приняться за другой палец. Но это будет уже не то. Нет ничего, что может сравниться с потерей первого ногтя.

За стойкой ко мне сместился бармен:

– Чего желаем?

– У вас есть кофе?

– Кофе есть, только вы его вряд ли пить станете.

Он указал на чайник с чем-то, исходящим на горячей плите чадливым дымком. Впечатление такое, что в какой-то момент содержимое чайника уже как следует прогорело в прошлом и вот теперь для сугреву подумывало возгореться снова.

– Тогда просто апельсиновый сок.

Бармен налил сок в чистый стакан и поставил передо мной.

– Я ищу Денни Магуайера, – сказал я. – Его здесь нет?

– Есть, – ответил бармен. – Перед вами.

Я с трудом скрыл удивление. Мне думалось, что Денни Магуайеру сейчас где-то за тридцать, но этот парень за стойкой смотрелся лет на двадцать старше. В каком-то смысле он был антиподом шерифа Грасса. Если шеф полиции, как Дориан Грей, свой плохой портрет прятал на чердаке, то внешность Дени Магуайера намекала на то, как он мог бы выглядеть.

– Меня звать Чарли Паркер, – представился я третий раз на дню. – Частный детектив. Хотите, покажу удостоверение?

Спросил я потому, что в местах вроде «Крайней меры» предъявление чего-либо, способного вызвать подозрение, что ты коп, чревато неудобными вопросами вам обоим.

– Да зачем. Я вам верю, – сказал он. – Кто станет о таких вещах врать?

– А может, я хотел снискать почет и уважение незнакомой публики?

– Для этого одной лишь карточки и понтов маловато будет.

– Тогда мне, может, надо было медведя подстрелить?

– Или так. Вы можете сказать, чем я могу вызывать интерес у частного детектива?

Я увидел, что Ноготь нашел что-то, отвлекающее его внимание, и предложил Магуайеру, что, может, лучше поговорить где-нибудь вне пределов барной стойки. Он согласился и окликнул женщину – по всей видимости, официантку, – которая за столиком возле туалета читала журнал.

– У меня еще пять минут! – возмущенно крикнула она.

– Выставишь мне счет, – сказал ей Магуайер.

Женщина презрительно тряхнула головой, загасила недокуренную сигарету и, покачивая бедрами, с показной ленцой потянулась к стойке.

– Я вижу, вы мотивируете сотрудников, – заметил я.

– Мотивирую? Это единственное, чем ее можно заставить шевелиться.

Он прихватил из кулера банку «швепса» и, выходя из-за стойки, хлопнул напарницу по заду.

– Я тебе и за это и за все прочее выставлю, – кольнула она.

– Ага, – бросил на ходу Магуайер, – сдача с доллара есть?

– Козлина.

Магуайер уселся напротив меня, закурил, и первый пепел стряхнул рядом с еще тлеющим окурком официантки.

– Ну так что?

– Меня нанял человек по имени Фрэнк Мэтисон, – сказал я.

Реакция Магуайера была нулевая.

– Вы знаете, кто такой Фрэнк Мэтисон? – переспросил я.

– Знаю. И что с того?

– Он всерьез обеспокоен, что кто-то, знающий историю дома Грэйди, может вдохновиться тем, что происходило там в прошлом. Он опасается, что этот «кто-то», возможно, заприметил себе в качестве жертвы ребенка.

– Повторяю: что мне с того?

– То, что там происходило, я не застал. Кое-что я знаю из газет, кое-что от Мэтисона, чуть меньше от шефа полиции Двумильного Озера. Я надеялся, что и вы мне что-нибудь расскажете.

– В смысле, потому что я там тоже был?

– Да. Потому что вы там были. Были там, когда не стало Джона Грэйди.

Магуайер ответил не сразу. Он смотрел на свою напарницу за стойкой – как она нехотя пересмеивается с парочкой завсегдатаев, которые, обзаведшись какой ни на есть женской компанией, заметно оживились. Казалось, Магуайер вбирает в себя мрачные прокуренные стены, выцветшие плакаты на них, дыру, пробитую кем-то в туалетной двери.

– Вот я владею этим заведением, – вымолвил он наконец. – Купил его три года назад у Грубера. Был тут такой немецкий еврей. Я все не мог понять, зачем у него на вывеске трилистник. А когда спросил, он сказал мне, что деньги, вложенные в бар, напоминающий ирландский, никогда не оказываются потраченными впустую. Не важно, что происходит, главное, чтобы народ сюда зашел. Те, кто в такие места приходит, им по барабану декор. Им нужно пить, догоняться, затем принимать на дорожку и ковылять себе домой, только чтобы быть от начала до конца наедине с самими собой. Чтобы никто не совался, не лез в душу. Поэтому, когда Грубер сказал, что думает со всем этим заканчивать, я купил это место, потому что оно соответствовало моему складу. Мне нравится быть наедине с собой, чтобы никто не совался, не лез в душу. А вот те, кто расспрашивает меня о моем прошлом и настоящем, мне, наоборот, не нравятся. С чего вы взяли, что для вас я сделаю исключение?

Теперь был уже мой черед сделать паузу, прежде чем отвечать. Шла игра, и Магуайер это, вероятно, чувствовал. Пришел я сюда отчасти для того, чтобы выяснить, что он может мне рассказать о доме Грэйди – ведь для того, чтобы понимать настоящее, необходимо понять прошлое. Он был единственным ребенком, который попал в дом Грэйди и уцелел, хотя мне не хочется даже думать, какие шрамы от тех переживаний на нем остались. Люди, перенесшие над собой в прошлом насилие или пострадавшие так, как пострадал он, не обязательно сами становятся насильниками. Такое тоже случается, и это нужно учитывать.

– Я пришел, чтобы заглянуть вам в глаза, – сказал я.

Магуайер невозмутимо встретил мой взгляд.

– Правда? И что же вы в них видите?

– Я знаю то, чего я не вижу. Начать с того, я не вижу человека, которого боль превратила в то, что ее вызывает.

– Вы думали, я мог стоять за тем, что беспокоит Фрэнка Мэтисона. Так? – спросил он тихо, без вины или гнева.

– Мне надо было это уяснить.

Сделав долгую затяжку, он выпустил дым через ноздри. Вместе с дымом из него, казалось, ушла и какая-то часть подозрительности.

– Что заставило его нанять частного детектива?

Я подал ему одну из копий фотоснимка, где неизвестная девочка застыла в ожидании пущенного ей навстречу мяча и шанса по нему ударить. Магуайер взял фото и какое-то время его рассматривал.

– Вы ее узнаете? – спросил я.

– Нет. Откуда вообще это?

– Мэтисон нашел это фото в почтовом ящике дома Грэйди. Он не знает, кто и зачем его там оставил. Думает, что это некая дань Джону Грэйди.

Магуайер надолго смолк. Было ясно, что по окончании этой паузы он или встанет и велит мне уходить, или откроется. Решение за ним, и если мне заговорить до того, как он его примет, то все пойдет насмарку.

– Подношение, – произнес наконец Магуайер.

– Может быть.

– Он это словцо использовал как раз тогда, когда я торчал у него. Так он называл девочку Мэтисона. Говорил, что она для него «подношение».

– Подношение чему?

– Не знаю. Может, не ему, а тому, кто, по его мнению, двигал им в его деяниях. Все то время, что я у него был, он говорил без умолку, но ко мне относилось лишь немногое. Я того особо и не помню: так боялся, что даже слух цепенел. Я, кажется, отключился, а когда пришел в себя, он уже валялся дохлый. А дальше все как в тумане. В школе я учился как попало, и меня направили к психиатру. Он внушал, что мне надо восстать на то, что со мной произошло в доме Грэйди, но я как-то пустил это на самотек. Спрятал. Запер, так сказать, в себе.

Не мне комментировать, как ему поступать с памятью о том, что ему пришлось вынести, однако в голове у меня смутно мелькнул образ запертой подвальной двери, а в глубине того подвала мальчонка, которого безудержно, раз за разом, истязает Джон Грэйди. И как ни разрисовывай свой фасад перед внешним миром, реальность происшедшего все равно сокрыта у Денни Магуайера в голове.

С края пепельницы он снял придремавшую сигарету, затянулся и продолжил.

– В основном, – сказал он, – Грэйди разговаривал с кем-то или чем-то, чего я не видел.

– А что еще вам запомнилось?

– Зеркала. Они там были на каждой стене. И он в них отражался. Как будто вся комната была заполнена Джонами Грэйди. Помню это, а еще останки других детей. Они были рассажены у дальней стены. Не хочу вспоминать, как они выглядели. С ними он тоже, кстати, заговаривал.

– О Луизе Мэтисон вам что-нибудь вспоминается?

Он медленно покачал головой.

– Кажется, я слышал выстрел, который оборвал ей жизнь. Но я тогда был уже наполовину в бесчувствии.

– Как вы думаете, почему он оставил в живых вас?

Магуайер сделал вид, что обдумывает, хотя этот вопрос, похоже, донимал его всю жизнь, с того самого момента, как Грасс вынул его из той преисподней.

– Я был единственным мальчиком, который к нему попал, – сказал он. – Грэйди со мной урывками о чем-то разговаривал, рассказывал о себе, о доме, который хотел создать. Девчонок он, говорит, ненавидел, но я, мол, для него другой. Потом бы он меня все равно, наверное, убил или уморил. А может, он действительно что-то во мне углядел. Дай-то бог, если он ошибался, но уж так, видно, думал.

Сигарета дотлела почти до фильтра. Столбик пепла опрокинулся, как разрушенное здание, и сероватой пылью рассыпался по столешнице.

– А еще какие-нибудь его разговоры вы помните? – спросил я.

Магуайер, затяжелев взглядом, загасил окурок и поднялся.

– Я уже сказал, деталей я не помню, – сказал он. – Но помню, что к тем, другим детям он напрямую не обращался.

Горло ему как будто перехватило.

– Разговаривал он с их отражениями в зеркалах. Говорил так, будто они находятся внутри зеркал. И если б полицейские не нагрянули, он и со мной перешел бы к такому общению. Усадил бы меня с теми детишками в рядок.

И в мрачноватом сумраке своего убогого бара Денни Магуайер заплакал.

***

Тихой безлюдной улицей я возвратился к парковке, что находилась позади бара. Ничего особо нового я для себя, признаться, не открыл. Подтвердилось лишь то, что Джон Грэйди в самом деле был мразью, осквернявшей своим касанием всех, с кем только вступал в контакт.

Свернув за угол «Крайней меры», я неожиданно увидел, что там о капот моего «Мустанга» оперся какой-то субъект. Правой рукой он держал сигаретку, а костяшками левой аккуратно постукивал по корпусу машины. Кто это, я понял еще издали, – по продолговатому черепу, надбровным буграм и прилизанным сальным патлам, охвостьями торчащим на лысеющем затылке.

– Чем могу? – спросил я на подходе.

Коллектор вполоборота молча посмотрел. Под желтоватым светом единственного на всей площадке фонаря вид у него был откровенно недужный. Одет он был в то же тряпье, в каком явился на разговор с Мэтисоном. Один ботинок, как говорится, просил каши.

– А ведь и вправду можете, – скрипуче заметил он. – А я, глядишь, тоже в ответ чем-нибудь вам подмогну.

– Могу в виде одолжения дать тебе адрес нормального портного, – сказал я. – А он скажет, где можно починить твой башмак. После этого можешь топать куда захочешь.

Коллектор поглядел вниз, на свою драную подошву, видя ее как будто впервые.

– Ух ты, – изумился он. – Гляньте-ка.

В темный воздух он пустил струю дыма. Струя вышла длинной, как будто вырабатывалась где-то в недрах его легких.

– От машины моей не отойдешь?

Коллектор секунду раздумывал. Я уже подумывал, что придется мне отъезжать вместе с ним, распластанным по капоту, когда он, бросив окурок, притоптал его целой подошвой и отодвинулся от машины на пару шагов.

– Прошу извинить, – искательно сказал он, – вы ведь работаете на мистера Мэтисона?

– Мне кажется, между нами недопонимание, – ответил я. – Я не предлагал информацию взамен на то, что ты слезешь с моего капота.

Я стоял возле своего «Мустанга», но ключи не доставал. Открывая дверцу, я рисковал на секунду отвести от него глаза, а делать мне этого не хотелось. Мэтисон прав: внешность Коллектора, с его тряпьем и грязными патлами, не более чем обманный трюк. Движения его медлительны и как бы разболтанны, но это тоже ширма. Чувствовалось, что, когда надо, он может двигаться молниеносно, а под старым пальто и мешковатыми штанами кроются крепкие кости и поджарые, пружинистые мышцы.

– Я подозреваю, мистер Мэтисон вам обо мне порассказал, – невзирая на мою фамильярность, учтиво сказал он.

Я не ответил. Раскрывать ему что-либо я не собирался.

– А ведь я знаю о той фотографии, – сказал вдруг он.

Все в секунду изменилось.

– Какой фотографии?

– Да той, с девочкой.

– Ты знаешь, кто она?

Он покачал головой.

– Знаешь, кто сделал тот снимок?

Снова покачивание головы.

– Тогда пользы от тебя мне нет. Иди ищи место потемней, где приткнуться.

Я сделал вид, что нашариваю в кармане ключи.

– Ей грозит опасность, – сказал Коллектор. – Но если вы дадите мне то, чего я хочу, уровень опасности несколько снизится.

Мне подумалось: а не он ли сделал снимок? Сделал и сунул в почтовый ящик, чтобы получить оплату по какому-то там долгу, который ему якобы причитается.

В смекалке Коллектору было не отказать. Он молча выжидал, когда я сделаю этот вывод.

– Только опасность исходит не от меня, – сказал он. – Детишками я не интересуюсь. Мне просто нужно, чтобы был оплачен долг.

Я приблизился к нему на пару шагов. Это его, похоже, не устрашило.

– Что это за долг?

– Вопрос очень личный.

– Ты на кого-то работаешь?

– Все мы на кого-то да работаем, мистер Паркер. Ограничимся тем, что Джон Грэйди незадолго до своей смерти пытался выручить определенные средства. Отчасти ему это удалось. И сейчас, чтобы эту задолженность погасить, достаточно одного символического жеста. Но ваш клиент, увы, упрямится и на этот жест не идет.

– Долг этот не его. Обязательств перед тобой у него нет, а если б и были, я не вижу, как оплата может снизить тот самый «риск» девочки на фотографии.

Коллектор закурил еще одну сигарету. В огоньке спички глаза его огнисто взблеснули.

– Этот мир, мистер Паркер, стар и жесток. Джон Грэйди человеком был гнусным, и дом его тоже исполнен гнусности. Подобные места содержат в себе осадок, который оскверняет окружающих. Если вы мне поможете, то часть этой скверны удастся снять.

– Чего ты хочешь?

– Зеркало из дома Грэйди. В нем много зеркал. От одного не убудет.

– Почему б тебе не взять его самому?

– Вход в дом закрыт.

– Не настолько, чтобы в него совсем уж нельзя было проникнуть. Особенно если чего-то очень уж хочется.

– Я не вор, – сказал Коллектор.

Более того. Впервые за все время его взгляд передо мной дрогнул. Нет, страха перед домом он не держал. Скорее настороженность. По какой-то причине войти в дом самостоятельно он не мог.

– Думаю, тебе надо поговорить с юристами или с банком, – сказал я. – С кем-нибудь, с кем угодно, только не со мной. Ни сейчас, ни когда-либо. Тебе я помочь не могу.

С этими словами я открыл дверцу машины. Он оставался одиноко стоять посреди парковки, не сводя с меня глаз.

Я захлопнул дверцу и вставил ключ в зажигание. Когда я поднял глаза, Коллектора там уже не было. Во всяком случае, так мне показалось, пока в боковое окно не послышался тихий стук. За стеклом был он; так близко, что отчетливо виднелись морщины и жилки сосудов под бледной кожей. Она была такой тонкой, что казалось, лишь тончайшая пленка удерживает красноватое биение внутри.

– А ведь я приду, – сообщил он. – Приду за долгом. Помните это.

Я дал по газам, и машина рванула с места так, что Коллектора откинуло на соседнюю тумбовидную «Тойоту». В заднем зеркале машины он смотрелся раной, гноящейся в теле ночи. Скоро я повернул за угол, и он скрылся из виду.

***

По дороге домой, в Скарборо, луна на небе скрылась. Ее скудный свет скрыли нагромождения туч. Скоро на болотах начнутся паводки, а с ними и новый раунд кому кормежки, кому погибели. Интересно, как этот цикл скажется на мне и является ли вода, из которой я в изрядной своей части состою, своего рода целью коловращений мертвого камня на околоземной орбите. Быть может, это как-то воздействует на мое поведение, делая его странным и в каком-то смысле непредсказуемым. Затем мне подумалось о Рэйчел и что она скажет, если я поделюсь этими мыслями с ней, – наверное, она скажет, что поведение у меня и без того странное и непредсказуемое, так что разницы в привязке к лунному циклу никто и не заметит.

Скоро должен был появиться наш первый ребенок, и всякий раз, когда у меня звонил сотовый, я невольно ждал, что голос Рэйчел в трубке сообщит мне о том, что роды начались. Баловать Рэйчел я давно перестал, и не только из-за того, что она яростно отстаивала свою самостоятельность, но еще и усматривала в моих действиях попытку перестраховки, не дай бог, лишиться еще одного ребенка. Всего несколько лет назад я потерял свою дочь и жену. Теперь я не знал, смогу ли вообще пережить подобную утрату повторно. И иногда это выливалось в чрезмерную опеку родных и близких мне людей.

У подъездной дороги к дому я остановил машину. Мне подумалось о Мэтисоне и его жене – как они там сейчас поживают? Остается ли с потерей ребенка отец отцом, а мать матерью? Потерявшая мужа жена становится вдовой, а потерявший жену муж вдовцом, но нет наименования тому, что происходит, когда из жизни выкорчевывается единственный ребенок. А впрочем, не важно: у себя в уме я по-прежнему остаюсь отцом, а она по-прежнему моим ребенком, и вне зависимости от мира, в котором она теперь обретается, так будет всегда. Я не мог ее забыть и знал, что она не забыла меня.

Ведь она по-прежнему ко мне являлась. В растворившемся времени, бледными предрассветными часами, в те моменты между сном и явью, когда мир вокруг меня еще лишь формируется заново, она пребывает там. Иногда с нею и ее мать, окутанная тенями, молчаливым напоминанием о моем долге перед ними и им подобными. Одно время я возмечтал, что я теперь свободен и больше не испытываю этих видений. Теперь я знаю, что мне такая участь не уготована и что мир во мне наступит лишь тогда, когда я закрою глаза и окажусь наконец вместе с ними в темноте.

***

Рэйчел лежала на диване с книгой, одну руку держа на животе; длинные рыжие волосы спадали наискось по плечу. Я поцеловал ее в лоб, затем в губы. Она поместила мою ладонь рядом со своей, чтобы я мог чувствовать ребенка.

– Как ты думаешь, он скоро выйдет? – спросил я. – А то введем пеню за просрочку.

– Привыкай, – сказала Рэйчел. – Этим же вопросом ты будешь его доставать, когда он начнет ходить в колледж. Тебе-то что: это ведь я таскаю в себе пассажира по всем маршрутам. Пора бы и тебе подставиться под это бремя, хоть частично.

Я пошел на кухню и достал из холодильника баночку содовой.

– Ого. А мороженое, которое я волоку в дом? Оно ведь не своим ходом сюда приплывает.

– Уже слышали.

С кухонного порога я помахал ей пачкой апельсинового щербета.

– Ням-ням хочешь? Одну ложечку, за маму, за папу.

Она пульнула в меня подушкой.

– Ума не приложу: и как я допустила, чтобы ты тогда в меня брызнул. Наверное, минута слабости. Кстати, не дольше.

– Но-но, – вскинулся я. – Ты не учла время на петтинг.

Я сел рядом с Рэйчел, а она приткнулась ко мне как могла. На пару мы с ней распили газировку, несмотря на ее колкости о том, что у меня, дескать, пресс что-то не такой, как был.

– Как твои дела? – поинтересовалась она.

Я рассказал, как у меня прошел день: о копах, о доме Грэйди, о моем разговоре с Магуайером. Факты в сумме мало что давали. Рэйчел какое-то время просматривала присланные Мэтисоном файлы. Роды были близки, так что от своей учебной и профессиональной работы она на время отказалась, а дело Грэйди давало ей возможность подразмять бездействующие мышцы психолога.

– Зеркала, – сказала она. – Разговоры с невидимым собеседником. Демонстрация жертв, но без какого-либо диалога. Нет и насилия над детьми – ни сексуального, ни физического, – кроме самого отъема жизни. Но и здесь он проявлял разборчивость, стараясь сводить боль до минимума: один удар по голове, от которого теряется сознание, а затем удушение.

– Или взять дом, – сказал я. – Планов у него была уйма, но ничего из намеченного, как я понял, он не осуществил. Единственно поклеил обои, а на стены понавесил тьму зеркал.

– Что же он, по-твоему, в них видел? – спросила Рэйчел.

– Себя. Что еще можно видеть в зеркале?

Она пожала плечами:

– Ты-то сам, когда смотришь в зеркало, видишь себя?

Я ощутил то, что у меня нередко бывает с Рэйчел; что она каким-то образом опережает меня на три прыжка, пока я стою разглядываю тень от проплывающего облака.

– Я… – я примолк, взвешивая вопрос должным образом. – А знаешь, – сказал я наконец, – я вижу версию себя.

– Твое отражение проецируется из представления о себе. Отталкивается от воображения. Ты фактически создаешь часть того, что видишь. Мы не такие, какие мы есть. Мы такие, какими себя представляем. Так что там видел Грэйди, когда смотрел в зеркало?

Я снова увидел тот дом. Его неоконченные стены, грязные раковины, истлевающие ковры. Дешевую сборную мебель, пустые спальни, щербатые половицы.

И зеркала.

– Он видел свой дом, – сказал я. – Видел его в таком обличье, которое хотел ему придать.

– Или считал, что он у него такой, только где-нибудь в другом месте.

– Например, в зазеркалье.

– И может статься, тот мир был для него реальнее, чем этот.

– Поэтому, если дом был для него реальней в другом мире, то…

– …то реальней был и он. Возможно, с ним он и разговаривал все то время, что готовился убить Денни Магуайера. Может, он разговаривал с Джоном Грэйди или тем, кого считал настоящим Джоном Грэйди.

– Ну а дети?

– Как там сказал Денни Магуайер: что он никогда не обращался к ним напрямую?

– Он говорил, что Грэйди разговаривал с их отражениями.

Рэйчел пожала плечами:

– Не знаю. Я вообще такой расклад встречаю впервые.

Она прильнула ко мне.

– Ты ведь будешь осторожен, правда?

– Он же мертв, – ответил я. – А у мертвых способность вредить ограничена.

***

В доме Грэйди что-то зашевелилось. Лежалая пыль змеисто взметалась и опадала. С пустым шорохом колыхались газеты на каминных решетках. Это северный ветер посвистывал в подгнивших рамах и щелястых половицах, отчего в безмолвных комнатах словно слышались крадущиеся шаги. Это северный ветер заставлял скрипеть полы, постукивал дверными ручками и заставлял двери протяжно стонать. Именно от северного ветра побрякивали друг о друга вешалки в запертом комоде, и немытые стаканы тускло звенели в подвесных кухонных шкафах.

Это северный ветер гнал караваны лохматых туч и шевелил голые мётлы тополей, роняя в щели заколоченных окон зыбкие тени, формы которых дымчато перемещались по старому зеркалу над камином в столовой; зеркалу, где мир отражался несколько иначе, не вполне вторя тому, что происходит в старом доме. На камине там должны были находиться фотографии, так как они присутствовали в зеркальном отражении. Между тем каминная полка в доме пустовала.

Видимо, это ветер утянул через зеркальную поверхность черно-белые образы неизвестных детей в иной мир.

Это был ветер, просто ветер.

V

Слежка – занятие не из простых. Даже самый глупый субъект, который и в магазин из боязни стукнуться башкой ходит во вратарском шлеме, рано или поздно вычислит за собой «хвост», если тот будет увиваться за ним регулярно на протяжении какого-то времени. Копам везет несколько больше. Подозреваемому труднее вычислить у себя за спиной команду из нескольких; к тому же копы могут дробить меж собой работу: одному давать перерыв на отдых, другому помогать более-менее поддерживать бдительность в процессе, потому как слежка – занятие не только трудоемкое, но еще и утомительное, в ходе которого ум начинает блуждать. Так что хороший отряд наблюдения требует хорошей комплектации – причина, по которой даже копы имеют свойство воздерживаться, когда речь заходит о слежке. Открепление от общих обязанностей двух и более копов ради того, чтобы держать под колпаком какого-нибудь перца, достойного или не достойного внимания, не всегда благотворно сказывается на моральной обстановке, сверхурочном времени и, возможно, даже преступности как таковой.

Частные детективы роскошью в виде групп наблюдения не располагают. К тому же их клиентуре не всегда по карману нанимать для работы целую артель оперативников, а потому брать кого-нибудь в плотную разработку может оказаться нелегкой работой. Дом Грэйди был делом все-таки иным. Во-первых, дом никуда из поля зрения не денется и не ломанется в леса, чтобы избежать догляда. Тем не менее смотреть за объектом безотрывно имело свои сложности, а значит, надо было найти кого-то, кто разделит с тобой это бремя. Даже для такого, казалось бы, бесхитростного занятия, как наблюдение за старым пустующим домом, требовался кто-нибудь с запасом терпения, самодисциплиной, устойчивыми нервами, хватким глазом, не из пугливых, а также из тех, кто в случае чего найдется, как быть.

В отсутствие индивидуума с таким набором качеств мне нужен был кто-то, у кого есть хотя бы запас свободного времени.

И как раз такого человека я знал.

***

– Хм. Наблюдение? – спросил в трубку Ангел.

Для меня Ангел и его бойфренд Луис максимально близки к категории настоящих друзей. Пускай они не вполне в ладах с классической «моралью», пускай темперамент у Ангела иногда требует легкого медикаментозного вмешательства, но ведь и я, коли на то пошло, не идеал нравственности. Большинство людей держится с друзьями, которых заслуживает; я же на своем веку повидал такое число персонажей, что мне до сих пор хватает причин благодарить судьбу, что я с ними благополучно разминулся. Ангел с Луисом по большей части живут в своей квартире на Верхнем Истсайде в неустанном борении своих начал, где природная склонность Луиса к порядку и умеренности словно волны о берег разбивается об эксцентричность его партнера, отягощенную к тому же пристрастием шариться по бутикам с попугайской одеждой. В чистом виде стихии «инь» и «ян» – хотя когда я изложил эту гипотезу Ангелу, тот сделал вид, что принял ее за рассказ о сиамских близнецах и взялся травить мне анекдоты изумительной скабрезности и такой же неполиткорректности. Когда же я поделился с Луисом, тот сказал, что отправит Ангела жить ко мне – просто из любопытства, на сколько нас с Рэйчел хватит, чтобы терпеть у себя этот самый «ян». Учитывая то, что по сравнению с Рэйчел даже Луис иной раз смотрится неряхой, я заподозрил, что период терпения окажется недолгим. На протяжении нашего разговора я слышал, как у Ангела на заднем фоне беснуется музыка. Такая, что не приведи господь.

– Это кто там у тебя душит?

– Подборка прогрессивного рока. Слушая музыку моего прошлого, я пробую завлечь музу.

Задать очевидный вопрос мне мешала робость. Но я все же осмелился:

– И что это за муза? Исправительных работ, что ли? Тебе ее назначили через суд?

Ангел проявил ко мне великодушие.

– Я думаю взяться за мемуары, – сообщил он. – Придется, правда, внести ретушь во всю эту хрень вокруг, изменить несколько имен для защиты невинности, потом еще поиграть с датами, фактами и всякое такое. Я тут прикупил книгу, называется «Как написать бестселлер», типа руководство. Там есть вполне дельные советы. Парень, что ее написал, сам автор бестселлеров, так что язык у него подвешен.

– Ты сам-то хоть слышал об этом парне?

В ответ пауза.

– Вообще-то нет. Во всяком случае, до покупки книги.

– Так что ж это за автор бестселлеров, если ты о нем даже не слышал?

– Мало ли о ком я не слышал. Это ж не значит, что они не те, за кого себя выдают. На обложке написано, что он автор бестселлеров.

– И что он такого написал?

В трубке послышался шелест страниц какой-то тонкой, явно переоцененной брошюрки.

– Написал, э-э…

– Ну?

– Да погоди ты. Я же ищу. Написал… Короче, бестселлер о том, как писать бестселлеры. Ты это хотел слышать? Теперь доволен?

Судя по звуку в трубке, книжка куда-то с размаху полетела. Ангел наверняка подберет ее снова, как только трубку повесит; впрочем, вряд ли он в своих мемуарах уйдет дальше предисловия. Во всяком случае, хочется на это надеяться.

– А наблюдение, говоришь, за домом?

– Ну да.

– Пустым?

– Ну.

– А чем этот дом занимался: вуайеризмом по отношению к соседям?

– Я подозреваю, крал у них с веревок нижнее белье.

– О-о. Был у меня такой знакомый. Реально крал белье, затем стирал его, гладил и рассылал обратно по домам с записочкой хозяевам, какую именно работу проделал. Судье он потом сказал, что тревожился насчет гигиены. И тот посоветовал начальнику тюрьмы определить его в прачечную. Так вот, у нас робы были самые чистые во всем штате. Да еще и накрахмаленные.

Ангел много лет мыкался по тюрьмам; не самые отрадные для него времена. Заговаривает он о них редко, а еще реже шутит. Так что сейчас, на данный момент, своей жизнью он был доволен, и это радовало. Особенно учитывая, что не так давно он тоже многое перенес.

– Интересная история. Ну так что, уломал я тебя?

– Приглядывать за домом, да к тому же пустым… где ж здесь перспектива?

– Если будешь хорошо справляться, мы тебя повысим до следящего за обитаемыми домами. Не обижайся, но домов ты уже немало повзламывал, теперь тебе нужен опыт в наблюдении за ними снаружи.

– Очень мило. Ты мне звонишь, домогаешься помощи, а теперь еще и оскорбляешь. Сколько у тебя еще скелетов из моего прошлого, которые ты намерен швырнуть мне в лицо?

– У тебя их там столько, что ни в каком склепе не поместятся. На такое швыряние у меня даже времени нет.

– А что ты платишь за эту работу?

– Доллар в день плюс весь арахис, который ты только способен поглотить.

– Соленый или жареный?

– Соленый.

– А вот это заманчиво. Когда приступать? И можно я прихвачу с собой дружка?

***

Затем я позвонил Клему Раддоку. Он пару лет назад ушел в отставку из полиции штата и, как порой бывает с копами, купил себе бар в месте, где температура зимой не опускается ниже двадцати градусов. К сожалению для себя, он был живым свидетельством того, что я не раз наблюдал по жизни: некоторые рождаются с тем, чтобы умереть в штате Мэн. Во флоридской Боке он так и не прижился и продал половину своей доли в баре еще одному бывшему копу из Корал-Гейблс, а сам подался обратно на север. Теперь он жил разъездами между Флоридой и Дамарискоттой, где в двухквартирном доме у него через стенку живут дочь и внуки. Автоответчик сообщил, что Клема нет дома, но надиктовал мне его сотовый телефон.

– Ты там что, на вызовах сидишь? – спросил я, когда наконец к нему прозвонился. – На кой вообще отставнику мобильник?

Клем сейчас вел машину; с заднего фона просачивался шум мотора.

– А ты что, не слышал? – спросил он. – Я ж для поддержания штанов в сутенеры подался. У меня там на свертке с двести девяносто пятой девки дежурят в трейлере. Уже подумываю о франшизе. Бабло свободное есть, чтоб вложить?

– Эх, всё уже вложено в обезьянье порно. Растущий рынок. Говорить можешь?

Клем, как выяснилось, ехал сейчас в Портленд на встречу со своим юристом. Получалось, что на ловца и зверь бежит. Я назначил ему встречу у «Рози» в Старом Порту, съесть по гамбургеру. Он обвинил меня в дешевизне. Я сказал, что платит-то он, так что я ему еще и экономлю. Это ж у него, а не у меня два дома и бар во Флориде.

***

Рэйчел сидела за кухонным столом, листая журнал и покусывая рогалик. Уолтер терпеливо бдил на полпути между корзиной и хозяйкой, явно рассчитывая попытать удачу и поживиться чем-нибудь с тарелки Рэйчел, но не желая заработать себе нагоняй. Когда я зашел, он, видимо, решил, что баланс сил сместился в его пользу, и в качестве повода приблизиться к столу понюхал мне руку.

– Ты опять прикармливал его со стола, – сказала Рэйчел, не поднимая глаз.

– А ты что, сияла на него светом совести, пока он не сознался?

– Мы подаем смешанные сигналы. Это сбивает его с толку.

– С толку его сбивает лишь то, что ты его не любишь, как я.

– Вот вывернул. А любовь своего ребенка ты так же планируешь зарабатывать, взятками и подачками?

– Продолжу в том же духе. С собакой это у меня получилось. С тобой тоже.

Нагнувшись, я поцеловал ее в губы.

– Я буквально одной ногой. К ужину вернусь, мобильник у меня включен.

Ее глаза перешли на внутренний карман моей куртки. Там различалась рукоятка пистолета, но Рэйчел на этот счет ничего не сказала.

– Будь осторожней, – попросила она и вернулась к своему журналу.

На выходе из дома я оглянулся и заметил, как она скармливает Уолтеру кусок рогалика. Тот в ответ положил голову ей на колени, а она нежно ее погладила, взгляд устремив уже не на страницы, а на болота и деревья за кухонным окном, как будто бы стекло превратилось в воду и она снова различила под ее поверхностью лицо тонущего.

***

Коллектор пребывал в поисках Рэя Сабо. Имя всплыло в ходе собственного дознания Коллектора насчет дома Грэйди, и ему не терпелось выйти с этим субъектом на разговор. Нравственных суждений о мрачноватом хобби Рэя он не составлял: на его опыте и памяти человеческие существа вытворяли и куда более неприглядные вещи, чем воровство с мест преступления памятных предметов. Коллектора интересовало в частности то, как Рэй проложил себе путь к дому, и глядишь, разжился в процессе какой-нибудь безделушкой. Если этот сувенир окажется именно тем, чем надо, то глядишь, можно будет с пользой для себя завершить труды по дому.

Однако разыскать Рэя Сабо оказалось не так-то просто, а в его доме сейчас обитал незнакомец. Обычно Коллектор практиковал к людям прямой подход, но молодой человек, который, видимо, ублажал миссис Сабо в отсутствие ее мужа, вид имел несговорчивый. Более того, вскоре обнаружилась, что этот самый ублажитель чужой жены пользовался покровительством мелкой, но деятельной криминальной группы.

Коллектор по незнанию считал, что старая машина и невзрачная внешность позволят ему оставаться незамеченным, но не тут-то было. Постепенно он пришел к выводу, что миссис Сабо со своим любовником сговорились меж собой выжить хозяина из его жилища путем угроз, а то и физического насилия. Тайком сопроводив любовника к дому, Коллектор с этой мыслью задумчиво возвращался к своей машине, но тут из-за мусорного бака вышел некто и преградил ему дорогу.

– А ну говори, чем ты тут занимаешься, – без прелюдий потребовал он.

Был он крепок, слегка мешковат, а одет в черный кожан и синие джинсы. Лицо у него отчего-то выпирало не в тех местах, как будто каждую кость ему перебили, а затем собрали, но плоховато. Звали его Крис Тирни, а репутацию он имел жесткого гангстера. У Коллектора на разъяснения времени не было. Он попробовал проскользнуть мимо, но Тирни его ухватил и дернул назад, при этом подступив на шаг ближе.

– Я задал тебе вопрос, – с нажимом сказал он.

Коллектор молчал.

– Говноед, – бросил ему гангстер. – Сейчас пойдешь со мной.

Он стал надвигаться на худосочного, неряшливого типа с желтыми ногтями, на котором пальто болталось как на вешалке. Но вместо того чтобы попятиться, доходяга-оборванец тоже двинулся на сближение. Тирни почувствовал удар в грудь, а все его тело поднялось, только кончики пальцев ног продолжали касаться земли. Он обвис на ударившей его руке, а шок от удара сменился вдруг резкой болью. Тирни попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта у него хлынула кровь, обдав губы и подбородок. Пальцы конвульсивно сжали руку Коллектора, нащупав там рукоять ножа. Еще одна попытка что-то вымолвить оказалась безуспешной; да и что он мог теперь сказать?

Коллектор кончиками пальцев коснулся губ умирающего.

– Шшшш, – сказал он нежно. – Уймись. Сейчас все кончится.

Нож впился снова, и жизнь покинула Тирни с потоками воздуха и крови.

***

С прошлого раза, как я его видел, Клем нисколько не изменился. Волосы у него поседели еще на четвертом десятке, поэтому единственно, чего у него прибыло, это морщинок вокруг глаз и рта. От недавней поездки на юг у него еще оставался загар, а сам он слегка схуднул.

– Хорошо выглядишь, – похвалил я его.

– При отсутствии других вариантов питаюсь здоровой пищей, – сказал Клем и заказал себе чизбургер с двойной картошкой, но без майонеза. – В майонезе вся погибель, – пояснил он.

Клем был одним из сослуживцев, оставшихся в друзьях у моего деда после того, как тот ушел в отставку, и это дружеское расположение постепенно перешло с деда на внука, то есть на меня. В прежние времена на Манхэттене были копы, которые при виде меня готовы были перейти на другую сторону улицы, даже если б она была заминирована. Ну а здесь были другие, более заматерелые связи, с иной полярностью.

За едой мы болтали о том о сем, а затем откинулись на стульях у окна и стали смотреть на машины и дрейфующих мимо прохожих. Никто никуда особо не спешил, а грядущее Рождество в начале декабря казалось чем-то скорее желанным, чем напряжным.

– Клем, ты помнишь Джона Грэйди? – спросил я наконец.

Я вдруг ощутил, что само это имя мне произносить крайне неприятно. Оно словно загрязняло воздух, вытекая через оконную раму и обдавая ядом предпраздничную атмосферу снаружи.

– Джон Грэйди?

Клем прихлебнул пива и задержал его во рту, будто смывая тем само воспоминание об этом мерзавце.

– У тебя есть привычка ворошить старые призраки, – заметил он с укоризной. – Эдакий нездоровый интерес к мертвым душегубам.

– Из которых некоторые оказываются не так уж мертвы.

– Я о твоем бесспорном даре их пробуждать. Однако Джон Грэйди не из них. Он не вернется. Его смерть я видел своими глазами.

– Ты что, там был?

Я знал, что Клем имел отношение к тому расследованию, но никак не думал, что он лицезрел последние секунды Грэйди на этом свете.

– С похищением малышки Мэтисон у нас впервые за долгие месяцы появилась более-менее надежная зацепка. С его стороны вот так запросто схватить ее было непоправимой глупостью. Значит, он уже действительно тронулся на своих аппетитах и не мог их больше сдерживать. Мы вышли на его дом, но для малышки было уже поздно.

Он сделал глоток и поглядел мимо меня туда, где в оконном стекле виднелось его отражение.

– Ээх. Из всех своих дел за четверть века я помню от силы несколько, из-за которых хочется вот так взять и садануть кулаком о стенку. И это как раз одно из них. Слишком уж много «ах если бы». Ах если бы мы проворней установили связь похищений с машиной Грэйди. Ах если бы мы побыстрей сподобились выломать ту дверь. Если бы, если бы…

Но мы все же ворвались и застали там Грэйди со стволом, приставленным к башке. Казалось почти смешным, если б не было таким ужасным. Вот они все мы, с уставленными в него табельными «кольтами» – огонь на поражение, – и он со своей приставленной к голове пушчонкой, готовый сделать эту работу за нас. Другой-то исход все равно, думаю, не предвиделся.

Помню, как он, перед тем как пальнуть, сказал: «Это не дом. Это кров». Я до сих пор не понимаю, что он имел в виду. Место меньше всего было похоже на домашний очаг. Мебель не собрана, стены покрашены наполовину, дешевые обои приляпаны кое-как и уже начинают отходить. Пылища, грязища. А еще всюду зеркала. И вот эти самые зеркала, они и вышибали из колеи. Впечатление было такое, будто всюду движение: отражения и наши, и наших отражений. Я за всю свою жизнь не ощущал себя таким взвинченным.

Как раз когда Грэйди нажимал на курок, я стоял к нему ближе всех. Помню его лицо, его глаза. Понятно – то, что он творил, не умещается в голове и жуть неимоверная, но он очень терзался. Я видел это по нему. Вся кожа у Грэйди была красной от какой-то сыпи, губы искусаны до шрамов, веки вспухшие, отечные. Его что-то преследовало, он был изможден болью. Я стоял к нему ближе всех. Клянусь, в его глазах я видел свое отражения и знал, как он сейчас поступит, но пытался это предотвратить – не из жалости к нему, а от мысли, что если он умрет именно сейчас, то каким-то образом он заберет с собою часть меня, потому что я пойман, ухвачен его взглядом. Кажется бессмыслицей, правда? Я был в тот момент так взвинчен, так ошеломлен всеми теми зеркалами, что меня словно шибануло страхом. Как-то в обход сознания – рраз, и он во мне.

Грэйди между тем покосился направо, и при виде своего отражение как будто изменился; можно сказать, обмяк лицом. А затем даванул курок, и зеркало брызнуло осколками и кровью. Для него все кончилось. С ним в подвале мы нашли детские тела, а еще мальчонку Магуайера, который то приходил в себя, то уходил. Единственное, что утешительного можно сказать про детишек, это то, что, по словам медэкспертов, умирали они без особых мучений. Господи боже мой, но ведь речь идет о детях! До чего же мы дошли, коли тешим себя мыслью, что их страдания обрывались быстро!

Сокрушенно вздохнув, он поднял свою бутылочку пива – дескать, несите еще одну. Что до меня, то я сидел на кофе. Спиртное я теперь почти не употребляю. Вкус как-то отшибло.

– Невероятно, просто невероятно, что все это так произошло, – сказал Клем. – Странные вещи храним мы внутри себя. Сами о том почти не ведая.

Я подумал о Денни Магуайере; о том как его, завернутого в чужое пальто, вынес из подвала на руках полицейский. Вероятно, в ночь после нашего с ним разговора он плохо спал. Хотя, скорей всего, нелады со сном у него с того самого дня, как его похитил и увез к себе в дом Джон Грэйди. И теперь Денни тоже держит все это в себе, став до срока стариком.

Клему поднесли пиво, но он к нему не притронулся.

– Я все это тебе рассказал, а ведь сам даже не знаю, зачем ты спросил.

Я ввел его в курс дела насчет Мэтисона, рассказал и о фотографии девочки.

– Дети, – произнес Клем тихо. – У тебя всегда что-то связано с детьми.

Я не ответил. Не захотел.

– Есть копы, на которых что-нибудь словно клином сходится, – пояснил он. – Именно к ним стекаются дела какой-нибудь определенной направленности. Они их сами даже и не ищут; просто те на них сваливаются, и всё. Кому-то дела о домашнем насилии, кому-то по кражам, кому-то об изнасилованиях. И у этих копов развивается свой на них взгляд, отличный от остальных; получается, они как будто сами на себя их навлекают. У тебя, например, это дети. Думаю, нелегко тебе после всего того, что случилось.

– Бывает по-всякому, – уклончиво ответил я.

– Ты вот в Бога веришь?

– Не знаю. Если он и существует, то я не понимаю, чем он занимается.

– Ну а если его не существует, то нам крышка. Я вот гляжу вокруг, размышляю о таких, как Грэйди, об их деяниях, и иной раз задумываюсь: есть ли кто-нибудь по ту сторону, кому реально есть до этого дело. И тогда туман на пару секунд словно рассеивается, и я вижу подобие схемы. Точнее, даже не схемы, а ее как бы возможности.

– Ты видишь руку Бога?

Клем рассмеялся и постучал себе по скуле узловатым пальцем.

– Взгляд копа: видеть отпечатки пальцев. Передо мной проступают узоры на стекле. С возрастом начинаешь над такими вещами задумываться. Если Бог есть, то в скором будущем тебе не избежать с ним серьезного разговора. И тогда начинаешь думать, а что ты такое можешь сказать, фраза в основном обрисовывается одна: «Прости, Господи». Во многих, многих случаях.

Клем, казалось, вспомнил, зачем он здесь.

– Что-то я отвлекся. Так ты говоришь, за это дело взялся Грасс?

– Он настроен скептически. Говорит, что нужно действовать осторожно, чтобы не взбаламутить попусту какую-нибудь семью или посеять панику среди родителей.

– Грасс у нас прямая стрела. Когда все это стряслось – я имею в виду Грэйди, – он был еще молодым человеком, но как и я, присутствовал при тех событиях. Не думаю, что та сцена его когда-нибудь оставит. Из того, что я слышал, свою опеку над тем местом Грасс держит близко к сердцу. Напоминать людям о том, что там произошло, он избегает, и я с ним в этом солидарен. А то, знаешь, не ровен час туда проложат свою тропу «туристы смерти», или кому-нибудь взбредет в голову то место спалить. Я, честно говоря, не так уж против. Не понимаю, зачем Мэтисон вообще захотел оставить эту берлогу себе. В общем, как я уже сказал, дом Грэйди теперь квадрат Грасса. Он взял на себя бремя его охранять.

Неизвестно, справедливо ли говорит Клем. Грасс, Денни Магуайер, да и сам Клем, все они словно занозу в душе носили память о том, что случилось в доме Грэйди. Быть может, если ее вымарать, то наметилось бы некоторое облегчение и им, и тем жизням, которые осквернил своим касанием Джон Грэйди. Даже Мэтисон начал уже понемногу переосмысливать свое желание сохранить тот дом как памятник, особенно когда выяснилось, что алчные щупальца из его подвала потянулись к жизни неизвестной девочки.

– Больше ты мне ничего не можешь рассказать? – спросил я.

– Да особо рассказывать и нечего, – пожал плечами Клем. – Видишь ли, Грэйди был своего рода «чистой доской». Я даже не уверен, что это было его настоящее имя. Отпечатков его в досье не значилось, а тело после смерти осталось невостребованным. Даже хоронить и ставить над его ямой дешевый крест пришлось за средства штата.

Бутылочку с пивом он отодвинул.

– Не знаю, зачем я вообще это заказал. Стоит мне за обедом выпить больше одной такой штукенции, и я весь остаток дня клюю носом. Мне уже сложно изыскать детали, которые могли бы оказаться для тебя полезными. Могу, пожалуй, только добавить, что у него из дома мы забрали кое-какой материал – в основном книги – несколько странного толка.

– Странного в каком смысле?

– Такая, как бы это сказать, потусторонняя бредятина. Всякое там колдовство, демоны, изображения пятиконечных звезд.

– Пентаграммы?

– Наверное. Тебе видней. И кстати, не такая уж низкопробщина. Некоторые книжки, помнится, были довольно редкие. Старинные. Я слышал, от их продажи удалось выручить кое-какие средства для вдов и сирот.

– Те книги что, продали с торгов?

– Да не то чтобы с торгов. Начать с того, держать их не было смысла: Грэйди мертв, суд вершить вроде как и не над кем. Кто-то их отложил в сторону и забыл, и они пролежали в подвале все двадцать лет. А прошлой осенью там решили устроить расчистку. Я лично ходил смотреть: может, имеет смысл что-нибудь там оставить как сувенир. И вот подвернулись те книги, а кто-то решил провести их опись и оценку. Весть дошла до кого-то из букинистов штата, и буквально назавтра взглянуть на те книги пришел один тип. За весь лот он предложил тысячу долларов и через пять минут ушел вместе с покупкой.

– Тебе известно, кто был тот покупатель?

– Если хочешь, могу разузнать, прямо сейчас.

Он вытащил мобильник и набрал номер.

– Ну вот, наконец и номерок сгодился, – сказал он, слыша на том конце длинные гудки. – День добрый. Свяжите меня, пожалуйста, с детективом Брайаном Харрисоном.

С Харрисоном я знаком не был. Тот взял трубку, и какое-то время они с Клемом разговаривали, перешучиваясь и делясь информацией об общих знакомых. Наконец Клем задал вопрос о распродаже книг Грэйди. На вещающий в трубке голос он то и дело кивал с вдумчивым «ага». Затем он поблагодарил, условился пересечься на стаканчик и ушел со связи.

– Ну и что ты думаешь? – риторически спросил Клем. – Конечно не обошлось без мистики. Тот парень, что купил книги, назвался агентом от «Боу и Генриха». Представился как племянник Милтона Боу.

«Боу и Генрих» была известным букинистическим домом, расположенным в Бангоре.

– Ну-ка дай угадать, – сказал я. – В «Боу и Генрихе» о нем слыхом не слыхивали.

– Милтон Боу прибыл в полицейское управление через день, чтобы самолично взглянуть на книги. Которых, конечно, уже не было. На все это дело он здорово рассердился. И на то, что какой-то прощелыга представился его племянником и что книги увели из-под носа.

– И что же там за прощелыга?

– По виду чисто бродяга. Я слышал, некоторые коллекторы это практикуют. Больше тратятся на книги и антиквариат, чем на одежду. Этот тип был в старом пальто и ботинках, которые каши просят. Но заплатил честь по чести: десятью стодолларовыми купюрами, бумажка к бумажке. Скряга Боу на такую сумму наверняка бы пожмотился. Так что со стороны оборванца если и были нарушения, то все в рамках преступления без жертв.

Пытать Клема расспросами о покупателе смысла не было: я знал, кто это.

– Так ты уже решил, как будешь заниматься этим делом? – спросил Клем.

Я ответил что-то невнятное. Было непонятно, что и предпринять, кроме как разворошить старые воспоминания и смотреть, как пыль от них оседает на жилище Грэйди.

– Ну ладно. Если понадобится какая-нибудь помощь, давай мне знать, – сказал Клем.

Мы поднялись уходить. Я прихватил чек, хотя до этого сам кольнул Клема насчет его зажиточности.

– Да все уже оплачено, – сказал он. – Я кредитку оставил на кассе.

– Ну ты зря.

– Ну-ну. Во-первых, я рад тебя видеть. Во-вторых, я нынче вообще нечасто общаюсь с теми, кто на тридцать лет моложе меня. Мне и это в радость: я хоть не окончательно чувствую себя старым пердуном.

Снаружи стало прохладно. Парок изо рта застывал на дневном воздухе как невыполненное обещание.

– А ты сам когда-нибудь возвращался в дом Грэйди? – спросил я Клема, когда мы шли к своим машинам.

– Нет. Оно мне незачем. Даже если бы и пришлось, я б там надолго не задержался. Там в самой атмосфере что-то нездоровое. Ты там был, так что понимаешь, о чем я. Такое впечатление, что там в стенах и полах какие-то химикаты. После того как Грэйди себя укокошил, те, кто бывал в его берлоге, жаловались на тошноту; кое-кого даже рвало. У меня у самого несколько недель голова была как чугунная. Правда, это было двадцать лет назад. Вонь там, может, сейчас уже подвыдохлась, но все равно не до конца.

Его слова вызвали в памяти то, как у меня после недолгого пребывания в доме Грэйди голова тоже пошла кругом. Клем прав. Что бы ни находилось в том доме, оно сейчас там медленно разлагалось, как полураспад радиоактивных отходов.

Расстались мы на Коммерческой. Клем крепко, обеими руками сжал мне ладонь.

– Никаких «если только», – сказал он на прощание, – помни это. Не допусти, чтобы что-нибудь случилось с той девчушкой. Слишком уж много нынче пропавших детей. Ты это знаешь лучше, чем кто-либо другой. Слишком, слишком много потерянных детей…

VI

В тот день ближе к вечеру я отправился в городишко Брюэр. Рэй Сабо вместе с женой перебрались обратно в Мэн, чтобы жена была-де ближе к матери – доказательство, что Рэй человек не только неприглядный, но и глупый. Когда женщина вроде Эдны Сабо заявляет, что хочет быть ближе к матери, это вполне можно приравнять к предупреждению – дескать, пакуй вещички и присматривай себе холостяцкую квартиру, – потому что такой переезд не сулит мужчине ничего хорошего. Поговаривали, что семейная лодка Рэя Сабо безудержно несется на рифы. А может, уже и принеслась.

Рэй был щупловат и невысок, аккуратно одет и пах парфюмом, так что внешне при необходимости смотрелся вполне себе обаяшкой, однако его маниакальная одержимость сценами страдания (вкупе с рефлексом удовольствия, а также соображениями выгоды) ставили его на моральной лестнице чуть ниже навозных мух. С миссис Сабо я знакомства не водил, но из разговоров о ней слышал, что с Рэем они вполне два сапога пара.

Подъезжая к неброскому одноэтажному дому, затерянному среди скопища примерно таких же, ну разве что чуть свежее покрашенных, на подъездной дороге я увидел практичный «Ниссан» и «Файерберд» с форсированным движком. Трава на дворе была пятнистой и неухоженной, а кусты по периметру участка в этом году, похоже, никто не подстригал. Свет уже шел на убыль, когда я подошел к двери и нажал кнопку звонка. Через пару минут дверь открыла женщина в голубом халате. Ноги ее были босы, волосы взъерошены, а в руке дымился сигаретный окурок. В уголках рта виднелись следы губной помады, а подбородок и щеки были красны, как будто она их яростно чем-то натирала.

– Миссис Сабо? – спросил я.

– Ну. Что надо?

Сигарету она докурила и сейчас посматривала, обо что пригасить окурок. Решение пришло само собой: она бросила его на ступеньку у моих ног. Окурок я учтиво затоптал.

– Я ищу вашего мужа.

– А ты кто?

Я предъявил свою лицензию.

– Я Чарли Паркер, частный…

– А, я о тебе все знаю. Ты сломал Рэю нос.

– Нос я ему не ломал. Он просто влетел им в стену.

– А в нее он влетел потому, что убегал от тебя.

Отрицать этого я не стал.

– Все равно мне нужно с ним поговорить.

– А что он такого натворил? Труп выкопал?

– Да нет, просто у меня к нему есть кое-какие вопросы. Ничего противоправного он не совершил.

– А. Ну так он здесь больше не живет. Съехал пару месяцев назад.

– Вы знаете куда?

Она ухватила что-то у себя между зубами и потянула. Это оказался курчавый волосок. О его возможном происхождении я предпочел не думать.

– У него свои дела, у меня свои. Мне до его выкрутасов дела нет.

Послышался шум унитаза, и в прихожей показался мужчина, обернутый вокруг пояса полотенцем. Он был младше миссис Сабо лет на десять, то есть примерно моего возраста, только плотнее и крепче. Смерив меня взглядом, он спросил ее, все ли в порядке.

– Когда мне нужна будет помощь, я тебя крикну, – сказала как отрезала она.

Судя по тону, день, когда эта помощь ей понадобится, можно будет назвать воистину вселенским днем скорби.

– Мне бы его адрес, – повторил я свою просьбу.

– Членосос, ты меня слышишь? – обратилась она ко мне не так чтобы громко, но так, что я ощутил затхлость ее дыхания. – Рэй сказал, что ты педик, и был, наверно, прав. Больше тебя никак и не назвать. Так что давай хреначь отсюда и оставь нас в покое. Понял, нет?

– Ого, – сказал я. – Вы очень любезны.

С помощью языка и правой руки она сделала жест, на всякий случай изображая, что у нее входит в понятие пидора, после чего хлопнула дверью у меня перед носом.

***

Когда я по дорожке возвращался к машине, у меня зазвонил сотовый. Высветившийся номер был неизвестен. Оказалось, что звонит Денни Магуайер.

– Вы можете разговаривать? – спросил он.

Прислонясь к своей машине, я оглянулся на дом Эдны Сабо. На одном из передних окон там шевельнулась штора.

– Конечно, – ответил я.

– Собственно, я так, особо ни о чем. Вы спрашивали, запомнил ли я что-нибудь из того, о чем говорил Грэйди, пока я был в том подвале. Я уже говорил: пока меня не спасли, я большую часть времени был в бесчувствии. В памяти у меня стояла как бы рябь, но я помню его слова о том, что он боится.

– Боится чего?

– Он говорил, что ждет кары за то, что проделал с теми детьми, и за то, что́ в конце, наверное, сделает и со мной. Сказал, что он проклят, но без боя все равно не сдастся. Говорил, что принял меры предосторожности. Что это означает, я не знал. Может, то, что он укрепил в подвале дверь. Хотя теперь я в этом не уверен.

Штора в переднем окне колыхнулась снова, на этот раз более энергично.

– Руки у него всегда были в черной краске, – продолжал Денни, – и он все время работал по дому, лепил бумажные обои. Пока я был в подвале, он уже оклеил почти все стены, потому что, когда пришла полиция, свою работу он уже почти закончил. Были еще всякие странности. Первые дни в углу подвала лежала груда костей. Он сказал, что эти кости собачьи. Позднее он их забрал и зарыл.

– Он сам это сказал?

– Да. Руки у него были в земле, и он, должно быть, увидел, как я на них смотрю. Сказал, что у себя во дворе он закапывал те кости. Как раз тогда он впервые сказал о тех своих предосторожностях и что оставлять свой дом без боя не собирается.

Передняя дверь дома Сабо открылась, и на ступенях показался тот молодой бугай. Теперь на нем были мешковатые джинсы, толстовка с капюшоном, а на ногах жеваные кроссовки.

– Не знаю, в помощь вам все это или нет, – сказал Денни.

– Может, и да, – сказал я. – Послушай, Денни, мне сейчас пора, а за информацию спасибо. Я дам знать, как оно все будет складываться.

Я ушел со связи как раз в тот момент, когда хахаль Эдны Сабо дошел до конца дорожки.

– С кем это ты разговаривал? – спросил он голосом чуть более высоким и мягким, чем я ожидал.

– С твоей матерью, – ответил я. – Она сказала, чтоб ты шел домой и перестал трахаться с чужими женами. А еще чтоб молока по дороге захватил.

Ответ удовольствия у него не вызвал, но и наброситься он на меня не набросился, хотя руки непроизвольно сжались в кулаки. Похоже, он был сметливей, чем казался, что вызывало недоумение: чего он тогда забыл у Эдны Сабо?

– Зачем ты ищешь Рэя? – спросил он.

– У меня есть к нему вопросы. Ничего такого, что может вызвать у него беспокойство. Во всяком случае, хочу надеяться.

– Рэй сюда больше не заглядывает.

– Вы его отпугнули?

– Да нет, просто у них с Эдной все кончено. Он съехал.

– Она мне это сказала. Ты знаешь, где он?

– Эдна говорит, где-то в Бангоре. Где, я не знаю.

– Помощь небольшая, – сказал я.

– Ну а ты зачем сюда приходил, если не за помощью?

Он кивнул в сторону дома и женщины в нем.

– Она послала тебя, чтобы ты меня отвадил? – усмехнулся я.

У него хватило приличия изобразить растерянность.

– Нам просто не нужно проблем. Мне их не нужно.

Я оглядел его. Человек, который не желает проблем, обычно как раз имеет их за плечами и ждет повторного возникновения. Если каких-то дел понаделал Рэй Сабо, то я, вероятно, первый из целой цепочки людей, которые неизбежно постучатся в дверь к его жене. И среди них наверняка копы.

– Как тебя звать? – спросил я.

– Тилман, – ответил он. – Кейси Тилман.

– Не родственник Гуннара Тилмана?

– Это мой старик, – неохотно кивнул он.

– То-то я гляжу, чем-то похож.

Гуннар Тилман – дурные вести; дрянь низкого пошиба, которую, словно гниль на берег, выбрасывают иной раз места вроде Бангора. Наркота, проституция, трафик мигрантов через канадскую границу – все это, по слухам, его делишки. Теперь понятно, отчего сынок не хочет, чтобы делами его папаши интересовались копы.

– Меж собой часто видитесь? – спросил я.

– Для меня чем реже, тем лучше.

Ой сомнительно. Насколько я слышал о Гуннаре Тилмане, это он решает, насколько ему плотно вдаваться в людские жизни. И маловероятно, чтобы он так уж запросто принял отказ от общения со стороны родного сына.

Я протянул Кейси Тилману визитку.

– Если что-нибудь услышишь насчет Рэя, дай мне знать. Я тебе не вру: никакие неприятности Рэю, насколько мне известно, не грозят. Но мне нужно с ним поговорить. Если ты не будешь со мной кривить, то и я ничего не скажу про тебя копам. Если только обстоятельства не изменятся и избежать этого не удастся.

Тилман сунул визитку в карман джинсов.

– Хорошая тачка, – сказал он, подбородком указывая на мой «Мустанг». – У меня в Ороно мастерская. Если надо что-нибудь подмастырить, звони. Я в каталоге значусь под своим именем.

На этом он повернулся и пошел обратно к дому. У двери его встретила Эдна Сабо. Может, нам для поддержания имиджа надо было устроить драчку? Вместо этого я напустил на себя потерянный вид. Судя по всему, исходом Эдна осталась довольна, но на всякий случай, прежде чем закрыть дверь, еще раз состроила похабный жест: что, мол, выкусил?

***

Новый адрес Рэя Сабо я узнал от детектива Джеффа Вайса из полиции Бангора. У Рэя была привычка оставлять свои визитки в расчете, что, если всплывает что-нибудь жареное, с ним кто-нибудь свяжется на предмет покупки. Случалось такое редко: большинство копов в Мэне испытывало к Рэю гадливость, хотя надо отдать должное его неиссякающему оптимизму. После расставания с женой он снимал квартирку на нижнем этаже дома возле Бангорского городского гольф-клуба. Дом был типа общежития, где по коридорам рассекает на великах детвора, а в воздухе неистребимо витает запах горелого жира. Мой звонок в дверь остался без ответа, и тогда я, обогнув здание, заглянул к Рэю в окно. Внутри я разглядел телевизор, стопу криминалистических журналов на столике и кучу картонных коробок с папками. Верхние коробки были опрокинуты, а их содержимое рассыпалось по полу. На Рэя Сабо это не походило. Человек он был скрупулезный. Это мне помнилось по нашей личной встрече, когда он с капающим кровью носом возвращал мне сувенир, взятый из моего дома. Тогда у него в комнате не было ни намека на бардак. Все было чистым, подметенным и протертым.

Фрамуга вверху была приоткрыта, давая приток свежего воздуха. Я огляделся – не смотрит ли кто, – а затем натянул перчатки и влез на подоконник. Открыв задвижку окна, я попал в жилище Рэя. Внутри было холодно. Кровать в единственной спальне аккуратно заправлена; на кухне полный порядок, не считая оставленной в раковине чашки. Кухонная тряпка в раковине закаменела от сухости, то же самое и полотенце за дверью в ванной. Получается, Рэй или не был любителем принимать душ, или он продолжительное время отсутствовал.

Я оглядел бумаги на полу. В основном это были вырезки из газет и журналов на тему тяжких преступлений, некоторые с приписками от руки, сделанными Рэем. Одно-два дела оказались мне знакомы. Но большинство, что за пределами штата, нет. Если не считать хаоса папок, подозрений квартира Рэя не вызывала. Я закрыл окно и направился к передней двери, чтобы через нее выйти. По дороге я задел ногой что-то легковесное; оно скользнуло по ковру и отскочило от стены.

С пола я подобрал черный цилиндрик из-под фотопленки.

Бумаги рассыпаны по полу, у двери валяется пленочный футляр; казалось бы, мелочи, которые можно объяснить небрежностью спешащего человека. Но если этот небольшой тарарам устроил Рэй, то позвольте спросить, куда он так спешил; а если говорить о фотоснимках, то нет ли на них девочки с бейсбольной битой в руках? Какого-либо фотооборудования в кладовке у Рэя я не обнаружил, из чего, впрочем, не следует, что он не мог стоять за тем снимком. Еще одним раскладом могло быть то, что кто-то шарился в квартире у Рэя до меня, а среди предметов, взятых тем человеком, был по крайней мере один рулончик фотопленки.

Я вышел из квартиры, неслышно закрыв за собой дверь, а под дверь сунул визитку, чтобы ее по возвращении увидел Рэй. У меня по-прежнему оставались вопросы, которые я хотел ему задать насчет дома Грэйди. Когда я стоял в коридоре, дверь напротив квартиры Рэя приоткрылась, и там, за закрытой дверной цепочкой, я увидел старика в опрятной синей рубашке.

– Я позову полицию, – сообщил он.

– Зачем? – спросил я.

– Вам здесь не место, – покосился из-за двери он. – Это квартира мистера Сабо.

Старикан вызывал у меня умиление. Согласитесь, не так много осталось в подобных местах жильцов, радеющих за своих соседей.

Я предъявил свое удостоверение.

– Я частный детектив. Изнутри мне не ответили, и я решил оставить здесь для Рэя свою карточку.

Старик поманил меня жестом и требовательно протянул руку. Я подал ему свой документ. Поджав губы, некоторое время он придирчиво проверял его на подлинность.

– Похоже, настоящее, – проворчал он, возвращая мне удостоверение.

– Спасибо. Вы давно видели мистера Сабо в последний раз?

Старик покачал головой:

– Сложно сказать. Последний раз, когда я его видел, у него там было какое-то выяснение отношений.

– Выяснение?

– К нему приходили двое. Один пониже, другой верзила. Коротышка был старше, хотя младше, чем я. Они там на мистера Сабо чего-то кричали, а потом, когда вышли, так еще и пнули его машину. Я тогда тоже думал вызвать полицию, но мистер Сабо меня отговорил. Сказал, что это просто вышло непонимание.

– А когда это было?

– Не вчера. Недели три тому, а то и больше.

– Вы ничего не помните о тех двоих, что приходили?

– Тот, что старше, был ниже ростом, с белыми кудряшками и золотыми цепками, которых как-то многовато для человека его возраста. Другой просто верзила, чисто буйвол, без шеи. Выглядел как возврат в каменный век.

Тот из них, что старше, внешностью походил на Гуннара Тилмана. А его спутник, видимо, был просто нанят в помощь.

Я еще раз поблагодарил наблюдательного соседа.

– Да мне-то что, – отмахнулся он. – Если в эдаком месте да друг за друга не стоять, то оно пропадет к чертям собачьим.

– Вы просто-таки вымирающая порода, – сказал я.

– Оно, может, и так, но пока еще не мертвая, – ответил он и закрыл дверь.

***

Буквально в паре минут от дома Рэя находился маленький торговый центр, совмещенный с аптекой. Шансов было не густо, но я все же заехал и припарковался. В районе касс здесь находился и пункт проявки, где за прилавком скучал тинейджер в канареечном поло.

– Привет, – свойски сказал я. – Мне кажется, жена тут у вас неделю назад заказывала проявку. Квитанция куда-то запропастилась, а снимки нужны позарез.

– А почему вы думаете, что оставляли их здесь?

Я как мог напустил на себя безутешность любящего супруга.

– Да вот жена говорит, что точно оставляла пленки здесь, для проявки. Сама она приехать не может, ей сейчас не до этого. Мы ведь первенца ждем.

Неизвестно, что хуже: лгать или сдабривать ложь правдой. Парню, впрочем, все было поровну.

– Как фамилия? – спросил он.

– Сабо.

Парень взялся флегматично шуршать конвертами за прилавком. Где-то посередке он остановился и вынул два.

– Вот, Сабо, – сказал он. – Две пленки. Проявка и печать.

Никакого документа он не спросил. Я поблагодарил его, расплатился и вышел из магазина, чувствуя себя шпионом.

***

В машине я вскрыл конверты. В одном были фотки каких-то дружков Рэя в баре, пара пустых пейзажей (то ли места возможных преступлений, то ли попытка Рэя соприкоснуться с природой), а также две фотографии с повреждениями крыла зеленой машины – судя по всему, рэевской. Итоги визита Гуннара с его громилой. Повреждения не сказать чтобы серьезные, и снимки, видимо, для страховщиков.

Второй набор снимков начинался пятью сценками из дома Сабо, где сейчас обитала жена Рэя со своим молодым любовником. На каждом из снимков фигурировал Кейси Тилман, который вылезал-влезал в машину или же приветствовал Эдну Сабо объятиями и поцелуями. Похоже, Рэя расставание с женой устраивало все же не настолько, насколько ей было по душе расставание с ним.

Кейси присутствовал еще на двух фотоснимках, на этот раз снятых возле гаража с его именем. Вместе с ним там присутствовали еще двое. Один ни дать ни взять «недостающее звено», с тем различием, что это самое звено научилось зашнуровывать себе ботинки. Вторым был Гуннар Тилман. Он был гораздо мельче своего сына, хотя вес на нем состоял в основном из мышц, а не из жира. Мелкокурчавая седина приятно контрастировала с зимним загаром. На нем были изящный свитер и трико с отливом. На запястьях и шее поблескивали золотом цепочки. Одевался Гуннар Тилман явно в дорогом магазине.

Затея с тайным фотографированием Тилмана была не очень порядочной, но, может, Рэй таким образом рассчитывал отвоевать свою жену: показать ей, что ее любовник не совсем порвал связи со своим криминальным отцом. Чувствовалось, что Рэй хватается за соломинку. Эдна Сабо завела себе по жизни нового мужчину – намного моложе старого и, судя по всему, со стержнем. На президентство она не претендовала; не собиралась возглавлять и местный отряд герлскаутов, а значит, ее не очень заботило то, что ее мужчина нет-нет да и встречается со своим стариком-разбойником.

На всех последних снимках красовался дом Грэйди – со всех углов и во всех ракурсах, кроме разве что свисания с водосточной трубы. Судя по цифровым датам справа на снимках, все они были сделаны пару недель назад, а сами съемки заняли около пятнадцати минут. Рэй исхитрился сфотографировать даже интерьер дома, приставляя объектив к щели между стеной и подоконником. Я бегло их просмотрел, не заметив при этом ничего, что привлекало бы внимание. Затем просмотрел еще раз, медленней, и на предпоследнем снимке углядел деталь, которая заставила меня чутко замереть.

Это была как раз та фотография, которую Рэй сделал, приткнув объектив к щели. Основная часть снимка была засвечена отражением вспышки на стекле, но левая сторона оставалась более-менее в целости. Там запечатлелось зеркало на стене гостиной – то самое, которое я увидел на входе в дом. В стекле там угадывался человеческий силуэт. Различалась только спина в черной куртке, лица было не разобрать. Само отражение было от объектива отвернуто. Я просмотрел эти образы еще на раз – убедиться, что это не обман зрения, – после чего отложил снимки в сторону.

Все окна и двери дома Грэйди, что на снимках Рэя Сабо, были отсечены от внешнего мира. Находиться там внутри не мог никто.

Однако, получается, находился.

***

Тем вечером Рэйчел пожаловалась на боли в животе, и я отвез ее в медицинский центр Мэна. Два часа, пока длился осмотр, я провел в приемной. Пробовал читать газеты, но их, казалось, переполняет страдание, а мне не хотелось читать о людской боли и смертях, пока Рэйчел мучается где-то там у врачей.

Наконец они ее выпустили, сказав, что беспокоиться не о чем, а прогнозы благоприятные. Домой мы добрались примерно к двум часам ночи, а вскоре после приезда Рэйчел начала плакать. Утешить ее у меня не получалось, а ей говорить мешали спазмы слез, и я сидел, молча обняв ее, пока плач не унялся, а она наконец сдалась сну, уйдя в него с мелким прерывистым иканием.

Наутро она проснулась как ни в чем не бывало, а мне оставалось только оставить ее в покое.

VII

В аэропорт Портленда они прибыли в одиннадцатом часу утра. Официальное название здешнего аэропорта – Портлендский международный порт реактивных судов. Согласитесь, есть в этом что-то ультрасовременное, научно-фантастическое, хотя футуризм и Портленд – понятия, не вполне меж собой уживающиеся. Мне, впрочем, нравится.

Взглянув, я понял, что возраст в моих друзьях постепенно берет свое. Да что тут говорить: мы все у него в плену. Понятно, перемены в Ангеле – новые линии страдания на лице, иней проседи в прежде смоляных волосах – все это было слишком внезапным, чтобы укрыться от внимания; но ведь и его партнер тоже мало-помалу начинал седеть. В сатанинской бородке Луиса медленно пробивалась седина, и она же словно пеплом присыпала ему волосы.

– Что? – спросил он, бдительно перехватив на себе мой взгляд.

– Седеешь, вот что. Причем не на шутку, – ответил я.

– Да ну.

– С глубоким прискорбием сообщаю.

– А по-моему, ты все-таки ошибаешься.

– Ты можешь предпринять шаги. Не сидеть сложа руки, реагировать.

– Как же мне сидеть не сложа руки, если реагировать не на что?

– Ладно, тебе видней. Хотя знаешь, если тебе малость отпустить волосы, то можно будет податься в дублеры Моргана Фримена.

– А знаешь, в этом что-то есть, – встрял Ангел. – Морган уже не молод. Возможно, студии готовы раскошелиться на кренделя помоложе, который просто смотрится таким же старым, как Морган Фримен.

Луис задумчиво остановился у выхода из терминала.

– А тебе лишь бы позлословить, – поддел я Ангела.

– Да почему. Над старостью разве шутят. Видишь, человек даже забыл, куда ему двигаться. Знаешь, с возрастом…

Для своего личного возраста Ангел при желании сохранял великолепную реакцию. Лоснящийся дорогой ботинок Луиса чиркнул ему голень лишь вскользь.

Впервые.

***

Мы заняли столик в «Байю Китчен» – мелкой закусочной на Диринге; до недавних пор она открывалась только на ленч, но теперь здесь по выходным можно было и отобедать и отужинать. Изрядное место в помещении на двадцать человек занимала стойка с батареей из соусов, на многих из которых значились предупреждения беременным и людям со слабым сердцем. Кухня была отменной, хотя зимой сюда наведывались в основном местные.

Ангел время от времени потирал себе голень и бросал укоризненные взгляды на Луиса; Луис был несловоохотлив, так что разговор в основном приходилось вести мне. Я поведал им историю дома Грэйди; рассказал, наряду с прочим, и о своих нелегких встречах с шерифом Грассом, Денни Магуайером и отпрыском Гуннара Тилмана.

– Ты уверен, что Магуайер чист? – поинтересовался Луис.

– Ничего плохого мне от него не приплывало.

– А Мэтисону ты о нем рассказывал?

– Нет.

Тем утром мы с Мэтисоном разговаривали. Он сказал, что ключ от подвала у него есть; есть он вроде и у копов. А вот того, что его экземпляра нет на связке ключей, выданной мне, он не учел. Обещал, что к концу дня ключ будет. Мэтисон также сообщил, что из-за меня у них с Грассом вышла перепалка, после того как Грасс усомнился, стоило ли Мэтисону нанимать меня.

– Мэтисон сам по себе мужик резкий, – сказал я. – Не хватало еще, чтобы он начал теребить Магуайера насчет его прошлого.

– А Сабо?

– Подозреваемым я бы его счел, но преступления-то не было. И сразу оговорюсь: фото в почтовом ящике – не его стиль. Может, он и вуайерист, но не насильник.

– А тот типа старьевщик?

– Коллектор? – Я почему-то звал его так. Другого имени все равно не было. – Он сказал, что к снимку отношения не имеет. А еще, что ему из дома нужно единственно зеркало. Но он явно что-то знает.

– А он не гробокопатель, вроде того Рэя? – вставил Ангел.

Луис приговоренно вздохнул, а затем спросил:

– Слушай, а если отдать ему зеркало, он расскажет тебе то, что знает?

– Не думаю. Кроме того, как я буду раздавать из дома вещи, которые мне не принадлежат?

– Ты считаешь его угрозой?

– Угрозой? – вызывающе уточнил я. – Кому, чему? Нам? Мы ничего никому не сделали, во всяком случае пока. Мы вообще вольны и чисты. Врагов у нас по этому делу нет.

– И все-таки, – глубокомысленно сказал Ангел.

– Без врагов не обходится, – кивнул Луис.

– Иное дело, если б они вдумались, узнали нас чуть ближе, – вздохнул Ангел.

– Ага. Я вот задумался, узнал вас ближе, и гляньте, куда со всем этим зашел, – кисло-шутливым тоном сказал я. – И кстати, вы тут за плату, а не за идею. Расходы по наблюдению Мэтисон взял на себя.

Луис доел джамбалайю[22], свежим хлебом обстоятельно подтерев с тарелки остатки риса и соуса.

– И надолго?

– Он сказал, насколько потребуется. Я ему сказал, берем неделю, а там рассмотрим варианты.

– Это считай что ничего, – сказал Луис. – Фото в ящике – это все, что у тебя есть?

– Всё.

Я полез в карман и вынул экземпляр листовки Мэтисона, бережно ее развернул и пододвинул по столу.

– Но шансы-то попытать вы хотите?

Какое-то время Ангел с Луисом рассматривали фотоснимок девочки. Ответ за обоих дал Ангел:

– Если б они были.

***

Среди дня они сделали остановку возле нашего дома, поздороваться с Рэйчел. Она держалась несколько отстраненно, но ни Луис, ни Ангел на этот счет не обмолвились. Мне подумалось, что на ней просто сказывается усталость после вчерашнего, хотя на самом деле это был первый признак надвигающихся бед. Боль и опасность, которые Рэйчел переносила, оставаясь со мной, а еще страхи, которые она испытывала за себя и за нашего ребенка, словно обострялись для нее присутствием этих двоих людей, которые хотя и были мне друзьями, но неизменно источали ауру насилия. Они напоминали ей, что выпало на ее долю в прошлом и что может выпасть на долю ребенка, которого она вынашивает. Возможно, это невольно провоцировало Рэйчел на размышления о том, на что втайне способен и я; что я каким-то образом привлекаю к себе людей, склонных к насилию, к буйству. Раньше она уже пыталась втолковать мне это, а я как мог старался ее ободрить и успокоить. Я надеялся, что со временем ее беспокойство рассеется. Мне казалось, что и Рэйчел на это надеется, хотя она опасалась, что этого не произойдет. Сейчас мне хотелось повторно расспросить ее о том, как она себя чувствует после больницы и чем были вызваны ее слезы, но времени не было. А потому я просто обнял ее и сказал, что до полуночи буду дома, а она, прижавшись ко мне, пожелала, чтобы все было хорошо.

Солнце шло на убыль, когда мы выехали в Двумильное Озеро – я впереди, Ангел с Луисом чуть сзади. К месту мы добрались уже в сумраке, под темными метлами деревьев проехав мимо дома Грэйди и повернув затем направо. Здесь дорога вела к обветшалому сельскому дому. Его, как и дом Грэйди, купил после исчезновения своей дочери Мэтисон. Он как будто стремился уберечь окрестность от возможного мародерства незнакомцев, словно бы его утрата была неразрывно связана с самой тканью дома Грэйди, а также окружающих его полей и строений, ставших молчаливыми свидетелями того, что случилось в окрестностях. Быть может, он представлял, как душа его дочери, одинокая и потерянная, отчаянно пытается разыскать вход обратно в мир, известный ей, и чувствовал, что всякое изменение в месте, из которого она исчезла, затруднит ее возвращение, сделает его невозможным. Или же это был просто один большой памятник; подношение вроде пышного венка, на лентах которого начертано ее имя и имена остальных детей, выписанные крупно, хотя и незримо.

Я открыл дверь в дом и впустил туда Ангела с Луисом. Судя по тонкости пыльного слоя, здесь сравнительно недавно делали уборку. Большинство комнат пустовало; исключение составляли кухня со столом и четырьмя стульями и гостиная с диван-кроватью и радиатором. В одной из спален стояли стремянки, а также банки с лаком и краской. На столе в конверте, адресованном мне, лежала связка ключей от дома Грэйди для Ангела с Луисом и еще один ключ с запиской от Мэтисона, что он и есть от подвала.

– Ай красота, – оглядевшись, сказал Ангел, – сплошной минимализм.

– Кто-нибудь знает, что мы здесь? – спросил Луис.

– Мы сами, и еще Мэтисон.

– А копы?

– Копы нет. Если вдруг нагрянут, скажете, что работаете по дому; Мэтисон как хозяин это подтвердит. Хотя это маловероятно: с дороги халупу считай что не видно, так что можно не переживать. Львиная доля дежурства на вас, посменно – двадцать четыре часа наблюдение, двенадцать отдых. Иногда я вас буду подменять. В трех милях от города есть мотель. Я в нем на предстоящую неделю снял номер. Горячей воды в доме нет, и со светом тоже надо осторожней. В кухне на окне светомаскировка, так что для чтения и всего прочего прошу туда. Радио и телик тоже там.

Я провел их в заднюю спальню. Единственное окно из нее выходило на дом Грэйди, стоящий на прогалине среди деревьев. Пробраться к нему незаметно с севера, юга и востока было сложно, а с запада входа в него не было: глухая стена.

– Ну вот, – сказал я.

– Ты сам там бывал? – спросил Ангел.

– Заходил один раз. Хотите проверить, как да что?

Помимо прочего, Мэтисон оставил еще и план дома. Луис расстелил его на полу и пытливо оглядел.

– План точный?

Я присоединился к разглядыванию.

– Вроде бы да. Там особо и нет ничего. На стенах зеркала. Кое-какая рухлядь, но она рассована по углам, так что полы не заняты.

– Прогуляемся, наверно, при свете, если скука одолеет, – подумав, рассудил Луис.

Мы посмотрели на застывший силуэт дома, глыбистый сгусток тьмы на темном фоне.

– Ну что, – подытожил Луис, – ждем.

***

В ту ночь ничего не произошло. Спустя пару часов я поехал домой к Рэйчел, а назавтра под вечер вернулся. Так сложился распорядок на следующую неделю. Иногда я задерживался на час-другой после того, как Ангел с Луисом приезжали меня сменять; сидел у окна и болтал с Ангелом, пока Луис отдыхал или читал. При этом мы оба наблюдали за домом Грэйди, темнеющем на фоне неба словно поднятая ладонь.

Иногда разговоры с Ангелом были, как говорится, на грани.

– Мы с Луисом единственные из известных тебе геев? – взялся он допытываться на второй вечер.

– Насчет известных не знаю, но что самые зловредные – это факт.

– Зато мы привносим в твою жизнь радужные краски. Нет, серьезно: у тебя есть еще друзья-геи?

Я подумал.

– Не знаю. Вы ведь не поголовно носите, скажем, лавандовые труселя и майки «Village People»[23] или там представляетесь типа: «Алё, я Дэн и хочу на вечерок быть твоей игрушкой-потаскушкой». Точно так же и я не достаю народ: «Знайте: я Чарли, гетеросексуал, и этим горжусь!» Это настораживает людей.

– Меня бы это точно насторожило.

– Ну значит, ты не моя целевая аудитория.

– А у тебя есть целевая аудитория? И кто же она? Похотливые гетеросексуалы? Звучит как название группы.

– Мой тебе ответ: сколько среди моих знакомых геев, я не знаю. Один или пара. Гей-радара у меня нет. Это, наверное, прерогатива самих геев.

– Гей-радар – не более чем миф. Во всяком случае теперь, когда мужики в своей массе нормально одеваются и пользуются кремами для кожи. Все это мутит воду настолько, что никакой радар не помогает.

– Ха. Вот ты, казалось бы, гей, а одеваться нормально не одеваешься. А кремы хотя и используешь, но не на той части тела, которую я вижу. И все равно ты понятия не имеешь, насколько мне в кайф говорить тебе это открыто.

– Ты намекаешь, что я выгляжу как обыкновенный мужик? Если так, то что же обычные бабы ко мне не липнут?

– При таком виде ты должен быть счастлив, что хоть кто-то липнет. А потому не вини баб за то, что они держат с тобой дистанцию.

В глазах Ангела просквозила лукавая улыбка.

– И все же ты счастлив, что называешь меня словом «друг».

Он игриво потрепал мне предплечье.

– Насчет счастья я помолчу, а вот руки с меня убери. У меня есть подозрение, где они были до этого.

Руки он убрал и сменил тему:

– Как там у вас с Рэйчел, все нормально?

– Прошлой ночью пришлось пометаться. У нее начались боли. Но доктора осмотрели и сказали ей, что все нормально.

– Нам она показалась немного странной. Далекой какой-то.

– Ночка выдалась длинной.

– Ты уверен, что это единственное объяснение?

– Абсолютно, – парировал я.

***

В часы одиночества я взбадривался в основном музыкой и кофеином или же, когда все было гарантированно спокойно, устраивал себе для проветривания мозгов прогулки по участку. Раз или два я видел, как дом Грэйди на скорую руку инспектирует О’Доннел; на домишко выше по склону он ни разу даже не взглянул.

На седьмой день, когда я ехал домой, мне неожиданно позвонил детектив Джефф Вайс – тот, что дал мне новый холостяцкий адрес Рэя Сабо.

– Спорим, ты своего Рэя до сих пор так и не нашел? – спросил он.

– А ты откуда знаешь?

– Потому что его только что нашли другие.

Я остановил машину у обочины.

– Что-то мне подсказывает: показаний от него в ближайшее время не дождаться.

– Если только ты не заклинатель духов. С час назад звонил шериф Сомерсета. Тело Сабо прикопали у речки, в миле с небольшим от Хармони. Труп успел полежать, так что ты, вероятно, снят с крючка.

– Я и не знал, что на нем вишу.

– Гляньте-ка, он не знал. Был всю дорогу невиновен, а сам о том и не догадывался.

Я поблагодарил Вайса за наводку, после чего сменил курс и поехал в Хармони. Установить место обнаружения трупа оказалось несложно: надо было лишь держаться за патрульным «Доджем», который и вывел меня к скоплению машин у металлического мостика через речку, возле главной дороги. Поиск кого-нибудь из знакомых ничего не дал: сплошь незнакомые лица. Тогда я предъявил удостоверение помощнику шерифа, который тщетно пытался от меня отделаться, и попросил позвать детектива, который здесь за старшего. Через несколько минут от группы, толкущейся у речного берега, отделился лысеющий мужчина в синей ветровке и направился в мою сторону.

– Чем могу? – сухо спросил он на подходе.

– Чарли Паркер, – вместо ответа представился я.

Он кивнул. Уж не знаю, к добру или к худу, но большинство копов штата знало меня по фамилии. Одно слово, репутация.

– Берт Дженсен, – назвался он. – Вы, между прочим, не на своей территории.

– Я тут проездом, – пояснил я и указал на берег речки: – Я слышал, вы тут нашли Рэя Сабо. Это действительно так?

Дженсен отреагировал не сразу, но затем, видимо, решил «да черт с ним» и задал вопрос:

– А вам-то к нему что за дело?

– С неделю назад я начал его разыскивать. Жена Сабо сказала, что он съехал, но когда я отыскал его новый адрес и позвонил в квартиру, то ответа не получил. Под дверью у него я оставил визитку. Вы ее там найдете, когда прибудете на квартиру с обыском.

– А зачем вы вообще начали его искать? Так сказать, изначально?

Я решил, что таиться перед Дженсеном не стоит. Невыгодно.

– Мой клиент мистер Мэтисон. Его дочь погибла в доме Грэйди. Мэтисон полагает, что кто-то проявляет к дому нездоровый интерес, а местные полицейские сообщили мне, что раз или два подлавливали там на участке Рэя Сабо. Вот я и хотел расспросить, чем он там занимался или, может, что-нибудь видел.

Дженсен вынул блокнот и начал деловито записывать.

– Когда, вы говорите, это было?

– В смысле, когда начался поиск? С прошлой среды.

Он еще что-то чиркнул, после чего спросил, не могу ли я какое-то время погулять. Я ответил, что нет проблем. А под сурдинку и сам задал вопрос:

– Вы установили, сколько времени он там уже лежит?

– Пока нет. Примерно с неделю, может, чуть больше. Разбух до неузнаваемости.

– Причина смерти?

– Застрелен в голову. Три близких входных отверстия, не сквозных. Выскрести мозги, и череп можно будет использовать как шар в боулинге. Знаете, эдакий, с дырками для прихвата.

К Рэю Сабо я относился без особой симпатии, но такой участи он все же не заслуживал. Три пули в голову – явный перегиб. Уже от одного выстрела из двадцать второго «магнума» пуля шастает, разрывая ткани, пока не кончится завод. Чтоб заполучить их в череп целых три, Рэй явно насолил кому-то сверх меры.

– Думаю, застрелили его не здесь, – поделился я догадкой.

– Да, наверняка. Далеко везти только затем, чтобы пристрелить. Мы считаем, что убили его где-то в другом месте, а потом привезли сюда и прикопали. Руку ему выкопала собака. Дождей пока еще не было, но скоро ливанет как из ведра.

Я понял, о чем он. С началом дождей уровень реки поднимется и закроет место захоронения. Затем, с наступлением зимы, река до марта, а то и до апреля будет подо льдом. Ну а когда оттает и уровень воды спадет, там на земле не останется даже следа.

Я вернулся в машину, включил там радио и сидел слушал, пока не приехала бригада криминалистов. Женщина-медэксперт нагнулась над телом, что-то там порассматривала, перемолвилась с коллегами, после чего труп, упакованный в белый мешок, наконец убрали с берега в минивэн и увезли. Вскоре ко мне подошел Дженсен и сообщил, что, по мнению экспертов, Сабо пролежал в земле около двух недель. На этом мы расстались. Я позвонил Рэйчел, сказал, что немного припозднюсь, и поехал в Ороно.

Ороно – небольшой компактный городок, здесь размещается часть университета штата Мэн. Ему присуще уютное ощущение обжитости, народ здесь в большинстве знает друг друга по именам; первый же встречный указал мне, как проехать к мастерской Кейси Тилмана.

Второе, что я заметил по прибытии к гаражу, это припаркованный снаружи «Лексус». Ну а первым был тот самый троглодит («Лексус» я, собственно, увидел лишь тогда, когда он отшагнул в сторону). Ростом троглодит был не выше шести футов, но примерно столько же составлял в ширину. На фоне таких габаритов голова у него смотрелась не более чем бугорком (она и вправду была мелковата – хотя его здесь, подозреваю, держали не за силу ума). Черты лица у троглодита были слегка азиатскими, черные волосы на затылке стянуты в пучок. Одевался он, судя по всему, в том же магазине, что и его босс, только в отделе больших размеров.

– Закрыто, – рыкнул он, стоило мне сделать шаг от моего «Мустанга». – В другой раз заедешь.

– Я к Кейси, – сказал я ему. – Вы его, надеюсь, не съели?

Троглодит моргнул. Видимо, он был из тех парней, что слышат анекдот в полночь, а смеяться начинают к восьми утра. Я пошел не сбавляя хода, пока не оказался у входа в гараж. Детина двинулся следом, обогнул меня спереди и остановил буквально тем, что ткнул мне в грудь указательным пальцем. При этом движении у него не дрогнул ни единый мускул, я же чуть не опрокинулся в водосточный желоб.

– У тебя со слухом проблемы? – спросил троглодит.

Внутри гаража в офисной каморке разговаривал со своим сыном Гуннар Тилман – вернее, не разговаривал, а крикливо, с распальцовкой, распекал. Кейси, бросив взгляд через плечо отца, заметил меня и поднял руку, прерывая тем самым гневливую тираду. Гуннар обернулся и тоже увидел меня. Вид у него был насупленный, хотя не думаю, что это выражение относилось персонально ко мне. Просто Тилман-старший не относился к тем, кто чрезмерно упражняет мимические мышцы, отвечающие за смех.

Кейси вышел из-за стола и направился мне навстречу.

– Тебе чего? – неприветно спросил он.

– Рэй Сабо умер, – сказал я.

– Я в курсе. Эдна звонила.

– А ты позвонил своему отцу.

– Я подумал, почему бы ему тоже не быть в курсе.

Детина топтался рядом, глядя попеременно то на меня, то на Кейси. Он напоминал мне моего пса, только без способности обучаться. Я хотел было попросить его дать нам вздохнуть спокойно, но эта просьба отпала сама собой.

Между Кейси и здоровяком протолкнулся Гуннар Тилман. Нас разделяло около шести дюймов, но облегчения это не давало. Дурнота сочилась из него, как вонь из канализации.

– Это что еще за хер с горы? – мрачно загудел он.

– Да нормально, пап, это…

Вмешательство Гуннар пресек ладонью, влепившей сыну жесткую оплеуху. Кейси отдернулся на шаг; от боли и унижения глаза его заслезились.

– Я не с тобой говорю, – бросил ему Гуннар. Голос его был ровен, как будто он и не заметил удара, нанесенного сыну.

Его внимание вернулось ко мне.

– Видишь, что ты меня заставил сделать? – всадил он в меня яростный взгляд. – А ведь он мой сын, и я о нем пекусь, а вот ты заставил меня его ударить. Я тебя даже не знаю, а потому поверь: я из тебя душу вытрясу, если ты сейчас же не начнешь отвечать на мои вопросы. Ты кто?

– Я Паркер. Частный детектив.

– И что?

– Убит Рэй Сабо.

– И?

– Ваш сын встречается с его женой.

– Ты хочешь сказать, он с этим как-то завязан?

– Не знаю. А что, это так?

Гуннар полез к себе за спину и вытащил ствол, который уставил в меня. Ствол могильно смотрел на меня черным глазком. Калибр был нешуточный.

– Ох и рот у тебя поганый, – сказал Гуннар. – Смотри, заткну.

Кейси попытался унять отца:

– Пап, да перестань. Хорош, пап.

– А ты кто такой, чтоб меня поучать? – не глядя на него, рыкнул Гуннар. – Мозгляк!

Тем не менее сын бережно положил папаше руку на плечо, и ствол медленно опустился.

– Да все в порядке, – располагающе повторил Кейси. – Он ничего такого не хотел. Дай мы с ним перетрем.

Запал из Гуннара постепенно выходил. Он стоял, по-бычьи дыша расширенными ноздрями.

– Следи за языком, ты, – одышливо просипел он мне.

Ствол он сунул обратно за пояс и отошел к «Доджу» с раскрытым как зев капотом. С грохотом его захлопнув, Гуннар, все так же натужно дыша, оперся лицом на руки. Сын отследил, когда папаша наконец угомонится, и тогда сказал:

– Я тут не при делах.

– Но твой отец приходил к Сабо. Из того, что я слышал, он ему угрожал. Машину даже повредил. Есть свидетели.

Кейси переглотнул и в отчаянии мотнул головой.

– Понимаешь, я знал, что Рэй меня пасет. Видел, как он что-то там вынюхивает, снимает, щелкает фотиком. Пробовал его остеречь, но он не слушал. Заладил как заведенный, что я стою между ним и его женой. Ну, отец это выяснил и…

– Выяснил или ему доложили?

Кейси мучительно покраснел. Похоже, он был слабее, чем казалось.

– Я думал, они просто сходят к Рэю вместе с Билли и его вразумят. Иногда я отцу кое-чем помогаю, по-родственному. За машинами вон присматриваю. Бывают такие, у которых есть проблемки с регистрацией… ну ты понимаешь. А Рэя надо было остеречь, иначе бы ему реально туго пришлось.

– Куда уж туже. Три пули в голову засадили.

– Папик мой этого не делал.

– Ты уверен?

Кейси заговорил тише, с осторожностью:

– Ему такие напряги больше не нужны, он уже в возрасте. Все, что про него лепят, это уже по большей части треп. Под ним всего двое ребят, да и те только обедать его и возят. Стар он уже. Ну, скупает кое-какие машины в угоне, поставляет чуток травку студентам, вот и все. Крутит-мутит в основном по мелочам. Но если его подловят, то обязательно закроют, а он в тюряге помирать не хочет. А Рэя Сабо он не убивал. И я тоже. Когда копы нагрянут, мы им то же самое скажем.

Я поглядел на Гуннара. Часто и сорванно дыша, он заходился кашлем. Внезапно стало ясно: то, что я принимал за его попытку сдерживать свою неуемность, на самом деле было усилием перебороть приступ кашля. Старикан был в самом деле болен. Сейчас рядом с ним стоял верный троглодит Билли, поднося ему к губам кружку с водой.

– Может, он и сволочь, но все равно он мне отец, – с беспокойно расширенными, взывающими к пониманию глазами зачастил Кейси. – И… – Кейси с настойчивой доверительностью положил мне на плечо руку, как бы приглашая меня выйти из гаража. Я ему это позволил.

– Мы сами потеряли одного парня, – сообщил он. – Ли Тирни.

– Когда?

– С неделю тому. Перо прямо в сердце.

Что-то смутно знакомое. Кажется, в «Пресс геральд» была заметка о поножовщине в Ороно. Гуннар Тилман там не упоминался.

– Да, читал, – кивнул я. – Некто Тирни, убит в драке на парковке возле бара. Тело найдено за мусорными баками.

– Это нашли там.

– Где ж его прирезали?

– Да тут, недалеко. Отец устроил так, чтобы его отсюда туда перебросили.

Ах вон оно что. Наверно, поэтому старикан Гуннар как на иголках.

– Кто же это, по-твоему, мог сделать?

Кейси невнятно пожал плечами.

– У отца таких проблем ни с кем вроде нет. Я же сказал, он в пекло больше не лезет.

Сомнительно, ну да ладно.

– Был тут один крендель, – сказал Кейси. – Билли его видел. Тощий такой, на вид паршивец – немытый, нечесаный, пальто длинное мешком. Вид как у доходяги. Но доходяга не мог угробить Тирнера. Ну никак. А он взял и угробил.

На этих мыслях я его оставил. А по дороге к «Мустангу» вспомнил перестук, который издавали ногти Коллектора по моему капоту.

***

Позднее в тот день, когда я уже выезжал в Двумильное Озеро, чтобы подменить Ангела с Луисом, мне позвонил детектив Дженсен.

– Ты говоришь, что был на квартире у Сабо? – свойски поинтересовался он.

– Ну да.

– И оставил там свою визитку?

– Сунул под дверь. А что?

– Никакой визитки, хотя квартиру мы обыскали. Домовладелец говорит, что был в отъезде, а жена Сабо – что у нее нет даже ключа. Кстати, о тебе она отзывалась похвально.

– Вот видишь. Она тебе за это нравится?

– Мне? Ну ты спросил. Если б дырка в голове у Сабо была всего одна, я бы списал это на самоубийство от отчаяния.

– У его жены есть алиби?

– Да. Зовется Кейси Тилман. Механик. Говорит, что они вдвоем где-то о ту пору ездили в Нью-Гэмпшир, покрутиться-повертеться. Если даты совпадут, значит, они чисты. Мы сейчас проверяем. Тилман заявляет, что с Сабо они не враждовали. Я склонен ему верить. Единственное, что в нем подозрительного, это вкус в выборе женщин.

Интересно, усмотрел ли Дженсен какую-то связь между Кейси Тилманом и его отцом. О своем обещании ничего без нужды не разглашать копам я помнил. И пока решил промолчать. Не упомянул и о фотоснимках Сабо, которыми сейчас располагал. А то сболтнешь, а потом беды не оберешься. И я ограничился тем, что поблагодарил Дженсена за предоставленные сведения. Тот ответил, что дал их мне не по доброте душевной, а в расчете на взаимность. Я сказал, что делиться с ближним – вообще благо для человеческих отношений. Он ответил, что чем такое благо, уж лучше поиметь отношения с женой Сабо, и повесил трубку.

По дороге в Двумильное Озеро я размышлял о Рэе. Был он явно не ангел и за свои делишки не раз получал, причем не без оснований. Но при всех своих гнусных наклонностях он не заслуживал смертной кары. А потому странно и удивительно, что кто-то мог поднять на него руку. Спрашивается, кто? Мне вспомнился Коллектор, горбато выгнувшийся в помаргивающем свете позади бара. Он что, под слоем своего тряпья вместе с ножом носил еще и ствол?

В принципе, Дженсен мог заблуждаться и насчет женки Рэя, но это вряд ли. Женщина, только что убившая своего мужа или причастная к его убийству, не стала бы брать к сердцу травму, нанесенную ему когда-то посторонним человеком. Напоминая мне о моем давнем столкновении с ее мужем, что увенчалось для него сломанным носом, она была искренне уязвлена и стояла за него горой. Может статься, она передо мной просто рисовалась, но тогда спрашивается, в чем ее корысть? Ее как таковой не было.

Насчет смерти Рэя Сабо было известно лишь то, что по хронологии она примерно совпадала с появлением той фотографии в почтовом ящике дома Грэйди и что кто-то повторно наведывался в квартиру Сабо вслед за тем, как в ней побывал я – то ли для возобновления поиска чего-то не найденного в первый раз, то ли для подстраховки, чтобы там не осталось каких-нибудь улик. Навскидку можно предположить, что копы по прибытии застали квартиру безукоризненно прибранной, а коробки, которые я видел разбросанными, все теперь составлены на места.

Если все эти эпизоды меж собой увязаны, то есть вариант, что одна из вылазок Рэя в Двумильное Озеро совпала с появлением лица, сунувшего в ящик ту самую фотографию. Оно же убило и Рэя, чтобы тот, чего доброго, не рассказал кому-нибудь об увиденном. Если это так, то Мэтисон в своем беспокойстве прав изначально. Шутники не жахают людей из двадцать второго «магнума», поскольку дырки в черепе осложняют смех над подобными шутками. Мужчина (а сомнений в том, что это лицо именно мужского пола, нет), поместивший фото неизвестной девочки в почтовый ящик дома Грэйди, в своих деяниях абсолютно серьезен.

Настало время снова поговорить с шерифом Грассом. Однако на звонок мне сказали, что его нет на месте. Тогда я оставил сообщение, но он мне не перезвонил.

VIII

К десятому дню наблюдение начало сказываться на мне не лучшим образом. В отличие от Ангела с Луисом, я не мог разорваться и делить свое дежурство с кем-нибудь еще, и мои биоритмы пришли в полное расстройство. По возвращении домой к Рэйчел я хотя и спал или ухватывал пару часов на диван-кровати, когда на смену прибывали Ангел с Луисом, ум у меня временами все равно плыл. Цвета начинали казаться излишне яркими, а звуки приглушенными или, наоборот, излишне отчетливыми. Иногда я даже затруднялся сказать, сплю я или бодрствую. Раз или два я разговаривал с Мэтисоном и сообщал, что то, чем мы занимаемся, в конце концов обречено на неудачу. Заручившись согласием Ангела и Луиса, я дал Мэтисону согласие осуществлять наблюдение еще неделю, хотя все это казалось делом безнадежным. Я уже подумывал заручиться обещанной подмогой Клема Раддока, тем более что у Рэйчел вот-вот должны были начаться роды, а я при этом хотел быть с нею рядом. Все это время я беспокоился в основном о ней. Сотовый, хотя и с приглушенным рингтоном, был при мне безотлучно даже во время сна.

***

На десятую ночь среди деревьев возле дома Грэйди я заметил фигуру.

Никакого приближения машины я не слышал или же в своем растрепанном состоянии просто не слышал, как она подъехала. Я встал и прошел через дом, приостановившись вынуть пистолет из кобуры, висящей на спинке незаправленной диван-кровати. Ощущать в руке оружие было одновременно и странно, и знакомо; признаться, я уже несколько месяцев не держал пистолет хотя бы с маломальским намерением использовать его по назначению. Наконец, я сделал звонок Ангелу с Луисом. Если у меня глюки от нервов, максимум, что они сделают, это немножко на меня покричат.

Я открыл переднюю дверь, выскользнул наружу и бесшумно прикрыл ее за собой – осторожно, чтобы ею не стукнул ветер, насторожив моим приближением то присутствие в лесу. Я тронулся вниз по склону, держась линии деревьев, пока ноздри не ощутили запах подгнивших досок и призрачный запашок гари, витавший над тем местом. Я двинулся в обход деревьев, рассчитывая выйти на нарушителя сзади, но когда вышел на пятачок, где он стоял, его там уже не было, а был лишь затоптанный окурок на том месте, где, я был уверен, недавно стоял Коллектор.

Я отступил к линии леса, укрывшись за деревом, и оттуда оглядел участок. Признаков движения там не наблюдалось. Нервозности во мне от этого не убавилось. Немного подождав, я тронулся к дому Грэйди, к стене которого припал спиной. Оттуда я проверил оба угла, после чего приблизился к окну гостиной в передней части дома, справа от двери. Мне вспомнилась фигура в зеркале, ухваченная вспышкой Рэя Сабо, но, приникнув лицом к трещине в подоконнике, из-за темноты внутри я ничего не разглядел.

Я отошел на несколько шагов и нацелил луч фонарика на стальную дверь, преграждающую вход в дом. Подвесной замок на ней отсутствовал. Я подошел ближе и попробовал потянуть ее на себя. Она не без труда, с протяжным пением подалась и отворилась. Та дверь, что за ней, была уже приоткрыта. Я открыл ее шире и сделал шаг назад, не зная, чего ожидать, но внутри стояла тишина. Пару секунд подискутировав с собой, правильно ли я выбрал профессию, я ступил внутрь.

Здесь запах тлена ощущался явственней, а с ним и химическая вонь обойных смесей. С той поры как я был здесь последний раз, от стены прихожей успел отстать большой кус обоев и свисал под углом, как закладка из страницы, обнажая под собой влажноватую штукатурку. Дрожащий сероватый эллипс фонарика высвечивал фрагменты каких-то букв и рисунков. Я потянул за висящий лоскут.

Стену покрывали письмена и символы, совершенно мне неизвестные. Возможно, это была латынь, но буквы такие линялые, что сказать наверняка невозможно. Я оторвал от стены еще один лоскут, и из-под него тоже проглянули письмена, на сей раз украшенные кругами и пентаграммами. Во всем этом наличествовал определенный смысл, только непонятно какой. Запахи дома, вероятно, усиленные этим моим отдиранием обоев, вызывали во мне болезненность. Я прижал к лицу носовой платок и мелко дышал ртом, подступая к помещению столовой. Дверь в нее я открыл ногой. Створчатые двери меж двумя комнатами были гостеприимно распахнуты, словно в ожидании званого вечера, которому теперь уж никогда не бывать. Пусто таращились зеркала на пыльные полы и рваные драпировки. В принципе они должны были отражать, что видел я, но нет. Вместо этого в их мутноватой глубине виднелись розовеющие канделябры и дорогие, ручной работы гобелены. Рваные драпировки сделались пышными, с игрою складок портьерами. Полы устилали толстые ковры, а обеденный стол был сервирован на две персоны.

Я чувствовал, как мои подошвы шаркают по голым половицам. В этой комнате не было ничего кроме пыли, плесени и сохлых трупиков насекомых, однако в зеркале дом представал таким, каким он мог когда-то быть. Через разомкнутые дверные створки я прошел в гостиную, и здесь моему взгляду открылся гарнитур из пухлых диванов и резных стульев. Вдоль стен тянулись шкафы с книгами; все это отражалось в потаенной глубине зеркал.

Это был его дом. Дом Грэйди, каким он представал в его воображении.

Позади себя я ощутил присутствие, но когда обернулся, то увидел лишь свое отражение в зеркале прихожей, на фоне чудес пышных интерьеров у себя за спиной. Но здесь было что-то еще; оно, казалось, ждало за стеклом. Я это чувствовал, хотя перед глазами плыло, а кашель от вони старого клея и сырой шпатлевки, усиливаясь, мучительно сотрясал мое тело.

Тут я впервые заметил, что дверь в подвал сейчас не заперта и даже не закрыта. Я знал, что на той двери висит еще одно зеркало, и если в него вглядеться, то в его тускло-пыльной глубине предстанет очередной плод воображения Джона Грэйди, каким-то образом прокравшийся в мое сознание.

– Кто здесь? – окликнул я.

И мне ответил голос; что-то похожее на голосок маленькой девочки.

«Я здесь, – сказал он. – Ты меня видишь?»

Я повел фонариком, пытаясь уяснить источник.

«Здесь. Я здесь. За тобой».

Рывком обернувшись, я увидел опять же зеркало, а в нем ребенка – девочку с паклей грязных волос и в рваном, запачканном красном платьице. За ней виднелась еще одна девочка, с бледными впалыми щеками и надорванной кожей. Та девчушка, что говорила, припала к зеркалу, как к стеклу; было даже видно, как расплющилась ее кожа.

«Он здесь, – сказала она. – Он никуда не уходил».

Краем глаза я заметил, как по зеркалу столовой прошла угловатая тень. Это была фигура мужчины, размытая, как проекция вне фокуса. Двигалась она проворно, смещаясь из зеркала в зеркало, и через комнаты продвигалась к прихожей.

«Он идет», – сказал голосок, и обе девочки исчезли.

Я поднял ствол пистолета. Казалось, везде, куда бы ни падал мой взгляд, вихрилось движение, а до слуха вроде как донесся пугливый взвив детского голоска. Я тряхнул головой. Теперь звуки исходили откуда-то снизу, из подвала, и я направился в ту сторону. В зеркале на двери я узрел себя в катакомбах дома Грэйди, каким он никогда не был. Передо мной спускалась лестница в подвал. Луч фонарика освещал белесые тенеты паутины, каменный пол и стул, сиротливо стоящий под единственным патроном без лампочки. По размеру стул был не взрослый, а скорее детский. На стенах здесь тоже висели зеркала, но помпезная меблировка в них уже не отражалась; не было здесь и ковров с портьерами. Это было место для убийств, и в красоте здесь Грэйди не нуждался. Я переходил от зеркала к зеркалу, и луч фонарика ломко отсверкивал от них под углом. Попутно я ухватывал свое отражение – снова, и снова, и снова.

На какое-то мгновение у меня за спиной проглянуло еще одно мужское лицо, но оно тут же снова ушло в темноту. Я поднял ствол, навел его на зеркало и… замер.

Сверху послышался звук шагов, близясь через прихожую к двери в подвал. Я выключил фонарик и отступил в темень как раз в тот момент, когда сверху упал еще один луч света. Слышно было, как кто-то дышит и как под весом поскрипывают ступени, а затем в поле зрения показался горбатый силуэт. Впрочем, нет: горбом был мешок, который нес у себя за спиной крупный мужчина. Мешок шевелился.

– Ну вот, почти дома, – произнес мужчина.

В тот момент как он ставил ногу на пол, круг фонарика у него в руке подскочил. Мешок он аккуратно поместил на пол, затем перевел фонарик из режима луча в режим лампочки, и в ее свете предстало его лицо.

– Не двигаться, – сказал я, появляясь из провала тени возле лестницы.

Шериф Грасс не очень-то и удивился, хотя обстоятельства к тому располагали, – так, слегка остекленел глазами. В левой руке у него стал виден пистолет, который до этого был скрыт мешком. Он был приставлен к голове ребенка, что находился внутри.

– Вам здесь не место, – сдвинув брови, сказал он. – Ему это не понравится.

– Кому не понравится? – спросил я.

– Мистеру Грэйди. Чужих в своем доме он не любит.

– А вы? Вы разве не чужой?

Грасс егозливо хихикнул. На редкость неприятный звук.

– Я? Не-ет. – Снова скабрезное «хи-хи». – Я уже давно, давно сюда хожу. Доверием ко мне мистер Грэйди проникся не сразу, но потом у нас с ним все заладилось. Мы много беседуем. Ему здесь одиноко. Ну а я вот приношу ему компанию. Можно сказать, новую кровушку.

Боком ступни он пнул мешок, и ребенок внутри приглушенно вскрикнул.

– Как ее звать? – спросил я.

– Лизетта, – ответил Грасс. – Красотулечка. Да вы ее, кстати, видели. На фотографии.

Красотулечка.

Дальним как эхо отзвуком этому слову откликнулся еще один голос, и в зеркале за спиной у Грасса проплавилось отражение Джона Грэйди. Пальцы его были распялены по стеклу, и к нему же приникала мертвая бескровная белизна лица. Жадные прозрачные глаза были прикованы к ребенку, слабо шевелящемуся в мешке. Джон Грэйди: вытянутый острый подбородок, аккуратно уложенные редеющие волосы, галстук-бабочка в горошек. Тонкие губы безмолвно ворожили литанию желания; слов слышно не было, но их значение было ясно вполне.

– Это всё дом, Грасс, – сказал я. – Он заставляет вас все это делать. Это неправильно, вы это знаете. Опустите пистолет.

Грасс мотнул головой.

– Я не могу, – слабо и отрешенно произнес он. – Мистер Грэйди…

– Грэйди мертв, – с нажимом сказал я.

– Нет, он здесь.

– Послушайте меня, Грасс. Что-то в этом доме на вас подействовало, и вы не можете мыслить связно. Нам нужно отсюда выйти. Давайте сделаем это вместе: я возьму девочку и понесу следом за вами. И мы отсюда уйдем.

Впервые на лице Грасса просквозила нерешительность.

– Он сказал мне ее принести. Он ее выбрал. Из всех девочек, что я ему показывал, он избрал именно эту.

– Нет, – возразил я. – Вы это вообразили. Вы провели здесь слишком много времени. Все в этом доме токсично, пропитано ядом. И каким-то образом этот яд пропитал вам ум.

Ствол в руке Грасса чуть заметно дрогнул. Взгляд его с меня скользнул на мешок с девочкой, затем обратно на меня.

– Он заразил вам мысли, Грасс. Вы не хотите этой девочке навредить. Вы полицейский. Вы должны ее защитить, точно так как защитили Денни Магуайера. Отпустите ее. Вы должны это сделать.

Впрочем, говоря все это, я не верил ни единому своему слову, потому что видел, как Джон Грэйди в зеркале переводит взгляд на меня, а его губы складываются в одно короткое властное слово.

«Нет».

Грасс это как будто услышал, и сомнение ушло из его глаз. Он с новой силой приткнул ствол к голове девочки и, вскинув мешок, зажал его под мышкой, а сам поступью начал пятиться вверх по ступеням. Я неотступно двинулся следом – тоже вверх по ступеням, затем через коридор к прихожей. Грасс определенно направлялся к своей припаркованной снаружи машине. Но у выхода путь ему преградили две фигуры.

– Ты куда засобирался? – спросил Луис.

Он стоял на крыльце, уставив «глок». Рядом с ним на одном колене стоял Ангел, тоже с наведенным стволом. Через секунду-другую я прибавил свой, третий по счету.

Пойманный, Грасс остановился.

– Выпусти ее, – сказал я ему. – Все кончено.

Грасс упрямо замотал головой, бормоча что-то невнятное. Смотрел он прямо перед собой и видел отражение в зеркале. На что именно он смотрит, под этим углом было не разобрать, но выражение лица подсказывало, что я не единственный, кого в доме Грэйди будоражат галлюцинации.

– Шеф, ты ведь спас отсюда Денни Магуайера, – сказал я, чувствуя в собственном голосе нотки отчаяния. – Помнишь? Вытащил его, полуживого, наружу. Ты спас ему жизнь. Спас жизнь ребенка. Ты не убийца. Пойми, это не ты. Это дом. Послушай меня. Это не твоя вина. Это что-то в доме.

Медленно-премедленно Грасс выпустил мешок, и тот упал на пол. Однако ствола от него он по-прежнему не отводил. Слышно было, как плачет в мешке девочка, но вместе с тем слышался и еще один голос; гнусный шепот, вещающий что-то Грассу на ухо.

– Не слушай его, – призвал я. – Прошу тебя. Просто опусти пистолет. А еще лучше брось его, и всё на этом.

Лицо Грасса скукожилось. Он начал плакать, и мне вспомнилось, как плакал у себя в баре Денни Магуайер: двое, связанные злом Джона Грэйди.

– Шеф, – настойчиво подал я голос.

Он поднял ствол и уставил его на зеркало перед собой.

– Опусти, – повторил я.

Грасс теперь бурно рыдал.

– Это не дом, – прерывающимся голосом вытеснил он, взводя курок. – Это не дом, – повторил он и с неожиданной резкостью подставил дуло себе к виску. – Это…

Грохнул выстрел, и стену обрызгало красным.

IX

Расплющенное ужасом лицо за зеркалом неотрывно следило за тем, как я опустился на колено и развязал веревку, которой был стянут мешок. Внутри лежала девчушка со связанными запястьями и лодыжками (та самая, с фотографии), а рот у нее был обмотан красной банданой. Сначала я убрал этот кляп, затем разорвал путы, не дав ей при этом увидеть зеркало за моей спиной, а также тело человека, который принес ее сюда.

– Сейчас тебе надо будет пойти к моим друзьям, – пояснил я ей. – Ничего не бойся. Они позаботятся о тебе, пока я не приду.

Девчушка плакала и цеплялась за меня, но я с нежной настойчивостью втиснул ее в руки Ангела.

– Вот молодец, – похвалил он ее, унося. – Главное, не реви. Никто тебя теперь не тронет.

Я проводил ее взглядом. Луис в ожидании оставался на крыльце.

На приближении к зеркалу я поднял ствол. Взбухшие глаза Джона Грэйди светились беззрачно, как у идола, а губы шевелились со все возрастающей быстротой.

– Всё, – сказал я. – Гаси свет.

Зеркало с моим выстрелом лопнуло сонмом колючих льдистых искр, ознаменовав стирание образа Джона Грэйди из этого мира.

X

Через два дня я стоял и смотрел, как бригада рабочих выносит из дома Грэйди оставшиеся зеркала и сгружает их в один из грузовиков фирмы Мэтисона. Сам Мэтисон стоял рядом и следил за процессом.

Один из рабочих подошел к нам и сказал:

– Мы их всех аккуратно упаковали. Вещи реально старинные. Если по уму реставрировать, то можно выручить неплохую сумму.

– Уничтожить все до единого, – распорядился я.

Рабочий с надеждой перевел взгляд на своего босса.

– Ты слышал? – переспросил Мэтисон. – Делай как сказано.

Рабочий недоуменно покачал головой и возвратился к погрузке.

– Гм. По-вашему, он действительно считал, что это Грэйди велел принести ему ребенка в дом? – спросил Мэтисон.

– Да, – ответил я. – Он действительно так считал.

– А про Рэя Сабо что можно сказать?

– У Грасса был двадцать второй калибр. Пули из него наверняка совпадут с теми, что убили Сабо. Завтра все будет известно досконально.

Двое рабочих, кренясь под тяжестью, пронесли мимо одно из подвальных зеркал.

– Вы мне так и не сказали, что видели там, внизу, – с вопросительной робостью поглядел Мэтисон.

Я задумался. Мне вспомнились глаза Джона Грэйди, детишки в темном омуте зеркала. Скопище теней и изможденность. Тусклая онемелая глубина. А еще вонь от ядовитых миазмов.

– Да так, – пожал я плечами. – Одни отражения и видел.

Мэтисон смерил меня долгим взглядом. А затем кивнул:

– Ну ладно. Отражения так отражения.

Зеркала мы пересчитали, чтобы ни одно из них не пропало. Управившись с этим, Мэтисон сел в грузовик и поехал к себе на фабрику; я следом. В кирпичной постройке на задах территории у него находилась топка. Свой грузовик Мэтисон остановил возле нее.

– Так ты уверен? – спросил он еще раз, имея в виду мое решение.

– Вполне, – кивнул я.

– Хорошо. Пойду приведу ребят нам на подмогу.

Он оставил меня и пошагал к главному корпусу. Прислонившись к грузовику, я смотрел, как угасает свет дня. Уже сгущались синие сумерки, холодел ветер. Видно, не за горами снег, а с ним… Удара я даже не различил: секунду назад я стоял, глядя на небо, а вот я уже лежу, и в глазах у меня мельтешат искры. Я хотел было встать, но потерял ориентир и снова завалился на грязный асфальт, чувствуя в животе тошнотную муть.

Надо мной стоял Коллектор. В руке у него была дубинка из лысой задеревенелой кожи.

– Прошу извинить, – сказал он.

Я открыл рот, но из него не вышло ничего кроме сипа. А потому я лишь молча наблюдал, как сзади из грузовика он достает небольшое золоченое зеркало.

Я протянул руку и, кажется, даже вымолвил что-то типа «не трожь». Похоже, эти возня и звук побудили его снова посмотреть на меня.

– Спалить будет недостаточно, – сказал он. – Он все равно останется на свободе. Вот.

Коллектор опустился рядом на колени и направил зеркало ко мне.

Сосредоточиться мне мешало чугунное гудение в голове. Образ в зеркале колыхался и плыл, но плыл он не один. Перед собой я видел Джона Грэйди, но не таким, как когда-то – на фотографиях или даже перед тем, как моя пуля разбила то зеркало в подвале. Мне показалось, что я различаю в нем тревогу и страх. А может, то было просто мое отражение? Не знаю.

– Он задолжал душу, – пояснительно сказал Коллектор. – Был он проклят, а его душа подлежала конфискации.

– Ты кто? – выдавил я, но он мне не ответил.

Позже я отыскал бумаги, которые Коллектор заполнял при покупке старых книг Грэйди на той распродаже. Подпись внизу была прямо-таки на удивление ажурна и витиевата. Человек, назвавшийся племянником одного из видных книготорговцев штата, подписался как «господин Кушиэль[24]». Интересно, в качестве адреса он указал местоположение старой тюрьмы в Томастоне (ее там теперь нет). У меня мелькнул соблазн поискать его имя в списках заключенных, но я не стал этого делать. Вместо этого я взмолился о том, чтобы нам с ним больше никогда не встречаться, потому что любое узилище, коим заправляет Кушиэль, наверняка залегает гораздо, гораздо глубже, чем руины Томастона.

Впрочем, это было позже. А пока я лежал на асфальте и из меня шла кровь, а Коллектор стоял надо мной, крепко держа под мышкой зеркало. К тому времени как возвратился Мэтисон, его уже и след простыл, а долг Джона Грэйди был предъявлен вечности.

XI

Двенадцатого декабря у нас с Рэйчел родилась дочь. Мы назвали ее Саманта, сокращенно Сэм. При рождении я присутствовал лично. Я принял ее на руки и почуял в ней кровь слившихся воедино прошлого и настоящего. Почуял, как она приобщает, вплетает, привязывает меня к тому, кем я был и кем мне быть впредь.

Одно дитя рожденное, другое спасенное. Возможно, Клем Раддок был прав. Между этими детьми есть связь. И я ее неотъемлемая часть. Туда же встраивается и моя новорожденная дочь, день рождения которой приходится на годовщину потери ее единокровной сестры и той женщины, что когда-то была моей женой.

Связь.

Я не боюсь.

Во всяком случае, внушаю себе это с некоторых пор.

НОЧНЫЕ ИСТОРИИ: КОДА

[25]

Три нижеследующих рассказа изначально публиковались параллельным выпуском, доступным только через веб-сайт Джона Коннолли, – и вот теперь они впервые появляются в виде печатного издания, рассчитанного на широкую читательскую аудиторию.

Брачное ложе

О, какие обещания мы даем в пылу страсти, когда дыхание застревает у нас в горле и жгучая истома прошивает тело! Влекомый теплом избранницы или избранника (ее ароматом, его силой), язык наш порою нас подводит, и из уст безудержно вырываются потоки слов. Поступки становятся неотличимы от намерений, а правда мешается с ложью даже в отношении себя.

Говорим ли мы те слова оттого, что действительно в них верим, или же верим, что, произнося их вслух, мы тем самым заставляем их становиться правдой? Ну а когда слова проверяются делом, то многие ли из нас могут твердо сказать, что сдержали свою клятву, не отвернулись, не изменили данным обещаниям? Когда наши партнеры старятся и поступь их становится медлительна, огонь в глазах тускнеет и остывает пыл, сколькие из нас устаивают перед соблазном отвернуться и начать поиск новых удовольствий на стороне?

Так вот я не из их числа. Я сохранил верность навсегда, сдержав клятву. Выполнила свой обет и она, хотя и в несколько необычной манере.

***

Я вспоминаю струистость ее шелковистых волос, смешливо поджатые губы и невысказанное обещание в сияющих глазах. Она красива и останется такой навсегда. Она никогда не состарится, а в памяти будет представать исключительно цветущей молодой женщиной, как вот сейчас, когда она стоит передо мной и воркует:

– Ты меня любишь? Ты будешь любить меня всегда?

– Да, – отвечаю я. – Да и еще раз да.

– Даже когда я стану седой и старой, а раздеваться буду в темноте, чтобы не пугать тебя своим видом?

– Даже тогда, – отвечаю я смеясь.

Она награждает меня игривым шлепком и делает губы уточкой.

– Ответ неправильный, и ты это знаешь. Скажи правду. Если бы я, допустим, изменилась; потеряла ту внешность, которая у меня сейчас, ты бы по-прежнему любил меня? И по-прежнему был бы моим?

Я тянусь к ней; она для вида барахтается в моих руках, а затем покорно затихает.

– Слушай меня, – говорю я ей. – Я буду любить тебя независимо от того, что может когда-либо произойти. Мое желание быть с тобой останется навсегда. Неужели бы я ждал так долго, если б не испытывал к тебе таких чувств?

Она улыбается и мягко целует меня в щеку.

– Да, – шепчет она, – ты терпелив. Знаешь, я хочу, чтобы это было нечто особенное, необычное. В нашу брачную ночь я хочу тебе отдаться. Вот когда я всей душой захочу быть с тобой на брачном ложе.

***

Это было за две недели до дня нашей свадьбы и через год после того, как мы впервые поклялись друг другу. Уже был построен и меблирован наш дом. Дом, в котором мы вырастим своих детей и вместе состаримся. Был заготовлен запас вина и экипаж ее отца, в спальне ждали пуховые перины, чтобы мы на них возлегли. Для нас готовились срезать свежие цветы, аромат которых в утреннем свете сольется с ароматом ее тела.

К дому отца я провожал ее через зелено-росные поля, благоухающие местными цветами: кальмиями и олеандром, пенстемоном и лиатрисом; ветерок взвеивал в воздух семена и разносил туда, где им суждено было упасть. Солнце садилось, и воронье на красноватом фоне неба смотрелось черными звездами, медленно дрейфующими по небесному своду. Ее ладонь лежала в моей, а сама она тихо скользила через пшеничные поля, раздвигая длинные колосья, которые за ее спиной тут же смыкались, скрывая все следы так, словно ее никогда и не было. После одного прощального поцелуя я оставил ее возле двери ее отца. И больше мы с ней не разговаривали никогда.

Даже сейчас я вижу их – цепь из мужчин, движущихся рядом со мной; в руках у них палки, а по бокам лают собаки. Мы лупим по кустарникам и траве, вздымая пыльную темную землю и всполошенных насекомых. Ветра при этом нет, даже небольшого. Мир застыл, словно с ее уходом из него вынута всякая жизнь. Мы прочесываем тропы, как саранча пробираясь по пустынным полям, и крушим у себя под ногами колосья. Два дня мы безуспешно ее ищем, а на третий день находим.

Возле молодого ясеневого пролеска собирается кучка мужчин, и собаки возле них начинают протяжно выть. Я, спотыкаясь, бегу туда, а когда вижу ее, то первым делом пытаюсь их отогнать, заставить отвернуться. Я не хочу, чтобы они смотрели на нее, потому что она была бы не рада предстать перед ними в таком виде: бледная кожа изодрана, одежда в бурой сохлой крови, в спутанных волосах листва и веточки. Глаза ее полуоткрыты, так что секунду кажется, будто она дремливо отходит от какого-то сна, глубокого и мирного, навеки застыв в ложной надежде нового рассвета. Я ударяю ближнего к себе человека, и он принимает мои удары, сдерживая меня сильными руками и с нежной настойчивостью уводя. Ее уносят с поля на чистой простыне, укладывают на телегу, и люди с опущенными головами провожают ее к деревне, а собаки теперь молчат.

Мы хороним ее на маленьком кладбище к северу, на небольшой возвышенности, под согбенной ивой, и когда ее гроб предают земле, на него вперемешку с глиной падает дождь. Я последний из тех, кто ее покидает. Я все жду в надежде, что произошла какая-то чудовищная вселенская ошибка, а потому из-за туч скоро засветит солнце и согреет это место, возвращая ее обратно к жизни. Вот из-под земли доносится ее голос. Я спешно скликаю людей, и мы отбрасываем с могилы землю прямо руками. Наконец мы снимаем с гроба крышку и видим ее там – задохшуюся, напуганную, но все-таки живую.

Однако никаких звуков не доносится, и в конце концов я, повернувшись, понуро бреду следом за толпой, расходящейся с церковного двора.

Его поймали на той же неделе – отщепенца, бродягу без рода без племени. Гнали по лесам и холмам, переправлялись через малые и средние реки, пока не обложили возле старой мельницы. Он срезал у нее локон и обвязал его лоскутком, оторванным от подола платья. Таких лоскутков с локонами замученных девушек в его старой суме обнаружилось множество. За содеянное его повесили, при этом в петле он улыбался.

Однако мне эта кара удовольствия не доставила: при всех мучениях, которые перепали ему на последнем издыхании, это не могло вернуть мне ее. Она ушла, ее у меня отняли, и отныне нам уже никогда не быть вместе. Неделю после того как она обрела упокоение, я ничего не ел, а пил только воду из старой жестяной кружки. Спал я подтянув к груди колени в надежде, что это как-то облегчит мою боль, но боль теперь так и не проходила. Я видел нелегкие сны, в которых прошлое перемешивалось с будущим, которому теперь никогда не бывать, и я просыпался в пустой постели и с сознаванием, что так теперь будет всегда.

Однако вместе с тем я стал проникаться любовью к тем моментам, когда я пробуждался навстречу новому дню, потому как в то мгновение мои желания и реальность мимолетно сливались воедино. Я замирал и медлил открывать глаза, мысленным взором выискивая в памяти облик моей утраченной невесты, как будто тем самым обретал с нею единение, словно бы переносясь и воссоединяясь с ней в каком-то другом, непостижимом месте.

На восьмую ночь она ко мне воззвала. Выйдя из своего прерывистого сна, я услышал, как в деревьях ропщет ветер, а еще то ли кричит, то ли стенает какое-то животное, с той особенностью, что никакое животное так стенать не могло. В том плаче чувствовалось желание и острая тоска, а еще сладость, каким-то странным образом мне знакомая. Ослабленный недоеданием, я шатко подобрался к окну и выглянул туда, где изменчиво проглядывала ночь, невиданная – черная, с синими просветами. На фоне погашенных незрячих окон колыхались по ветру ветви, молчали притихшие улицы и возведенный перст церковного шпиля. За кладбищенской оградой на возвышении виднелись надгробия, как будто мертвые в этот час стерегли живых.

Среди могильных плит, завешанных ветвями старой согбенной ивы, виднелось какое-то призрачное мерцание – свет, но и нечто большее, чем свет; форма, но менее четкое, чем форма. Оно как будто зависало над землей, а я знал, что под ним находится бугорок недавно вывороченной почвы, на котором еще даже не увяли цветы. Я попытался углядеть в этом свечении черты, отыскать хоть какое-то эхо ее присутствия, но я находился оттуда слишком далеко. Я открыл окно, и ветер донес до меня ее голос, выкликающий мое имя. В центре того очага света прорисовался гибкий завиток и словно поманил меня к себе. Я вздрогнул, страстно желая пойти туда к ней и одновременно боясь утерять вид того чудесного света. На своем теле я ощутил странное тепло, словно бы ко мне извне льнула некая обнаженная фигура. Мне показалось, что я чую ее запах, а щеку мне легонько щекочут ее волосы. Я захотел отправиться к ней и был уже почти у двери, но тут ноги у меня подкосились, а желудок спазмом сжала тошнота. Я рухнул с криком отчаяния, стукнувшись головой об пол. При этом голос ее истаял, а свет померк. Я медленно, мягко поплыл куда-то вниз, и меня поглотила темнота.

Наутро меня нашли распростертым у двери. Позвали врача – доброго человека, который взялся с ласковой укоризной внушать, что, несмотря на постигшее меня горе, мне все же надо начать есть. Мое моментальное согласие его, должно быть, удивило. Принесли жидкую похлебку; я постарался выхлебать ее как можно больше, но мой отвыкший за длительное время от пищи желудок взбунтовался. И все же за тот день я сумел проглотить немного бульона и сгрызть кусок черствого хлеба. Это укрепило меня настолько, что я как на шарнирах поднялся с кровати и пробрался к туалетному столику, на котором рядом с бритвенным прибором стояли кувшин и таз. Я попробовал бриться, но рука тряслась так, что я в кровь изрезал щеку, а со своим занятием так и не справился. Плеснув на лицо воду, я отер кровь и мыльную пену, а когда поднял голову, то сзади в зеркале неожиданно увидел ее. Она невесомо скользила по комнате, складывая одежду и тихо напевая. Слышно было касание босых стоп по полу и шорох комбинации о ножку кровати. Когда я со сдавленным возгласом обернулся, комната была пуста.

Той ночью она пришла ко мне, так как прийти к ней самому мне было не по силам. Вначале я подумал, что это синеватый лунный свет льется в мое окно, созидая фантасмагории из отсветов древесных ветвей. Но вот послышался осторожный стук в окно, и, поднявшись с кровати, я увидел ее лицо, прикрытое кружевной вуалью. Ее белые пальцы вкрадчиво ощупывали снаружи стекло, а облачена она была в свадебное платье, в котором ее положили в гроб. Под тканью соблазнительно круглились груди. Она открыла рот, показав красноту внутри, и ее язык трепетно замелькал по губам. Ступни ее были босы, а силуэт не отбрасывал никакой тени на землю, которая находилась довольно далеко внизу. Глаза ее были темны и голодны.

– Ты меня любишь? – прошелестела она, и голод в ее глазах отразился в звучании голоса. – Ты будешь любить меня всегда?

– Да, – ответил я, вкладывая в свой возглас желание, которое испытывал к ней, а она ко мне. – Да и еще раз да.

– Я хотела, чтобы ты был первым, – сказала она. – Чтобы это было нечто особенное.

Перед моим мысленным взором мелькнул образ: ее тело на зеленой траве, порванное платье, обнажившаяся кожа.

Все прошло, любовь моя, все прошло.

– Так и будет, – обещал я ей.

Повозившись со шпингалетом, я распахнул окно, и в комнату ворвался прохладный ночной воздух с запахами листвы, цветов и сырого, вывороченного грунта. Но стоило мне протянуть руки к ней, как она отстранилась, а свет начал тускнеть по мере того, как она отдалялась туда, откуда пришла. Ее руки призывно манили меня: идем, идем со мной. Силуэт ее истаял, краснота рта канула в коконе свечения на холме за церковью, но и оно затем угасло.

В тот день, когда должна была состояться наша свадьба, я неторопливо и обстоятельно, до последней крошки съел свой завтрак. Меня вновь навестил доктор и констатировал, что за такой небольшой, казалось бы, срок я на удивление быстро поправился. Я оделся и обедал со своей семьей, приняв для поправки бокал красного вина. Днем я в одиночестве совершил прогулку, сделав до возвращения домой кое-какие приготовления. После ужина я принес извинения и поднялся к себе наверх. Здесь я, как был в костюме, сел на кровать и стал тихо дожидаться, когда на улице и в доме все стихнет и заснет. Тогда я выскользнул наружу и боковой улочкой неслышно двинулся в сторону церковного двора.

Свой инвентарь могильщики держали в деревянной будке возле кладбищенских ворот, и здесь я взял все, что мне нужно. Место, где она лежала, еще не было помечено камнем, но я знал, где ее искать и что она ждет там, где над ее могилой лелеюще опустила свои ветви ива. Там уже начинал брезжить свет, а ее голос с тихой настойчивостью звал меня. Я скинул с себя пальто и принялся копать. Земля была все еще мягка и рассыпчата, и чем ближе я подкапывался к гробу, тем явственней было слышно, как ее ногти скребут снизу по дереву. Я рыл все быстрей и размашистей, дугой отбрасывая через плечо грунт, пока наконец на металлической дощечке не показалось имя, а взгляду открылось поблескивание болтов, прижимающих крышку. Звуки изнутри сделались громче и настойчивей, и я убыстрил работу из опасения, как бы она не повредила себе руки. Вогнав под крышку ломик, я подналег. Мое упорство не сразу, но все же взяло свое, и вот крышка с резким, похожим на стон скрипом отошла, а моему взору предстала она…

Руки сцеплены на животе, пальцы обвиты четками. Глаза под вуалью закрыты, губы бледны. Кожа, некогда безупречная, в каких-то странных пятнах. Но она по-прежнему моя любовь, ныне и присно. Я обещал, что буду любить ее, несмотря ни на что. Природа управится с каждым из нас, и время нас состарит, но перед любовью и верностью бессильны даже они.

Я поднял ее и прижал к себе. Мне показалось, что от нее все еще исходит запах ее духов. «Да, так оно и есть», – решил я, смахивая с ее лба плоского черного жука. Я легонько поцеловал ее в губы; они хоть и остались безмолвны, но в голове у меня явственно прозвучал ее голос:

«Ты меня любишь? Ты будешь любить меня всегда?»

– Да, – в который уж раз сказал я. – Да и еще раз да.

Не дожидаясь от нее дальнейших слов, я подхватил ее из земли, поднял на руки и понес по безмолвным улицам. Один раз я запнулся и чуть было не упал (сказывалось мое недомогание), но выправился и крепче прижал ее к себе. Она была холодна, но оно и понятно: ночь ведь тоже выдалась холодной. Скоро, совсем скоро моя избранница согреется.

В окне приготовленного для нас домика желтовато светилась лампа. Внутри в вазах стояли цветы, наполняя комнаты благоуханием вперемешку с ароматом моей невесты. На пороге мы остановились, оглядывая вдвоем белизну простыней, пухлые подушки и пуховые перины, на которых мы будем утопать в нашу брачную ночь.

Тихим поцелуем я коснулся ее холодной щеки.

– Добро пожаловать, любовь моя, – шепнул я и наконец возлег с ней на брачное ложе.

Человек из дубль-состава

Эсквит заблудился. Впрочем, не совсем так. Спроси его здесь кто-нибудь, он бы, пожалуй, смог угадать свое местоположение с погрешностью в пару десятков миль – то есть технически он скорее «сбился с пути», чем реально заблудился, но утешение все равно слабое. Дождь тарабанил по лобовому стеклу, а «дворники» только и делали, что беспомощно размазывали по стеклу водяную пленку. Фары не выхватывали из темноты ничего помимо пучков утесника и древесных стволов. Иногда, с большими интервалами, из-за поворота выскакивали машины, на миг обдавая Эсквита слепящим светом фар, и уносили прочь своих невидимых пассажиров, наверняка знающих свои дорожные ориентиры гораздо лучше, чем этот разнесчастный горемыка на дорогах юго-западной Англии, черт бы их побрал. Ему оставалось лишь беспомощно их костерить.

Встреча выпускников Молдонского колледжа прошла, как обычно, шумно и весело, с подобающим битьем посуды, сломанными писсуарами и круглой суммой, просаженной на выпивку и снедь; впрочем, деньги у гуляк из Молдона проблемой не считались. В таких школах, как Молдон, бедняков не было. Даже садовник в Молдоне был зажиточней своей ровни, поскольку заведение зиждилось на принципе: по цене и выделка. К сожалению, хотя Молдон и мог себе позволить лучший штат преподавателей, от него частенько требовалось брать на обучение, так сказать, менее крупную рыбеху, так как умственные способности при поступлении в Молдон во главу угла особо не ставились. Впрочем, такие недочеты редко служили его студентам препятствием для карьерного и жизненного роста. Как правило, достижения в учебе значились придатком к состоянию, звучности фамилии или почтенному семейному бизнесу, связанному в основном с перекладыванием чьих-нибудь денежных средств из одной лузы в другую за разумную мзду.

Впрочем, к нуворишам Эсквит не относился. По большинству параметров он вписывался в середняки: умеренно смышленый, умеренно симпатичный, умеренно проявлявший себя на спортивной площадке. Он был из тех, кто утвердился в дубль-составе команды по регби, играл там без особого напряжения и при этом втайне завидовал достижениям и способностям тех, кто значился в первом, основном. Впрочем, такая отбраковка существовала больше двух десятилетий назад, а нынче участие во втором составе сводилось единственно к общим пьянкам каждые два года. Эсквит, всегда считавший себя охотником и рыболовом (даром что работа в Сити не оставляла времени ни на то, ни на другое), с особым удовольствием поучаствовал именно в этой, последней по счету встрече выпускников: у него была возможность проехаться верхом со стаей местных гончих, пострелять дробью в куропаток, а еще помочь в отлове и умерщвлении барсука, который, возможно (если не врут), являлся разносчиком каких-то там инфекций.

Сейчас, во время езды, Эсквит обдумывал покупку хорошего, стильного ружья, которое даст ему возможность утолять свой прорезавшийся аппетит к охоте на регулярной основе. Он уже представлял себе гладкое ореховое ложе и спаренные стволы, когда перед машины внезапно сшибся на дороге с каким-то препятствием, да так, что весь корпус машины тряхнуло отдачей. Сердце тревожно екнуло. Эсквит дал по тормозам, посидел, внутренне собрался и, наконец, заглушил мотор, оставив включенными только фары. Затем он неохотно открыл дверцу и выставил себя под буйство стихии. Ища опущенным взглядом возможные повреждения, Эсквит обошел машину и присел перед ней на корточки, чтобы внимательней разглядеть бампер и зернистый мокрый гудрон под колесами. На глаза вроде ничего не попадалось. Лишь приглядевшись, он различил, что в решетку радиатора набился сероватый мех какого-то животного. Эсквит протянул руку, чтобы потрогать его на ощупь, и тут понял, что это не мех, а грубая ткань. Он защипнул материал, чтобы выдрать его наружу, и тут под рукой что-то противно чавкнуло. Эсквит моментально отдернул пальцы. Поднеся руку к лицу, он с отвращением унюхал на ней запах гниения.

Ну и дела. Согнувшись на корточках, он вынул из нагрудного кармана авторучку и с ее помощью стал брезгливо отковыривать противную гниль от металла. Она упала на дорогу, и Эсквит осторожно потыкал ее ручкой. Ощущение такое, что перед тобой кусок мяса, разваренного и сгнившего. Серая ткань припеклась к нему наглухо, как будто ее туда силой вдавили и оставили разлагаться.

Эсквит раздраженно подумал, не выбросить ли ручку, так некстати испачканную об эту гадость (еще хуже было то, что и пальцы, оказывается, об нее тоже замарались). Он встал и поднял руку навстречу дождю, потирая пальцы в попытке избавиться от этой субстанции и ее запаха, после чего отер их тряпкой из бардачка.

Лишь теперь, когда первоначальный шок рассеялся, Эсквит начал вычленять взаимосвязь между куском материи и ее возможным источником. Он огляделся, и тут ему показалось, что в придорожной поросли он слышит какой-то звук. По натуре человек не особо чувствительный, Эсквит напрягся от мысли, что за ним могут следить из-за кустов.

– Эй, – окликнул он, – кто там?

На этот раз звук донесся отчетливей: суетливое шуршание с потрескиванием обломанных веток, лиственный шелест подлеска; шум ослабевал, удаляясь, как будто тот, кто его производил, сейчас воровато юркнул в темную окраину леса. Бросаться следом Эсквит и не подумал. Вместо этого он вернулся в машину, сел на сиденье и протянул руку к ключу зажигания, чтобы снова пуститься в дорогу.

Ключей на месте не было. Эсквит поискал на коврике, опустошил бардачок, дважды охлопал себя по карманам. Снова вылез под дождь и попрыгал в надежде, что где-то в одежде обнадеживающе звякнет металл, но все напрасно. Тогда он двинулся в обход машины и, расширяя радиус поиска, обошел ее несколько раз – тоже безрезультатно. Тревога неодолимо росла. Он с досадливым ревом шлепнул ладонями по капоту и, горестно опершись лицом на руки, застыл, позволяя дождю беспрепятственно долбить по своей лысеющей макушке, словно в наказание за свою глупость и опрометчивость. Так он какое-то время стоял, пока до слуха вновь не донесся шум в кустах; в лиственной гуще явно кто-то был. На минуту гнев в Эсквите пересилил опасливость, и он ударился в крик:

– Да черт бы тебя подрал, поганец! А ну верни ключи! Я знаю, они у тебя, и вижу, как ты там прячешься! А ну быстро подошел и вернул!

Ответа не последовало. Эсквит, вспомнив пословицу насчет того, что мухи ловятся на мед, а не на уксус, смягчил себя и заговорил уже по-иному, миролюбивей.

– Послушай, – сказал он просительно, – если я тебя невзначай задел, то извини. Не хотел. Ну хочешь, я подкину тебя до ближайшей больницы? С удовольствием. Только мне для этого нужны мои ключи. А иначе мы оба тут зависнем, и пользы от этого ни тебе, ни мне, верно?

Он притих в ожидании, но ответа все не было. А затем он услышал характерное позвякивание, как будто кто-то нарочно подбрасывал на ладони его ключи. Кто-то, лежа в темноте, над ним насмехался, разыгрывал. Пока он, Эсквит, беспокоился об участи того сволочуги, тот тип (нет никакого сомнения, что это именно человек: сбитые машинами кролики, полевки и крысы не уползают в кусты, а потом не делают за машиной круг, чтобы в отместку стибрить ключи от зажигания) специально подстроил, чтобы он вот так вляпался на окольной дороге, да еще под проливным дождем. Может, он действует не один. А хоть бы и один, то все равно это подло. При этом он вполне себе сметлив, только, судя по запаху, идущему у Эсквита от пальцев, не пышет здоровьем. Вот мы сейчас его и подлечим, по полной.

– Ну, гад, погоди! – исчерпав запас терпения, прорычал Эсквит.

С этими словами он кинулся к машине, нагнулся к водительскому сиденью и, потянув за рычажок, открыл багажник. Там он достал из сумки свою любимую клюшку для гольфа и двинулся к кустам.

– Эй, ты, слушай сюда, – сказал он решительно. – Я извинился за то, что произошло? Извинился. Предложил тебе помощь? Предложил. А теперь мне нужны мои ключи. Давай их сюда.

Ключи вылетели из-за кустов и приземлились на траву у края дороги. Облегчение нахлынуло такое, что в голову вступило. Эсквит неторопливо к ним приблизился, клюшку для гольфа по-прежнему сжимая в руке. Не отрывая глаз от пятачка земли, травы и листьев, он потянулся к связке.

Ключи пошевелились. Секунду Эсквит не мог поверить глазам: они подпрыгнули, словно у них была какая-то своя, обособленная жизнь. Он сделал попытку снова их схватить, но они опять его опередили, и теперь стала видна тонкая паутинка, обмотанная вокруг их колечка. Эсквит дернулся еще раз, но они уже исчезали обратно в кусты. Блеснул напоследок влажный металл, и ключи скрылись из виду.

Эсквит машинально двинулся следом. Ветви цеплялись за одежду и хлестали по лицу, но он все равно продирался, рассекая подлесок клюшкой, пока тот не раздвинулся и Эсквит не оказался в доподлинной чащобе, обступившей дорогу с обеих сторон. Палая листва мешалась с густыми папоротниками, а ноги запинались о камни, скрытые в буро-зеленой массе. Дождь здесь был не такой плотный: дырявая лесная кровля давала от него некоторое прибежище. От шлепающихся среди растительности капель здесь всюду шло движение, как будто дерева тряслись в страхе от того, что может вскоре произойти. Впереди было видно упруго дрожащее молодое деревце; его как будто только что, проходя, затронуло крупное тело. Эсквит отер лицо рукавом, прочищая глаза. Всплеск адреналина шел на убыль, и постепенно начинало ощущаться шевеление страха. В принципе, можно было вернуться на дорогу, запереть изнутри двери и дожидаться, когда проедет какой-нибудь другой автомобиль. Но за последний десяток миль он не встретил ни одной машины, времени было изрядно за полночь, а сам он находился фактически в незнакомом краю. Кто знает, как долго придется ждать, сидя в машине, среди сырости, с запертыми дверями и смотреть, смотреть на обочину и деревья у дороги, боясь заснуть: вдруг он проснется от тихого стука в окно, повернется и увидит…

Увидит что? Большой вопрос. Снова вспомнился тот запах на пальцах после прикосновения к радиатору машины. Возможно, запах исходил не непосредственно от того тела, в которое она врезалась. Хотя спрашивается: что делал тот субъект на дороге среди ночи, пытаясь к тому же пронести через нее кус тухлого мяса? Почему-то мысли об этом вызывали такую же неприязнь, как если бы у этого субъекта была б какая-нибудь страшная болезнь, вызывающая тот самый запах гнили, который учуял Эсквит. О случаях проказы в юго-западной Англии он не слышал, хотя кто их тут знает. В здешней глубинке есть такие места, которые иначе как затерянными и не назовешь. В газетах о них иной раз пишут такое, что волосы дыбом.

Ну уж нет, поддаваться страху последнее дело. Машина изнутри запирается на замки, а при нем, слава богу, есть клюшка для гольфа. Сам Эсквит был крупным и дюжим; годы постепенно брали свое, но годы игры в регби, пусть и во втором составе, у него никто не отнимал. Грудь и плечи до сих пор бугрились мышцами. Так что за себя постоять он наверняка сумеет, а его бывшая добыча, небось, после столкновения ходит боком и прихрамывает. Эх, вот бы сейчас тот дробовик из радужных грез – с ореховым ложем, сдвоенными стволами. Клюшечка совсем не так убедительна и надежна.

Дойдя до деревца, Эсквит легонько его отвел. За ним открывалась полянка футов семь или восемь в диаметре, окруженная толстыми стволами деревьев. Тут и там сквозь перья папоротников проглядывали мертвые сучья. А посередине лежали его ключи. Эсквит сделал шаг, затем другой, боковым зрением чутко следя за кружком деревьев. Дождь шел на убыль; еще немного, и прекратится совсем.

– Ну, где ты? – спросил Эсквит негромко. – Думаешь, я снова поддамся на твою уловку?

Он опустил свою клюшку и надежно вдел кожаную рукоятку в кольцо. Тот зловещий озорник попробовал снова утянуть связку, да не тут-то было. Сопротивление ослабло, и ключи наконец унялись.

– Ну что, хитрости твоей все же есть предел? – усмешливо спросил Эсквит.

Правой ногой он сделал третий твердый шаг, и тут земля стала уходить из-под ног. Казалось, отовсюду послышался шум и треск, а сам он кубарем полетел в глухую темноту, видя лишь, как вверху отдаляется круглая закраина ловушки. В ноздри ударил запах сырой земли, а лицо словно щеткой шоркнули древесные корни. Голова при падении саданулась о выступающий камень, опалив болью, и наконец, с плывущей головой и окровавленный, Эсквит оказался на глинисто-каменистом дне ловушки. В бок что-то впилось, продрав кожу. Этот выступ он обхватил рукой, пробуя от себя отсунуть – оказалось, это половинка человеческого бедра. В том, что это так, он убедился, разглядев форму кости, когда поднял и рассмотрел ее в лунном свете, идущем сверху.

А сверху над закраиной показалась голова. Она свесилась над дырой, выделяясь на фоне неба. Эсквит чувствовал, что слабеет; на губах у себя он ощущал вкус крови, но даже в гаснущем сознании разобрал, что голова смотрится как-то деформированно. Она была гротескно узкой, а уши острыми и непомерно крупными, как у летучей мыши. Сверху донеслось какое-то цвирканье, как будто та нежить поздравляла себя с успешной работой, а затем голова убралась, и воцарились мрак и безмолвие.

***

Эсквит не знал, сколько он пролежал без сознания. Часы разбились при падении, хотя циферблата он все равно бы не разглядел: маскировка из листьев и сучьев за то время, что он валялся в бесчувствии, была снова разложена поверху, препятствуя свету луны. Он сделал вдох и чуть не заблевал, втянув ноздрями несносный смрад вокруг. Попытка шевельнуться вызвала прострел боли в низу ноги, и он тут же понял, что лодыжка сломана. Повреждена, похоже, и левая рука: как минимум сильный вывих. Эсквит приподнялся на правой руке, которая погрузилась во что-то мягкое. Смрад сразу усилился.

Эсквит полез в карман за спичками, рассчитывая хоть как-то оглядеть окружающую обстановку. Даже при поврежденных конечностях в своей силе он был вполне уверен. Еще играя во втором составе, он был известен своей способностью терпеть на поле самые жесткие мучения, упорно пробиваясь к результату. Матчи он доигрывал и с треснутым ребром, и со сломанным носом, и с разодранным скальпом, из-за чего белая майка становилась красной. По большому счету, это было не так уж давно. Те победы – не такая уж древняя история. Приподняв обвислую левую руку, он принялся рыться в своей куртке. Боль простегнула так, что Эквит невольно застонал. И услышал в ответ тихое цвирканье.

Он мгновенно замер.

– Кто здесь?

Голос вызвал подобие эхо, что наталкивало на вывод: это логовище просторней, чем кажется. Это чувствовалось даже в темноте, где можно было свободно простирать в стороны руки.

Цвирканье послышалось снова, теперь ближе. Эсквит шевельнул пальцами и почувствовал, как они смыкаются на чем-то металлическом – клюшке для гольфа. Он выжидал, стараясь уяснить местоположение того присутствия в логове.

– Кто ты? – повторил он вслух. – Что ты?

Звук сделался громче, и Эсквит ударил увесистой клюшкой – мощной дугой, снизу вверх и справа влево. Чувствовалось, как она угодила существу по черепу, и оно упало, шоркнув Эсквиту по руке грубой бархоткой шерсти. Он вознес клюшку и продолжал наносить удар за ударом, чувствуя, как лицо ему в темноте окропляют капли жаркой жидкости. Он бил, пока существо не замерло, а цвирканье не смолкло.

Расправив плечи и отведя голову, Эсквит, невзирая на вонь, глубоко перевел дух, благодарный судьбе уже за то, что остался жив. Отложив клюшку, он нашарил спички. В коробке она оказалась всего одна. Ну да ладно, помощь так или иначе все равно придет. Силы еще есть. Он будет звать на помощь; орать во всю глотку, пока его не услышат или пока он к чертовой матери не сорвет голос. Надо выжить, и баста. Пускай он, Эсквит, не пробился в основной состав, но гадом будет, если не попадет на следующую встречу второго, да еще с такой историей, от которой у всех мозги встанут набекрень.

И тут цвирканье возобновилось – на этот раз справа и слева, сверху и сзади, заполошным многогласым гвалтом гнева и голода, взрастающим по громкости и напору, да еще приумножаясь тугим хлопаньем крыльев и щелканьем зубов.

Эсквит чиркнул спичкой, и в неверном колеблющемся свете различил бессчетные оттенки серой морщинистой кожи и узких длинных черепов, а еще острых белых зубьев, косо, скрещенно и длинно выпирающих из рыл, похожих на свиные. Взляд выхватывал из темноты красные глаза и обвислые груди самок. Тонкие руки угловато оторачивали горбы темных крыльев; лапы были увенчаны желтоватыми когтями; кривые и загнутые как полумесяцы, они торчали из черных как ночь ладоней.

Тут Эсквит понял, что ему не выжить, и в последние свои минуты праздно прикинул – может, было бы лучше, если б он играл в основном составе. Спичка уже обжигала, но он продолжал ее держать, пока терпели пальцы, после чего все снова погрузилось во тьму. Воздух вокруг враз наполнился хлопотливым движением, и он почувствовал на себе зубы, молясь, чтобы конец наступил быстро.

И молитвы были услышаны.

Гостиница в Шиллингфорде

В Шиллингфорде с давних пор стоит гостиница. В прежние времена на перекрестье дорог здесь лежала деревня – дорог теперь уже второстепенных, но когда-то в этой части страны они были главными артериями с севера на юг и с востока на запад. И деревня выросла тогда до размеров городка.

С приходом эры шоссейных дорог городок утратил свою былую значимость, но настоящий похоронный звон по Шиллингфорду раздался тогда, когда простор здешних полей вслепую прорезали полосы бетонных автострад, портя, губя, а в итоге и хороня последний источник местных доходов за постой и пансион. Гостиница, ныне забытая, сонно громоздилась на невысоком холме, в полумиле от восточной окраины городка, эдаким реликтом былого века. Лишь деревянная вывеска, почти полностью съеденная сыростью и гнилью, указывала проезжему путнику, что некогда здесь можно было поесть и отдохнуть перед тем, как возобновить свое странствие по жизни.

Но если б у того условного путника было время взойти по заросшей дороге на тот холм, он бы неминуемо заметил в том старом каменном здании нечто странное: легкий запах гари, до сих пор витающий вокруг; почернелость стен, а еще рваную, опаленную по краям дыру в черепичной кровле. И возможно, по большому-то счету, конец гостеприимству той гостиницы положили не автострады. Поскольку есть еще одна версия. Если слушать местную молву, то можно узнать, что пожар, погубивший шиллингфордскую гостиницу, был не случайным, а преднамеренным, хотя даже самые хваткие из следователей затруднились бы собрать свидетельства, достаточные, чтобы возложить вину за происшествие на кого-нибудь конкретно. На деле в ночь пожара гостиницы там присутствовало множество народа, так что ответственность за случившееся можно оправданно назвать «коллективной».

Обратите внимание на слово «ответственность». Именно «ответственность», а не «вина». Никто так и не почувствовал в себе вину за гибель гостиницы в Шиллингфорде, и ни у кого на лице не мелькнуло даже тени сожаления, когда здание гостиницы вместе со своим хозяином объялось пламенем. Разумеется, делом тогда занялась полиция при содействии местного констебля, который, как позже выяснилось, способствовал не столько расследованию, сколько вынесению вердикта о том, что смерть хозяина гостиницы Джозефа Лонга наступила-де в результате несчастного случая.

Спрашивается, а за что ему была уготована такая участь? Это, к сожалению, другой рассказ, а потому распространяться о том мы здесь не будем. Ограничимся лишь упоминанием, что в округе здесь исчезло несколько молодых женщин, а подозрения насчет этого сходились на хозяине заведения. Обвинить его в чем-либо не было достаточных улик, да и тел никто не обнаружил. При этом, однако, говорилось, что многие голодные с дороги путешественники нахваливали мясные пироги мистера Лонга, акцентируя, что вкус у них хотя и несколько специфический, но не лишен приятности. Мистер Лонг, принимая похвалу с улыбкой скромности, объяснял, что готовит те пироги сам на гостиничной кухне. С другой стороны, вегетарианцы находили его меню несколько однобоким (кто-то с толикой черного юмора однажды заметил: овощей в тех пирогах небогато, знать, они нашпигованы вегетарианцами).

Вся деятельность здесь была, по сути, сосредоточена в одних руках. Джозеф Лонг сам заправлял в пяти небольших номерах кровати, а грязное белье отдавал в деревню женщине, которая трижды на неделе возвращала его безупречно чистым и накрахмаленным. Когда-то Лонг был женат, но рассказывал, что с женой им не пожилось и она впоследствии оставила его, перебравшись во Францию. Но, опять же, местная молва нашептывала, что та жена была известной ублажительницей постояльцев, и муж покарал ее за неверность, избавившись от останков в ванной (слышали, как один гость из третьего номера подметил, что ванна там в щербинах, подозрительно напоминающих кислотные ожоги).

Итак, гостиница погибла в пламени, а с ней погиб и Джозеф Лонг. Вскоре, что интересно, начал вымирать и городок: молодые из него уезжали, а старики оставались, доживая свои дни по заведенному шаблону «из дома в лавку, из лавки в церковь, из церкви на погост» и обретая там, наконец, свое последнее пристанище. Освещенных окон в Шиллингфорде горело совсем немного, а еще меньше уличных фонарей, и те проезжие, которым выпадало счастьице преодолевать в нем единственную разбитую главную улицу, нередко чувствовали тревожный мандраж от зловещей унылости этого места. И вот в последние годы уходящего века на Шиллингфорд вдруг нежданно-негаданно свалилась удача, которой ему так недоставало. В пяти милях к западу, близ городишки Морнингдэйл, стал строиться парк аттракционов с головокружительными американскими горками и качелями-каруселями, вызывающими тошноту. Дорогу между Морнингдэйлом и автострадой починили, а поскольку единственным населенным пунктом на маршруте был Шиллингфорд, то благ перепало и ему. Помимо шоссе, здесь отстроили старые и возвели новые дома; открывались и магазинчики в надежде поднажиться на местной и выездной торговле.

Гостиницей заинтересовался некто Винсент Пенни. Он купил ее и отреставрировал, а на торжественное открытие пригласил обывателей на бесплатные коктейль и тарталетки. Шиллингфордцы, не упускающие случая поживиться неважно чем, лишь бы на дармовщину, дружно стянулись на праздник и причастились щедротам мистера Пенни. Праздник длился ровно столько, на сколько хватило подносов с тарталетками; после этого сельчане проворно разбрелись и уже никогда больше не возвращались. Этот краткий визит лишь подтвердил их убежденность, что с шиллингфордской гостиницей что-то неладно, и никакие ковровые покрытия, обои и деревянная опанелка ее уже не спасут.

Сложилось так, что, пока Шиллингфорд постепенно богател, вложения мистера Пенни как по злому року себя не оправдывали. Летние месяцы оставили его в легком минусе, а зима этот минус сильно удлинила и ужирнила. Пять номеров над пабом полностью никогда не бывали заняты, а те мимолетные постояльцы, что случались, жаловались на скверные запахи и проблемы с розетками, которые при включенных горячих кранах вдруг начинали плеваться грязной водой. Через два года после открытия Винсент Пенни решил в покрытие убытков выставить гостиницу на продажу, полагая, что при надлежащей ценовой планке у него этот объект с руками оторвут. Но не тут-то было. Когда стало ясно, что «горячих» покупателей ждать неоткуда, мистер Пенни гостиницу закрыл и отъехал в Испанию. Вопрос продажи он поручил своим стряпчим, которые быстро понизили его до рейтинга неликвида, где он и окопался в самом низу без надежды оттуда выбраться, особенно после еще одного пожара (на этот раз явно рукотворного и, по всей видимости, связанного с семейством Пенни и его желанием заполучить страховку), который вернул гостиницу в ее первоначальное почернелое состояние.

***

Шел двенадцатый час промозглой ноябрьской ночи, когда Адам Тил оказался на некогда редкостно гнетущей главной улице Шиллингфорда, теперь, с появлением здесь пары связанных с туризмом контор, преобразившейся до умеренно унылой главной улицы. Рядом на пассажирском сиденье машины лежал весьма потрепанный и крайне устаревший путеводитель по этой местности, доставшийся Тилу в наследство от предшественника, мистера Ормонда. Тил был, можно сказать, редчайшей из редких птиц – страховым агентом с совестью, что означало, что он более популярен среди клиентов, чем у начальства, – расклад, приведший к его переводу из Лондона в сельское захолустье, чтобы он там продавал не столь губительные страховые полисы контингенту, держащему свои деньги в коробках из-под печенья среди крошек и катышков мышиного помета.

Но как подчас бывает у людей, могущих гордиться какой-нибудь конкретной добродетелью, у Тила для баланса имелся и вполне конкретный порок. Он был, деликатно выражаясь, «ходок» и пришел по жизни к выводу, что работа иногда дает ему возможность потворствовать своим слабостям в виде анонимных амурных связей. Тил был неженат, а потому свои заигрывания полагал сравнительно безобидными, а свою добросовестность в работе считал своеобразной индульгенцией от симптомов морального разложения.

Между тем сегодняшний день сложился для него неудачно, с минусом, а таких неудачных, с минусами, дней выросла уже целая цепочка, которая висела на шее и тянула ее, как ярмо. Сейчас он был уставшим и голодным, а путеводитель информировал, что единственное на тридцать миль место, где можно поесть и приткнуться на ночлег (отели парка аттракционов не в счет), располагается в Шиллингфорде – не то мелком городке, не то большой деревне.

Следуя указаниям в буклете, Тил довольно скоро подъехал к извилистой дороге с полуистлевшим знаком. Ухабистая грунтовка шла через густой лес и наконец привела к небольшой гостинице, где в нижнем этаже горел свет, а наверху, в номерах, отчего-то нет. Тил припарковал машину, подхватил с заднего сиденья дорожный саквояж и, подойдя, громко постучал в дверь. Через какое-то время в скважине замка изнутри заворочался ключ и дверь отворилась, явив взору небольшой очаг с догорающими дровами, три сдвинутых вкруг него кресла, а справа конторский стол с пятью углублениями в стенке, в четырех из которых висели ключи с номерными бирками, похожими на гирьки. Ключ от третьего номера отсутствовал.

Из-за двери не мигая смотрел мужчина. Ростом он превосходил Тила примерно на фут, а лицо ему наполовину скрывали черная борода и всклокоченные волосы. Поверх ночной сорочки на нем было накинуто пальто, а ноги босы и покрыты грязевой коростой. Вид, что и говорить, странный. Тем не менее гостя он встретил вполне приветливо.

– Входите, входите, – захлопотал он. – Рады, душевно рады вашему визиту.

Тил вошел, и хозяин гостиницы поспешно закрыл за ним дверь.

– Вы во втором номере, – без обиняков объявил он и вручил Тилу ключ с пронумерованной биркой.

– А… зарегистрироваться? – спросил растерянно Тил.

– Нет никакой нужды, – махнул рукой хозяин. – Вы у нас единственный гость, к тому же час поздний. Поднимайтесь-ка лучше к себе в номер, а вся эта бумажная волокита потерпит до утра.

Страховой агент не возражал. Следом за хозяином гостиницы он поднялся на второй этаж, где ему был предоставлен просторный, хотя и довольно аскетично обставленный номер. Основное убранство составляли двуспальная кровать, пошарпанное кресло и платяной шкаф таких габаритов, что вполне мог бы вместить реквизит небольшой гастролирующей труппы. Из спальни открытая дверь вела в санузел с ванной и рогатой подставкой душа, унитазом и здоровенной раковиной. Справа от раковины была еще одна дверь – по всей видимости, в соседний номер. Опять же странно. Тил потрогал дверь, но она была надежно заперта. Ключа в скважине не было.

– Спокойной ночи, мистер Тил, – пожелал с порога хозяин, а предвкушающий уют теплой постели гость был настолько благодарен, что даже не подумал спросить, откуда хозяин гостиницы знает, как его звать. Вместо этого он попросил чего-нибудь поесть, и ему были обещаны большой чайник чаю и блюдо с хлебом и сырным ассорти.

– Пироги, к сожалению, кончились, – неловко пояснил хозяин. – Ингредиентов нет. А взять негде.

На этом он ушел собирать для гостя нехитрую трапезу. Тил приготовился укладываться и уже на ногах клевал носом, когда снаружи звякнул поднос, а в дверь легонько постучали. Когда Тил открыл дверь, хозяина там не было, но ждали еда и металлический чайник со струйкой пара. Тил пожевал хлеба с сыром, осилил чашку чая с молоком и раскинулся на кровати.

***

Меньше чем через час Тил проснулся от звуков, доносящихся из номера, что слева. Впечатление такое, что кто-то двигал там мебель – надо же, наградил бог гостями по соседству. Возможно, кто-то прибыл в гостиницу вскоре после него и сейчас располагался на ночлег, но нельзя же вот так, среди ночи, устраивать у себя тарарам с перетаскиванием мебели! Надо разобраться.

В одной пижаме Тил выбрался из кровати, открыл дверь и вышел в коридор. Подойдя к третьему номеру, он резко постучал в дверь. Шум там тотчас стих, а Тилу показалось, что с той стороны двери он слышит приближение шагов, мягких и влажноватых, как будто человек был после ванны. Дверь не открылась, но было ясно, что новый постоялец чутко вслушивается с той стороны дверной панели.

– Послушайте, – строго сказал Тил. – Шумите, пожалуйста, потише. А то людям спать мешаете.

Ответа не последовало. Тил, решив больше не изливать душу, громко вздохнул и собрался возвратиться в свою комнату, но тут вдруг поскользнулся и едва устоял на ногах. Кое-как удержавшись за стену, он глянул вниз и увидел какую-то прозрачную вязкую субстанцию, липнущую к подошвам. По консистенции она напоминала обойный клей, только пахла несравненно хуже. Попытка прояснить, откуда жидкость взялась, показала, что она натекает из-под двери все того же третьего номера. Осторожно попятившись, Тил, счищая жидкость, вытер ступни о коврик. Затем, озадаченный и с тяжелой душой, он возвратился в свой номер и заперся на ключ. Смыв остатки субстанции под головкой душа, он снова лег. Больше звуков из третьего вроде не доносилось, и через какое-то время Тил начал наконец снова погружаться в сон.

Но глаза распахнулись сами собой. Через секунду-другую он распознал звук: он был тише, чем прежде, и напоминал ночной воровской шорох, как будто бы тот, кто его производил, остерегался быть обнаруженным. Сначала сработка замка, затем тихое поскрипывание двери. Тил посмотрел на дверь своего номера, но та была заперта. Тогда свое внимание Тил перевел на санузел. Его дверь тоже была закрыта, но что-то там крадучись двигалось по кафельному полу. Ноздри начинал тревожить запах – похоже, тот же, что исходил от субстанции, вытекавшей из соседнего номера. Надо что-то делать!

Тил вскочил с кровати и, не подыскав более сподручного орудия, вооружился медной лампой с прикроватного столика, выдернув для этого штепсель из розетки. На подходе к закрытой двери санузла в горле у Тила пересохло, руки дрожали.

– А ну-ка ты, там! – сказал он, отрадно подмечая, что голос у него, в отличие от рук, не дрожит. – Учти, я вооружен. А ну-ка марш к себе в номер, иначе мне не остается ничего, кроме как позвать хозяина гостиницы или еще хуже: я займусь этим сам и водворю тебя на место. Ты понял?

Что-то теплое и липкое коснулось ступней, и Тил поспешно отшагнул, чтобы не угодить в лужу все той же вязкой жидкости, которая медленно натекала из ванной. Незримое присутствие ударило изнутри по двери, заставив ее содрогнуться, и Тил против своей воли парализованно наблюдал, как медленно пошла книзу дверная ручка. Отбросив лампу, он ухватился за нее и что было сил повернул кверху. Из замочной скважины скользкими соплями потекла прозрачная жидкость, и ладони от нее тоже сделались скользкими. С губ у Тила сорвался крик, и он заголосил:

– Эй, на помощь! Помогите, кто-нибудь! Кто-то ломится ко мне в комнату!

Но никто не отзывался. Присутствие по ту сторону двери жестко дернуло ручку, едва не выкрутив ее у Тила из рук. Он ухватился снова, крепко, как только мог, а сам медленно пригнулся. Осторожно, чтобы не заполучить на лицо этого клея, он приблизил свой правый глаз к замочной скважине.

Вначале не было видно ничего кроме мутной белизны – видимо, субстанция запечатала скважину наглухо. Но затем белизна колыхнулась, и Тил краем глаза ухватил обожженную плоть, сырую от липкой слизи, серо-зеленые ноги в трупных пятнах и разбухший от газов живот. В форме, в том, как это тело двигалось…

Видно было, что это женщина. Или что-то, напоминающее женщину. Внезапно существо по ту сторону двери прекратило свои попытки ворваться в его спальню. Секунду в комнате стояла струной натянутая тишина, после чего муть белизны сошла и в скважине отчетливо проглянул один черный глаз с красной, как жаркий уголь, оболочкой зрачка. Глаз сузился. Тил услышал сдавленный, похожий на скрип вздох, и глаз исчез. Послышался влажный звук, смежная дверь закрылась, и все смолкло.

Дыхание вышло из Тила с придавленным стоном. Руки с побелевшими костяшками продолжали сжимать дверную ручку. Медленно-премедленно он ослабил хватку и еще раз заглянул в скважину. Удостоверившись, что в санузле никого нет, он тихо открыл дверь, ухватил с придверного табурета ключ и запер дверь снаружи. От двери он отступил, чувствуя, как коврик под ногами противно чавкает от выделений той женщины.

Дверь в номер была сейчас слегка приоткрыта. Он теперь не помнил, запирал ли ее после своей отлучки в соседний номер. Может, он просто ее закрыл, а задвижка как-то не задвинулась. Она безусловно была заперта, когда женщина в ванной вынудила его вскочить с постели, но, может, та его возня у санузла встряхнула половицы и даже стены, и из-за этого она открылась. Тил вернулся к двери в номер и на этот раз надежно, с проверкой, ее запер. Здесь ковер тоже был мокрый, то ли от его отлучки в третий номер, то ли от чего-то ему неведомого. Внутри глухой волной росла паника, и Тил старался ее перебороть. Он потянулся к выключателю, но единственный свет в номере исходил от двух прикроватных ламп, из которых одна сейчас валялась возле санузла; зато другая стояла на месте. Вслушиваясь в тишину, Тил сознавал, что номер его все же, слава богу, пуст. Из мебели здесь всего лишь кровать, кресло, две тумбочки с лампами…

И огромный шкаф, который сейчас находился у него за спиной. Тил медленно попятился к кровати. Дотянувшись до лампы, он щелкнул выключателем, и комната успокоительно наполнилась тихим оранжеватым светом. Шкаф был наполовину погружен в тень, но и при этом различалось, что одна из трех его дверей приоткрыта. Никаких звуков или шорохов изнутри не доносилось, но Тил был уже на пределе; к тому же грызло подозрение, что, вместо того чтобы вытеснить ту нежить из своего номера, он каким-то образом умудрился запереть ее здесь вместе с собой.

Нога задела за край кровати. Не в силах отвести взгляда от шкафа, он только через минуту осознал сзади на ногах что-то мокрое и услышал, что с постели на пол что-то капает. Сзади на матрасе шевелилось нечто влажное. Тил медленно повернул голову и разглядел под одеялом силуэт женщины. Рассыпающиеся седые космы облегали пожелтелый череп. Тело покрывал налет густой слизи (в уме мелькнул образ тающего на сковороде сала).

Женщина плавно приподняла и откинула одеяло, приглашая с собой возлечь. К Тилу она лежала спиной, и он мог видеть на ней открытые бескровные шрамы и язвины зарубцованной обожженной кожи. Руки были повреждены не так сильно, а из пальцев росли длинные, перевитые как штопоры ногти. Женщина медленно повернула голову, и стало ясно, что сравнительная сохранность рук с лихвой перекрывается повреждениями на лице. Взгляд боязливо охватывал проступающие кости, сухожилия и зубы, открытые донага отсутствием спаленных губ. Зубы разомкнулись, и их остатки дразняще лизнул черно-лиловый язык.

Тил издал вопль. Ринувшись к двери, он полоумно топтался там, силясь повернуть замок в скважине. Слух улавливал, как сзади с кровати слетает одеяло и с влажным причмокиванием становятся на пол ноги. Пальцы Тила возились с ключом, но им мешала отчаянная дрожь. Наконец он все-таки совладал с замком. Распахнув дверь, Тил вылетел в коридор, забыв про саквояж и про одежду, в три прыжка соскочил с лестницы и мимо тлеющего очага вынесся в ночь. Слышалось, как сзади, за спиной, кто-то скользит вниз по ступенькам на животе, как какая-нибудь гигантская белая пиявка, но Тил не обернулся. Машина так и стояла во дворе, но ключи от нее остались в номере.

Не сбавляя темпа, Тил скрылся в объятиях черной ночи.

***

Наутро его, рыдающего в придорожной канаве, нашел один фермер. Вызвали полицию и с трудом, не сразу, но все же вытянули из Тила рассказ о происшедшем. Нашли машину: она так и стояла возле обгорелых останков гостиницы. На переднем сиденье лежал саквояж, ключи были в зажигании. Вывод напрашивался сам собой: мистер Тил подъехал по дороге к гостинице, выяснил, что она не работает, и решил заночевать на заднем сиденье своей машины. То, что он был переодет в пижаму, истолковали экстравагантностью характера, а то и приемом чего-нибудь веселящего.

Страховой бизнес мистер Тил вскоре после этого оставил. Перед уходом он дал своим работодателям два совета. Городок Шиллингфорд следует рассматривать как пункт, напрочь лишенный страхового потенциала, а путеводители, выдаваемые для разъездов страховым агентам, следует тщательно отредактировать. Он также заявил, что продажей полисов отныне заниматься не будет, и зажил жизнью затворника, до конца дней своих пребывая в уютном половом воздержании.

Гостиница в Шиллингфорде стоит и поныне. Она все так же закрыта. А может, и открыта: кому как повезет.

От автора

Эта книга, можно сказать, мое любимое детище, а к ее публикации причастно множество людей, за долгий период вызревания вложивших в нее свою поддержку, советы или просто добрые слова. «Истории ночи» могли бы не появиться вовсе, если б вскоре после выхода в 1999 году моего первого романа ко мне не обратилась станция «BBC Northern Ireland» с вопросом, а не желаю ли я написать что-нибудь для них. Надо сказать, что меня еще с детства завораживали истории с флером мистики, и мне стало любопытно написать что-нибудь для радио. Меня буквально заинтриговала мысль о каком-нибудь одиноком шофере в машине или о человеке, который, уютно свернувшись в постели, думает уже выключить свет, и тут в динамике возникает голос. В итоге я написал пять рассказов для BBC, которые в 2000 году прозвучали на «Radio Four» в исполнении замечательного актера Тони Дойла (которого, увы, с нами уже нет). Сейчас, когда я пишу эти строки, для радиопостановки готовятся еще пять рассказов. Девять из тех историй представлены в этом сборнике.

Прежде всего я премногим обязан Лоренсу Джексону, продюсеру обоих циклов рассказов для BBC. Лоренс прочел их первым, и первым же подсказал, как их можно улучшить; стоит ли говорить, что именно он ободрил меня, когда моя уверенность в них стала проседать. Я всегда буду ему благодарен за то, с каким нежным упорством он вытягивал из меня рассказы в том виде, какими они в итоге получились. Без него, а также без энтузиазма BBC, давшей им кров, в своей теперешней форме они бы не существовали.

Я также в долгу перед Сью Флетчер, моим чудесным и несказанно преданным редактором в «Hodder & Stoughton». Сборники рассказов издательства принимают неохотно, но Сью, а также все те, кто для меня не только издатели, но и друзья, с самого начала встретили «Истории» с безоговорочной поддержкой. Так что всем вам – Сью, Мартин Нилд, Джеми Ходдер-Уильямс, Керри Худ, Люси Хэйл, Ориол Бишоп, Ханна Норман, Дэвид Бримбл, Свати Гэмбл и все лондонские «ходдерцы» (Бреда Пердью, Рут Шерн, а также Хайди Мерфи из «Hodder Headline Ireland») – я почтительно кланяюсь за все вами сделанное.

И наконец, я всегда буду благодарен судьбе за то, что оказался в руках моего агента Дарли Андерсона (который, наверное, иногда хватается за голову от всего того, во что он влез, связавшись со мной). Дружба с ним в буквальном смысле изменила мою жизнь. Без него и без его чудесного персонала я был бы попросту потерян. Так что, Дарли, Люси, Джулия, Эмма и Элизабет – спасибо вам.

А еще спасибо моей семье – Дженни, Кэмерону и Алистеру – за то, что меня терпят.

Примечания

1

Рон Хаббард (1911–1986) – писатель-фантаст, основатель псевдонаучного учения дианетики и квазирелигиозного учения саентологии.

2

Барри Уайт (1944–2003) – американский певец, работавший в разных стилях ритм-энд-блюза. Глория Скотт (р. 1946) – певица, чей единственный альбом (1974) был спродюсирован Барри Уайтом.

3

Возможно, имеется в виду популярный певец Крис Айзек и его оригинальная музыкальная манера.

4

Англ. «Missing Link». В оригинальном значении – переходная форма между приматом и человеком; здесь перекликается с именем персонажа.

5

Buddy – дружище, приятель (англ.).

6

976 г. н. э. (лат.)

7

Англ. «погребенный» и «гибельный» соответственно.

8

Общей спальне.

9

Автор наделяет преподавателей фамилиями англосаксонских писателей, посвятивших себя литературе ужасов или написавших известные произведения в этом жанре.

10

На реке Сомме в 1916 г. состоялось одно из самых кровопролитных сражений Первой мировой войны.

11

Сама по себе (лат.).

12

«Метаморфозы», кн. 6 (пер. С. Шервинского).

13

Чуть больше 10,5 см.

14

Шелковая лента священника, надеваемая на шею и спускающаяся концами до колен.

15

Ведущий циркового представления.

16

Крупнейшая в мире выставка собак.

17

Мф., 19:14.

18

Перечисляются названия инди-рок-групп.

19

Более простая разновидность бейсбола.

20

Герберт Кларк Гувер (1874–1964) – 31-й президент США; его именем названа знаменитая плотина в нижнем течении р. Колорадо.

21

Бенедикт Арнольд (1741–1801) – генерал-майор, участник войны за независимость США.

22

Острое креольское блюдо: рис с ветчиной, колбасой или морепродуктами.

23

Диско-группа, одна из культовых в гей-среде.

24

В иудео-христианской мифологии ангел, осуществляющий наказания в аду.

25

Термин из области музыки: дополнение к завершающему разделу произведения.

Content

Джон Коннолли
Ночные легенды (сборник)

НОЧНЫЕ ЛЕГЕНДЫ

Скачет раковый ковбой

Демон мистера Петтингера

Ольховый Король

Новая дочь

Ритуал костей

Горнило

Андерберийские ведьмы

Чернильная обезьяна

Песчаная зыбь

Клоунами не становятся

Зелень темная, густая

Мисс Фрум, вампирша

Ноктюрн

Уэйкфордская Бездна

Зеркальное око Новелла о Чарли Паркере

НОЧНЫЕ ИСТОРИИ: КОДА

Брачное ложе

Человек из дубль-состава

Гостиница в Шиллингфорде

От автора

Примечания