Дельфина де Виган

Основано на реальных событиях

Delphine de Vigan

D’après une histoire vraie

Copyright © 2015 by Editions JC Lattès

© Петрова А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

* * *

Через несколько месяцев после выхода моего последнего романа я прекратила писать. В течение почти трех лет я не написала практически ни строчки. Порой устойчивые выражения следует понимать буквально: я не написала ни делового письма, ни благодарственной карточки, ни видовой открытки из отпуска, ни списка покупок. Ничего, что потребовало бы определенного усилия, без которого невозможно написать что-либо. Ни строчки, ни слова. Вид блокнота, записной книжки, каталожной карточки вызывал у меня тошноту.

Мало-помалу само это действие стало случайным, неуверенным, совершаемым не без боязни. Необходимость сжимать в пальцах ручку представляла для меня все большую трудность.

Позже я начала впадать в панику, стоило мне открыть документ Word.

Я пыталась найти удобное положение, оптимальный угол наклона экрана, вытягивала под столом ноги.

А потом часами сидела, вперив неподвижный взгляд в экран.

Через некоторое время у меня начали дрожать руки, стоило мне приблизиться к клавиатуре.

Я без разбору отказывалась от всех поступавших мне предложений: статей, летних новостей, предисловий и других форм участия в коллективном творчестве. От одного только слова «писать» у меня сводило желудок.

Я не могла больше писать.

Писать – только не это.

Теперь я знаю, что в моем окружении, литературной среде и социальных сетях ходили обо мне различные слухи. Знаю, что говорили, будто я никогда больше не буду писать, что я дошла до своего предела. Что костер из соломы или бумаги горит недолго. Любимый человек вообразил, будто от общения с ним я утратила вдохновение или же потеряла питательную жилу и, следовательно, вскоре брошу его.

Когда друзья, знакомые, а иногда даже журналисты отваживались расспрашивать меня о причинах моего молчания, я говорила об усталости, о поездках за границу, гнете популярности и даже о завершении литературного цикла. Я ссылалась на отсутствие времени, рассеянность, беспокойство и выкручивалась с улыбкой, безмятежность которой никого не вводила в заблуждение.

Сегодня я знаю, что все это лишь отговорки. Все это ничего не значит.

Случалось, разумеется, что я при близких упоминала о страхе. Не припомню, чтобы я говорила об ужасе. И все же речь шла именно об ужасе. Сейчас я могу признаться: процесс письма, который давно занимал меня, который изменил все мое существование и был так дорог мне, отныне наводил на меня ужас.

Истина заключается в том, что в момент, когда мне в соответствии с циклом, где чередовались латентный и инкубационный периоды с собственно написанием, циклом почти хронобиологическим, практикуемым мною уже более десяти лет, пришлось вернуться к письму, – так вот, в тот самый момент, когда я уже готовилась начать книгу, используя сделанные для нее заметки и обилие собранных документов, я вдруг повстречала Л.

Теперь я знаю, что Л. – одна-единственная причина моего бессилия. И что два года, когда мы были вместе, чуть было не обрекли меня на вечное молчание.

I

Обольщение

Он чувствовал себя персонажем,

чью историю рассказали не как быль,

но как художественный вымысел.

Стивен Кинг, Мизери

* * *

Я бы хотела рассказать, как, при каких обстоятельствах Л. вошла в мою жизнь. Я бы хотела как можно точнее описать контекст, который позволил Л. проникнуть в мое личное пространство и терпеливо завладеть им. Это не так просто. И вот сейчас, когда я пишу эту фразу: «при каких обстоятельствах Л. вошла в мою жизнь», я осознаю, сколь напыщенно это выражение в связи с раздутым пустяком, каким образом оно подчеркивает еще не существующий драматизм, это желание оповестить о переломе или неожиданном повороте. Да, Л. «вошла в мою жизнь» медленно, уверенно, коварно, до глубины перевернула ее. Л. вошла в мою жизнь, словно вышла на театральные подмостки прямо посреди спектакля, как будто режиссер позаботился о том, чтобы все вокруг поблекло, уступив ей место. Как будто выход Л. был подготовлен таким образом, чтобы указать на ее значительность, чтобы именно в этот момент зритель и другие лица, присутствовавшие на сцене (в данном случае я), смотрели только на нее, чтобы все вокруг нас замерло и ее голос разнесся по всему залу. Короче, чтобы она оказала свое воздействие.

Но я слишком спешу.

Я повстречалась с Л. в конце марта. После каникул Л. уже разгуливала по моей жизни, словно давнишняя подруга по хорошо знакомой местности. После следующих каникул у нас уже были наши private jokes[1], общий язык, составленный из намеков и двусмысленностей, взгляды, которых было достаточно, чтобы понять друг друга. Наше сообщничество питалось взаимными признаниями, но также и недосказанностью и молчаливыми замечаниями. По прошествии времени и учитывая жестокость, в которую позже превратились наши отношения, я могла бы поддаться искушению сказать, что Л. вошла в мою жизнь со взломом, имея единственной целью захват моей территории, но это было бы неправдой. Л. вошла тихо, с безграничной деликатностью, и я испытала с ней мгновения поразительного согласия.

Вечером накануне нашего знакомства меня ждали на Парижском Книжном салоне на автограф-сессию. Там я встретила своего друга Оливье, приглашенного для прямой трансляции со стенда «Радио Франс».

Я смешалась с толпой, чтобы послушать его. А потом мы с ним и его дочерью Розой поделили на троих бутерброд, усевшись прямо на потертое ковровое покрытие в укромном уголке салона. Я была объявлена на четырнадцать тридцать, времени у нас оставалось немного. Оливье не замедлил сказать мне, что я выгляжу усталой, он всерьез беспокоится, как я справлюсь со всем этим. «Все это» означало одновременно и то, что я написала такую личную, интимную книгу и что эта книга получила такой резонанс – резонанс, на который я вообще не рассчитывала, он знает, и к которому, следовательно, не была готова.

Позже Оливье предложил пойти со мной, и мы направились к стенду моего издателя. Мы миновали очередь, плотную, тесную. Я хотела понять, к какому автору она стоит. Помнится, я подняла глаза в поисках афиши, которая подсказала бы нам его фамилию, и тут Оливье шепнул мне: думаю, это к тебе. Действительно очередь тянулась издалека, а потом заворачивала к стенду, где меня ждали.

В другое время, и даже несколькими месяцами раньше, это наполнило бы меня радостью и, конечно, тщеславием. Я часами смирно поджидала читателей в различных салонах, позади стопки своих книг, но никто не приходил. Я знала эту растерянность, это вызывающее чувство стыда, одиночество.

Теперь же я была охвачена совсем другим чувством, чем-то вроде восторга. На мгновение меня посетила мысль, что это слишком, слишком для одного человека, слишком для меня. Оливье сказал, что уходит.

Моя книга вышла в конце августа, и с тех пор я в течение нескольких месяцев переезжала из города в город, с презентации на автограф-сессии, с дискуссии в книжные магазины, библиотеки, медиатеки, где меня ждали всё более многочисленные читатели.

Порой из-за этого меня охватывало чувство, что я добилась цели, увлекла с собой, за собой тысячи читателей; чувство, разумеется, обманчивое – что меня услышали и поняли.

Я написала книгу, значения которой даже не представляла.

Я написала книгу, впечатление от которой среди моих близких и моего окружения станет распространяться волнами, побочного действия которых я не могла предвидеть. Книгу, которая незамедлительно укажет на мои нерушимые основы, но также и на моих ложных союзников; книгу, чье замедленное действие будет продолжаться долго.

Я не представляла себе ни многократного умножения предмета, ни последствий этого, не представляла этой фотографии моей матери, растиражированной сотнями, а потом и тысячами экземпляров. Этой фотографии, помещенной на суперобложку и широко поспособствовавшей распространению текста. Этой фотографии, очень скоро отделившейся от самого ее образа и с тех пор ставшей портретом не моей матери, а персонажа романа, тревожного и излучавшего особую энергетику.

Я не представляла взволнованных и робеющих читателей, не представляла себе, что кое-кто расплачется передо мной и как мне будет трудно сдерживаться, чтобы не плакать вместе с ними.

И был тот самый первый раз, в Лилле, когда хрупкая молодая женщина, очевидно, изнуренная частым пребыванием в больницах, призналась, что роман дал ей безумную, безрассудную надежду на то, что, несмотря на болезнь, несмотря на то, что уже случилось и чего нельзя исправить, несмотря на то, что «из-за нее» пришлось вынести ее детям, они, может быть, смогут любить ее…

А как-то в другой раз, в Париже, воскресным утром один сломленный жизнью мужчина рассказал мне о своем психическом расстройстве. О том, как другие смотрят на него, на них, – тех, кого многие так боятся, что свалили всех в одну кучу: страдающих раздвоением личности, шизофреников, просто людей, склонных к депрессии, – и налепили на них этикетки, словно на запакованных в целлофан кур, в соответствии с современными тенденциями и обложками иллюстрированных журналов. И Люсиль, моя неприкосновенная героиня, всех их возвращала в общество.

И другие: в Страсбуре, Нанте, Монпелье – люди, которых мне порой хотелось заключить в объятия.

Понемногу мне худо-бедно удалось выстроить невидимую преграду, санитарный пояс, который позволил бы мне продолжать, будучи здесь, соблюдая хорошую дистанцию, совершать некое движение диафрагмы, которое задерживало бы воздух на уровне грудины таким образом, чтобы получалось нечто вроде валика, этакая невидимая подушка безопасности. А потом я постепенно выдыхала бы ее, когда опасность миновала. Тогда я могла слушать, говорить, понимать, какие узелки завязываются по отношению к книге, все это движение между читателем и текстом, при том что книга почти всегда и по причине, которую я не могу объяснить, адресует читателя к его собственной истории. Книга была чем-то вроде зеркала, глубина и границы которого находились вне моей компетенции.

Но я знала, что со дня на день все это скажется на мне: количество, да, количество читателей, комментариев, приглашений, число книжных магазинов, в которых я побывала, и часов, проведенных в скоростных поездах. И тогда что-то просядет под тяжестью моих сомнений и противоречий. Я знала, что в один прекрасный день не смогу уклониться от этого, и мне придется познать точную меру вещей и расплатиться сполна.

В ту субботу на Книжном салоне я едва успевала подписывать форзацы. Люди пришли, чтобы поговорить со мной, и я натужно искала слова, чтобы поблагодарить их, ответить на вопросы, оправдать ожидания. Я слышала, как дрожит у меня голос, мне было трудно дышать. Подушка безопасности больше не работала, мне не удавалось оказывать сопротивление. Я стала проницаемой. Уязвимой. В шесть часов вечера очередь перекрыли при помощи эластичной ленты, растянутой между двумя столбиками, чтобы отсечь вновь прибывших, которым пришлось повернуть назад. Я слышала, как в нескольких метрах от меня ответственные за стенд объясняли, что я закончила: «Ей пора уходить, время вышло, мы сожалеем, но она уходит».

Закончив подписывать книги тем, кто оказался последним в очереди, я на несколько минут задержалась, чтобы переговорить с моей издательницей и коммерческим директором. Я думала о пути, который мне предстоит проделать, чтобы добраться до вокзала; я была в таком изнеможении, что могла бы растянуться прямо на полу и остаться здесь. Мы стояли возле стенда, я повернулась спиной к аллеям салона и столику, за которым совсем недавно сидела. Сзади подошла какая-то женщина и спросила, не подпишу ли я ее экземпляр. Я слышала, что говорю ей «нет», вот так запросто, не колеблясь. Мне кажется, я объяснила, что если подпишу книгу ей, остальные непременно снова выстроятся в очередь, чтобы я опять давала автографы.

Я поняла по ее взгляду, что она не понимает, не может понять: вокруг никого нет, невезучие разошлись, кажется, все тихо-спокойно. Вот что я прочла в ее глазах: да что эта дура из себя строит, что значат еще одна-две книжки, разве не для того вы сюда пришли, чтобы продавать и подписывать книги, не станете же вы, в самом деле, жаловаться…

А я не могла сказать ей: мадам, очень сожалею, но я больше не могу, я устала, у меня нет ни сил, ни возможности, вот и все. Мне известно, что другие могут часами не пить, не есть, пока все не пройдут, не получат свое удовольствие. Это настоящие верблюды, какие-то атлеты. Но не я, разумеется, и не сегодня, я не в состоянии больше писать свою фамилию, моя фамилия – это ложь, мистификация. Поверьте, моя фамилия на этой книге сто́ит не больше, чем голубиный помет, по несчастью шлепнувшийся на форзац.

Я не могла сказать ей: если я подпишу вашу книгу, мадам, меня разорвет надвое, именно это и произойдет, предупреждаю вас, отойдите в сторонку, держитесь подальше, тончайшая нить, соединяющая две части меня, вот-вот порвется, и тогда я расплачусь, а то и начну выть, а это может оказаться очень неприятным для всех нас.

Я покинула салон, еще не догадываясь о чувстве раскаяния, которое уже начинало охватывать меня.

Я вошла в метро на станции «Порт-де-Версай», состав был полон, но все же нашла местечко и села.

Уткнувшись носом в стекло, я принялась мысленно вновь проигрывать недавнюю сцену. Один раз, потом другой. Я отказалась подписать книгу той женщине, хотя была там и продолжала беседовать. Я не могла опомниться. Чувствовала себя виноватой, смешной. Мне было стыдно.

Сейчас я описываю эту сцену со всей сопутствующей ей усталостью, которую тогда испытывала, потому что почти уверена: если бы ее не было, я бы не встретила Л.

Л. не нашла бы во мне этого пространства, столь хрупкого, столь подвижного, столь рыхлого.

* * *

В детстве я всегда плакала в свой день рождения. В то мгновение, когда гости все вместе затягивали традиционную песенку, слова которой одинаковы во всех известных мне семьях, а на меня надвигался торт, утыканный свечами, я начинала рыдать.

Это внимание, сосредоточенное на моей персоне, сверкающие взгляды, направленные в мою сторону, это общее возбуждение были мне невыносимы.

Впрочем, это не имело никакого отношения к истинному удовольствию, которое я испытывала от того, что праздник был устроен в мою честь, ничуть не портило мне радость от получения подарков; но было именно в этом мгновении нечто от эффекта Ларсена[2], как если бы в ответ на производимый сообща, направленный на меня шум я могла лишь произвести какой-то другой, еще более пронзительный, неприятной для слуха и губительной частоты звук.

Не знаю, до какого возраста повторялся этот сценарий (нетерпение, напряжение, радость, а потом я – перед всеми – вдруг в слезах и потерявшая голову), но я сохранила четкое воспоминание об ощущении, переполнявшем меня тогда: «наши самые искренние пожелания, и пусть эти несколько огоньков принесут вам счастье», – и о желании тотчас исчезнуть.

Однажды, когда мне должно было исполниться восемь лет, я сбежала.

В те времена, когда принято было отмечать дни рождения в дошкольной группе, моя мать, помню, писала воспитательнице записочки, чтобы попросить ее не вспоминать о моем. Такую записку она мне обычно зачитывала вслух, прежде чем засунуть в конверт, и в ней фигурировало слово «возбудимая», смысла которого я не понимала. Я не осмелилась спросить ее, сознавая, что написать воспитательнице – это уже необыкновенный поступок, некое усилие, рассчитывающее с ее стороны на не менее необыкновенное действие, какую-то поблажку, короче, особое отношение. По правде говоря, долгое время я полагала, что определение «возбудимая» как-то связано с объемом словарного запаса человека: я была девочка e-mot-ive, которой, видимо, не хватало слов[3], что, похоже, объясняло мою неспособность праздновать день рождения в коллективе. Так до меня дошло, что для того, чтобы жить в обществе, необходимо вооружиться словами, не бояться множить их, разнообразить, выискивать самые тонкие их нюансы. Добытый таким образом словарь постепенно превратился бы в плотную жилистую броню, позволяющую существовать в мире бдительно и уверенно. Но столько слов еще оставалось неведомо мне.

Позже, в начальной школе, заполняя анкету, я продолжала привирать относительно даты своего рождения, из предосторожности перенося ее на несколько месяцев, в самую середину летних каникул.

А еще в школьной столовой или у друзей мне частенько случалось (до вполне зрелого возраста) глотать или прятать боб, который я с ужасом обнаруживала в своем куске торта. Объявлять о своей победе, в течение нескольких секунд, а то и минут, быть объектом всеобщего внимания было практически невозможно. Я уже не говорю о выигравших лотерейных билетах, в спешке скомканных или порванных в тот самый момент, когда следовало проявиться, чтобы получить свой приз; доходило даже до того, что я отказывалась от награды, например, когда я была в четвертом классе, во время праздника по случаю окончания учебного года я не взяла купон стоимостью сто франков на покупку в «Галери Лафайет». Помню, как я преодолела расстояние, отделявшее меня от сцены, – важно было дойти, не споткнувшись, с естественным и раскрепощенным видом, потом подняться на несколько ступенек, разумеется, поблагодарить директрису школы, – и в результате убедилась в том, что игра не стоила свеч.

Оказаться в центре внимания, пусть даже на мгновение, вытерпеть множество взглядов сразу было просто нереально.

В детстве и юности я отличалась большой робостью. Сколько я себя помню, это затруднение возникало прежде всего перед группой (то есть когда мне приходилось иметь дело больше чем с тремя или четырьмя людьми одновременно). В частности, дошкольная группа стала для меня первым выражением коллективной общности, никогда не прекращавшей пугать меня. До самого конца школы я была неспособна уснуть накануне чтения вслух выученного текста или доклада. Обойду молчанием уловки, к которым я долгое время прибегала, чтобы избежать любой необходимости выступать публично.

Зато с самого раннего возраста я, кажется, сумела обрести определенную легкость в общении один на один, с глазу на глаз, и истинную способность встретить Другого, едва он принимал форму личности, а не группы, и привязаться к нему. Куда бы я ни направлялась, где бы ни останавливалась, я всегда находила, с кем поиграть, поговорить, посмеяться, помечтать. Повсюду, где я бывала, я обзаводилась друзьями (подругами) и завязывала длительные отношения, как если бы очень рано осознала, что моя чувственная самозащита нуждается именно в этом. До тех пор, пока я не повстречала Л.

* * *

В ту субботу после Книжного салона я предполагала помчаться на вокзал и поехать за город к человеку, которого я любила, чтобы провести с ним вечер и следующий день. Франсуа, как почти каждые выходные, еще накануне отправился в Курсей.

С годами дом, который он как раз только что купил, когда мы познакомились, стал его убежищем, укрепленным лагерем. И когда по пятницам я вижу, как он переступает порог своего пристанища, мне вспоминаются беспроводные телефонные трубки, издающие короткий удовлетворенный «бип», когда их кладут на базу, если они разрядились. Люди, которые нас окружают, знают, до какой степени этот дом является фундаментом его равновесия и как редко он с ним расстается.

Франсуа ждал меня. Мы договорились, что я позвоню, когда сяду в пассажирский поезд, который останавливается повсюду, даже посреди чистого поля, в нескольких километрах от Курсея.

Когда состав метро остановился на станции «Монпарнас», я засомневалась. Разумеется, я поднялась с сиденья, однако не вышла из вагона. Я чувствовала себя чересчур озабоченной, чтобы уехать. Непригодной к общению. Инцидент в салоне резко обострил мою усталость, состояние напряженности, беспокойства, которого так опасался Франсуа, а уж этого мне никак нельзя было допустить. Я поехала дальше, в сторону одиннадцатого округа. Послала сообщение, чтобы предупредить, что еду домой и позвоню ему чуть позже.

Оказавшись в своем районе, я зашла в супермаркет. Мои дети проводили выходные у их отца, Франсуа был за городом. Во время поездки в метро вырисовалась перспектива спокойного вечера, вечера тишины и одиночества, а это именно то, в чем я нуждалась.

Я прогуливалась по отделам мини-маркета с красной пластиковой корзинкой, когда услышала, что кто-то окликнул меня. Позади оказалась Натали, радостная, немного удивленная. В течение года мы часто сталкиваемся в нашем супермаркете. Со временем эти случайные встречи превратились в некий повторяющийся розыгрыш, в котором каждому следовало всего лишь исполнить свою роль. Мы прыскали, обнимались: «Надо же, какая случайность, я никогда не хожу сюда в такое время». «Я тоже».

Мы немножко поболтали в отделе йогуртов. У Натали во второй половине дня также была автограф-сессия на Книжном салоне, к тому же она давала интервью по поводу своей последней книги «Мы были живыми существами». Она собиралась прийти повидать меня на стенде моего издателя, но времени оставалось мало, и она предпочла пораньше вернуться домой, потому что была в тот же вечер приглашена на праздник. Вот она и забежала в супер, чтобы купить бутылку шампанского. Почему меньше чем за три секунды я согласилась пойти с ней на этот праздник, хотя мгновение назад радовалась, что проведу вечер одна, я не помню.

До встречи с Франсуа несколько лет назад я частенько проводила вечера с Натали и еще одной подругой, Жюдит. Мы все трое были более или менее одиноки и хотели развлекаться. Такие вечера мы называли ЖДН (Жюдит, Дельфина, Натали). Их смысл заключался в том, что каждая из нас делала так, чтобы ее с двумя подружками приглашали на разнообразные праздники (юбилеи, новоселья, рождественские ужины). То есть мы проникали в самые нелепые места, притом что никого из нас туда не звали. Таким образом нам удалось попасть на открытие различных лофтов, на танцульки, на ужины по случаю открытия нового предприятия и даже на одну свадьбу, где никто из нас не был знаком ни с женихом, ни с невестой.

Хотя я люблю праздники, но почти всегда избегаю того, что называется «ужин не дома» (я не имею в виду ужины с друзьями, я говорю об ужинах более или менее светского характера). Подобное неприятие связано с тем, что я неспособна приноровиться к требованиям жанра. Тогда все идет так, как если бы внезапно вновь вернулась моя робость, я опять становлюсь краснеющей девочкой или девушкой, какой была прежде, неспособной легко и непринужденно принять участие в разговоре, испытывающей страх оказаться не на высоте, не к месту. Впрочем, чаще всего, если в компании больше четырех человек, я немею.

Со временем я поняла – или это алиби, позволяющее мне смиряться с положением дел, – что отношение к Другому интересует меня, лишь начиная с определенной степени близости.

ЖДН стали реже, а потом прекратились, не очень понимаю почему. Быть может потому, что у каждой из нас произошли изменения в жизни. В тот вечер в супермаркете я сказала Натали «да», решив, что вечеринка даст мне ставшую столь редкой возможность потанцевать. (Надо заметить, что хотя я пугаюсь при мысли о необходимости изображать что-то во время ужина, зато способна в одиночестве танцевать посреди гостиной на вечеринке, где я никого не знаю.)

Я прекрасно понимаю, что от подобных уточнений может создаться впечатление, что я отклоняюсь к другим историям, что я отвлеклась под предлогом желания обрисовать контекст или окружение. Но нет. Последовательность событий представляется мне важной для того, чтобы понять, как я встретилась с Л., и на протяжении моего повествования мне, безусловно, понадобится опять возвращаться назад, еще дальше, чтобы попытаться уловить истинный смысл этой встречи.

Принимая во внимание сумбур, который она внесла в мою жизнь, мне важно уточнить, что именно сделало возможным такое влияние Л. на меня и, разумеется, мое – на Л.

Кстати, я танцевала, когда передо мной оказалась Л., и, насколько мне помнится, наши руки соприкоснулись.

* * *

Мы сидели на диване, Л. и я.

Я первая ушла с танцпола, в какой-то момент, когда музыка мне разонравилась.

Л., которая больше часу танцевала рядом со мной, не замедлила присоединиться ко мне. Улыбнувшись, она втиснулась на узкое место между мной и моим соседом, который прижался к подлокотнику, чтобы она уселась поудобнее. Она заговорщицки торжествующе подмигнула мне.

– Вы прекрасны, когда танцуете, – едва устроившись, объявила она. – Вы прекрасны, потому что танцуете так, будто думаете, что никто на вас не смотрит, как если бы вы были одна. Кстати, я уверена, что вы так же танцуете одна у себя в спальне или в гостиной.

(Моя дочь, будучи подростком, однажды сказала мне, что, когда она станет взрослой, то запомнит меня такой: мать, танцующая посреди гостиной, чтобы выразить свою радость.)

Я поблагодарила Л. за комплимент, но не знала, что ответить. Впрочем, похоже, она ответа и не ждала и по-прежнему с улыбкой смотрела на танцпол. Я украдкой разглядывала ее. Л. была одета в облегающие черные брюки и кремовую блузку, ворот которой украшала тонкая темная шелковая или кожаная лента – мне не удалось с уверенностью определить материал. Л. была великолепна. Мне на ум пришла реклама марки Жерар Дарель, я прекрасно помню, именно эта простая современная изысканность, искусное сочетание классических буржуазных тканей и рискованных деталей.

– Я знаю, кто вы, и счастлива встретить вас, – добавила она через короткое время.

Мне, разумеется, следовало бы спросить, как ее зовут, кто ее пригласил, иначе говоря, что она делает в жизни, но я ощущала, что робею перед этой женщиной, перед ее спокойной уверенностью.

Л. была как раз из тех женщин, что завораживают меня.

Л. была безупречна, гладкие волосы, великолепно отшлифованные и покрытые ярко-красным лаком ногти, которые, казалось, светились в темноте.

Я всегда восхищалась женщинами, которые носят лак на ногтях. Для меня крашеные ногти выражают некую идею женского совершенства, которое, я в конце концов вынуждена была признать, для меня останется недосягаемым. Кисти у меня слишком широкие, большие, в некотором смысле, мощные, и когда я делаю попытку нанести на ногти лак, они кажутся еще шире, словно эта тщетная потуга «переодевания» только подчеркивает их мужской характер (по мне, кстати, эта процедура чересчур утомительна, сами движения требуют тщательности и терпения, которыми я не обладаю).

Сколько времени надо тратить, чтобы быть такой женщиной, размышляла я, разглядывая Л., как уже прежде, до нее, разглядывала десятки женщин в метро, в очереди в кино, за столиками в ресторанах? С прическами, макияжем, отутюженных. Ни одной лишней складочки. Сколько времени требуется каждое утро, чтобы дойти до такого состояния совершенства, и сколько вечером для того, чтобы правильно сделать все, чтобы из него выйти? Какой образ жизни нужно вести, чтобы иметь время укрощать волосы укладкой, каждый день менять украшения, подбирать и варьировать наряды, ничего не оставляя на волю случая?

Теперь-то я знаю, что дело тут не только в свободе, но скорее в «типе», какого «типа» женщиной мы хотим быть, если только у нас есть выбор.

Помню, когда я впервые встретилась со своей издательницей в ее кабинетике на улице Жакоб, меня прежде всего заворожила ее изысканность; разумеется, ногти, но и все остальное тоже, простое и безукоризненного вкуса. От нее исходила женственность несколько классическая, но отменно дозированная, которая поразила меня. Когда я познакомилась с Франсуа, то была убеждена, что ему нравятся женщины не такого «типа», как я, более манерные, более утонченные, владеющие собой. Вспоминаю, как в кафе объясняла своей подружке причины неминуемого провала; это просто было невозможно, ну да, именно поэтому, Франсуа нравятся женщины с гладкими и покорными волосами (говоря это, я помогала себе жестами), а я кудлатая. Мне казалось, что одно это несоответствие уже обобщает все более глубинные, даже основополагающие, различия. В общем, наше знакомство было всего лишь банальной ошибкой при переводе стрелок. Мне понадобилось время, чтобы согласиться, что это не так.

Через некоторое время Л. поднялась с дивана и снова принялась танцевать среди десятка других гостей, протиснувшись между ними так, чтобы оказаться лицом ко мне. Сегодня, учитывая то, что произошло, я не сомневаюсь, что эту сцену следует понимать как демонстрацию соблазнения, да она мне таковой и представляется, но тогда речь шла скорее о некой игре между нею и мной, неком молчаливом сговоре. Что-то интриговало, занимало меня. Л. иногда прикрывала глаза, движения ее тела были исполнены сдержанной, непоказной чувственности. Л. была красива, и мужчины смотрели на нее, я пыталась перехватить мужской взгляд на нее, уловить момент, когда этот взгляд смутится. Я чувствительна к женской красоте и была такой всегда. Мне нравится смотреть на женщин, восхищаться ими, пытаться вообразить, какой изгиб, какая ложбинка, какая впадинка, какой легкий дефект произношения, какое несовершенство вызывает у них желание.

Л. танцевала почти неподвижно, ее стан тихонько колыхался в такт музыке, улавливал каждую ноту, каждый нюанс; ее ноги теперь были словно приклеены к полу и больше не двигались. Л. была стеблем, лианой, подчиняющейся дуновению, ритму. И смотреть на это было так прекрасно.

Позже, и теперь мне уже не удается установить связь между этими двумя моментами, мы с Л. оказались сидящими в кухне за столом перед бутылкой водки. Иногда я припоминаю, что какие-то люди, которых я не знала, приходили поговорить со мной, я провела с ними недолгое время, а потом Л. протянула мне руку, приглашая снова танцевать. Натали я потеряла из виду, наверное, она ушла домой. Народу было много, на вечеринке царило веселье.

Не знаю, с чего вдруг мне вздумалось рассказать Л. о женщине на Книжном салоне, о своих угрызениях совести, о не покидающем меня горьком послевкусии. Я непрестанно вспоминала ту встречу, свою реакцию. Было в этой сцене что-то, что вызывало мое негодование, что не было мной. Я была лишена всякой возможности догнать ту женщину, принести ей извинения, подписать для нее свою книгу. Что случилось, то случилось, дело сделано, и нет ни малейшего шанса все отыграть назад.

– На самом деле, вас беспокоит не только то, что эта женщина оскорблена, что она, быть может, проделала долгий путь, чтобы повидать вас, оставила детей на сестру, поссорилась с мужем, который намеревался вместе с ней отправиться за покупками и не понимал, почему ей так важно увидеться с вами. Нет, вас на самом деле преследует мысль о том, что теперь эта женщина может разлюбить вас.

Голос у нее был мягкий, без иронии.

– Наверное, – согласилась я.

– Думаю, у вас сейчас непростое время. Комментарии, реакции, этот внезапный свет. Думаю, здесь может быть риск провала.

Я попыталась возразить: все же не стоит преувеличивать.

Она продолжала:

– Тем не менее иногда вы должны чувствовать себя очень одинокой, как если бы вы оказались совершенно голой в свете фар посреди дороги.

Я оторопело смотрела на Л. Именно так я себя и чувствовала, «совершенно голой посреди дороги», и именно такими словами я несколькими днями раньше это сформулировала. С кем я поделилась? Со своей издательницей? С журналистом? Как Л. могла использовать в точности те выражения, которые употребила я? Разве что я кому-то сказала?

Я и теперь не знаю, повторила Л. в тот вечер слова, которые где-то прочла либо которые ей передали, или в самом деле она догадалась.

Мне следовало сразу понять, что Л. обладает невероятным «чувством Другого», даром найти верные слова, сказать каждому то, что он хочет услышать. Л. всегда без промедления задавала самый уместный вопрос или бросала реплику, доказывавшую собеседнику, что лишь она одна способна понять его и поддержать. Л. могла не только с первого взгляда определить причину смятения, но, главное, найти трещину, имеющуюся в каждом из нас, как бы глубоко она ни залегала.

Помнится, я обрисовала Л. свое представление об успехе, без всяких уловок, уверенная, что мои слова не будут поняты превратно. С моей точки зрения, успех книги – это несчастный случай. В прямом смысле. Внезапное неожиданное событие, спровоцированное непредвиденным стечением различных невозможных факторов. Только не следует искать в моих словах ложной скромности, разумеется, сама книга тоже играет роль в этой истории, но она представляет лишь один из параметров. Другие книги потенциально тоже имели бы подобный успех, и даже более значительный, но для них обстоятельства сложились не столь благоприятно, недостало того или иного параметра.

Л. не сводила с меня глаз.

– Несчастный случай, – снова заговорила она, особенно выделив эти слова, чтобы дать понять, что не она первая их сказала, – причина повреждений, порой необратимых, не так ли?

Я допила водку, которую она несколько раз подливала мне в рюмку. Я не была пьяна, наоборот, мне казалось, что я достигла того уровня сознания, в каком редко бывала. Было очень поздно, вечеринка внезапно закончилась, все разошлись. Мы были одни в кухне, где еще минуту назад было полно народу. Прежде чем ответить ей, я улыбнулась.

– Да, именно так. Успех книги – это несчастный случай, в котором нельзя не пострадать, однако жаловаться было бы недостойно. В этом я уверена.

Мы взяли одно такси, Л. настояла, ей несложно меня подбросить, это ей по пути, даже не придется делать крюк.

В машине мы молчали. Я ощущала, как мной овладевает усталость, давит на затылок, постепенно сковывает все члены.

Водитель остановился перед моим домом.

Л. погладила меня по щеке.

Я часто вспоминала этот ее жест, в нем были симпатия, нежность, возможно, желание.

А может, и ничего. Потому что, по правде говоря, я ничего об Л. не знаю и никогда ничего не знала.

Я вышла из машины, поднялась по лестнице и, не раздеваясь, рухнула в постель.

* * *

Я смутно помню последующие дни. Разумеется, у меня оставались какие-то обязательства: встречи в книжных магазинах, медиатеках, выступления в школах. Я попыталась сократить поездки по провинциям до одной в неделю, чтобы быть со своими детьми, и предполагала завершить все к концу мая. Наступает момент, когда требуется тишина, чтобы вновь взяться за работу, вернуться к привычному ритму жизни. Я одновременно желала этого и страшилась, но я положилась на судьбу и отказывалась от всех приглашений после назначенного мною самой срока.

Как-то в пятницу вечером, возвратившись домой после двухдневного отсутствия (меня в Женеве принимал кружок любителей чтения), я обнаружила в почтовом ящике среди счетов какое-то письмо. В нижней части конверта была наклейка с напечатанными на ней моим именем и адресом.

Поэтому я решила, что это рекламная рассылка, и едва не выбросила его, даже не заглянув внутрь. Однако одна деталь привлекла мое внимание. На наклейке крупно значился номер моей квартиры – чего никогда не бывало ни на одном официальном почтовом отправлении. Я и сама долгое время не ведала о его существовании. На самом деле его можно было обнаружить на бронзовой табличке, прибитой к стене в общем коридоре, слева, примерно в метре от каждой входной двери, рядом со старыми табличками почтового ведомства. Мне потребовалось много лет, прежде чем я заметила ее. Номер моей квартиры – восемь, у моих соседей – пять, подобное отсутствие логики, на мой взгляд, лишь усиливало эффект таинственности.

Заинтригованная, я распечатала конверт и развернула листок формата А4 с напечатанным на машинке текстом. У кого в наше время еще есть пишущая машинка, подумала я, прежде чем приступить к чтению.

Ниже я целиком привожу текст, синтаксис и лексика которого, похоже, выбраны таким образом, чтобы я не могла определить пол его автора.

Дельфина!

Ты, конечно, думаешь, что отделалась. Ты думаешь, что можешь вот так выпутаться, потому что твоя книга – это, так сказать, роман и ты изменила кое-какие имена. Ты думаешь, что сможешь и дальше жить своей маленькой жалкой жизнью.

Слишком поздно. Ты посеяла ненависть и пожнешь, что положено. Лицемеры, что окружают тебя, сделали вид, что простили тебя. Но они не забыли, можешь мне поверить, они в ярости, они ждут своего часа и, когда придет время, не промахнутся. Мне это прекрасно известно. Ты заложила бомбу, тебе и подсчитывать ущерб. Никто за тебя этого не сделает.

Не делай поспешных выводов относительно моих намерений. Я не желаю тебе зла. Наоборот, я желаю тебе самого наилучшего. Я желаю тебе блистательного успеха, обеспеченного на 75 %, потому что полагаю, что ты левачка, как все богемные мещане вроде тебя, и будешь голосовать за Франсуа Олланда.

Ты продала свою мать и здорово заработала.

У тебя водятся деньжата, верно? За семейные саги хорошо платят, по максимуму, да?

Так что, будь добра, профукай состояние.

В то время через свое издательство я получала много корреспонденции: десятки писем от читателей, которые каждую неделю мне доставляли в плотном бумажном конверте. И электронные сообщения, перенаправленные на мою почту с сайта издателя. Но анонимное письмо на свой личный адрес я получила впервые. И впервые я получила такое резкое письмо, касающееся моих книг.

Едва я дочитала, у меня зазвонил мобильник. Высветившийся номер был мне незнаком, и я не сразу ответила. Какое-то мгновение я думала, что звонит тот же человек, который написал письмо, хотя в подобном подозрении не было никакого смысла. Я была так взволнована (и утешена), что мне не показалось неуместным узнать низкий и глуховатый голос Л., которой я, между прочим, своего номера не давала.

Оказывается, после нашей встречи Л. часто думала обо мне и теперь предлагала в один из ближайших дней мне выпить чаю, кофе, стаканчик вина или чего-нибудь другого по моему вкусу. Она прекрасно понимает, что ее поведение может показаться странным, даже вызывающим. Она коротко рассмеялась и добавила:

– Но будущее принадлежит сентиментальным.

Я не нашла, что ответить. Мне вдруг вспомнилась картинка «Сентиментальный волк» из книжки, которую я десятки раз читала своим детям, когда они были маленькие. Лукас, герой книги, резвый волчонок, уходит из семьи, чтобы жить своей жизнью. Во время прощания его взволнованный отец передает ему список продуктов, которые тот может есть: Красная Шапочка, три поросенка, коза с козлятами и т. д. Одетый в длинные шорты и свитер с высоким воротом (я привожу детали, свидетельствующие о неоспоримом очаровании персонажа), возбужденный и доверчивый Лукас пускается на поиски приключений. Но всякий раз, как он встречает одну из фигурирующих в списке жертв, той удается задобрить его, и вместо того, чтобы одним махом проглотить добычу, он продолжает свой путь. Так, дав сбежать нескольким «обедам на ножках» – с которыми он вдобавок завязал дружеские отношения, – оголодавший Лукас встречается со страшным Людоедом (мне помнится, что речь идет о Людоеде из «Мальчика-с-пальчика»), которого он заглатывает целиком, избавив таким образом от опасности всех ранимых тварей в округе.

По правде говоря, кроме этой сказки, мне на ум не пришло ни одного примера, подтверждающего счастливую участь сентиментальных. Напротив, мне казалось, что в последнее время они становятся любимой добычей извращенцев и властолюбцев.

Как бы то ни было, я услышала, что говорю «да, почему бы нет, с удовольствием» – что-то в этом роде. Мы договорились встретиться в следующую пятницу в кафе, которое знает Л. Во время разговора она несколько раз спросила меня, все ли в порядке, как будто туда, где она находилась, ей передалось мое беспокойство.

Позже, когда мне захотелось узнать, откуда у нее мой телефон, Л. ответила, что у нее достаточно «связей», чтобы раздобыть мобильник кого угодно.

* * *

У себя в ежедневнике я обнаружила следы нашей первой встречи.

Против имени Л. я записала номер телефона и адрес кафе. Тогда и совсем недолгое время спустя я еще могла держать ручку, и жизнь моя в течение последних пятнадцати лет помещалась в черном ежедневнике Quo Vadis[4] одной и той же модели, который я обновляла каждую осень. При помощи его страниц я пытаюсь представить состояние духа, в котором я пребывала, когда снова увидела Л., восстановить контекст. В течение той недели я, судя по записям, участвовала во встрече в парижском книжном магазине, общалась в отеле «Лютеция» с ученой дамой из Национального центра научных исследований, пишущей исследование о распространении путем средств массовой информации творчества писателей, ходила в дом двенадцать по улице Эдуар-Локруа (адрес выделен зеленым фломастером, без всякого уточнения), провела какое-то время в ресторане «Пашидерм» с Сержем, которого вижу пару раз в год, чтобы подбить итог нашим делам и нашим жизням (в тот день речь шла о поисках идеального стула, Серж уморительно поведал мне о своих недолговечных пристрастиях к тому или иному седалищу и множестве отвергнутых стульев, сваленных грудой у него на лестничной площадке). Добавим к этому еще десяток встреч, о которых у меня сохранились только смутные воспоминания. Могу сделать вывод, что период был насыщенный, я была напряжена, как бывает, когда жизнь перегоняет меня, скачет быстрее, чем я. Впрочем, стоит заметить, что я начала заниматься английским с Симоном. Кстати, мы встретились с Л. в Экспресс-баре как раз после урока с ним.

Я почти ничего не знала об Л., потому что в вечер нашего знакомства мы в основном говорили обо мне. Осознав это, я почувствовала неловкость, вот почему, едва присев, я принялась задавать ей множество вопросов, не давая ей времени изменить направление разговора. От меня не ускользнуло то, что она привыкла задавать тон.

Л. улыбнулась, приняв правила игры.

Прежде всего, она сообщила мне, что пишет за других. Это ее профессия. Она описывала их признания, состояние души, их исключительные жизни, о которых только и надо было, что рассказать, реже их путь без шероховатостей, который следовало превратить в эпопею. Прежде она была журналисткой, но несколько лет назад превратила процесс литературной обработки в свою профессию. Л. была очень востребована издателями и даже позволяла себе отказываться от некоторых предложений. Со временем она постепенно стала специализироваться на женских автобиографиях; актрисы, певицы, дамы-политики рвали ее на части. Л. рассказала, как работает этот рынок: три или четыре литобработчика захватили самые жирные куски. Чаще всего она конкурирует с двумя известными авторами, которые, помимо собственной работы, пишут «под кого-то», «литературными неграми», уточнила она. Это невидимая литературная порода, к которой принадлежит и она сама. Потому что их имя не указывается на обложке, в лучшем случае оно возникает на первой странице: «в соавторстве». Но, по правде сказать, чаще всего ничто ни внутри, ни снаружи книги не позволяет догадаться, что подложный автор порой не написал в ней ни единого слова. Она перечислила мне названия своих последних сочинений, среди которых фигурировали воспоминания топ-модели с мировым именем и повествование о многолетней жизни в неволе одной молодой женщины. Затем Л. рассказала мне о долгих часах, проведенных ею для того, чтобы собрать материал, в беседах с этими людьми, о том, сколько времени требуется, чтобы они стали общительнее, о той связи, которая постепенно возникает, сперва очень ненадежная, потом все более крепкая и доверительная. Она расценивала их как своих «пациентов». Разумеется, это слово не следует понимать буквально, и все же термин был выбран не случайно, потому что на самом деле она выслушивала рассказы об их мучениях, противоречиях, постигала их самые сокровенные мысли. Некоторые иногда даже испытывали необходимость избежать ее взгляда или прилечь. Чаще всего она приходила к ним, доставала диктофон и телефон (однажды она утратила запись целого сеанса: аппарат разрядился во время беседы, а она не заметила; с тех пор она обезопасилась при помощи дубликата записи) и давала изливаться словам, воспоминаниям. Предыдущее лето она провела на Ибице, в доме одной известной телеведущей, с которой вместе прожила много недель. Она вошла в ее ритм, познакомилась с ее друзьями, растворилась в обстановке. Постепенно, во время совместных завтраков, ночных прогулок, пробуждений в опустевшем доме после вчерашних вечеринок, пришла доверительность. Л. все записывала, часы незначительной болтовни, когда вдруг возникало признание. После нескольких месяцев работы она заканчивала книгу. Л. нравилось говорить об этой работе, которая была ей предоставлена, работе тяжкой, живой, позволяющей вскрыть «истину», она много раз повторила это слово, потому что на самом деле только истина имеет значение. И все это вытекало из встречи, из тех особенных отношений, которые постепенно складывались между нею и собеседницами. Впрочем, ей было трудно завершить книгу, чтобы приняться за другую. Всякий раз она чувствовала себя виноватой, виноватой в уходе, словно непостоянная, нерешительная любовница, которая рвет отношения, прежде чем пресытиться.

Уже вечером Л. сказала мне, что живет одна, муж давно умер. Я не спросила, отчего, мне показалось, что эта информация содержит оттенок боли, с которой Л. не готова столкнуться. Она сообщила, что детей у нее нет, в ее откровении не было сожаления, скорей, с этим сожалением она не могла согласиться, она отказалась от него, как от яда. Потребовались бы причины, оправдания, не случилось – и все тут. Сейчас я понимаю, что не сумела бы определить ее возраст. Ей могло быть как тридцать пять, так и сорок пять. Она была из тех молодых девушек, которые выглядят женщинами раньше других, и из тех женщин, что остаются вечными молодыми девушками. Л. спросила, живу ли я с Франсуа (я помню, она назвала его по имени), я объяснила, по каким причинам мы решили, что каждый останется у себя дома, пока наши дети живут с нами. Да, разумеется, меня страшит привыкание, изношенность, раздражение, компромиссы, все то банальное, что случается с любящими людьми после нескольких лет совместной жизни, но главным образом я боюсь подвергнуть опасности душевное равновесие. К тому же в нашем возрасте каждый тащит за собой свою долю поражений и разочарований, и мне кажется, что, живя порознь, мы отдаем и получаем лучшее, что в нас есть.

Мне нравится такая легкость в общении, которую испытываешь с некоторыми людьми, эта манера сразу докапываться до сути вопроса. Мне нравится говорить о важных, волнующих вещах, даже с друзьями, которых я вижу не больше одного-двух раз в год. Мне нравится в Другом (и часто в женщинах) эта способность касаться сокровенного, не становясь при этом бесстыдной.

Так мы сидели в том кафе напротив друг друга, и Л. не принимала той несколько агрессивной позы обольщения, в которой я видела ее тогда на вечеринке: теперь она казалась мне более мягкой. Мы были двумя женщинами, доверяющими друг другу, имеющими некоторое количество общих интересов и мгновенно улавливающих, что их связывает. Это всегда представляется мне одновременно банальностью и чудом. Беседа вновь стала легкой. Помнится, очень скоро Л. перевела разговор на моих подруг. Кто они, откуда взялись в моей жизни, как часто мы видимся? Это моя любимая тема, на которую я могла бы распространяться часами. У меня есть подружки из детского сада, начальной школы, колледжа, лицея, с подготовительных курсов, отовсюду, где я бывала. Я знакомилась со своими подругами в различных учреждениях, где работала, а с двумя из них – на фестивалях или в литературных салонах. Я из привязчивых, это неопровержимый факт, и привязываюсь надолго. Некоторые мои подруги давно покинули Париж, другие вернулись. Я познакомилась с новыми. Я их всех обожаю по разным причинам, мне необходимо знать, что с ними стало, о чем они переживают, что их тревожит, даже если у всех нас очень напряженная жизнь. Еще мне нравится, что кое-кто из них завязал между собой дружбу, не имеющую больше никакого отношения ко мне.

Вот что я пыталась объяснить Л., и еще, как много каждая из них, единственная и неповторимая, для меня значит. Вдруг Л. спросила:

– Но никто из них не звонит тебе каждый день? Никто не проводит с тобой все свое время?

Нет, ни одна не присутствовала постоянно в моей жизни. Мне это казалось в порядке вещей. Со временем наши отношения претерпели изменения. Да, они стали более редкими, но от этого не менее прочными. У всех своя жизнь. И потом мы всегда встречаемся с большой легкостью, это всегда имело большое значение для каждой, как для самой давнишней, так и для совсем новой подруги. Впрочем, меня всегда восхищает эта наша способность к мгновенной задушевности, порой после долгих недель или даже месяцев разлуки. Мои синкретичные дружбы трансформировались в связь более воздушную, менее исключительную, растворимую в жизни, состоящей из других связей.

Л. выглядела удивленной. По ее мнению, во взрослом возрасте невозможно иметь много подруг. Много настоящих подруг. Она имела в виду не приятельниц, а человека, с которым можно поделиться всем. Единственного. Человека, способного все выслушать, все понять – и не осудить. Я сказала, что у меня таких много. Любые из этих отношений имеют свою собственную тональность, свой ритм и свою частоту, свои любимые темы и свои табу. Мои подруги отличаются одна от другой, и я делюсь с ними разными вещами. Каждая имеет для меня совершенно особое значение. Л. хотелось узнать об этом больше. Как их зовут, кем они работают, живут одни или с партнерами, есть ли у них дети?

Сейчас, когда я пытаюсь восстановить в памяти этот разговор, мне хочется думать, что Л. прощупывала почву, взвешивала свои шансы на победу. Но на самом деле я не уверена, что все так просто. Было в Л. подлинное любопытство, глубокий и живой интерес, в чем я не имела причин сомневаться. Редки люди, задающие настоящие, важные вопросы.

Стемнело, официантка зажгла свечи на столиках. Я отправила детям эсэмэс, предупреждая, что немного припозднюсь и чтобы не ждали меня к ужину.

Все было просто.

Потом, когда я вынимала из сумки авторучку, чтобы записать что-то на бумажке, скорее всего адрес или название какого-то магазина, Л. улыбнулась:

– Я тоже левша. А знаешь, ведь левши узнают друг друга среди остальных.

В тот день Л. не заговорила со мной ни о моей книге, ни о моей следующей работе.

Л. скрывала свои намерения, она продвигалась неслышными шажками, спешить ей было незачем.

* * *

Когда я познакомилась с Л., у меня был замысел написать роман, действие которого развивается или начинается в рамках реалити-шоу. Я давно кружила около этого феномена и за десять предыдущих лет собрала обширную документацию. В 2001-м, за несколько месяцев до появления на экранах знаменитой «Loft Story», я смотрела по TF6 передачу, принцип которой завораживал меня (по сравнению с тем, что существует сегодня, он представляется очень пошлым): три разные команды, состоящие каждая из трех молодых людей, были заперты в трех разных, совершенно пустых квартирах. Участникам предстояло выдержать определенное количество испытаний, среди которых был подсчет времени: для подключения к интернету, находившемуся в их распоряжении, для меблировки квартиры и добычи пропитания. Впервые во Франции людей снимали круглые сутки многими камерами. Насколько мне известно, «Приключения в интернете» стали самым первым реалити-шоу, показанным по французскому телевидению. По стечению каких-то уже забытых мною обстоятельств – друг сына одного друга или что-то вроде этого – мне удалось познакомиться с одним из участников этого шоу. Едва выйдя из квартиры, он рассказал мне о пережитом опыте. Меня тогда интересовало, как эти молодые люди после нескольких недель, проведенных взаперти, возвращаются к реальной жизни. Мне казалось, что мы находимся на пороге телевизуальной революции, однако я была далека от того, чтобы оценить ее размах. А потом «Loft» шумно ворвался в аудиовизуальный пейзаж, и в течение нескольких месяцев мы только о нем и говорили. Думаю, я не пропустила ни одного вечера первого сезона в прайм-тайм, и подобное прилежание в конце концов одержало верх над моим желанием писать.

Спустя несколько лет, когда реалити-шоу, не переставая, расширяли границы пустоты и вуайеризма, мое непреодолимое влечение сменило предмет. Теперь, минуя кандидатов и их психическое будущее, меня интересовало, как этим передачам удается охарактеризовать персонажей, заставить их переживать более или менее придуманные и навязанные им (или же возникающие при монтаже) отношения и ситуации, целиком создавая у зрителя иллюзию реальности? Как эти союзы, эти трудности, эти конфликты – сфабрикованные и срежиссированные невидимыми демиургами – создают видимость истины?

С помощью своей подруги я вступила в контакт с продюсершей, несколько сезонов подряд проработавшей на одной из блистательных передач подобного жанра. Она рассталась с той кинокомпанией, и я полагала, что она готова рассказать мне парочку анекдотов на эту тему. По телефону мне она показалась вполне располагающей к общению и сразу ответила:

– Конечно, мы фабрикуем персонажей! Но самое поразительное, что их фабрикуют без ведома тех людей, которые их воплощают!

Ко времени моего знакомства с Л. я уже некоторое время записывала кое-что для будущего романа, который вертелся вокруг этой темы или был основан на ней. Я искала материал. Почти всегда я действовала таким образом: сначала искать, потом писать (что, разумеется, вызывает необходимость искать иначе). Для меня это представляло фазу погружения, проникновения, во время которой я запасалась сведениями. В период этой фазы документирования я ловила любой импульс, который дал бы мне желание придумывать, сочинять, который каждое утро влек бы меня к вордовскому файлу, сохранность которого очень скоро превращалась в навязчивую идею.

Все зависело от искорки, щелчка. Потом наступал процесс писательства, эти месяцы одиночества у компьютера, эта схватка врукопашную, когда только выдержка приносит победу.

У меня было несколько недель до того, чтобы найти время и умственное пространство, необходимые мне, чтобы приняться за работу. Луиза и Поль сдавали экзамены на бакалавриат, я хотела быть рядом с ними, быть доступной для них. Я предполагала сесть за новую книгу после лета, когда все возьмутся за работу в самом начале осени. Разумеется, я предчувствовала, что это будет непросто. Мне придется найти свою колею, неразличимые ориентиры своей траектории, эту невидимую нить, протянутую от одного текста к другому. Нам кажется, она у нас в руках, а она непрестанно ускользает. Мне придется абстрагироваться от всего, что я слышала и получила, от того, что было сказано и написано, от сомнений и опасений. Все это я знала. И все это отныне сложилось в форму уравнения со многими неизвестными, которому я должна была подчиниться и хотя бы первую часть решения которого я знала: следовало погрузиться в тишину, отрешиться от всего, восстановить свой «пузырь».

Впереди у меня было несколько недель; я уже не была ни так занята, ни так утомлена; я проводила время дома со своими детьми, встречалась с Франсуа, когда могла, или же он приходил повидаться. Все шло своим чередом. Мне казалось, я пребываю в промежуточном состоянии; некоей почти невозможной зоне перехода, отмечающей конец одного периода и начало другого. В некоем моменте, когда ты, из боязни короткого замыкания, старательно следишь, чтобы события не налезали друг на друга, не сталкивались и чтобы было, что будет. Мне не терпелось умолкнуть.

В этот период, если верить моему ежедневнику, я несколько раз виделась с Л. У меня не сохранилось точного воспоминания о том, как мы восстановили контакт. Предполагаю, что после вечера в Экспресс-баре кто-то из нас перезвонил. Мне кажется, Л. отправила мне по электронной почте парочку адресов, о которых мы говорили. Пригласила меня посмотреть вместе с ней спектакль, который вот уже несколько недель играли при полном аншлаге и на который мне не удавалось купить билеты. В другой раз, помнится, мы пили кофе в баре на улице Серван, она позвонила мне снизу: освободилась после какой-то встречи недалеко от моего дома. Разными знаками внимания Л. дала мне понять, что хотела бы, чтобы наше знакомство продолжилось.

В начале мая Л. предложила мне сходить в кино. Некоторое время назад я рассказала ей, как мне нравятся кинотеатры в разгар рабочего дня – этакое студенческое удовольствие, которое я вновь испытала, когда перестала работать в офисе, и это чувство, будто я что-то нарушаю, в течение двух часов сидя в темноте, вдали от рабочего стола. Мне нравилось ходить в кино с другими людьми и, посмотрев фильм, обсуждать его в тот же, немного зыбкий, иногда волнующий момент, сразу после окончания сеанса. Но я любила ходить и одна, чтобы ничто не искажало первого впечатления, ничто не нарушало этой возможности отпустить свое тело, чтобы оно затрепетало, когда вновь зажжется свет и пойдут титры, быть одной, чтобы этот момент длился, растягивался; оставаться в атмосфере фильма, полностью пропитаться его духом.

Мы говорили об этом в одну из первых встреч. Она призналась, что ненавидит ходить в кино одна: ей кажется, все на нее смотрят. Кстати, именно по этой причине она попросила пойти вместе с ней посмотреть «17 девушек», первый полнометражный фильм Дельфины и Мюриэль Кулен. Он вышел как раз перед Рождеством, она не смогла посмотреть его из-за срочного текста, который должна была сдать. К счастью, его еще крутили в Латинском квартале. Я была знакома с литературным творчеством Дельфины Кулен и где-то читала, что она написала сценарий и сняла этот фильм со своей сестрой. Мне нравится идея творческого братства, это меня очень привлекает.

У себя в ежедневнике я не нахожу никаких следов этой встречи, видимо назначенной в тот же день, что объясняет отсутствие записи о ней. Мы встретились перед кинотеатром, Л. пришла заранее и взяла билеты.

Фильм рассказывает о семнадцати девочках-подростках из одного лицея, которые решают одновременно забеременеть. Его сюжет основан на происшествии, случившемся в 2008 году в Глостере, в США. Сестры Кулен перенесли действие в небольшой городок в Бретани. Фильм прекрасен, он напоен той подающей надежду истомой, неким, не имеющим названия томлением, стремлением к чему-то, что никогда не воплотится. Кадры с молодыми девушками, неподвижными в своих комнатах, представляют меланхолические картины, ритмизующие фильм подобно обратному отсчету. Сами по себе они воплощают тот момент, который уже не относится к детству, но не относится и к взрослому возрасту, этот тревожный, неопределенный промежуток. Забеременеть для девушек означает обрести свободу, обещание другой жизни. Помимо рассказов о все множащихся беременностях, в фильме есть история восхождения. Потому что Камилла, которая забеременела первой, – звезда лицея. Она из тех, за кем слепо следуют, кому хотят подражать. Она одна из тех всем известных подростковых кумиров, что внезапно исчезают, и никто не знает, что с ними сталось. Когда в зале зажегся свет, я повернулась к Л. Она показалась мне несколько напряженной. Я сразу заметила, как сжаты ее челюсти, как слегка подергивается щека, как прямо под ухом возникает то вмятинка, то легкая бороздка, тогда как все лицо остается бесстрастным. Когда мы вышли, она вызвалась проводить меня. Л. была на машине, хотя обычно не пользовалась ею в Париже, но, возвращаясь в тот день после встречи в предместье, не успела поставить ее на парковку. Я согласилась.

Л. удалось припарковаться недалеко от кинотеатра, мы молча подошли к автомобилю. Усевшись на сиденье и пристегнув ремень, Л. опустила стекло. Сначала она открыла окно только до половины, а потом уже до самого низа. В салон ворвался свежий воздух. Некоторое время Л. неподвижно смотрела прямо перед собой, я видела, как в ритме дыхания приподнимается ее блузка. Наконец она заговорила:

– Извини, не могу тронуться с места.

Положив руки на руль, она пыталась глубоко дышать, но дыхание было коротким, стесненным.

– Из-за фильма?

– Да, из-за фильма, только не беспокойся, сейчас пройдет.

Мы подождали. Л. неотрывно смотрела вперед, словно ее автомобиль делал сто пятьдесят километров в час по скоростной дороге.

Я попыталась снять напряжение. Я и сама была подвержена таким реакциям. Некоторые фильмы раскрываются с оттяжкой, в самый неожиданный момент. Мне знакомо такое состояние, со мной это случалось не раз, так что иногда, не в силах двинуться с места, я садилась прямо посреди тротуара («Пугало» Джерри Шацберга) или не могла вымолвить ни слова («Рождение спрутов» Селин Скьямма). Я прекрасно понимала состояние Л. Иногда фильм находит в нас глубокий отклик. Чтобы отвлечь ее, я рассказала Л., как впервые посмотрела «Часы», фильм, поставленный по роману Майкла Каннингема. Во время просмотра я не проронила ни слезинки, зато после фильма разразилась рыданиями. Ничто не предвещало такого, это произошло как-то само собой, я залилась горючими слезами, не в силах ни выйти из зала, ни объяснить что-нибудь отцу своих детей, в объятия которого я рухнула.

Очевидно, не выдержало что-то в моей внутренней защитной системе.

В надежде развлечь Л., я попыталась даже добавить толику самоиронии. Л. внимательно слушала, но я прекрасно видела, что она не может ни улыбнуться, ни кивнуть, казалось, все ее тело силится восстановить контроль над собой. В молчании прошло несколько долгих минут, прежде чем она включила зажигание, и еще столько же, прежде чем она запустила двигатель.

На обратном пути мы не обменялись ни словом. Я мысленно прокручивала в памяти тронувшие меня сцены фильма, пытаясь найти намек на то, что могло до такой степени потрясти ее. Я не настолько хорошо знала Л., чтобы понять, где находится болевая точка. Хотя, помнится, я подумала о Флоранс – молоденькой, не особенно красивой рыжеволосой женщине, державшейся несколько в стороне от других девушек, которую мы встречаем в начале фильма. Она, немного неловкая, даже нелепая, вызывает насмешки, хотя не очень понятно, почему и насколько это повлияло на то, что она отвергнута. Именно Флоранс первая признается Камилле, что тоже беременна. Материнство открывает ей путь в компанию, из которой она была исключена. И, сама того не желая, Флоранс инициирует цепную реакцию. Беременеют другие девушки, за ними следующие. Позже, в сцене крайней жестокости, девушки обнаруживают, что беременность Флоранс просто обман, ложь, чтобы примкнуть к кружку, который теперь без суда и следствия вышвыривает ее вон.

Л. притормозила возле моего дома. Она улыбнулась и поблагодарила меня. Разумеется, она не сказала ничего, кроме «спасибо, что пошла со мной», но ее слова прозвучали так, будто я сопровождала ее в больницу на мучительное обследование или для получения сообщения о серьезной болезни.

Я ощутила внезапный порыв, желание обнять ее.

Помнится, мне что-то подсказала интуиция, и я подумала, что Л. не всегда была обворожительной и утонченной женщиной, сидящей рядом со мной теперь. Что-то в ней, потаенное, едва различимое, указывало, что Л. пришла издалека, из темных топких мест, и что она претерпела невероятные метаморфозы.

С того дня мы виделись все чаще и чаще.

Л. жила в двух шагах от меня. Она работала дома и сама распоряжалась своим расписанием и временем. Л. звонила мне, если проходила под моими окнами, или прочла книгу, о которой хотела поговорить со мной, или обнаружила тихое местечко, где можно выпить чаю. Она растворилась в моей жизни, потому что была вольна уходить и приходить, потому что позволяла себе неожиданности и экспромты, потому что ей казалось нормальным сказать, будто нам по пятнадцать лет: я внизу, жду тебя на углу, встречаемся возле кондитерской, в «Монопри», у метро «Реомюр – Севастополь», мне сегодня надо купить куртку, помоги выбрать настольную лампу. Л. любила решать все в последний момент, менять планы, отменить одну встречу, чтобы продлить удовольствие от другой, съесть десерт или попросту не прерывать интересующий ее разговор. Л. развивала форму мгновенной доступности, что в моих глазах делало ее необыкновенной, ведь я так долго пыталась успокоить свои тревоги, более или менее успешно заботясь о наличии предварительных планов. Меня восхищала способность Л. отказываться от вынужденного, рассматривать будущее лишь как немедленное. Для нее существовало лишь настоящее мгновение и мгновение сразу после, ничто другое не представлялось ей ни более значительным, ни более безотлагательным. Л. не носила часы и никогда не смотрела на мобильник, чтобы узнать время. В этом была она вся, и так она вела себя при любых обстоятельствах. Таков был ее выбор, ее способ существования, отказ от любой формы отклонения или распыления. Как-то мне случилось проговорить с ней весь вечер, и она ни разу не поинтересовалась, который час. И я думаю, за эти два года я никогда не слышала, чтобы зазвонил ее мобильник.

Л. не откладывала никакие встречи: все происходило непосредственно в данный момент или не происходило вовсе. Л. жила «сейчас», как если бы все могло в тот же день прекратиться. Л. никогда не говорила: «созвонимся, чтобы договориться о встрече» или «попробуем встретиться в конце месяца».

Л. была доступна тотчас же, без промедления. Раз достигнутая договоренность не требовала подтверждения.

Я восхищалась ее решимостью и, думаю, ни у кого не встречала подобного ощущения момента. Л. с давних пор знала, что для нее существенно, в чем она нуждается и то, чего ей следует избегать. Она провела некий отбор, который позволял ей без обиняков заявлять о своих приоритетах и вычленить тревожные элементы, которые она решительно исключила из своего периметра.

Ее образ жизни – насколько я могла заметить – представлялся мне выражением внутренней силы, какой обладают немногие. Как-то Л. позвонила мне в семь утра, потому что только заметила, что у нее вышел из строя цифровой диктофон. А на восемь тридцать у нее была назначена встреча с женщиной-политиком, с которой она как раз начала работать. Л. не могла рассчитывать, что ей повезет найти открытый в такое время магазин, поэтому хотела знать, могу ли я одолжить ей свой. Полчаса спустя мы встретились за стойкой кафе. Я смотрела, как она переходит улицу, следила за ее такой ровной, такой уверенной, несмотря на высокие каблуки, походкой. Заколотые наверх светлые волосы подчеркивали длину шеи и то, как изящно посажена ее голова. Она казалась погруженной в свои мысли. Как переставлять ноги одну за другой, совершенно очевидно, заботило ее меньше всего. (Для меня это порой представляет наибольшую трудность.) Когда она вошла, все головы повернулись в ее сторону, она вела себя так, что не заметить ее было невозможно. Я прекрасно помню этот момент, потому что подумала о следующем: сейчас семь тридцать утра, а у нее все в порядке. Ничего смятого или скомканного, каждый элемент ее личности находится на своем месте. При этом в Л. не было ничего застывшего или искусственного. Ее щеки слегка порозовели от холода или от прикосновения румян натурального цвета, ресницы едва подкрашены тушью. Она улыбнулась мне. От нее исходила подлинная чувственность, что-то сродни непринужденности, легкости. В моих глазах Л. воплощала таинственную смесь живости и торжественности.

Я уже давно свыклась с мыслью, что не вхожу в число безукоризненных, безупречных женщин, какой всегда мечтала быть. У меня вечно что-то топорщится, задирается или свисает. Волосы у меня странные: одновременно жесткие и курчавые, помада не держится на губах дольше часа, а глубокой ночью неизбежно наступает момент, когда я тру глаза, забыв, что не смыла тушь с ресниц. Стоит мне отвлечься, я натыкаюсь на мебель, оступаюсь на лестнице и любой неровной поверхности, ошибаюсь этажом, возвращаясь домой. Я приспособилась к таким вещам и многому другому. Лучше посмеяться над собой.

Однако тем утром, глядя на Л., я подумала, что мне стоит многому у нее поучиться. Если бы я дала себе труд понаблюдать за ней, возможно, мне удалось бы уловить что-то, что всегда от меня ускользало. Пообщавшись с ней поближе, я бы поняла, как у нее получается одновременно воплощать в себе изящество, уверенность и женственность.

Мне потребовалось десять лет, чтобы научиться держаться прямо, и почти столько же, чтобы встать на каблуки, может, однажды, и я стану такой женщиной.

В то утро Л. сидела на табурете совсем близко от меня. На ней была прямая, довольно узкая юбка, я могла разглядеть вырисовывающуюся под тканью мышцу ее бедра. На ногах темные шелковистые колготки. Я восхищалась ее осанкой, которая подчеркивала округлость ее грудей, угадывающихся под блузкой; ее манерой расправлять плечи – ровно настолько, насколько нужно, чтобы это казалось естественным, почти беззаботным. Я подумала, что мне следовало бы научиться держаться вот так. А еще ноги: одна закинута на другую, несмотря на узкую юбку. Л. уверенно сидела на барном стуле, это выглядело неподвижной хореографией, обходящейся без музыки и притягивающей взгляды. Можно ли воспроизвести ее при отсутствии благоприятной предрасположенности?

Было семь тридцать утра, я попросту приняла душ, влезла в джинсы, свитер и ботинки и запустила пальцы в волосы, чтобы пригладить их. Л. взглянула на меня и опять улыбнулась.

– Я знаю, о чем ты думаешь. И ты ошибаешься. Между тем, что ты чувствуешь, как ты себя ощущаешь, и тем, как ты выглядишь, существует большая разница. Мы все несем на себе след того взгляда, который упал на нас, когда мы были детьми или подростками. Мы несем его на себе, да, как пятно, которое лишь немногие могут видеть. Когда я смотрю на тебя, я вижу вытравленную на твоей коже печать насмешек и сарказма. Я вижу, какой взгляд упал на тебя. Ненавидящий и недоверчивый. Острый и суровый. Взгляд, под которым трудно построить свою личность. Да, я его вижу и знаю, откуда он исходит. Но, поверь мне, мало кто это улавливает. Мало кто способен распознать его. Потому что ты очень хорошо это скрываешь, Дельфина, гораздо лучше, чем тебе кажется.

Л. почти всегда попадала в точку. Даже если в ее устах все зачастую выглядело более драматично, чем было на самом деле, даже если она по своей привычке все смешивала, в ее словах всегда была истина.

Казалось, Л. знает обо мне все, хотя я ничего не рассказывала.

Пока я пытаюсь объяснить, как я привязалась к Л., обозначить этапы этой привязанности, у меня в памяти всплывает другой момент, относящийся примерно к тому же времени.

Как-то мы отправились на выставку, выбрав вечер, когда музей работает допоздна. Затем в ближайшем кафе заказали по горячему сэндвичу с ветчиной и сыром. Шел проливной дождь, и мы подождали, пока он закончится. Когда мы вошли в метро, было уже довольно поздно. Мы уселись рядом на откидных сиденьях, возле дверей. Народу было много, но не настолько, чтобы нам надо было вставать. Вошел мужчина. И женщина, которая тут же вцепилась в центральную стойку прямо перед нами. Вцепилась, именно это слово пришло мне в голову при виде ее. Казалось, она с трудом держится на ногах. Мужчина был старше ее. Он тотчас продолжил монолог, который, судя по всему, начал еще на перроне. Говорил он громко, так что добрая половина вагона могла его слышать. Женщина стояла с опущенной головой, немного сгорбившись. Мне было сложно разглядеть ее лицо, зато я видела, как сгибается ее тело под словесным натиском. Мужчина упрекал ее в том, как она вела себя на ужине, с которого они только что ушли. Взбешенный, с гримасой отвращения на лице, он выкрикивал обвинения, словно произносил политическую речь: ты ведешь себя, как бедная девочка, ты ешь, как бедная девочка, ты говоришь, как бедная девочка, мне за тебя стыдно (я записываю почти слово в слово, надеюсь, я ничего не забыла, так я была потрясена жестокостью мужчины и публичным унижением, которое он нанес женщине). Пассажиры отодвинулись, кое-кто пересел. Мужчина, нисколько не смягчившись, продолжал:

– Ты одна ничего не поняла, Магали, все были озадачены, да-да, все спрашивали себя: да какого черта он делает с этой девицей? От тебя разит дискомфортом, а что ты хочешь, чтобы я тебе сказал, это всех пугает. Я даже ничего не сказал, когда ты принялась распространяться про свою работу, неужто ты думаешь, что людей может интересовать жизнь бедной училки? Да всем плевать, абсолютно всем плевать. Думаешь, это кого-то интересует?

Л. смотрела на мужчину, но не украдкой, как все остальные, а откровенно, не таясь. Л. подчеркнуто наблюдала за ним, как в театре, подняв к нему голову. Она стиснула зубы, щека снова пульсировала, и на ней порой появлялась уже знакомая мне вмятинка.

– Как ты стоишь, смотреть невозможно, будто горбунья. Ах, ну да, я и забыл, ты ведь несешь на своих плечах мировую скорбь, Магали, ха-ха-ха, разгружаешь чужие плечи, например мои, как же ты хороша! Мадам несет все тяготы мира, а господь знает, каковы они: тех, чьи родители незаконны, тех, чьи родители потеряли работу, тех, у кого чокнутые родители, что делать, но внимание: каждый день в шестнадцать тридцать после хорошего полдника мадам успокаивается! Да ты себя видела, Магали? Тебе не хватает не только блузки от «Труа Сюис», можно подумать, ты домработница.

Мы как раз остановились на станции «Ар-э-Метье». Л. поднялась. Она была очень спокойна, казалось, каждое ее движение выверено заранее почти до миллиметра. Подойдя вплотную к мужчине, она без единого слова посмотрела прямо ему в глаза. Тот умолк, перешептывания вокруг нас прекратились. В вагоне установилась странная тишина. Л. по-прежнему стояла перед мужчиной, не спуская с него глаз. Пассажиры входили и выходили. Мужчина буркнул: «Что еще надо этой идиотке», – раздался сигнал закрывания дверей. И тут твердым, невероятно быстрым движением Л. вытолкнула мужчину на перрон. Он упал назад, удержался руками, двери закрылись, а он даже не успел осознать случившееся. Через окна мы видели его обалделое, недоуменное лицо. Он проорал: «Шлюха», и его фигура пропала из вида.

Тогда Л. обратилась к молодой женщине и сказала ей фразу, которую мне никогда не забыть:

– Вы не должны такое терпеть, никто не должен такое терпеть.

Это не прозвучало ни просьбой, ни утешением. Это был приказ. Женщина села чуть поодаль, видно было, что ей стало легче. Через несколько минут я заметила, что она улыбнулась каким-то своим мыслям, потом коротко, почти виновато рассмеялась. Мне показалось, что ее тело слегка выпрямилось.

* * *

Даже теперь мне сложно объяснить, почему наши отношения развивались столь стремительно и каким образом Л. смогла в течение нескольких месяцев занять такое место в моей жизни.

Л. оказывала на меня по-настоящему гипнотическое воздействие. Л. удивляла меня, забавляла, интриговала. Смущала.

У Л. была особая манера смеяться, говорить, ходить. Не похоже, чтобы Л. старалась мне понравиться или подладиться под меня. Напротив, она восхищала меня способностью оставаться самой собой. (Сейчас, когда я пишу эти строки, я осознаю всю их наивность: откуда спустя столь короткое время мне было знать, кто такая Л.?) Все в ней выглядело просто, словно ей стоило хлопнуть в ладоши, чтобы появиться вот такой, естественной и абсолютно адекватной. Когда я прощалась с Л. после короткой встречи или продолжительного телефонного разговора, я частенько продолжала оставаться под воздействием этого контакта. Л. оказывала на меня мягкое насилие, глубокое и волнующее, причины и значения которого я не знала.

Спустя несколько недель после нашего знакомства Л. установила между нами частоту встреч, какой у меня не было ни с одной из подруг. По меньшей мере раз в день тем или иным способом она посылала мне сигнал. Записочку утром, какое-нибудь соображение вечером, крошечный рассказ, написанный специально для меня (Л. владела искусством в нескольких словах рассказать приключившуюся с ней историю или набросать портрет человека, с которым только что познакомилась). Она посылала мне сделанные тут и там фотографии, странные или шокирующие намеки, более или менее связанные с нашими разговорами или пережитыми вместе ситуациями: например, какой-то человек в поезде, погруженный в чтение моей последней книги в переводе на китайский язык; афиша концерта Великой Софи[5] – однажды я призналась Л., что мне нравятся ее песни; реклама новой плитки черного шоколада моей любимой фирмы. Л. откровенно выражала свое желание общаться со мной. Стать моей подругой. Не отдавая себе отчета, я стала ждать этих сигналов. И этих звонков. Я звонила ей чаще всего, чтобы рассказать какие-то малозначительные события. Мы стали переписываться по электронной почте.

Я не сразу заметила, до какой степени Л. вернула к жизни мою ностальгию по последним годам отрочества, по тому моменту, когда я повзрослела, осознала свои жизненные устремления. Л. возродила всесилие моих семнадцати лет, невероятную энергию, владевшую мною в течение нескольких месяцев, прежде чем меня охватили страх, тревога и чувство вины. Л. напомнила мне именно тот конкретный момент моей жизни, когда я вернулась в Париж после четырех лет, проведенных у отца, мои первые студенческие разговоры в кафе на улице Рима, киносеансы в Латинском квартале, знакомство с Колин, наши розыгрыши в метро, изобретенный нами, по звучанию напоминавший какой-нибудь славянский, язык; наши безмолвные беседы, когда мы во время лекций перекидывались написанными справа налево в честь актера, сыгравшего Авеля Тиффожа[6], записочками, которые следовало читать сквозь листок или при помощи зеркала. Бесконечная, неразрывная нить, поддерживающая общение. Способ делиться всем: страхом и желанием.

Л. его возродила, этот не допускающий возражений властный способ быть в контакте с другом, возможный только в семнадцать лет.

Тем не менее образ отношений, установившийся между Л. и мной, напряженный и постоянный, вполне успешно вписывался во взрослые параметры моего существования.

Например, хотя она задала мне всего несколько вопросов о Франсуа, она прекрасно приспособилась к образу нашей жизни и ритму наших свиданий. Она знала мое расписание и что некоторые дни отданы Франсуа. Кстати, Л. очень скоро заинтересовалась моими детьми. Разумеется, она догадалась, что такое отношение даст ей особый доступ в мою личную жизнь, тем более что оно было необходимым условием любому углублению наших отношений. Л. часто расспрашивала меня про Луизу и Поля, просила описать их характеры или поделиться воспоминаниями об их детстве. Порой мне казалось, что Л. хочет наверстать упущенное время, то, когда она их не знала. Но Л. с таким же интересом следила за периодом, который они переживали: уверены ли они в себе при приближении экзаменов на бакалавриат, определились ли уже со своим будущим?

Л. указала мне парочку документов, касающихся профессии, которая интересовала Поля, и по почте прислала материал о национальном училище гражданской авиации, куда собиралась поступать моя дочь. Позже по электронной почте она отправила мне очень полную информацию о художественных ремеслах и профессиях, а также классификацию и местоположение подготовительных курсов по точным наукам.

Должна признать, что сначала меня удивил столь стремительный интерес Л. к моим детям. Затем мне показалось, что такая тревожность объясняется дурацким предрассудком: почему бы женщине, не имеющей детей, не интересоваться чужими отпрысками? Однако факт остается фактом: способность Л. слушать, когда речь шла о моих материнских заботах, была бесподобна. Испытываемый близнецами Луизой и Полем страх при мысли о разлуке, ощущаемая ими, безусловно, необходимость избежать этого, их выбор, официальные запросы, заполнение личных дел, письма с разъяснением побудительных мотивов, сбор профессиональных пожеланий на таинственном информационном приложении прошедших экзамены на бакалавриат, предоставленных в распоряжение учащихся, а потом ожидание… Сколько этапов Л. пережила вместе со мной, как если бы это в высшей степени касалось ее.

Л. задавала вопросы, интересовалась новостями, иногда высказывала свое мнение.

Сегодня мне бы хотелось сказать, что Л. интересовалась не Луизой и Полем, а местом, которое они занимали в моей жизни: их влияние отражалось на моем настроении, сне, доступности для общения. Сегодня мне было бы легко написать, что Л. интересовалась мной как писателем.

Л. потребовалось немного времени, чтобы понять, что два этих аспекта моей личности неразрывно связаны между собой. До какой степени Луиза и Поль годились для того, чтобы паразитировать, тревожить, мешать или, наоборот, способствовать моей работе – вот, конечно, что именно хотела оценить Л. Кроме того, занятия, выбранные каждым из них, должны были заставить их покинуть Париж: дочь уезжала в провинцию, сын – за границу. Сегодня легко было бы предположить, что Л. радовалась, что осенью они разъедутся. Но я знаю, что это несправедливо, все не так просто. По правде говоря, с Л. никогда ничего не было просто. Оглядываясь назад, я думаю, что интерес, который Л. проявляла к моим детям, был одновременно глубже и сложнее всего этого. Л. испытывала подлинное восхищение перед матерями вообще и передо мной в частности. Л. нравились мои рассказы о детях, я в этом уверена, воспоминания об их раннем детстве, о том, как они росли, об их детских увлечениях. Она требовала деталей, интересовалась нашей незамысловатой семейной мифологией. Теперь, когда прошло время, я должна сказать, что Л. поразительно понимала моих детей. Мне неоднократно случалось рассказывать ей о своей тревоге, споре, недопонимании между ними или между ними и мной, и она тотчас улавливала суть, помогая мне таким образом справиться. Однако Л. никогда не испытывала необходимости познакомиться с ними. Я бы даже сказала, что она избежала всех способствовавших их встрече обстоятельств. Она не присоединялась ко мне, когда я ходила в кино с детьми, а когда я предлагала где-нибудь встретиться, спрашивала, буду ли я одна. Кроме того, она никогда не приходила ко мне, зная, что дети дома, и, если сомневалась, не рисковала.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать это.

В конце концов я решила, что все дело заключалось в застенчивости, или таков был ее способ оградить себя от волнения, с которым она боялась не справиться. В итоге я пришла к выводу, что вопрос материнства был для нее более болезненным, чем ей бы хотелось.

Полагаю, в течение нескольких месяцев Л. удалось составить довольно верное представление о моем образе жизни: о моих первостепенных делах, времени, которое я трачу на каждое из них, о моем чутком сне. Если подумать, Л. очень скоро проявила себя как надежный человек, которому можно доверять, обладающий редкой свободой, на которого я могу рассчитывать. Как кто-то, кто обо мне беспокоился, посвящал мне столько времени, сколько ни один из моих знакомых.

Л. – это великодушная, чудаковатая и необыкновенная женщина, которую я однажды встретила на вечеринке. Именно в таких выражениях я впервые рассказала о ней Франсуа.

Франсуа знал о том, как мне сложно отпускать людей, довольствоваться случайными встречами с ними; знал о моей необходимости знать, что с ними сталось, которую я впоследствии испытываю; о нежелании терять их навсегда. Поэтому он с милой иронией заметил:

– Можно подумать, у тебя недостаточно друзей…

Как-то вечером, в июне, Л. прислала мне фотографию гигантского красно-черного граффити, замеченного ею на грязной стене в тринадцатом округе. На уровне глаз кто-то написал:

WRITE YOURSELF, YOU WILL SURVIVE[7].

* * *

Мне всегда нравилось наблюдать за женщинами. В метро, магазинах, на улицах. Еще я люблю разглядывать их в кино, по телевизору, мне нравится смотреть, как они играют, танцуют, слушать, как они смеются или поют. Думаю, этот интерес сродни детству, непосредственно связан с ним. Он представляет собой продолжение ролевых игр, которым я предавалась, будучи маленькой девочкой, с некоторыми подружками. Тогда было достаточно придумать себе новое имя, чтобы преобразиться. Давай ты будешь Сабриной, а я Жоанной. Или наоборот. Я буду прекрасной принцессой с локонами, как у Канди, и очаровательной ямочкой, я буду сверходаренной молодой актрисой, как Джоди Фостер в «Багси Мэлоун», у меня будут голубые глаза и фарфоровая кожа, я буду Кристиной Розенталь, которая в спектакле танцевала под «Белинду» в конце учебного года в начальной школе в Йере, я буду одной из темноволосых и притягательных звезд лицея в Эгле: Кристель Порталь или Изабель Франсуа, я буду единственной девочкой в банде мальчишек, которые будут смотреть только на меня, я буду восхитительным созданием с длинными прямыми волосами и нежной, точно бархатной, грудью.

Я буду другой.

Л. возвращала к жизни эту неутоленную надежду быть красивее, умнее, увереннее в себе, короче, быть кем-то другим, как в той песне Катрин Лара[8], которую я в подростковом возрасте постоянно слушала: «Роковая, роковая, я бы хотела быть из тех женщин, ради которых весь мир воспламеняется, сходит с ума, испепеленный…»

Даже теперь, хотя со временем я понемногу привыкла к самой себе в целом, хотя мне кажется, что я живу в мире и даже гармонии с той, кем являюсь, хотя я больше не испытываю властной необходимости поменять себя целиком или частично на более привлекательную модель, я, по-моему, сохранила тот взгляд на женщин: смутное воспоминание о желании быть другой, которое так долго наполняло меня. Взгляд, который тотчас примется искать в каждой встреченной мною женщине, что в ней есть самого прекрасного, самого волнующего, самого яркого. Отныне, во всяком случае, до нового приказа, мое сексуальное желание направлено на мужчин. Волна, содрогание, жар внизу живота, в бедрах, прерывистое дыхание, все тело в состоянии тревоги, наэлектризованная кожа – все это лишь при контакте с мужчинами.

Правда, однажды, несколько лет назад, мне показалось, что я испытала по отношению к женщине нечто, что будоражило кровь, что могло вырваться сквозь кожный покров. Меня пригласили на зарубежный фестиваль с презентацией перевода одной моей книги. В полутемном, прохладном от кондиционера зале, когда снаружи стояла изнуряющая жара, я ответила на вопросы читателей. После своего выступления я слушала ту женщину, которая говорила о своем последнем романе. Я читала многие ее книги, но прежде никогда с ней не встречалась. Она была блистательна, забавна, остроумна. Ее речь состояла из череды пируэтов, контрапунктов и отступлений от темы. Аудитория, и я тоже, была завоевана. Она жонглировала словами, играла на их многозначности, она дурачилась. Публика, взрывы смеха, направленное на нее внимание, все казалось игрой, как если бы на самом деле ничто из этих занятных подробностей (писатель перед своей публикой) не должно было приниматься всерьез. Она была прекрасна мужской красотой, это относилось не к ее чертам, а скорее к ее позе, хотя мне не удалось в точности определить, где брала начало эта странная притягательность, которую я испытывала на себе. Было что-то невероятно женственное в ее манере брать на себя мужественность, соглашаться с ее кодами, искажать их.

В тот же вечер мы пошли выпить по стаканчику недалеко от порта.

Еще раньше, когда мы еще были с группой (состоящей из десятка писателей и организаторов фестиваля), она рассказала о себе, о своей страсти к автомобилям и к скорости, о любви к вину, о преподавании в университете. Я вдруг резко захотела, чтобы она заинтересовалась мной, предложила, чтобы мы вместе сбежали, выделила меня из прочих. Выбрала меня. Так оно и случилось. В жаркой темноте я сидела напротив нее и, хотя мы были примерно одного возраста, казалась себе неуклюжим подростком. Она во всем превосходила меня. Ее остроумие, речь, голос – все завораживало меня. Помнится, мы говорили о городе, в котором она жила, о красоте аэропортов, о том, как, несмотря на забывчивость, книги продолжают жить в нашей памяти. Помню, я рассказала ей о самоубийстве моей матери, случившемся несколькими месяцами раньше, и о вопросах, которые все еще мучили меня. Впервые меня посетило желание лежать рядом с женщиной, прикасаться к ее коже. Уснуть в ее объятиях. Впервые я представила, что это возможно, что такое может со мной случиться – вожделеть к женскому телу.

В отель мы вернулись пешком, поздно ночью. В коридоре мы без колебаний расстались, это произошло мгновенно, ясно. Каждая ушла в свой номер. Я часто вспоминала о ней, я никогда больше ее не видела.

Была ли для меня Л. объектом желания? Учитывая то, как мы познакомились, и стремительность, с какой она заняла в моей жизни столь значительное место, я, разумеется, задавала себе этот вопрос. И ответ положительный. Да, еще и сегодня я была бы способна с точностью описать тело Л., длину ее ладоней, прядь, которую она заправляла за ухо, ее кожу. Шелковистость ее волос, ее улыбку. Я желала быть Л., быть как она. Я желала походить на нее. Однажды мне захотелось погладить ее по щеке, обнять. Я любила ее духи.

Не знаю, какова во всем этом доля сексуального желания, возможно, оно никогда не доходило до моего сознания.

* * *

В день объявления результатов экзаменов Л. первая позвонила мне, чтобы узнать, сдали ли Луиза и Поль. Мы решили в тот же вечер у нас дома с друзьями отпраздновать успех моих детей. Я представляла небольшую веселую вечеринку для своих, после чего дети отправятся куда-нибудь веселиться до конца ночи. И предложила Л. прийти, так она наконец сможет познакомиться с ними, а заодно с Франсуа, которого она до сих пор ни разу не видела. После минутного колебания Л. загорелась – ну конечно, отличная мысль, что принести: вино, закуски для аперитива, десерт?

Вечером Л. оставила мне голосовое сообщение, чтобы сказать, что она не придет: ей очень жаль, но у нее сильно болит спина, и она опасается, как бы эти симптомы не оказались предвестниками почечной колики. К несчастью, с ней это бывает довольно часто, так что ей лучше остаться дома и отдохнуть.

Назавтра я позвонила ей, чтобы узнать, как она себя чувствует. Она считала, что ей удалось избежать приступа, но была усталой. По своей обычной привычке она незамедлительно приступила к расспросам: как прошла вечеринка, счастливы ли Луиза и Поль, горды ли, испытывают ли облегчение? Пошли ли потом куда-нибудь с друзьями? А каково было мне со всем этим? Она полагает, что я пережила забавный материнский опыт: отметить бакалавриат своих детей, а вскоре их восемнадцатилетие, готовиться отпустить их, вместе с ними радоваться их успеху, и что они попали в школы, о которых мечтали. Но ведь все это, не так ли, в то же время означает, что очень скоро я останусь одна. Как я переживу этот перелом? Не слишком ли быстро? Не кажется ли мне, что он наступил как-то внезапно, без предупреждения, даже если восемнадцать лет прошло с момента рождения моих детей. Не поразительно ли это?

Как всегда, Л. формулировала в точности так, как могла бы сделать я сама: это ощущение, что хочется удержать время, тщетное усилие заставить счетчик остановиться, или хотя бы чтобы часы стали длиннее, хоть на немножечко, и это неверие в то, что пришло мое время.

Л. оказалась права. Это было болезненно и восхитительно. Это случилось внезапно. От этого кружилась голова. У меня оставались сотни образов и ощущений, которые я не хотела терять, хрупкие воспоминания, уже искаженные, которые теперь мне следовало оберегать.

И еще оставался этот вопрос, порой приходивший мне в голову, когда я пыталась совместить две картинки: Луиза и Поль при рождении (два крошечных существа, родившихся путем кесарева сечения с интервалом в три минуты, вдвоем весившие едва ли пять килограммов) и Луиза и Поль сегодняшние (двое молодых людей крепкого сложения, ростом соответственно метр семьдесят восемь и метр девяносто пять). Этот вопрос, который я иногда задавала вслух, когда по утрам смотрела на них в кухне, этот вопрос, выражавший мое восхищение, да, именно восхищение, как если бы времени, которое разделяло две этих картинки, не существовало:

– Но как же это случилось?

* * *

Когда Л. впервые спросила, что я собираюсь писать, мне показалось, что мы наконец добрались до главного. Не знаю почему, но я сразу подумала: все, что прежде было между ней и мною, служило лишь для того, чтобы привести именно к этому пункту, и теперь Л. раскрыла карты, чтобы показать мне свою игру. Я сидела возле барной стойки, она стояла передо мной, кухня выходила в гостиную, и запах томящегося в соусе мяса постепенно заполнял все пространство. Л. резала овощи, мы в качестве аперитива выпили по стаканчику красного вина.

Она задала свой вопрос резко, неожиданно, ничто ему не предшествовало, мы говорили совсем о другом. И вдруг она спросила:

– Что ты теперь собираешься писать?

Вот уже несколько месяцев читатели, друзья, встреченные тут и там люди спрашивали меня о том, что будет после. Обычно вопрос формулировался таким образом: «Что вы будете писать после этого?» Иногда вопрос принимал более общий оборот: «Но что можно написать после этого?» В этом случае, мне казалось, он содержал в себе ответ: после этого нет ничего, и так понятно. Я открыла черный ящик, разбазарила запасы, теперь у меня в кармане пусто. Как бы то ни было, вопрос не был нейтральным. Мне казалось, он содержит смутную угрозу, предупреждение.

Может, только я одна не знала того, что знали все. Эта книга была завершением, выражала собой конец. Или, скорее, непреодолимый порог, точку, за которую нельзя перейти, мне во всяком случае. Известная история о стеклянном потолке, пороге некомпетентности. Вот что означал этот вопрос. Но, возможно, я ошибалась в его интерпретации, это мой параноидальный досужий вымысел. А вопрос так же прост, как кажется, и не содержит никакой задней мысли, никакого намека. И все же мало-помалу постоянное повторение этого вопроса породило ужасающую мысль, что, сама того не ведая, я уже написала свою последнюю книгу. Книгу, за которой нет ничего, за которой ничего не может написаться. Книга замкнула круг, нарушила алхимию, положила конец порыву.

Во время моих встреч с читателями, на которых она иногда присутствовала, моя издательница почувствовала, как повторяемость этого вопроса выводит меня из равновесия. Неоднократно у нее на глазах я сдерживалась, чтобы не поддаться панике и не ответить: ничего, ничего, мадам, после этого больше ничего не напишется, ни строчки, ни слова, я заткнусь раз и навсегда, вы правы, да, мсье, я перегорела, как лампочка, использовала все средства. Видите эту кучку пепла у себя под ногами? Я мертва, потому что выжгла все.

Вопрос Л. был не совсем таким. Она не сказала «после», она сказала «теперь».

Смерть, прыжок с расставленными руками, прыжок в пустоту, момент истины (эти выражения шквалом проносились в моем мозгу, пока Л. с тревожной решимостью кромсала овощи), так, значит, «теперь».

Франсуа только что уехал в Штаты снимать документальный фильм про американских писателей, а Луиза с Полем проводили выходные у своего отца. Л. пригласила меня к себе на ужин. Мы впервые встречались вот так, у кого-то из нас, несколько церемонно, тем более что все было организовано заранее. Я впервые пришла к ней и, входя в квартиру, испытала странное впечатление, будто вхожу в декорации фильма. Все выглядело новым, словно бы доставленным нынче утром. Я отметила это, но тут Л. предложила мне вина, и впечатление рассеялось.

Осушив свой стакан, я принялась рассказывать Л. о своей задумке, связанной с реалити-шоу. Какие-то детали постепенно уточнялись, у меня в голове уже возник женский образ, многие черты которого я уже записала (я изобразила ее на первой странице своего блокнота, всегда покоящегося на дне моей сумки). Моя будущая героиня была звездой популярной телепередачи, молодой двадцатипятилетней женщиной, красивой и статной, осыпанной похвалами и весьма востребованной. Персонаж, в равной степени напоминающий Лоану из «Loft Story» и Трумана Бербэнка из «Шоу Трумана».

Рассказывая и пытаясь разъяснить мой план, я очень скоро заметила ее разочарование или, точнее, досаду. Я поняла это по тому, как убыстрился темп резки; покончив с пореем, она, склонив голову к доске, набросилась на морковь. Ее движения были стремительны, точны, она внимательно слушала, но не смотрела на меня.

Когда я закончила изложение основных линий моего замысла, она выждала какое-то время, а потом заговорила.

Воспроизвожу здесь диалог, который состоялся между мной и Л. Я записала его в тот же вечер, сразу по возвращении домой. Я не могла лечь в постель. Отыскав в коробке со школьными принадлежностями тетрадку, я пыталась восстановить наш разговор в мельчайших деталях. Конечно, для того, чтобы выплеснуть его наружу, изгнать из себя. Возможно, я предчувствовала, что этот разговор имеет какое-то задержанное действие и подействует методом медленного распространения. Помнится, я боялась забыть его и что он подействует без моего ведома.

В первые месяцы нашего знакомства я продолжала записывать в тетрадь наши разговоры или монологи Л. До того дня, когда я вообще утратила способность писать, но я к этому вернусь.

Л. подняла на меня глаза, мне показалось, что она пытается контролировать тембр своего голоса и даже его расход.

– Ни на мгновение не могла вообразить, что ты задумала написать что-то вроде этого. В журнале «В мире книг» я прочла статью, в которой ты говоришь о книге-фантоме, еще более личной, к которой ты в конце концов придешь. Тайной книге, спрятанной в глубине этой.

Я прекрасно понимала, о каком интервью она говорит. Я сделала вид, что смутно припоминаю, о чем речь.

– Правда? Я так сказала?

– Да. Ты рассказывала о траектории, проходящей через многие точки, и что тебе отныне будет сложно вернуться к вымыслу. Я прочла твою последнюю книгу с той мыслью, что она содержит другую, будущую, более значимую и более опасную.

Меня бросило в жар.

Я сказала Л., что ошиблась. Я отвечала тому корреспонденту в начале августа, за много недель до выхода книги. Я и вообразить не могла, что произойдет, какую реакцию спровоцирует моя книга. Мне казалось, я предвосхитила ее последствия, но я просчиталась. Мне это оказалось не по силам. Не тот размах, и всё тут. Вот почему теперь я, наоборот, хотела вернуться к вымыслу, рассказать историю, придумать персонажи, ничем не быть обязанной реальности.

– Выходит, все дело в комфорте?

Она не скрывала раздражения. Это застало меня врасплох.

– Да, в каком-то смысле в комфорте, для меня и для других. Сносная, терпимая ситуация, которая позволяет…

– Всем плевать. Людям хватает их порции басен и персонажей, они пресыщены неожиданными обстоятельствами, новыми поворотами событий. Им хватает хорошо закрученных интриг, их ловких зацепок и развязок. Людям надоели пустобрехи и деляги, лепящие свои байки как пирожки, чтобы втюхивать им свои книги, автомобили или йогурты. Производимые в промышленном количестве и бесконечно множащиеся истории. Читатели, можешь мне поверить, ждут от литературы другого, и они правы: они ждут истины, подлинности, они хотят, чтобы им рассказали про жизнь, понимаешь? Литературе не следует путать территории.

Прежде чем ответить, я на мгновение задумалась:

– А разве так важно, о настоящей или ложной жизни рассказывается в книге?

– Да, важно. Важно, чтобы это было правдой.

– Но кто может утверждать, что знает это? Людям, как ты говоришь, возможно, нужно только, чтобы это верно звучало. Как музыкальная нота. Кстати, может, в этом и кроется загадка чтения: правда это или нет. Я думаю, люди знают, что ничего из того, о чем мы пишем, не может быть совершенно чуждо нам. Они знают, что всегда есть нить, мотив, трещинка, которые соединяют нас с текстом. Однако они согласны, что мы транспонируем, сгущаем, перемещаем, искажаем. И придумываем.

Так я думала. Или мне хотелось так думать. Я имела возможность знать, до какой степени «люди», или хотя бы отдельные читатели, любят истину, стараются отделить ее от басни, гонятся за ней от книги к книге. Скольким из них хотелось узнать, что в моих предыдущих романах было автобиографическим? Частью пережитого? Сколько из них спросили у меня, действительно ли я жила на той улице, правда ли, что познала фантастическую страсть к телеведущему, эгоцентрику и выдумщику, была ли на самом деле жертвой морального насилия? Сколько из них после прочтения моего последнего романа спросили у меня: «Неужели все это правда?»

Но мне хотелось верить вот во что: встреча с книгой – встреча интимная, глубоко личная, эмоциональная, эстетическая – происходит в другом месте.

Я чувствовала, что Л. охвачена глухой, мощной яростью.

– Значит, твой последний роман – это просто история, как другие? И это не важно? Ты воображаешь, что сделала достаточно, чтобы истина была произнесена? А теперь, сделав шажок в сторону и чуть было не вывихнув ногу, ты чувствуешь, что тебе дозволено вернуться в зону комфорта?

Я ощущала на себе ее возмущенный взгляд, нацеленный, как оружие. Я начинала чувствовать себя виновной в чем-то, чего не существует, где я не написала первой строчки, в этом не было никакого смысла.

– Но истины нет. Истина не существует. Мой последний роман был всего лишь неловкой неудавшейся попыткой приблизиться к чему-то неуловимому. Способом рассказать историю сквозь деформирующую призму, призму боли, сожалений, отказа. И еще любви. Ты все это прекрасно знаешь. Как только мы что-то пропускаем, растягиваем, сжимаем, затыкаем дыры – мы оказываемся в вымысле. Да, я искала истину, ты права. Я сравнивала источники, точки зрения, рассказы. Но любой процесс писательства сам по себе есть роман. Рассказ – это иллюзия. Он не существует. Никакой книге не должно быть дозволено носить такую награду.

Л. больше ничего не сказала.

В какое-то мгновение я решила процитировать ей знаменитые слова Жюля Ренара: «Как только истина становится длиннее, чем пять строчек, это уже роман». Но вовремя остановилась. Л. была не из тех, на кого можно произвести впечатление вырванной из контекста цитатой. Она налила вина и подошла ко мне.

– Я не говорю тебе о результате. Я говорю о намерении. Побуждении. Писательство должно быть поиском истины, иначе оно ничто. Если через писательство ты не пытаешься познать себя, тщательно рассмотреть, что в тебе намешано, что тебя составляет, вскрыть свои раны, поковырять, раскопать собственными руками, если ты не задумываешься над собственной личностью, своими истоками, своей средой – это не имеет смысла. Писать можно только о себе. Остальное не в счет. Именно поэтому твоя книга нашла такой отклик. Ты покинула территорию романа, отбросила искусственность, ложь, притворство. Ты вернулась к истине, и твои читатели безошибочно уловили это. Они ждут, что ты продолжишь в этом направлении, пойдешь дальше. Они хотят сокровенного, нутряного. Они хотят, чтобы ты осмелилась сказать о том, что всегда обходила. Они хотят знать, из чего ты сделана, откуда взялась. Какое насилие породило такого писателя, как ты. Их не одурачишь. Ты лишь с одной стороны приподняла завесу, и они прекрасно это знают. Если это лишь для того, чтобы снова писать рассказики о депрессивных начальниках или о бездомных, то лучше бы тебе оставаться в своей маркетинговой конторе.

Я была потрясена.

Во время ссоры я теряюсь, у меня перехватывает дыхание, мозг не получает кислород, я делаюсь неспособной последовательно и логически аргументировать. Я стала довольно нелепо защищаться, уточняя деталь, как если бы это было самым главным:

– Я работала на предприятии в службе общественного контроля, а не в маркетинге. Это совсем другое.

Я бы объяснила Л., о чем идет речь, чтобы отвлечь ее, но Л. отложила нож и скрылась. Она отсутствовала несколько минут, из ванной доносился звук льющейся воды.

Когда она вернулась, мне показалось, что она плакала.

Что за ерунда? С чего бы Л. быть настолько заинтересованной в моей будущей книге? Она слегка коснулась своих щек румянами и заколола волосы. Надела жилетку поверх блузки. Я заговорила тихим, успокаивающим голосом:

– Понимаешь, вымысел, автобиографическое произведение для меня никогда не является ни принятым решением, ни претензией на что-то, ни даже намерением. На крайний случай, это результат. На самом деле, мне кажется, я не слишком отчетливо представляю границы этих понятий. Мои выдуманные истории всегда такие же личные, интимные, как другие. Иногда, чтобы изучить материал, требуется искажение. Главное – достоверность поступка, я хочу сказать, его необходимость, отсутствие расчета.

Я не находила правильных слов. Я понимала, что в глазах Л. демонстрирую досадную наивность. Я была потрясена. Мне бы хотелось продолжать, защитить себя. Но в этом споре лицом к лицу было что-то, что лишало меня такой возможности.

После короткого молчания она подлила масла в огонь:

– Я не о том. Это ты об этом говоришь. Мне плевать на коды, пакты, этикет. Я тебе толкую о поступке. О том, что приковывает тебя к столу. Я говорю о причине, которая на долгие дни привязывает тебя к стулу, как собаку на цепь, хотя никто не заставляет.

– Ну и?

– И вот этого ты не можешь не знать.

Я не знала, что сказать.

Я уже не понимала, ни о чем мы говорим, ни с чего все началось.

Л. снова взялась за приготовление ужина. Я смотрела, как она вытирает только что вымытые овощи. Я чувствовала, что ей приходится делать над собой усилие, чтобы замедлить свои движения, войти в ритм, доказывающий, что она успокоилась и что все это не имеет никакого значения. Я наблюдала за Л., с какой стремительностью она перемещалась по сравнительно тесному пространству, как огибала барную стойку, открывала шкафчики, прикасалась к предметам, углам, краям. Ее движения выражали беспричинную поспешность, нетерпение. Л. бросила овощи в вок с кипящим маслом.

Она взяла нож, которым воспользовалась, чтобы нарезать их, сунула его под воду, осторожно провела по лезвию намыленной губкой, а затем вытерла полотенцем. Она убрала его в ящик, достала пакет орехов кешью и высыпала их в небольшую миску. Не глядя на меня, она снова заговорила:

– Я знаю, что такое твоя сокровенная книга. Я знала это с самого начала. Я поняла это, как только впервые увидела тебя. Ты носишь это в себе. Мы носим это в себе. Ты и я. Если ты это не опишешь, оно поймает тебя.

* * *

Назавтра после того ужина от Л. не было никаких известий.

Л. на несколько дней исчезла из моей жизни, создав, таким образом, нечто вроде перерыва, передышки, к чему я оказалась не готова.

Мне недоставало Л. Думаю, мне даже казалось, хотя это было совершенно бессмысленно, что она меня наказывает. Я несколько раз пыталась до нее дозвониться, оставила пару сообщений, на которые она не ответила.

В следующие выходные Луиза и Поль уехали на каникулы, каждый со своими друзьями. Поль жил в палатке в Бретани, Луизу пригласили на юг. В тот же вечер курьер доставил мне великолепный букет с запиской от Л., точные слова которой я забыла. Смысл записки сводился к тому, что она извинялась за несдержанность, сожалела о своей горячности в споре. Чтобы успокоить ее, я отправила ей смс.

Я осталась в Париже одна и с нетерпением ожидала возвращения Франсуа, который собирался на две недели прилететь во Францию перед новым долгим пребыванием в Штатах. Я знала, какое значение имеет для него этот документальный сериал, как он мечтал о нем. Мы вдвоем обсуждали предстоящую нам долгую разлуку. Я ободряла его перед отъездом. Франсуа никогда не обсуждал, ни сколько времени я посвящаю процессу письма, ни мой образ жизни.

Как только он приехал, мы тут же отправились в его загородный дом.

В предыдущие годы, когда ему стало поступать множество разных предложений, в прямо пропорциональном «отступательном» движении Франсуа постепенно сосредоточился на своей территории, в этом доме, который избрал, чтобы укорениться здесь, на ровной и скользкой поверхности мира.

В тот день, когда мы с Франсуа познакомились и пили «Маргариту», облокотившись на барную стойку какого-то провинциального ночного заведения, он рассказал мне об этом доме, расположенном недалеко от Парижа, где как раз кипела работа. Он признался мне, насколько важной, почти жизненно важной стала для него необходимость побыть в тишине, в отдалении. Я без обиняков ответила, что ненавижу деревню. Что, по мне, она не имеет ничего общего с природой. Нет, я ничего не имею против, дело в другом. Деревня была для меня синонимом отчужденности, содержала понятие, неотделимое от опасности. Деревня ассоциировалась со страхом и представлением о заточении.

Я вообще не помню этого разговора. Франсуа позже признался, насколько его мои слова вывели из равновесия. Мы явно находились в стадии обольщения друг друга, и он никогда такого не видел, чтобы тот, кому предстояло начать игру, не уважал кодов, не искал совпадений или общих точек, а, напротив, подчеркивал противоречия и несходства. Несмотря ни на что, мы все же нашли точку соприкосновения, когда речь зашла о тех песнях, которые мы слушали в эпоху Хит-FM (мы составили целый список хитов того лета, это нас обрадовало).

Я могла бы рассказать, как впервые приехала в Курсей, почти три года спустя после первого разговора, и о странном пути, который в конечном счете привел меня к этому мужчине (а его ко мне). Я, кстати, уже рассказывала об этом Л. по ее просьбе вскоре после нашего знакомства. Л. никогда не скрывала, что наш союз представляется ей странным. Кстати, я думаю, она употребила именно это слово (она не сказала «ваша пара», или «пара, которую вы образуете», или «ваша любовь»). В ее устах это звучало как союз карпа и кролика. Мне всегда казалось, что Л. заинтригована отношениями, которые мы с Франсуа поддерживаем, и она выражала по этому поводу некоторую озадаченность. И не она одна. Мне понадобилось много времени, чтобы понять и, разумеется, согласиться с тем, что, несмотря на мои собственные предубеждения, у нас с Франсуа много общего. Поначалу я постаралась систематизировать то, что нас противопоставляло, отличало, постаралась привыкнуть к тому, что наши миры не пересекаются, или что если и существует между ними какое-то пересечение, то оно случайное и временное. Позже, когда я получила доступ к его личности, когда наконец поняла, что он за человек, что им руководит, что его воодушевляет, откуда берется его энергия и в чем его слабые места; когда я стала способна видеть сквозь маску, порой открытую и цивилизованную, порой высокомерную и далекую, которую он представлял миру, я поняла, какая любовь может родиться из нашей встречи, и перестала бояться.

Когда я была в Курсее, Л. наконец позвонила мне. Я была рада слышать ее. Она вела себя так, будто между нами не пробежала никакая тень, хотела знать, как мои дела, убедиться, что я по-настоящему отдыхаю. Последние месяцы у меня были наполнены разными переживаниями, будет нормально и даже желательно, чтобы я дала себе немного времени на передышку, сделала паузу. Наш разговор оказался довольно продолжительным, я это помню, потому что дул сильный ветер, и я была вынуждена уйти в глубь сада и вскарабкаться на земляной холмик – единственное место, где при северном ветре есть более или менее постоянная связь. Помнится, этот звонок тронул и успокоил меня. Л. обо мне думала. Казалось, и на сей раз Л. лучше любого другого поняла, чем для меня был только что завершившийся год, скольких сил он потребовал, какие сомнения в меня заронил. Она осознавала двойственность моих чувств, ощущение тесно связанных между собой полноты и пустоты. И снова мне показалось, что только Л. знает, в каком я состоянии, даже на расстоянии. Потому что Л. ощутила странное совпадение этих двух моментов: моя последняя книга, в прямом и переносном смысле опередившая меня и находящаяся теперь вне меня, и мои дети, собирающиеся меня покинуть.

Л. сказала, что останется в Париже на все лето, чтобы завершить текст, который должна сдать к началу учебного года: свидетельство об одном недавнем происшествии. Большего она мне пока открыть не может, но для нее это большая работа, с приличным гонораром. Нет, остаться одной в Париже ей не страшно, она любит замедленный ритм жизни освободившегося от туристов города. Потом она куда-нибудь съездит. Она спросила, что у меня намечено на август; помнится, я поведала ей историю нашего знаменитого «домика-для-каникул», названного так детьми, когда они были маленькими. Это родовое имя, обозначающее не место, а время, было определением неизбежной встречи, обновлявшейся из года в год. Каждое лето с одними и теми же друзьями, с которыми я познакомилась, когда мне было двадцать лет, мы на две-три недели снимали дом, на самом деле большой дом. Но никогда дважды один и тот же и в одном и том же месте. Первые несколько лет, когда мы ездили вместе, детей ни у кого не было. Теперь нашим детям столько лет, сколько было нам, когда мы ночи напролет бродили по барам крошечного курорта на атлантическом побережье Испании. Теперь «домик-для-каникул» вмещает восемнадцать – двадцать пять человек, включая детей, в зависимости от года. Состав группы всегда формируется вокруг твердого ядра, к которому со временем примкнули родственные души, посвященные в сообщество.

Редки друзья, о которых мы с уверенностью, с глубоким убеждением можем сказать, что они изменили нашу жизнь, что без них наша жизнь попросту была бы не такой. Что воздействие этой дружбы, ее влияние, не ограничивается несколькими ужинами, вечеринками или проведенными вместе каникулами, но что эта дружба распространила свои лучи гораздо шире. Что речь идет о самом важном выборе, который мы сделали, который глубинно изменил и окончательно определил наш образ жизни. Мои друзья из «дома-для-каникул» как раз из тех, что стоят у основания. К несчастью для меня (но, похоже, к счастью для них), они давно покинули Париж.

По правде говоря, большинство моих друзей уехали из Парижа. Теперь они живут в Нанте, Анжере, Валансе, Рокбароне, Кане, Эвекмоне, Монпелье.

Становилось прохладно. Сходить за свитером означало потерять связь, а значит, прервать разговор. Не знаю, как, взобравшись на земляной холмик в глубине курсейского сада, я в разговоре с Л. дошла до рассказа об этой волне отъездов, несколько лет назад оставившей меня почти сиротой, до тех пор пока я не почувствовала, что способна завести отношения с новыми людьми. Я поведала Л., как один за другим мои друзья собрали детей, багаж – будто город охватила чума, – и об этом абсурдном чувстве утраты, то есть оставленности, которое я ощутила, когда они все уехали меньше чем за пять лет.

Л. сказала, что понимает. Ей знакомо это чувство, она и сама испытала его. Друзья не покинули ее ради провинции, они просто покинули Л. после смерти ее мужа. Она пообещала, что как-нибудь расскажет мне, и пожелала хороших каникул. Она будет думать обо мне.

В августе Франсуа улетел в Вайоминг, а я вместе с Луизой и Полем села в поезд, чтобы отправиться в «дом-для-каникул».

Впервые за долгое время мне показалось, что вещи приобретают свою нормальную форму и пропорции, как если бы все это – этот роман, вышедший несколькими месяцами раньше, вызванный им волнообразный резонанс, – вся эта череда концентрических кругов, распространившихся в невероятном пространстве и глубинно изменивших мои отношения с некоторыми членами моей семьи, – как если бы ничего этого не существовало.

Там, среди тех, чей взгляд не изменился, не помрачнел, не затуманился, тех, кто остался далеко от всей этой тщеты, но так близко ко мне, мне показалось, что мое тело расслабилось.

Мы смеялись, спали, пили, танцевали, мы говорили и ходили часами. Я пообещала себе, что однажды опишу их, моих друзей, рассеянных тут и там; друзей детства и зрелости, и эти двадцать пять или сорок лет, которые стали свидетелями того, как мы растем, становимся родителями, меняем свою жизнь, работу, дома, иногда любовь.

Все это время у меня не было известий от Л. Думаю, я не рассказывала о ней своим друзьям.

Спустя три недели мы, Луиза, Поль и я, вернулись в Париж. Веселые и отдохнувшие, мы занимали семейное купе в скоростном поезде. Я внезапно ощутила себя невероятно живой; я со своими детьми ехала в поезде, увозившем нас из ланд; я приготовила сандвичи, как они любят: с маслом или без, с салатом или без. Мы провели чудесный отпуск. Я смотрела, как за стеклом стремительно проносится пейзаж, мои дети вот-вот разлетятся и начнут жить своей жизнью. Я гордилась ими, гордилась тем, какими людьми они оба стали. Я думала о том, что, несмотря на тревоги и семейные обиды, я передала им нечто все-таки напоминающее радость.

В автобусе, в час пик, когда всех троих стиснула толпа, я внезапно разволновалась до слез. Что-то завершалось, и что-то другое должно было вот-вот начаться, мне невероятно повезло, с самого начала и все это время удача на самом деле не покидала меня. Предстоял приятный и напряженный год, я собиралась приняться за книгу. Я часто буду навещать своих детей там, где они будут находиться. Мне предстоит познать новую жизнь в новых очертаниях, к которой я смогу приспособиться. Следует держать ностальгию на расстоянии и закрепиться в настоящем. Бояться нечего.

* * *

Дельфина, это тяжело. Принадлежать твоей семье, носить одну фамилию с тобой – теперь это очень трудно. Ты присвоила себе эту фамилию, замарала ее, нагадила на нее. Вот что ты нам навязываешь, нам всем, и этот назойливый вопрос, которым нам уже прожужжали уши: «Вы не родственник автора?» Да, я родственник автора, и мне это осточертело. Мне и всем остальным, поверь, нам на это решительно насрать. Возможно ли теперь существовать вне этого вопроса, быть кем-то другим, а не родственником автора? Вот уж не подарок.

Похоже, ты забыла, что больна. Да, больна. Ты серьезно больна. И к тому же это заразно. Ты думаешь, что выпуталась из этого, но ты забыла об осложнениях. И потом, все доктора тебе скажут: эти штуки перемещаются, они никогда не пропадают насовсем. Это генетика, и это в тебе.

Ходят слухи, будто ты избавилась от своих детей. Наконец-то прекрасная мать предстает во всей красе! Отлично сыграно. Путь свободен, правда, теперь ты можешь наслаждаться, швыряться деньгами, изображать светскую львицу на VIP-вечеринках. Я знаю, что ты плохая мать, пользующаяся первой возможностью отправить своих ребятишек подальше, под предлогом, что они решили продолжить образование.

У твоих детей мать выдумщица.

Мне жаль их.

Я стояла, зажав письмо в руке.

Сперва я смутно ощутила, что мне стало трудно дышать, а потом в груди начал расти ком – это было знакомое, неконтролируемое чувство. Пальцы у меня слегка дрожали. Я не успела ни разобрать чемодан, ни разложить вещи. Бросила на стол пачку писем, вынутых из почтового ящика, заварила себе чай и принялась откладывать рекламные проспекты, потом один за другим вскрывать конверты, пока не наткнулась на это письмо, отправленное накануне. Луиза и Поль были в своих комнатах и могли в любой момент выйти, не могло быть и речи, чтобы я расплакалась. Я подумала позвонить Франсуа, но поняла, что из-за разницы во времени у меня нет никакого шанса застать его дома.

Я сложила письмо. Глубоко вдохнула и принялась за следующее. И в этот момент зазвонил мой мобильник. Это была Л. Она помнила, что я на этих днях возвращаюсь из отпуска, и хотела узнать, как дела. На секунду я задумалась, уж не видела ли Л., как я вхожу в квартиру, и, движимая странным рефлексом, посмотрела в окно. Все было неподвижно: почти все занавеси задернуты, шторы опущены, ниже этажом через открытое окно было видно, как курит, сидя возле низкого столика, какая-то пара.

Л. понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что я пребываю в ненормальном состоянии. Мой голос явственно выдает мое настроение, и не потому, что я не пытаюсь изменить его, овладеть им. Ничего не поделаешь, мой голос выдает, кто я: чересчур «впечатлительная», несмотря на постоянное увеличение словарного запаса. Л. тут же предложила мне выпить по стаканчику, она как раз утром закончила рукопись, над которой работала, и ей тоже необходимо расслабиться. Я согласилась встретиться с ней попозже, сначала надо прийти в себя и посетить супермаркет, чтобы набить холодильник. Письмо я положила в сумку с намерением показать его ей.

В кафе Л. у меня на глазах развернула письмо. Я следила за ней, пока ее взгляд скользил по строчкам. Она не заколола волосы, веки были покрыты серыми тенями с металлическим блеском, что подчеркивало ее бледность. Губы были едва подкрашены розовой помадой. Она была очень красива. Она читала, а я видела, как от негодования меняется ее лицо.

– Ты знаешь, кто это?

– Нет.

– Думаешь, кто-нибудь из родных?

– Не знаю.

Пока Л., заметно потрясенная, перечитывала письмо, я рассказала ей о том, которое получила несколькими неделями раньше. Мне помнилось, что оно было не таким резким. Л. на несколько секунд задумалась, потом снова взглянула на меня.

– Ты никогда не рассматривала возможность написать книгу про «потом»? Книгу, которая рассказывала бы о появлении твоего последнего романа, его последствиях, что он спровоцировал, ускорил, выявил. О том, как он воздействует, с отсрочкой.

Да, рассматривала. Эта мысль приходила мне в голову. Рассказать о том, как книгу приняли, о неожиданной поддержке, о волнующих письмах. Рассказать, каких усилий стоило некоторым, чтобы принять текст, об их неослабном желании суметь это сделать. Об уважении к литературе. Рассказать о запоздалых признаниях, нашептанных, стоило появиться книжке, о неожиданно всплывших воспоминаниях. О стратегии защиты, о безмолвных процессах. Да, было соблазнительно написать об этом: потрясение коснулось не только так называемых «зон риска». «Зоны риска» очертили точку попадания, поглотили ее, приняли. Более разрушительные подземные толчки происходили на других территориях, тех, к которым я прикоснулась, обошла, которые я добровольно исключила из поля повествования.

Каждый автор, обращавшийся к описанию себя (или писавший о своей семье), несомненно, в один прекрасный день подвергался искушению написать про «потом». Рассказать об обидах, горечи, рождении замыслов, разрывах. Кое-кто сделал это. Разумеется, из-за отсроченного эффекта. Потому что книга есть не что иное, как подобие радиоактивного вещества медленного распада, которое еще долго остается источником излучения. И нас в конце концов всегда оценивают по нашему существу: человеческие бомбы, мощь которых наводит ужас, потому что никто не знает, какое применение мы этому найдем. Именно над этим я размышляла. Однако хранила молчание.

Я не отвечала, поэтому Л. повторила вопрос, сформулировав его иначе:

– Может, таким образом следовало бы ответить этому человеку? Опубликовать его письма как есть, не меняя ни одной запятой, и дать ему понять, что тебе плевать, что ему или ей тяжело носить фамилию, которой ты не выбирала; сказать, что есть тысяча способов носить эту фамилию и что ему или ей надо всего лишь придумать свой…

– Но мне не плевать.

– Нет, плевать. Ты должна плевать! Тебе придется написать все то, что ты рассказала мне с того времени, как мы познакомились. О том, как, независимо от тебя, изменяются, портятся отношения с некоторыми людьми, которых больше не заботит узнать, как ты; с теми, кому отныне нравится рассматривать тебя как «знаменитость» – как если бы в этом был какой-то смысл для писателя, каким бы он ни был, в мире, в котором мы живем; с теми, кого больше, чем количество нолей на твоем чеке, интересует, что это означает в твоей литературной траектории; с теми, кто скорее сдохнет, чем задаст тебе прямой вопрос; с теми, кто убеждает себя, что ты изменилась, отдалилась, стала более сдержанной, менее доступной, менее понятной. С теми, кто тебя больше не приглашает, потому что раз и навсегда постановил, что тебя и так рвут на части; с теми, кто вдруг проявляет желание приглашать тебя каждое воскресенье; с теми, кто воображает, будто ты проводишь вечера на светских ужинах и вечеринках с коктейлями; с теми, кто полагает, что ты не занимаешься воспитанием своих детей; с теми, кто задумывается, не выпиваешь ли ты втихаря или не сделала ли ты подтяжку век. Ты ведь об этом как-то рассказывала мне со смехом? А теперь читай это письмо, перечитай его внимательно. Тут вовсе не до смеха, речь идет о ненависти, о том, чтобы уничтожить тебя.

Пока Л. говорила, я почувствовала, как растет ее гнев, и от того, что кто-то вот так, безусловно, целиком, встает рядом со мной, мне становилось безумно хорошо.

Ну да, все это, конечно, легко писать, но это ничего не дает. Я была ответственна за происходящее, я этого не хотела, но спровоцировала и должна была смириться или хотя бы капитулировать, приноровиться. К тому же ничто не может положить конец чужим фантазмам. Мне кое-что об этом было известно. Если я возьмусь писать книгу про «потом», возникнет пропасть и непонимание. Мне показалось, что я могу сделать кое-что получше. Я напомнила Л., что несколько месяцев размышляла над другой идеей, над «настоящим вымыслом», что во время отпуска продолжала вести записи, и теперь мой план оформился, интрига обрисовалась.

Л. перебила меня:

– Интрига? Ты серьезно? Тебе не нужна интрига, Дельфина, и неожиданные повороты тоже. Ты выше этого, пора бы тебе уже наконец осознать.

Теперь она говорила очень мягко. В ее голосе не было никакой агрессии. Л. стремилась дать мне почувствовать, что она не доверяет тому, что только что услышала. Неужто я и впрямь разработала, выдумала интригу? Она продолжала:

– Тебе незачем придумывать что бы то ни было. Твоя жизнь, твоя личность, твой взгляд на мир должны быть единственным твоим сырьем. Интрига – это ловушка, капкан, ты, разумеется, полагаешь, что она даст тебе защиту или опору, но это ошибка. Интрига ни от чего не убережет, она очень скоро уйдет у тебя из-под ног или рухнет тебе на голову. Чтобы стало понятно, интрига – это вульгарный обман зрения, она не дает никакого трамплина, никакой опоры. Тебе это больше не нужно. Ты теперь не здесь, тебе понятно? Ты недооцениваешь своих читателей. Твои читатели не ждут, чтобы им рассказывали байки, чтобы они могли спокойно уснуть или чтобы утешить их. Они смеются над взаимозаменяемыми персонажами, переходящими из книги в книгу; они смеются над более или менее правдоподобными, ловко состряпанными ситуациями, читаными-перечитаными ими уже десятки раз. Плевать они на них хотели. Ты доказала им, что можешь делать кое-что другое, что можешь завладеть реальностью, схватиться с ней врукопашную; они поняли, что ты ищешь иную реальность и что тебе не страшно.

Между нами уже не было того напряжения, которое я ощутила в ее кухне несколько недель назад. Мы были двумя подругами, говорящими о моей работе и ее последствиях, и меня тронуло, что Л. проявляет такую заинтересованность.

Л. не спрашивала себя, могу ли я написать что-то «после этого». Л. была уверена, что я на это способна, и имела абсолютно четкое представление о том, какой это должно принять оборот.

Развеселившись, я ответила, что она играет словами и пародирует сказанное мной. Я сказала «интрига», но это была фигура речи, ни одна моя книга никогда не предложила читателю ни одной интриги и ее решения в том смысле, какой в это слово вложила Л. Пусть она хотя бы даст мне время объяснить, что я придумала. Она, кого так интересует применение, которое можно придумать для реальности, она-то как раз найдет, наверное, в моем рассказе что-то для себя.

Л. знаком попросила официанта принести нам еще два мохито, дав мне понять таким образом, что времени у нее достаточно, хоть целая ночь. Она откинулась на спинку стула, ее поза словно говорила: ну же, я тебя слушаю, выпьем за книгу, которую ты отказываешься писать, и за ту, которая, как ты утверждаешь, владеет тобой. Я допила свой стакан и приступила к рассказу.

– Героиня… ну, в общем… главное действующее лицо… молодая женщина, которая… только что закончила сниматься в реалити-шоу, где победила. С первых дней зрители передачи увлеклись ею, социальные сети раскалились, она появилась на первых полосах самых популярных иллюстрированных журналов и в телевизионных программах. В течение всего нескольких недель, когда она еще находилась внутри игры – ты знаешь, что их там держат взаперти? – эта девушка стала звездой.

Я ждала, что Л. утвердительно кивнет, но ее лицо не выражало ничего, кроме напряженного внимания. Я продолжала:

– На самом деле меня занимает не столько игра и даже не пребывание взаперти, а скорее то, что происходит потом, когда она оттуда выходит; я хочу сказать, тот момент, когда ей предстоит встретиться с тем образом себя самой, который не имеет с ней ничего общего.

Л. замерла и не сводила с меня глаз. Лицо ее ничего не выражало. Она слушала меня с несколько чрезмерным вниманием. Мне снова казалось, будто мне не хватает слов и я не могу выразить свою мысль, как мне бы этого хотелось. Мне казалось, что я опять превратилась в краснеющую перед классом маленькую девочку, единственной заботой которой было не расплакаться. Но я продолжила свой рассказ:

– В течение нескольких недель ее малейший жест, ненароком брошенное слово становились объектом обсуждений. Всеведущий и всемогущий голос непрестанно расшифровывал ее реакции. Мало-помалу этот голос в общих чертах обрисовал то, что отныне в глазах зрителей стало представлять ее личность. То есть вымысел, имеющий с ней не слишком много общего. Выйдя из игры, она начинает воплощать собой персонаж, образ которого ей неведом, нечто вроде переводной картинки в натуральную величину. И персонаж этот продолжает питаться ею, пожирает ее, словно невидимая ненасытная пиявка. Пресса рыщет по местам ее детства, ее жизнь изобретена заново, чтобы взбудоражить зрителей, и основывается на свидетельствах людей, которые по большей части ее не знали. В результате молодая женщина обнаруживает свой портрет в виде воительницы, хотя на самом деле, разумеется, она еще никогда не чувствовала себя настолько уязвимой, как сейчас.

Л. не скрывала легкой гримасы, но призывала меня продолжать. В силу, сама не понимаю, какой гордыни, заключающейся в нежелании признать поражение, даже оказавшись на земле, я продолжала:

– Так вот, и есть еще один персонаж, молодой парень, монтажер. Он работал над всеми выпусками передачи. На самом деле он активно в ней участвовал, выбирая кадры и эпизоды, создавая то, что она раскрывает. Этот парень ищет способ войти с ней в контакт, хочет снова увидеть ее.

Странным образом мне стало трудно изображать хоть какой-нибудь восторг по поводу того, что я рассказывала. Внезапно все показалось мне гротеском.

– На самом деле (зачем я чуть что повторяю «на самом деле»?) он и сам не особенно хорошо знает, что она за женщина. Он зависит от вымышленной женщины, женщины, в создании которой принял участие, которой не существует.

Л. не шелохнулась. Моя идея теперь предстала передо мной в жутком свете: все было настолько предсказуемо, настолько… искусственно. Все это, в тот самый момент, когда я излагала свою мысль, казалось мне пустым.

Между нами внедрился официант, чтобы поставить на стол стаканы.

Л. вытащила из сумочки пачку бумажных носовых платков. Она тянула время.

Втянув через соломинку хороший глоток коктейля, она машинально стала гонять в стакане листики мяты. Прежде чем заговорить, она еще помедлила.

– Обо всем этом размышляли уже давно, задолго до того, как ты начала писать книги, Дельфина. Мы читали Ролана Барта и Жерара Женетта, Рене Жирара и Жоржа Пуле. Мы писали карточки на картонках и подчеркивали основные понятия четырехцветными шариковыми ручками; заучивали концепции и новые слова, словно открывали для себя Америку; мы создали себе новых кумиров; часами силились определить биографию, вероисповедание, вымысел, настоящую ложь или ложную истину.

Я прекрасно понимала, о чем она, однако не улавливала смысла этого «мы». Возможно, Л. изучала литературу в университете одновременно со мной. Разумеется, тогда она изучала структурализм, новый роман и новую критику, и это «мы» означало поколение, наше поколение, воспитанное на одних мыслителях.

Она продолжала:

– Мы трудились над новыми формами нарратива, изучали попытки некоторых авторов достичь жизненности, двигателя истиной жизни.

Я кивнула.

Л. снова заговорила. Голос ее неожиданно стал более задушевным.

– «Заблуждения сердца и ума», меняющийся цвет глаз Эммы Бовари, «Восхищение Лол Стайн», «Надя»[9] – все это, в сущности, выписывало траекторию, указывало нам путь, давало возможность понять те искания, посредниками которого сегодня являетесь вы, писатели.

На сей раз намеки Л. были очень явными. Кребийон[10], Флобер, Дюрас, Бретон – речь шла о произведениях, фигурировавших в программе годовых дополнительных подготовительных курсов, где я готовилась к сдаче вступительного экзамена в Эколь Нормаль Супериор. А программа ежегодно менялась.

То есть Л. только что сказала мне, что была на подготовительных курсах в один год со мной. Таким образом Л. указывала на общие корни. Она продолжала гнуть свою линию, но я ее больше не слушала. Мой мозг пытался представить восемнадцатилетнюю девушку, которой она была. Глядя на сидевшую напротив меня женщину – настолько уверенную в себе, так владевшую собой, – я пыталась уловить какую-то черту, устойчивую черту, пережившую время, но не видела ничего, никакого лица.

В конце концов я ее перебила:

– Но в каком же лицее ты была?

Она улыбнулась.

На несколько секунд повисло молчание.

– Ты меня не помнишь?

Я не помнила. Теперь я пыталась восстановить сохранившиеся где-то в глубинах памяти лица девушек из моей группы; я мысленно пробегала эти образы, их становилось все меньше, и ни один не походил на Л.

– Нет, к сожалению. Но почему же ты мне ничего не сказала?

– Потому что прекрасно поняла, что ты меня не узнаешь. Что у тебя не сохранилось ни малейшего воспоминания обо мне. Меня это опечалило. Знаешь, есть одна штука, которой я научилась. Одна несправедливая штука, которая делит мир надвое: в жизни есть те, о ком помнят, и те, кого забывают. Те, кто оставляет след, куда бы они ни шли, и те, кто проходит незамеченным, не оставляя никаких следов. Они не отпечатываются на пленке. Все стирается после них. Я уверена, что ты получаешь письма от людей, с которыми была в детском саду, колледже, горнолыжной секции, от людей, сохранивших твое имя и лицо неизгладимыми в уголке своего сознания. От людей, которые помнят тебя. Ты принадлежишь к первой категории, я – ко второй. Так уж случилось, ничего не поделаешь. Знаешь, я вот прекрасно тебя помню. Твои длинные юбки, необычные волосы и ту черную кожаную куртку, которую ты носила весь год.

Я возразила:

– Нет, все не так просто, мы все принадлежим к этим двум категориям.

В доказательство я рассказала Л. о своей встрече с Аньес Дезарт. Помнит ли она, что Аньес Дезарт училась вместе с нами на подготовительных курсах? Разумеется, Л. прекрасно помнила.

Мне было лет тридцать, когда Аньес опубликовала свой второй роман. Как-то вечером на Книжном салоне она присутствовала на стенде своего издательства, где проходила ее автограф-сессия. В то время я не намеревалась печатать что бы то ни было, работала в учреждении и представить себе не могла, что в один прекрасный день моя жизнь примет не то направление, которое я тогда пыталась упрочить и стабилизировать, стараясь оградить себя от себя самой и всего, что из меня лезло во все стороны. Хотя я писала, но в пределах, казавшихся мне допустимыми, терпимыми, то есть писала что-то вроде личного дневника, предназначенного только для меня. Мысль о том, чтобы писать по-другому, чтобы меня читали, представлялась тогда мне слишком большой опасностью. Я была недостаточно крепка и знала это. Я не располагала физическим строением, способным вынести такого рода испытания.

Я пришла повидать Аньес, как, разумеется, сделала бы это, если бы она стала певицей или танцовщицей, с таким восхищением, какое можно испытывать к тому, кто осуществил то, что кажется нам недостижимым. Аньес меня не узнала. Она не помнила ни меня, ни моего имени, ни моего лица. А я-то помнила ее, и ее девичью фамилию, и то, что мы знали о ней и ее семье, я помнила, какой она была в юности, я могла бы назвать ей фамилии учеников, с которыми она дружила: Натали Азуле и Адриан Ларош (оба потом тоже опубликовали романы). Я их буквально видела, как если бы они были здесь, и еще Натали Мезюре, прозрачная кожа и алая губная помада которой так восхищали меня. Они составляли элиту группы (самый свежачок, как сказали бы сегодня мои дети), они были прекрасны и улыбчивы, они везде чувствовали себя как дома, на своем месте, они имели все объективные и статистические основания находиться там; было что-то в их поведении, что не оставляло никакого места для сомнения; родители гордились ими, поддерживали их усилия. Они принадлежали к тому парижскому кругу, культурному и просвещенному, который я только начинала открывать для себя, – но именно в своей непринужденности они представлялись мне такими: законными.

Я помнила Аньес Дезарт, а она с трудом узнала меня. Вот что я хотела сказать Л.: все мы представляем собой не себя, а обломок кораблекрушения, исчезнувшего кого-то, это ничего не значит, в этом нет никакого смысла.

Я рассказала Л., что сохранила фотографию группы (кстати, в тот вечер на Книжном салоне Аньес спросила, могу ли я сделать для нее копию, которую я несколько недель спустя отправила ей по почте). Л. не могла опомниться.

– Она у тебя еще есть?

– Разумеется. Я храню все фотографии, которые попадаются мне под руку, я просто фотоманьячка, ничего не теряю, ничего не выбрасываю. Я ее тебе покажу, если хочешь. Ты сможешь убедиться, что прекрасно получилась!

Прежде чем ответить, Л. на мгновение задумалась:

– Думаю, меня там нет. Я даже почти уверена. В тот день я болела.

Мне показалось, что Л. загрустила, и я почувствовала себя виноватой. Мы проучились в одной группе целый год, а я ее не узнала. Ничто в ее облике не показалось мне знакомым, не окликнуло меня, не заинтриговало. И теперь мне по-прежнему было невозможно представить кого-то, кто мог бы оказаться ею. Разумеется, она носила фамилию мужа (хотя он умер много лет назад), но ни на мгновение ее лицо не пробудило во мне хотя бы смутного воспоминания или ощущения дежавю.

Несколько минут мы молча потягивали мохито. Мне представлялись другие образы из того незапамятного года. Было странно вызывать эти воспоминания, к которым я так давно не возвращалась.

Внезапно посерьезнев, Л. подошла ко мне.

– Твоя идея неплоха, Дельфина. Но у твоих персонажей нет души. Сегодня уже нельзя писать такие вещи. Не в такой форме. Читателю на это плевать. Тебе стоит найти что-нибудь более захватывающее, более личное, что-то, что идет от тебя, связано с твоей историей. Твои персонажи должны быть связаны с жизнью. Они должны существовать вне бумаги, вот чего требует читатель: чтобы это существовало, пульсировало. «По-правдашнему», как говорят дети. Ты не сможешь до такой степени погрузиться в конструирование, в искусственное, в ложь. Иначе твои персонажи будут как бумажные носовые платки, и, использовав, их выбросят в первую попавшуюся урну. Забудут о них. Потому что от вымышленных персонажей ничего не остается, если у них нет связи с реальностью.

Я была взволнована, но не могла согласиться с ее рассуждениями. Разве у персонажа нет права взяться ниоткуда, без всякой предыстории, быть чистым вымыслом? Разве он должен отчитываться? Нет. Я так не думала. Потому что читатель знает, как к этому относиться. Читатель всегда не прочь уступить иллюзии и принять вымысел за действительность. Читатель способен верить, точно зная, что это не существует. Верить, как если бы это было правдой, полностью осознавая, что это выдумано. Читатель способен оплакивать смерть или падение персонажа, который не существует. А это противоположно лжи.

Любой читатель может засвидетельствовать это. Л. ошибалась. Она хотела услышать только половину истории. Иногда даже вымысел бывает столь мощным, что находит продолжение в действительности. Во время поездки в Лондон мы с Луизой и Полем посетили дом Шерлока Холмса. Туристы со всего света посещали этот дом. Но Шерлок Холмс никогда не существовал. И все же люди приходят посмотреть на его пишущую машинку, лупу, твидовую кепку, его мебель, интерьеры в постановках по романам Конан Дойла. И все это знают. Однако люди стоят в очереди, чтобы посетить дом, который представляет собой всего лишь скрупулезную реконструкцию вымысла.

Л. признала, что это правда. И очень мило.

Но лично ее по-настоящему увлекает, мешает уснуть ночью, когда она читает книгу, – это не то, что выглядит правдоподобно. Ей важно знать, что это на самом деле произошло. Что-то случилось, а потом автор провел недели, месяцы, годы, чтобы превратить этот материал в литературу.

Я залпом допила свой мохито.

Л. улыбнулась мне.

У нее был вид человека, который ни о чем не беспокоится, который знает, что его время придет. Человека, который не сомневается, что время играет ему на руку, докажет его правоту.

* * *

С рождением Луизы и Поля я забросила свой дневник, который вела долгие годы.

Спустя несколько месяцев процесс письма, выставленный за дверь, влез в окно, и я начала писать роман. Не знаю, как возникло и утвердилось это желание, и сегодня уже не могу сказать, какой инцидент, какое событие, какая встреча заставили меня перейти к действию. В течение нескольких лет почти каждодневное бесконтрольное ведение дневника помогло мне узнать и выстроить себя. Оно не имело ничего общего с литературой. И теперь, когда я училась жить без него, мне казалось, что я могу писать что-то другое, сама не зная, что и какую форму это может принять.

Поэтому, едва у меня обнаруживалось два часа времени, я садилась писать эту историю.

Однажды я послала по почте рукопись, подсказанную несколькими месяцами, проведенными в больнице, когда я входила во взрослый возраст. Автобиографический роман, написанный от третьего лица, в который я властно внесла толику вымысла.

Парижский издатель принял меня в своем кабинете, явно раздосадованный: тексту, по его словам, недоставало эффекта реальности.

Кстати, знаю ли я вообще, что такое «эффект реальности»?

Прежде чем я успела ответить, он позволил себе напомнить мне: Ролан Барт дал этому определение, речь идет об элементе, явственно указывающем читателю, что текст стремится описать реальный мир; элемент, в задачу которого входит утвердить тесную связь между текстом и реальностью.

Так вот, продолжал он, этого не хватает. Не надо расстраиваться, объем автобиографического материала этих страниц очевиден, тогда почему же надо уходить от реальности? Эта книга представляет собой свидетельство, следует добавить несколько убедительных деталей, успокоить читателя относительно качества товара, полностью принять на себя эту историю, от первого лица, и пойти на телевидение к Жан-Люку Деларю, чтобы рассказать о ней. К тому же анорексия входит в моду. Выхватив из сумочки бумажный носовой платок, я дрожащим голосом ответила, что, если он полагает, что в моем тексте нет ничего, кроме этого, и он не представляет никакого другого интереса, его не надо публиковать. Я добавила (вопреки моей воле, голос мой звучал почти как визг), что одна моя лучшая подруга вот уже десять лет работает с Жан-Люком Деларю. И если дело только в том, чтобы нарисоваться на телеэкране, мне для этого не надо писать книгу. Я едва сдерживала подступившие слезы. Я никогда в жизни не бывала в издательстве, я взяла на работе полдня за свой счет, мне пришлось два или три дня размышлять над тем, какой наряд прилично надеть в подобном случае, возможно, я даже купила для этого юбку или блузку. На секунду мне пришло в голову, что я могу сбежать. Но нет. Я была слишком хорошо воспитана.

Мы сдержанно простились на лестничной площадке.

Я не имела ничего против эффектов реальности, я обожала эффекты реальности, я была фанаткой эффектов реальности, но издатель говорил о другом. Он хотел, чтобы я написала истину. Он хотел, чтобы я сказала читателю: мадам, мсье, все, что я вам рассказываю, правда, вот книга, которая пахнет Пережитым, книга на сто процентов автобиографическая, вот Подлинная Правда, вот Жизнь в чистом виде, гарантированно без добавок, особенно литературных.

Вот о чем я думала, когда, слегка пьяная, шла домой, расставшись с Л. перед баром, где мы приговорили третий стакан. Сидя в глубине зала, мы с ней много смеялись, потому что под конец разговор перешел на наши подростковые влюбленности, случившиеся еще до Барта и всей этой компашки, в те времена, когда мы вешали постеры в своих комнатах.

Я рассказала Л. про те два года, когда мне было около шестнадцати и я абсолютно помешалась на личности Ивана Лендла, чешского теннисиста не слишком привлекательной внешности, чью смутную поразительную красоту я для себя открыла, так что даже подписалась на «Tennis Magazine» (это я, в жизни не притронувшаяся к теннисной ракетке!). Вместо того чтобы готовиться к экзаменам, я часами смотрела телетрансляции турнира «Ролан Гаррос», а потом с Уимблдона. Л. была ошеломлена. Оказалось, она тоже обожала его! Я впервые встретила человека, который тоже любил Ивана Лендла, одного из самых ненавидимых теннисистов в истории этого спорта, разумеется, из-за его сурового, никогда не смягчавшегося лица и его игры на задней линии корта, методичной и однообразной. Судя по всему, именно по этим причинам, потому что он был такой высокий, худой и непонятый, я так любила его. В это же самое время, да, точно, Л. тоже следила за всеми матчами Ивана Лендла, она прекрасно помнит, особенно за тем знаменитым финалом турнира «Ролан Гаррос», когда Лендл выиграл у Джона Макинроя в результате сражения редкого драматического накала. На фотографиях того времени он предстает победителем, с лицом, искаженным усталостью, и весь мир тогда увидел его улыбку. Л. знала о нем все, помнила все подробности жизни и карьеры Ивана Лендла, которые я частично забыла. Это было невероятно, по прошествии больше двадцати лет представить нас обеих, прильнувших к телевизорам – она в парижском предместье, а я в нормандской деревне – и с одинаковым пылом жаждущих победы человека из Восточной Европы. Л. к тому же знала, что стало с Иваном Лендлом, она неустанно следила за его карьерой и личной жизнью. Он женат, отец четверых детей, живет в Штатах, тренирует молодых теннисистов и сделал себе новые зубы. О последнем факте она сожалела: сменив исчезнувшую чехословацкую улыбку (стоящие вкривь и вкось, налезающие друг на друга зубы) на американскую (стройные ряды искусственных зубов ослепительной белизны), он, по ее мнению, утратил весь свой шарм. Если я ей не верю, могу посмотреть в интернете.

Это было забавное совпадение. Еще одна точка соприкосновения среди прочих, которые нас сближали.

Но мне вспомнилось другое.

Вернувшись в Париж, чтобы приступить к учебе, я записалась в агентство по найму администраторов в различные салоны или для каких-нибудь показов. Но очень скоро стало очевидно, что я не соответствую профилю, чего-то мне недостает, что-то отсутствует. И каждую неделю, когда другие девушки отправлялись во Дворец съездов или на автомобильный салон, агентство давало мне и еще нескольким девушкам поручения в гипермаркеты, расположенные в отдаленных предместьях, куда худо-бедно можно было добраться на региональном экспрессе. Перед стеллажами или за прилавком мне приходилось демонстрировать парфюм, рубленые бифштексы или стиральные средства; я предлагала попробовать пересохшие блины, печенье для аперитива и образцы раскисших сыров, нарезанных моими усилиями; я распространяла рекламу роликов, носила якобы деревенские кружевные фартуки, платки и футболки по сниженной цене; перед Днем матери и накануне Пасхи я твердила, так что они мне даже ночью снились, веселые слоганы. После долгих месяцев прилежания, если мы получали хороший отзыв во время внезапной проверки, мы могли надеяться на перевод в магазин в ближнем предместье, то есть внутри города Парижа.

Так в год, когда я училась на подготовительных курсах, меня направили с двухдневным поручением в магазин «Бон Марше». Это было знаком нежданного признания, неслыханного продвижения. Никакого регионального экспресса на рассвете, никакого кафетерия с оранжевыми стенами и мигающими неоновыми светильниками. Я должна была стоять наверху у эскалатора и раздавать скидочные купоны на новую линейку продуктов по уходу за волосами, которые одна косметическая фирма собиралась запустить в парижских универмагах. Агентство предоставило мне костюм, мятая ткань которого не скрывала погрешностей плохого кроя. Но особенно нелепым был платок из вискозы, который нам следовало повязать вокруг шеи в качестве трогательной имитации платка фирмы «Гермес», на котором был рисунок в виде логотипа. Было почти пять часов вечера, я чувствовала, что у меня распухли ноги (подружка одолжила мне лодочки, которые оказались маловаты). И вдруг я увидела, как они неподвижной стайкой поднимаются по эскалатору. Вот чего я не предусмотрела: возможность встретить в субботу в самом центре седьмого округа студентов из моего лицея. Теперь мне уже не вспомнить их лиц, я не знаю их имен, не знаю также, были ли они из моей группы или из другой. Они прошли мимо меня, толкаясь локтями, их было довольно много, некоторые остановились, вернулись назад, я слышала их смех, девушки прыскали, парни отпускали шуточки, один из них, не глядя на меня, схватил купон на скидку. Он принялся громко иронизировать над его содержанием, девушки смеялись еще громче. Они были красивые, мне помнится, а я, выряженная, как туз пик, в низкосортный костюм, напоминала заурядную стюардессу. Я сделала вид, что не замечаю, что они остановились рядом со мной и гогочут, слыша, как я постоянно выкрикиваю одни и те же фразы: «здравствуйте-мадам-берите-не-сомневайтесь-вот-купон-на-скидку-на-наши-шампуни-наши-бальзамы-наши-питательные-маски-исключительно-новая-линейка-продуктов-по-уходу-за-волосами-не-задерживайтесь-идите-поскорей-взглянуть-на-наши-рекламные-образцы-да-да-там-первый-отдел-справа». Какая-то женщина спросила, может ли она получить два купона, я протянула ей второй. Она хотела знать, есть ли среди этих продуктов средства от перхоти. Мне показалось, что смех за моей спиной усилился, а потом вдруг я услышала голос девушки из их компании, полный негодования и презрения:

– Да вы все козлы! Вот он, цвет нации, маленькие засранцы, которые никогда ничего не делали, кроме уроков, а теперь издеваются над девушкой, которая в субботу работает. Вы себя-то видели?

Я продолжала раздавать купоны возле эскалатора, точно автомат, движений которого ничто не может нарушить. Я дышала с трудом, всем телом тянулась к ним, я ждала их ухода, не глядя на них, мне хотелось, чтобы они ушли, все, чтобы они исчезли. Я услышала, как голоса стали удаляться, подождала еще немного и обернулась. Я увидела их спины, они снова толкались локтями; мне так и не удалось определить, какая девушка положила конец моим мукам.

Да, в тот вечер, когда я, выйдя из кафе, в одиночестве шла по улице, вспоминая ту сцену, о которой не думала долгие годы, я вдруг отчетливо услышала голос Л.

В этом напластовании, и во всей очевидности, я пришла к убеждению, что той девушкой, которая увела группу и которую я не смогла увидеть, была Л.

* * *

В сентябре я уехала, чтобы помочь детям устроиться на новом месте. Поль получил комнату в общежитии своей школы, а Луиза сняла квартиру вместе с двумя друзьями, приехавшими, чтобы получить такое же образование, как она. Поездки туда-сюда в «ИКЕА» и «Кастораму», несколько дней, проведенных в Туре, потом в Лионе, заняли первые недели учебного года, так что вопрос о том, чтобы приняться за работу, даже не возникал. Я была счастлива от представившейся возможности побыть с детьми. Отсрочить момент расставания.

У меня голова была занята другим, вот что я объяснила Л., которая как-то вечером поинтересовалась по телефону, как продвигается мой проект. Своим приглушенным голосом, ничего не утверждая, она спросила, не дает ли мне все это (поездки туда-сюда, переезд моих детей, составление документов, покупки) подходящего алиби, чтобы не видеть свою неспособность сесть и начать писать, неспособность, связанную с самим проектом, а не обстоятельствами. Не могла ли я найти, в другую эпоху, необходимые пространство и время, когда я работала четыре дня в неделю в далеком предместье? По ее мнению, я отказываюсь признать, что моя идея оказалась нехороша и что много месяцев назад я ступила не на свою территорию, которая противится развитию моей работы. Не эта ли непоследовательность, за которую я тщетно цепляюсь, мешает мне писать? Она предложила мне поразмыслить над этим. Это был вопрос, казавшийся ей главным, которым она позволила себе со мной поделиться теперь, когда мы подружились. У нее нет никакой уверенности, просто интуиция.

Я не нашла доводов, чтобы опровергнуть ее.

Да, в более напряженные периоды жизни я находила время писать.

Но теперь я уже не так молода, и у меня недостаточно сил, вот и все.

Я показала Л., которая живо интересовалась, как именно я работаю, я показала три или четыре свои записные книжки одного размера, в гладкой и мягкой обложке, которые Франсуа подарил мне, когда мы вышли с выставки Эдварда Хоппера. На каждой обложке была репродукция одной из картин художника.

Я веду записи в маленьких книжках. Я люблю их, тонкие и легкие, в мягкой обложке, с разлинованными страницами. Куда бы я ни шла, они лежат на дне моей сумки, я вожу их в путешествия, в отпуск и каждый вечер выкладываю одну из них на ночной столик. Туда я заношу мысли или фразы для текущей работы, но также и другие слова, названия будущих книг, начала историй. Иногда я решаю навести порядок: в течение нескольких недель в одну попадают мысли, относящиеся к текущей книге, тогда как другая предназначена для отложенных работ. Случалось, в периоды кипения у меня бывало по пять-шесть «начатых», каждая соответствовала особому проекту; но заканчивается всегда тем, что я все смешиваю.

Своей издательнице я позволила надеяться, что все хорошо, я использовала довольно невразумительные формулировки, чтобы лгать по-разному: я провожу кое-какие дополнительные изыскания, готовлю почву, укрепляю основу…

Нет никакого повода для беспокойства.

«Я готова начать».

На самом деле я тянула, распылялась, со дня на день и с недели на неделю откладывала момент, когда мне придется признать, что что-то сломалось, утрачено, больше не функционирует.

На самом деле стоило мне включить компьютер, стоило начать размышлять, как раздавался осуждающий голос. Что-то вроде саркастического и беспощадного сверх-я завладело моим сознанием. Оно гоготало, издевалось, подтрунивало. Оно пускалось в погоню за даже еще не сформулированной слабой фразой, которая, выхваченная из контекста, могла спровоцировать взрыв смеха. У меня во лбу, над двумя другими, вылупился третий глаз. Что бы я ни собиралась писать, он видел, куда я клоню. Третий глаз поджидал меня за углом, с самого начала убивал всякую попытку, разоблачал ложь.

Я только что поняла одну страшную и головокружительную вещь: отныне я свой собственный главный враг. Свой собственный тиран.

Иногда меня охватывала мрачная, невыносимая мысль: Л. права. Л. предостерегла меня, потому что видит приближение катастрофы, к которой я двигаюсь.

Я выбрала ложный путь.

Л. пыталась предупредить меня, а я прикидывалась глухой.

* * *

У Луизы и Поля начался учебный год, и я оказалась дома в одиночестве. Я об этом не задумывалась и в каком-то смысле не была к этому готова. Я хочу сказать, что невозможно было предвидеть эту тишину и подозрительную неподвижность, в которой внезапно замерла квартира.

И все же до их отъезда я попыталась представить свое одинокое присутствие в опустевшем пространстве. Я попробовала вообразить себе пустоту и ту новую жизнь, которая начнется вместе с ней. Но я просчиталась. Теперь это было не понятие, которое следовало иметь в виду, а реальная действительность, которой предстояло подчиниться. Я бродила из комнаты в комнату в поисках чего-то исчезнувшего. Закончился один период моей жизни, это произошло естественно и весело, гладко – это было в порядке вещей, – однако это убивало меня. В пустых спальнях стояли заправленные постели, книги аккуратно выстроились на полках, шкафы были закрыты. Какие-то вещи были переставлены, какая-то одежда осталась висеть на спинке стула. Я смотрела на этот мнимый беспорядок, напоминающий тот, что мы видим в каталогах мебели или иллюстрированных журналах о дизайне интерьеров, который похож только на то, чем является: на нелепое подобие, искусственное подражание жизни. Мне хотелось плакать.

Л. регулярно звонила мне, беспокоилась о моем состоянии.

Казалось, Л. принимает все слишком близко к сердцу, сострадает, и постепенно я подумала, что она – единственный человек, способный понять, что я чувствую: эта перегруженная воспоминаниями квартира, которую мне теперь надо было заполнить одной, это пребывание дома, которое я не понимала, чем занять.

Впрочем, мне надо было писать книгу, и пришел момент впрягаться в работу.

Я каждый день включала компьютер и устанавливала кресло. Экран на уровне глаз. Открыв Word, я в течение нескольких недель снова и снова принималась за начало текста, которое никогда не превышало двух страниц. Я искала название. Иногда название вызывало желание. Но не происходило ничего, кроме этого краткого увлечения, за которым следовало полное оцепенение, властная усталость, всегда вынуждавшая меня покинуть рабочий стол из страха упасть со стула или заснуть вот так, вдруг, головой на клавиатуре (при этом мне вспомнилось, как восьми- или десятимесячный Поль заснул в своем высоком стульчике, уткнувшись носом в тарелку с пюре, когда мы однажды слишком поздно вернулись с прогулки, пропустив время его дневного сна).

Или откуда-то издалека доносилось это насмешливое хихиканье.

И все же я ежедневно воссоздавала условия ритуала, словно ничто не препятствовало мне, ничто не наводило ужас.

Наступает момент, когда больше ничто не является препятствием, или освободилось необходимое пространство, или все встало на свои места, распределено, переписано. Опять наступила тишина, подушка удобно положена на стул, клавиатура компьютера ждет только прикосновения пальцев.

Наступает момент, когда следовало бы погрузиться, ощутить ритм, порыв, решимость. Но ничего этого не происходит.

Наступает момент, когда мы говорим себе, что все дело в дисциплине, что надо только как следует пнуть себя под зад, и тут мы включаемся в игру, и вот уже с утра пораньше мы тут как тут, садимся за стол, вот они мы, уселись. Но ничего не происходит.

Наступает момент, когда мы говорим себе, что так не должно быть, что это все не столь болезненно, или если уж так, то эта боль содержит в себе долю наслаждения, но тут нет, это только провал. Мой пустой взгляд в компьютер.

Позже наступило безоговорочно непростительное время. Все было готово, но ничего не могло написаться.

Мне стало страшно. Я уже ничего не успевала.

Персонажи, которых я описала Л., лишились сущности, незаметно для меня удалились, и в конце концов я потеряла их из виду. Идея всего романа сдулась и осела, как воздушный шарик.

Все звучало фальшиво.

История, ситуация, сама идея книги, идея самой идеи.

Ничего больше не имело смысла.

И вот как-то вечером в октябре я объявила издательнице, что отказываюсь от проекта, про который говорила. Дело не двигается, что-то прокручивается впустую. Она попросила отправить ей то, что я уже написала, даже черновики, в необработанном виде, она сможет прочесть между строк, даже самое начало, даже несколько страниц. Я ответила, что не написала ничего, ни единой строчки, и разъединилась.

Я была неспособна объяснить, в каком тупике я себя ощущаю, какое отвращение все это у меня вызывает, какое чувство утраты я испытываю.

Мне ни на мгновение не приходило в голову, что разговоры с Л. могут быть как-то связаны с моим отказом. Прежде никакая точка зрения, никакие слова, никакие увещевания не влияли на природу моей работы. Книги сами навязывались мне, это не обсуждалось, не оговаривалось, это не являлось выбором: это был путь, а другого не было.

Как я могла вообразить, что пары разговоров окажется достаточно, чтобы заставить меня замолчать?

По ночам я лежала с открытыми глазами. Я ничего не видела: ни мерцания, ни искорки.

* * *

Однажды ранним утром, возвращаясь домой после ночи, проведенной у Франсуа, на углу своей улицы я повстречала Л. Не прямо возле моей двери, но в нескольких сотнях метров от меня. У нее не было никаких причин находиться там. Улица у меня узкая, на ней ничем не торгуют, день едва занимался, так что окрестные кафе еще были закрыты. Я шла, опустив голову, довольно быстро, потому что было холодно. Однако мое внимание, скорее всего из-за неподвижности, в которой она застыла, привлек высокий белый силуэт на тротуаре напротив. Л. куталась в длинное пальто с поднятым воротником. Она не шевелилась и казалась пришедшей ниоткуда и даже никого не ждущей. Через несколько секунд мне показалось, что она периодически поглядывает на вход в мой дом. Увидев меня, она просияла. В ее взгляде я не заметила никакого смущения или удивления, как если бы в порядке вещей было обнаружить ее здесь зимой, в семь часов утра. Ей захотелось повидать меня, и она пришла к запертой двери. Вот что она мне сказала. Она даже не попыталась что-нибудь придумать, и эта простота меня тронула, потому что в признании Л. прозвучало детское выражение, которого я прежде за ней не знала.

Она пошла следом за мной, и мы вместе попали в квартиру. Уходя, я отключила отопление, ночью температура совсем снизилась. Я предложила ей шаль, она отказалась. Л. сняла пальто, свитера на ней не было, только какая-то шелковая блузка, тончайшая ткань которой обрисовывала форму ее живота, плеч, рук. Это скорее напоминало довольно нарядную одежду, которую надевают на вечеринку или ужин. Я задумалась, откуда она идет и спала ли она. Я поставила на огонь итальянский кофейник, и мы уселись на диван. Я окоченела. Казалось, сидящую рядом со мной Л. греет какое-то внутреннее горение, которое защищает ее от холода. В ее теле ощущалось что-то странно сладострастное. Расслабленное.

Несколько минут прошли в молчании, потом она придвинулась ко мне. Ее голос показался мне слегка надтреснутым, как будто она всю ночь пела или курила.

– С тобой бывало, что ты не можешь вернуться домой?

– Да, конечно. Только давно.

– Сегодня ночью я занималась с мужчиной любовью в отеле. Часов в пять или шесть я оделась и взяла такси, которое доставило меня к дому. Оказавшись внизу, я не смогла подняться, мне не хотелось спать и даже хотя бы лечь. Как будто что-то во мне не соглашалось капитулировать. Тебе знакомо такое ощущение? Тогда я пошла куда глаза глядят. Сюда.

Кофейник засвистел. Я поднялась с дивана, чтобы выключить плиту. С любой из моих подруг я бы разлила кофе и тут же вернулась бы на диван, чтобы со смехом приступить к тщательному допросу: что за мужик? Давно встречаетесь? Где? Скоро ли увидитесь снова?

Но я поставила перед Л. чашку и сахарницу и осталась стоять.

Я не могла задать ей ни одного вопроса.

Я смотрела на Л. и улавливала лихорадку, трепещущую у нее под кожей, да, оттуда, где я стояла, я очень отчетливо улавливала горячечный стремительный ток ее крови.

Я оставалась там, далеко от нее, опершись спиной о посудомойку. Я впервые подумала, что в Л. есть что-то, что от меня ускользает, чего я не понимаю. Впервые, мне кажется, я испугалась, сама не знаю, чего, хотя не могла придать своим опасениям ни формы, ни образа.

Л. выпила кофе и встала. Она поблагодарила меня.

Уже рассвело, и она чувствовала, что теперь готова вернуться домой, она устала.

* * *

Хотелось бы мне суметь понять, что за человек Л. во всех ее проявлениях, какими бы противоречивыми они ни были.

Л. проявляла себя в разном свете, то солидной и сдержанной, то забавной и непредсказуемой. Именно это делает таким сложным представление о ее личности, эти внезапные переходы к владению собой, эта смесь властности и серьезности, которая вступала в противоречие с вспышкой досады или фантазии, сила которой напоминала мне неожиданные приливы воздуха, когда под порывом ветра с грохотом распахиваются окна.

Л. по-прежнему поражала меня своей способностью мгновенно улавливать чужое настроение и приспосабливаться к нему. Она умела переломить недовольство официанта в кафе или усталость продавщицы в кондитерской, как будто, едва переступив порог, почувствовала их настроение. Она всегда как бы опережала на такт. В общественном месте она умела с кем угодно завести разговор и меньше чем за три минуты уже выслушивала жалобы и вызывала на откровения. Л. проявляла снисходительность и терпимость, казалось, она все понимает, хотя не выносит суждения.

Л. умела найти слова утешения и примирения.

Л. относилась к числу тех людей, к которым инстинктивно обращаются на улице, чтобы спросить дорогу или совет.

Но порой гладкая поверхность вдруг нарушалась, и Л. обнаруживала удивительную грань себя самой. Время от времени, явно желая опровергнуть собственные убеждения, Л. впадала в ошеломляющий, непропорциональный гнев. Например, из-за того, что, столкнувшись с ней на тротуаре, кто-то не изменял своей траектории (она полагала, что два человека, идущие навстречу друг другу, должны сделать шаг в сторону или, во всяком случае, сделать движение в знак уважения или готовности). Среди эпизодов в метро мне помнится, как однажды в течение пяти минут, когда какая-то женщина орала в свой мобильник, Л. с непроницаемым лицом громко отвечала ей, а та не отдавала себе отчета, что это вызывало смех окружавших нас пассажиров.

В другой раз, когда мы с ней назначили встречу на площади Мартен-Надо, я обнаружила ее там красной от бешенства и осыпавшей ругательствами какого-то типа, который кричал громче ее, но чьи выражения казались гораздо более сдержанными. Своим низким, твердым и решительным голосом Л. одержала победу. Согласившись наконец уйти, она объяснила мне, что тот тип повел себя нагло и вульгарно по отношению к двум девушкам, прошедшим мимо него в шортах.

Л. могла говорить на самые разнообразные темы. Парижская невежливость, мелкие начальники, инквизиторы и палачи всех сортов, разные формы соматических изменений и их связь с нашим временем, человеческая телепортация относились к ее любимым темам. Если исходить из принципа, что мы есть не что иное, как совокупность связанных между собой атомов, то никакой основной закон физики не мешает нам жить вместе, соблюдая наше личное пространство. Никакой основной закон физики также не помешает нам через несколько сотен или тысяч лет телепортироваться из пункта А в пункт Б, точно так же, как сегодня мы можем почти мгновенно отправить фотографию или музыкальный отрывок на другой конец света.

Среди других причуд Л. можно назвать ее уверенность в том, что левши – существа особенные, что они мгновенно распознают друг друга, связаны между собой и образуют долгое время отрицавшуюся невидимую касту, превосходство которой больше не требует доказательств.

Очень скоро я заметила, что у Л. имеются также и фобии: однажды, когда мы вдвоем завтракали в кафе моего квартала, я увидела, как по барной стойке позади нее пробежала мышь. Заметить мышь в парижском ресторане, даже самом шикарном, не редкость, но я должна признать, что днем, в переполненном зале, это случается не так часто. Тем более что зверек семенил довольно беспечно. Зрелище показалось мне достойным того, чтобы прервать наш разговор.

Л. замерла, не решаясь обернуться.

– Настоящая мышь? Ты шутишь?

Я отрицательно покачала головой, я забавлялась.

А потом я догадалась, что Л. не прикидывается, она побледнела, на лбу выступили бисеринки пота. Я впервые видела ее такой бледной.

Я попыталась успокоить ее: мышка исчезла, незачем беспокоиться, она не вернется. Л. знать ничего не хотела. Она больше не проглотила ни кусочка салата, к которому только притронулась, попросила счет, и мы вышли.

Позже я обнаружила, что Л. терпеть не может всех грызунов, и она призналась, что не смогла дочитать написанный мной рассказ, где шла речь о белых мышах.

Постепенно, из отдельных наших разговоров, я узнала, что Л. прочла всё, что я написала и опубликовала: романы, новеллы, мои произведения в коллективных сборниках, всё, кроме этого текста, который она не смогла закончить.

Впрочем, Л. признавала, что имеет некоторые мании и сильно интересуется чужими. На этот счет у нее была своя теория. Ни одно существо не может выжить в нашем обществе, не разработав определенное количество ритуалов, которые даже не всегда осознает. Л., например, отмечала, что у каждого из нас есть пищевые периоды. Я понимаю, о чем она говорит? Если бы я задумалась об этом, то могла бы констатировать, что со временем мое питание изменилось и прошло несколько фаз, разных периодов, соответствующих возрастным, и испытало влияние различных факторов. Например, исключение из рациона некоторых продуктов, тогда как другие, до той поры забытые, наоборот, вдруг становились мне необходимы. Она предлагала мне подумать о моем завтраке. Всегда ли он был одинаковым? Я признала, что и правда неоднократно меняла привычный набор. У меня были периоды «тартинки плюс йогурт», «злаки плюс йогурт», «просто бриоши»… В двадцать лет я пила чай, в тридцать – кофе, в сорок – горячую воду. Это вызвало у нее улыбку. Л. заверила меня, что в период взросления она прошла определенные хроматические периоды: «оранжевый», на протяжении которого она питалась только продуктами этого цвета (апельсины, абрикосы, морковь, сыр мимолет, тыква, дыня, вареные креветки); потом, чуть позже, наступил «зеленый» период (шпинат, фасоль, огурцы, брокколи), которому она положила конец, когда вышла замуж.

Также Л. констатировала, что определенное число наших повседневных действий совершается в неизменном порядке, не являясь предметом ни решения, ни размышления. Их очередность, по ее мнению, свидетельствовала о наличии линии поведения, которой мы более или менее осознанно придерживаемся, чтобы выжить. Наши оговорки, сколь бы нечаянны они ни были, лучше, нежели сама наша речь, указывают, в какой степени в некий момент мы способны принять основные требования нашего окружения (или сопротивляться им). Согласно теории Л., разговорные выражения, которые мы коллективно используем, лучше, чем любое углубленное исследование нашей жизни или нашего времяпрепровождения, выражают наши самые сильные расстройства. Таким образом, во времена, когда, казалось, ничто уже не функционировало, когда общество в целом словно находилось в замершем, подвешенном состоянии, люди повсюду твердили «все в порядке». Кроме того, вечеринки, фильмы перестали быть чем-то «очень» – очень симпатичными, очень нудными, очень быстрыми, очень медленными. Они стали «слишком» – слишком симпатичными, слишком нудными, слишком быстрыми, слишком медленными. Наверное, потому, что этот образ жизни на самом деле полностью завладел нами.

Кстати, о линии поведения. У Л. был один прием, очень действенный для гарантии неприкосновенности ее жизненного пространства или конфиденциальности разговоров. Приходя в кафе в обеденное время, она всегда просила столик на троих, хотя мы были только вдвоем. Такая уловка позволяла ей получить большой стол (или возможность сдвинуть два маленьких), хотя окружающие обедали в тесноте. Минут через двадцать она принимала усталый вид и заявляла официанту, что нам придется сделать заказ, не дожидаясь третьего, для которого мы на всякий случай сохраним местечко. К концу трапезы, когда кафе заметно пустело, Л. извинялась перед официантом: она очень сожалеет, но знакомый подвел нас.

Должна сказать, с ней я никогда не скучала.

Л. задавала себе самые разные вопросы вслух – или, скорее, вслух выражала то, что, возможно, хотели бы спросить многие женщины (я, во всяком случае): до какого возраста можно носить джинсы в обтяжку? Мини-юбку? Декольте? Может ли женщина сама заметить, что уже слишком поздно, что это граничит с нелепостью, или следует попросить кого-нибудь из близких (пока еще есть время) предупредить нас в нужный момент? Или уже слишком поздно, и мы пересекли красную линию, не заметив этого?

Я опомниться не могла: Л., показавшаяся мне такой уверенной в себе, когда мы познакомились, такой убежденной в правильности своего выбора, настолько осознающей силу своей ауры, выражала – хотя и с большим юмором – опасения, подобные моим.

Это скоро превратилось в одну из наших излюбленных тем: усилие по нашей акклиматизации, необходимой нам, чтобы видеть себя такими, какие мы есть, – доработка в фотографическом смысле слова, на которую нам следует регулярно соглашаться, чтобы занять свое место на шкале возрастов, знать, как к этому относиться.

Обнаружение новой морщинки, дополнительной детали увядания в целом, неустранимых мешков под глазами – обо всем этом можно было говорить, это составляло отныне предмет анализа – критического… но и комического.

Л. призналась мне, что, повстречав кого-то старше тридцати лет, не может удержаться, чтобы прежде всего не спросить о его возрасте. В течение нескольких лет вопрос о возрасте стал первым, который она задавала себе относительно каждого человека, с которым она встречалась или знакомилась, будь то мужчина или женщина, как если бы речь шла о важнейшем, необходимом сведении, чтобы оценить расстановку сил, возможность обольщения, соучастия. Со своей стороны, я с возрастом стала замечать, что молодые люди часто кажутся мне более молодыми, чем они есть на самом деле. По ее мнению, это как раз является признаком возраста – неспособность видеть разницу между двадцати- и тридцатилетним, тогда как между собой они прекрасно способны видеть эти возрастные различия.

Особенно меня восхищало в Л. то, что никакая ее внутренняя проблематика не проявлялась в ее образе жизни. Ничто в ее внешнем виде или поведении не выдавало какого-нибудь беспокойства или неуверенности относительно ее самой. Наоборот, мне казалось, что ее манера одеваться, двигаться, смеяться была ярким доказательством того, что она целиком и полностью принимает ту женщину, каковой является.

Разумеется, все это было той притягательной силой, которую Л. распространяла на меня: я восхищалась трезвостью ее взгляда на мир и саму себя, но также и ее способностью вводить в заблуждение, играть свою роль.

Как-то вечером, когда мы шли с ней вдвоем по зеленой полосе бульвара Ришар-Ленуар, Л. рассказала мне, что в начале девяностых видела фильм Паскаля Байи под названием «Как действуют люди». Уже само название показалось ей отражающим ее состояние души, эти вечные вопросы, касающиеся других, от которых она не могла освободиться: как они действуют, да, в каком ритме, с какой силой, на основании каких верований? Как «людям» удается удержаться на ногах? Потому что в то время, когда она за ними наблюдала, ей казалось, что люди справляются с этим гораздо лучше, чем она. Видела ли я этот фильм? Я не отвечала, поэтому Л. рассказала мне про другое полнометражное кино, приблизительно того же времени, снятое по сценарию Лоранс Феррейра Барбоза «В нормальных людях нет ничего исключительного», название которого было ничуть не хуже первого. Действие разворачивалось в основном в психиатрической больнице, и фильм ей очень понравился.

Я остановилась.

В течение нескольких секунд я не могла издать ни звука, я вглядывалась в ее лицо, пытаясь найти какой-нибудь знак.

Л. озадаченно смотрела на меня. Стемнело, светились окна домов, порывы ветра вздымали опавшие листья, которые издавали звук скомканной бумаги.

Мне кажется, в тот момент я ощутила головокружение, но не могла бы точно сказать, было оно вызвано удовольствием или испугом.

Такое случилось не впервые.

Да, я видела оба фильма, и по глубоко личным причинам они составляли часть моего собственного пантеона. То, что Л. заговорила со мной именно об этих двух фильмах, оставшихся скорее доступными меньшинству, то, что она их объединила, было тревожным, просто ошеломляющим совпадением, до такой степени, что мне даже пришло в голову, что она читала или слышала где-то драгоценное воспоминание, которое я сохранила о них. Но у нас не было никаких общих знакомых, и я не помню, чтобы когда-нибудь упоминала о них в прессе.

Да, я тоже часто спрашивала себя: как действуют люди? По правде говоря, если эти вопросы изменились, они все же не прекратились: как действуют люди, чтобы писать книги, любить, мгновенно засыпать, разнообразить меню своих детей, давать им взрослеть, отпускать их, не цепляясь, раз в год ходить к дантисту, заниматься спортом, хранить верность, не начинать снова курить, читать книги + комиксы + иллюстрированные журналы + ежедневную газету, не быть совершенно отсталыми в музыке, научиться правильно дышать, не загорать без защитного крема, ходить за покупками раз в неделю и ничего не забывать?

На сей раз я должна была разобраться. Я посмотрела Л. прямо в глаза и спросила, почему она рассказала мне про эти фильмы. Я о них упоминала? Она казалась удивленной. Она рассказала о них потому, что они на нее повлияли. А еще потому, что, по правде говоря, она все еще ставит перед собой эти вопросы. Вот и все. Вот почему она об этом думает.

Мы в молчании отправились дальше.

Испытывала ли она тоже это постоянное сомнение в своей манере – то нерешительной, то несдержанной – двигаться в мире? Этот страх не попасть в темп, в правильную тональность? Это чувство, что принимаешь все слишком близко к сердцу, не умеешь держать собственную дистанцию безопасности.

Или же Л. приняла на себя мою обеспокоенность, как надела бы маскарадный костюм, чтобы предстать передо мной в виде зеркала, в котором я могла бы узнать себя?

Задавая себе эти вопросы, я каждый раз в конце концов убеждала себя в том, что у меня нет никакой причины сомневаться в подобном сходстве между нами и отказываться от поддержки, которую оно мне обеспечивало.

Л. наблюдала за другими.

На улице, в парках, в метро.

Л. без колебаний бралась за изучение самой себя и наслаждалась этим с восхищавшей меня остротой.

Л. недостаточно было формулировать вопросы, она предлагала ответы.

У Л. не было недостатка в самоиронии.

У Л. на все имелись свои теории: соответствие между одеждой и возрастом, скорое возрождение прессы, возвращение забытых овощей, наилучший способ остановить икоту, телепатия, коррекция цвета лица, наступление домашних роботов, эволюция языка и роль словарей, влияние сайтов знакомств на любовные отношения.

Однажды утром, собираясь выйти из дома, я услышала по радио голос Жиля Делеза[11]. Здесь я воспроизвожу фразы, которые записала по памяти через несколько секунд после передачи этого звукового архива:

«Если ты не улавливаешь сумасшедшинку человека, ты не можешь любить его. Если ты не улавливаешь точку безумия, ты проходишь мимо. Точка безумия человека – это источник его очарования».

Я тотчас подумала об Л.

Я подумала, что Л. уловила точку моего безумия, а я – ее.

Кстати, возможно, наша встреча, любовная или дружеская, была встречей двух безумий, которые узнали друг друга и увлеклись.

* * *

В те дни, когда она была уверена, что не встретится с Франсуа, Л. приходила ко мне поужинать или выпить чаю.

Продолжалась осень, и поскольку я по-прежнему не писала, то наслаждалась жизнью. Я прекратила в определенное время приковывать себя к компьютеру, я объявила что-то вроде перемирия, передышки, чтобы повстречаться с другой книгой, дать себе определиться. Я часто думала над словами, прочитанными мной сама не помню где: «Истории залегают в земле, как ископаемые. Они – реликты предшествующего мира. И работа писателя состоит в том, чтобы при помощи инструментов из своего ящика с предосторожностью высвободить и вытащить их, постаравшись не повредить».

Вот почему я ходила, глядя себе под ноги, выискивая в щелях между плитами кусочек камня, который дал бы мне силы копать.

С наступлением зимы мне стало трудно приближаться к клавиатуре.

Не только открывать Word, но и отвечать на электронные письма, писать их. Не могу точно вспомнить, когда именно я, усевшись перед компьютером, впервые почувствовала этот чудовищный ожог пищевода. Знаю только, что это стало повторяться, все сильнее и сильнее: выброс кислоты, от которого у меня перехватывало дыхание.

Я купила в аптеке лекарство, создающее защитную пленку в желудке.

Чтобы продолжать пользоваться компьютером, мне пришлось хитрить со своим телом, самым четким образом давать ему понять, что я ничего не собираюсь делать, ничего, что хотя бы отдаленно имело связь с писательством. Я принимала беспечную, временную позу, не наводила курсор на расположенную в нижней части экрана иконку Word. Только эти уловки позволяли мне находиться перед компьютером.

К счастью, существовали записные книжки. Записные книжки, где я продолжала делать пометы и собирать слова, крошечные начала, клочки вырванных у молчания фраз, силуэты, обрисованные в общих чертах. Записные книжки находились у меня в сумке. Вот мысль, за которую я уцепилась: ископаемое взято в страницы, в волокно бумаги, ископаемое ждет своего часа. Название, ассоциация, какие-то заметки, сделанные по живому, которые в нужный момент придадут всему смысл и поддержат меня своим отголоском. Рудник, клад, где мне стоит только копнуть, когда я буду готова. Вот что я объяснила Л., когда она как-то поинтересовалась, над чем я работаю.

Я была с ней в тот день, когда в метро кто-то залез в мою сумку. Не помню, по какой причине мы в час пик оказались на четвертой линии, и не нахожу никаких следов. Нас прижала друг к другу, поглотила плотная масса человеческих тел, нас вместе с вагоном раскачивало из стороны в сторону, то притискивая друг к другу, то отдаляя. На пересадке мы расстались, я перешла на третью линию, тоже переполненную, чтобы ехать домой. Только позже, уже вечером, ища пачку носовых платков, я заметила, что мою сумку сверху донизу вспороли лезвием. Я тотчас подумала про записные книжки. Их не было. Исчез также кошелек с кредитными картами, наличными и документами. Кто-то взял все (обложки записных книжек могли показаться длинным бумажником для денег и кредитных карт), или он взял только деньги, а записные книжки выпали потом в образовавшуюся дыру. Я перерыла сумку, десятки раз обшарила рукой все уголки, в бессмысленном, отчаянном порыве твердила себе: не может быть, не может быть. А потом принялась плакать.

Позже я позвонила Л., чтобы рассказать, что со мной произошло, и убедиться, что у нее все в порядке. Ее сумка была цела. Зато теперь, когда она об этом задумалась, ей вспомнились два человека за нами, поведение которых показалось ей странным. Вроде тех типов, что пользуются давкой, чтобы потереться.

Л. дала мне телефон межбанковского сервера, чтобы заблокировать кредитные карты.

Л. беспокоилась, как я.

Л. спросила, хочу ли я, чтобы она пришла.

Разъединившись, я сразу легла. Делать мне больше было нечего. Я слышала, как сдержанным голосом ответила ей, что ничего страшного. Конечно, ничего страшного, мои записные книжки пропали, мне как будто ампутировали обе руки, но это было нелепо, чересчур, слишком. И это, разумеется, было доказательством того, что что-то не ладится.

II

Депрессия

Впервые у него внутри какой-то голос прошептал: кто же ты, когда пишешь, Тэд? Кто же ты?

Стивен Кинг, Темная половина

* * *

– Я знаю, что вы с детьми смотрите сериалы, что видели лучшие. Так что, пожалуйста, подумай пару минут. Сравни. Посмотри, что пишется и что экранизируется. Тебе не кажется, что вы проиграли сражение? Литература уже давно отступила на задний план по части вымысла. Я не говорю о кино, это другое дело. Я говорю о коробочках с DVD на твоих полках. Поверить не могу, что это никогда не мешало тебе уснуть. Ты никогда не думала, что роман умер, во всяком случае определенная форма романа? Ты никогда не думала, что сценаристы попросту обошли вас? Даже стреножили. Это они теперь новые всезнающие и всемогущие демиурги. Они способны из чего угодно слепить три поколения семьи, политические партии, города, племена, целые миры. Создать героев, которых полюбят, которые покажутся знакомыми. Ты понимаешь, о чем я? Тесная связь, возникающая между персонажем и зрителем, чувство утраты и печали, которое он испытывает, когда все заканчивается. С книгами такого больше не происходит, теперь действие разворачивается в другом месте. Вот что умеют делать сценаристы. Это ты говорила мне о власти вымысла, о его продолжении в реальной действительности. Но теперь все это уже не дело литературы. Придется вам с этим смириться. С вымыслом для вас покончено. Сериалы предоставляют романическому более плодородную, хотя и по-иному, почву и несравненно более широкую публику. Поверь, в этом нет ничего грустного. Напротив, это великолепная новость. Радуйтесь. Позвольте сценаристам делать то, что они умеют лучше вас. Писателям следует вернуться к тому, что их отличает, обнаружить нерв войны. А ты знаешь, что это такое? Нет? Ну как же, ты это отлично знаешь. Как ты думаешь, почему читатели и критики задаются вопросом автобиографии в литературном произведении? Потому что сегодня это единственная причина существования: осознавать реальность, говорить правду. Все остальное не имеет значения. Вот что читатель ждет от романистов: чтобы они выложили на стол свои кишки. Писатель должен неустанно вопрошать свою манеру присутствовать в мире, свое образование, свои ценности, он должен постоянно ставить под сомнение свой способ использования языка, данного ему родителями, того, которому его научили в школе, и того, на котором говорят его дети. Он должен создать свой собственный язык, с особым акцентом, язык, связывающий его с прошлым, с его историей. Язык принадлежности и независимости. Писателю нет необходимости создавать марионеток, какими бы ловкими и завораживающими они ни были. Ему есть что делать с самим собой. Он должен непрестанно оборачиваться на неровное поле, через которое вынужден был пройти, чтобы выжить, он должен без устали возвращаться на место несчастного случая, который сделал из него этого фанатичного и безутешного человека. Не ошибись сражением, Дельфина, вот все, что я хочу тебе сказать. Читатели хотят знать, что кладут в книги, и они правы. Читатели хотят знать, какое мясо пошло на фарш, есть ли в нем красители, консерванты, эмульгаторы или загустители. И отныне обязанность литературы вести честную игру. Твои книги никогда не должны перестать взывать к твоим воспоминаниям, твоим убеждениям, твоим сомнениям, твоему страху, твоим отношениям с теми, кто тебя окружает. Только при этом единственном условии ты добьешься цели, обретешь отклик.

Так говорила мне в тот вечер Л. в пустом кафе возле мэрии двадцатого округа.

Стемнело, а мы все сидели там, в глубине зала, стены которого были увешаны выгоревшими на свету рекламными плакатами пятидесятых годов. Где-то поодаль стрекотало радио, но голосов было не разобрать. Я подумала, что это кафе, конечно, представляет собой последний след прошлого, единственный в квартале, выстоявший в атаках модного обновления, по кусочку захватывающего улицы. Островок сопротивления, который вот-вот тоже падет.

Я слушала Л., не пытаясь ее прервать. Л. преувеличивала, упрощала, систематизировала, но у меня не было сил ответить ей.

Нет, я не хотела оставлять территорию вымысла кому бы то ни было. Но я заглядывала в свои ладони, а мои ладони были пусты.

Нет, я также не исключала, что в один прекрасный день вернусь к автобиографическому письму, как бы оно ни называлось. Но оно имеет смысл, только если дает возможность рассказать мир[12], приблизиться к вселенскому.

В любом случае я была обескровлена.

Так говорила мне Л., а я слушала ее, наполовину увлеченно, наполовину изумленно.

Ее слова заставляли меня задуматься над тем, над чем я всегда отказывалась теоретизировать. Ее доказательства натолкнулись на крошечную постройку, которую я соорудила, чтобы придать смысл своей работе или хотя бы обрести способность говорить о ней.

И ее слова проникали в сердце сомнением, которое я была неспособна сформулировать.

Однажды Л. сказала мне, что я написала всего две книги. Первую и последнюю. Четыре других были, по ее мнению, всего лишь досадным заблуждением.

* * *

В течение осени Луиза и Поль раза два-три приезжали на выходные, вместе или порознь. Между нами возникала новая связь, измененная расстоянием и отсутствием. Напряженные, болтливые отношения, ставшие продолжением проведенных вместе лет, и все же другие. Мои дети повзрослели. А я осталась взволнованной, восторженной матерью.

Франсуа выбирал между несколькими проектами и только что нанялся на второй сезон документального сериала. Это была долгосрочная работа, которая снова заставит его проводить многие недели за границей. Я знала о его неутолимом любопытстве, знала, что он читает дни напролет, обожает путешествия. И в глубине души мне это отлично подходило, эта наша занятость тем, что мы пытаемся создать, это желание – или эта иллюзия – суметь одновременно продвигать то, что разделяется и что нет. Франсуа уважал мою потребность одиночества, мою независимость, моменты моего отсутствия. Я уважала его выбор, его заскоки, его непрерывно обновляющийся энтузиазм.

Несколько раз в неделю звонила Л., чтобы сказать, что она как раз рядом. На самом деле она никогда не была особенно далеко. И каждый раз я предлагала ей подняться. Потому что в том смятении, которому я отказывалась дать имя, ее присутствие успокаивало меня.

Л. приносила цветы, булочки, бутылку вина. Она знала, где найти чашки, чай, кофе, штопор и бокалы. У нее было свое место на диване. Она укутывалась в мою шаль, зажигала лампы, выбирала музыку.

Когда мне звонили в ее присутствии, Л. оставалась на месте. Она не делала вид, что смотрит в свой телефон или листает газету, как поступило бы большинство людей. Нет, наоборот, она кивала моим ответам или же хмурила брови. Молча она принимала участие в разговоре.

Л. подарила мне набор новых записных книжек трех разных размеров из вторичной бумаги. На самой большой она сделала коротенькую ободряющую надпись, которую я успела забыть. Теперь уже ее не найти, потому что я все выбросила.

Каждую неделю она спрашивала, как движется моя работа, напоминала, что всегда в моем распоряжении, если я захочу об этом поговорить. Поскольку мне особенно нечего было ей сказать, она рассказывала о своей. Л. как раз приступила к автобиографии знаменитой актрисы. Три месяца назад она участвовала в конкурсе вместе с двумя пользующимися большим спросом литературными неграми. Как и они, Л. познакомилась с актрисой на вечеринке, организованной ее агентом. И актриса выбрала ее. Разумеется, Л. сумела найти слова, подтвердить ее интуицию, что продолжало поражать меня. Л. нравилось упоминать об удовольствии, которое она испытывает, придавая форму сырому материалу, поставляемому ей актрисой. Она говорила мне об этой женщине с нежностью демиурга, как если бы актрисы не существовало вне работы, которую они начали вместе, как если бы именно она, Л., явила эту женщину миру, ей самой. Л. была счастлива, и ей казалось, что на сей раз она занимается лучшим, что есть в ее профессии. Тем, что важно. Потому что Л. было недостаточно, что ее выбрали. Она не писала невесть для кого. Она позволяла себе отказываться от некоторых сотрудничеств и выбирала людей, с которыми у нее было желание работать. С людьми, призналась мне она, у которых есть судьба. Которые падали, тонули, страдали – и несли печать пережитого. Вот что ее интересовало. Описать, как они снова поднялись, воссоздали себя, подправили. Ее роль заключалась в том, чтобы вывести на сцену, описать словами, сделать важным материал, который они ей доверяли. Она давала возможность читать их души, и, когда они ее благодарили, Л. твердила всегда одно и то же: она только сделала их душу видимой невооруженным глазом.

Как-то вечером Л. сказала, что умеет с первого взгляда распознавать людей, ставших жертвами насилия. Не только физического. Людей, чья жизнь, личность были поставлены кем-то под угрозу. Она умела различать в них какую-то стесненность, скованность в движениях, «расшатанность» в прямом смысле этого слова. Нерешительность, неуверенность, слабое место – чего никто, кроме нее, похоже, не замечал.

Приближалась зима, и у Л. было полно работы. Я же пользовалась моментом, чтобы вооружиться новыми, более или менее правдоподобными предлогами. Еще отсрочить. Я отговаривалась тем, что якобы что-то готовлю, продолжала придумывать какие-то исследования, наброски.

Я не знала, что должно будет пройти еще два года, прежде чем я буду в состоянии создать новый текстовый файл и написать фразу, содержащую больше трех слов.

* * *

В период между рождением детей и годом, когда мы с их отцом расстались, я сделала десяток фотоальбомов, каждый по пятьдесят страниц. Потом я тоже фотографировала, иногда распечатывала снимки, но прекратила систематизировать и наклеивать их. Позже я могла бы предложить различные гипотезы связи нашего расставания и прекращения составления альбомов, но это другая история. Если однажды у меня начнется пожар, я думаю, что вынесу их раньше книг, раньше писем, раньше всего остального. Они составляют бесконечно ценную часть моей жизни, нашей жизни. Они эпицентр моей ностальгии, хрупкая защита в сердце моей памяти. Часто, открывая их, я думаю, что мне хотелось бы описать то минувшее время, образ которого является свидетелем одновременно столь точным и столь беспомощным.

Когда наступила зима и дала о себе знать угроза праздности, я задумала вернуться к составлению альбомов. Много лет отделяли меня от последнего. Я потратила почти два дня на поиски магазина, торгующего моделью, похожей на те, что имелись у меня. Потом еще два дня на разбор фотографий, сохраненных в основном в цифровом формате. Файлы были разбросаны на разных, более или менее устаревших носителях. Распечатав фотографии, я разложила их на столе в гостиной рядом с девственными альбомами, которые мне теперь предстояло заполнить. На самом деле, думала я, это не слишком отличается от процесса письма: выбранные, упорядоченные, распределенные по страницам изображения проявят восстановленную историю.

В тот день, когда я взялась наклеивать отпечатки, в дверь позвонила Л.

Фотографии, рассортированные по годам, были разложены передо мной. Л. присела рядом, потом заинтересовалась ближайшей к ней пачкой. Это оказалась подборка относительно недавних фотографий, запечатлевших заляпанного грязью после мотокросса Поля, и множество изображений Луизы в окружении друзей из выпускного класса во время зимних каникул. Похожа на тебя, сказала Л., с взволнованным вниманием разглядывая Луизу. Тогда я подумала, что Луизе сейчас столько лет, сколько было нам с Л., когда мы познакомились. С тех пор как Л. призналась мне, что мы учились в одной группе, мы обсуждали это всего пару раз. У меня не было никаких воспоминаний о ней, и мне казалось бестактным возвращаться к этой теме. Не хотелось бередить рану.

Видимо, Л. прочла мои мысли, потому что попросила показать ей фотографию нашей группы. Мне пришлось покопаться в коробке, прежде чем я нашла немного выцветший снимок. Он был сделан во дворе лицея. Учащиеся тремя рядами собрались вокруг мсье Е., преподавателя философии. Почти все мальчики присели или встали на колени внизу фотографии. Самые высокие девочки залезли на скамейку, которой не было видно. Указав на мое лицо, которое она сразу узнала, Л. долго рассматривала фотографию, подробно вглядываясь в каждого ученика. Затем, проводя пальцем справа налево начиная с верхнего ряда, она принялась называть всех по именам и фамилиям. Некоторые я бы не сумела вспомнить сама, но, стоило ей назвать их, они всплывали в моей памяти и обретали подтверждение.

Указав последнего, она торжествующе повернулась ко мне. В группе из пятидесяти человек ей не удалось вспомнить едва ли с десяток имен.

Вдруг она погрустнела.

– Как жаль, что в тот день меня не было. Мне бы так хотелось, чтобы осталось какое-то доказательство…

– Доказательство чего? – спросила я.

– Того года, который мы провели вместе.

Но мы не провели его вместе. Я не делила это время с ней. Я дружила с другими. И главное – по правде сказать, тот год показался мне медленным падением. Сегодня то время представляется мне таким далеким, как если бы это было не со мной. Физическое состояние, в котором я пребывала, безусловно, способствовало путанице в моих воспоминаниях.

– Да, жалко, – в конце концов согласилась я. – Но зачем нам доказательства?

– Ты ведь не помнишь меня.

В ее суровом взгляде я увидела что-то вроде мольбы. Может, надо было сказать, что я ее помню, что вспомнила наконец. Я не смогла ни утешить ее, ни даже обратить все в шутку.

Я уже собиралась закрыть коробку (куда в беспорядке были свалены десятки снимков приблизительно того времени), когда Л. спросила меня, могу ли я дать ей какую-нибудь карточку на память. Я еще не успела ответить, как она вытащила что-то из коробки и протянула мне на одобрение. Три моментальных черно-белых снимка из фотоавтомата. Видимо, четвертый, отсутствующий, был вклеен в студенческий билет.

Не дожидаясь моего ответа, она осторожно убрала блок фотографий в кошелек.

Думаю, именно в тот день она сказала мне фразу, которую сразу после ее ухода я записала для себя на отрывной клеящийся листочек.

– У нас много общего. Но только ты можешь это описать.

Л. осталась поужинать со мной. А потом, вечером, снова взялась за свое. Как мои дела? Взялась ли я за работу? Настойчивость Л. раздражала меня. Но в то же время я не могла не констатировать, что она была единственным человеком, еще задававшим мне этот вопрос. Еще надеявшимся.

Я призналась Л. в своей неспособности писать, и она заявила, что считает меня «разбросанной». Это слово удивило меня. Разбросанной?

Она не имела в виду то, что я взялась за фотоальбомы, даже считала этот факт скорее творческим, но оставалось все остальное. По ее мнению, я все еще слишком была привязана к внешней стороне жизни.

Я возразила:

– Вовсе нет! Я никого не вижу, никому не звоню, я неспособна пойти на ужин, на вечеринку, я от всего отказываюсь. Кроме Франсуа и детей, у меня ни с кем не получается говорить.

Л. ответила мне тем поучительным тоном, который я так хорошо знала:

– Это нормально, и тебе это прекрасно известно. Потому что именно в этом спасительном молчании ты сможешь вернуться к работе.

«Вернуться к работе» – что это означало? К чему часами просиживать перед компьютером, если ничего не выходит? Ведь мне нужно же было чем-то себя занимать!

Л. была другого мнения.

Из сопротивления этому препятствию что-то должно выйти. Свет или отречение. А если все время избегать этого, ничего не выйдет.

* * *

Как-то утром мне позвонил мой друг Оливье, чтобы предупредить меня, что на моей странице в Фейсбуке, вернее, на странице, созданной моими читателями, происходит что-то странное. Я не поняла ничего из того, что он мне объяснял, что-то про стену, на которой ночью кто-то сделал чудовищные надписи, касающиеся меня. Кто-то назвавшийся моим родственником опубликовал десяток постов, обвиняя меня в худших грехах. Мой друг опасался, что на эти сообщения наткнется какой-нибудь журналист и предаст их огласке. Нет ли у меня способа связаться с администратором группы? Кто создал группу, мой издатель?

Когда мне удалось осознать, о чем он говорит (мне, не пользующейся Фейсбуком, в эту историю со «стеной, которую все видят», и «сообщениями, повешенными с фиктивного профиля», нелегко было вникнуть), я забеспокоилась. Нет, я не знакома лично с администраторами, и, насколько мне известно, мой издатель никак с ними не связан.

Я поблагодарила Оливье за то, что он предупредил меня, и разъединилась. Я размышляла над создавшейся ситуацией, когда по тому же поводу мне позвонила Л. Она вкратце изложила суть посланий, однако отказалась прочесть, считая их оскорбительными и бессмысленными. Речь шла о том зле, которое я причинила, написав свой последний роман, и о причиненном мною зле вообще, начиная с самого юного возраста. Что я была больна, что разрушила все вокруг себя, что, пребывая в пограничном, разрушительном состоянии, я написала книгу, в которой очернила реальность, солгала, допустив преступное упущение, извратила реальность с единственной целью скрыть собственную патологию. Сообщения следовали одно за другим всю ночь, противореча друг другу, упрекая меня в том, что я сказала либо слишком много, либо недостаточно, что сгладила реальность или усугубила ее, короче, все и ничего. По словам Л., содержание этих посланий не оставило членов группы равнодушными. Кое-кто в конце концов посоветовал их автору лечиться. В течение ночи этот последний скомпрометировал себя невнятностью и все возраставшей злобностью своих слов.

Днем сообщения исчезли. Или их стер администратор группы, сочтя несдержанными, или автор сам позаботился о том, чтобы они исчезли.

В тот же вечер Л. позвонила в мою дверь. Она хотела убедиться, что со мной все в порядке, и поговорить о случившемся. По ее мнению, автор сообщений и писем – один человек. И его нападкам следует дать отпор.

Я не вставала, поэтому она уселась ко мне на диван с таким видом, который явственно давал понять, что на сей раз она намерена довести до конца разговор на эту тему. Впрочем, она тут же и завела его:

– Кто-то из твоих родных несколько месяцев провоцирует тебя, а ты не отвечаешь. Он или она неоднократно писали тебе, а ты не реагируешь. Тогда он или она переходят к следующему этапу, который заключается в том, чтобы взять в свидетели других людей, потому что он или она ждут ответа. Все просто.

– Но отвечать нечего.

– Нет, есть. Разумеется, есть. Они ждут, чтобы ты отреагировала. Напиши книгу. Докажи, что ты не боишься. Докажи, что ты свободна, что литература имеет все права. Напиши о своем детстве, напиши о своей семье, напиши о себе, попробуй. Только книга позволит тебе узнать, кто это. Ты начала делать что-то, что обязана закончить.

Но нет, мне не хотелось начинать все сначала. Я хотела вернуться к вымыслу, хотела защитить себя, хотела вновь обрести радость придумывать, я не хотела потратить два года на то, чтобы взвешивать каждое слово, каждую запятую, просыпаться среди ночи от необъяснимых кошмаров с выскакивающим из груди сердцем.

Л. разгорячилась, но я теперь знала ее мгновенную возбудимость. Я попыталась объяснить ей, почему это невозможно:

– Послушай. Если бы я не написала ту книгу, я бы уже никогда не писала. Я и теперь в этом уверена. Это было что-то вроде испытания, через которое мне следовало пройти. Обряд инициации. Но писать о себе, о своей семье означает решиться на риск причинить боль людям, даже тем, которых, казалось бы, пощадили или возвысили. Я больше не хочу заниматься этим. Я не говорю, что сожалею, что сделала это, но у меня нет сил начинать все сначала. Не в такой форме. Да, ты права, я владею оружием, к которому остальные, до нового приказа, не имеют доступа. Остальные, кто бы они ни были, не имеют права пользоваться оружием в ответ. Самое большее, что они могут, – это писать мне анонимные письма или попытаться испачкать стену, которая мне не принадлежит. Если я примусь за старое, уверена, меня прочтут несколько тысяч человек. И я на долгие годы оставлю нестираемый след.

– Ну и что? Тебе повезло иметь в руках нечто, чему все завидуют. Ты не можешь вести себя так, будто этого не существует, будто это тебе не принадлежит. Да, способность писать – это оружие, и тем лучше. Твоя семья породила такого писателя, как ты. Они создали монстра, прости меня, а монстр нашел способ заставить услышать свой крик. Из чего, по-твоему, сделаны писатели? Посмотри на себя, посмотри вокруг! Вы – продукт стыда, боли, тайны, падения. Вы приходите из мрачных, безымянных территорий, или вы прошли через них. Выжившие, вот вы кто, каждый по-своему, и все, поскольку вы есть. Это не дает вам всех прав. Но это дает вам право писать, поверь мне, даже если это обращает на себя всеобщее внимание.

Возбуждение Л. начинало беспокоить меня.

Несколько лет назад, когда я готовилась писать роман о жестокости отношений в учреждении – или нечто «вокруг» или «на основе» этого, – я познакомилась с психиатром, специализирующимся на страданиях на работе и психосоциальных рисках. В то время я рассматривала для романа, над которым работала, страшный конец. Мне хотелось знать, возможен ли такой конец, правдоподобен ли с точки зрения психологии: может ли женщина, в течение нескольких недель подвергавшаяся каждодневному скрытому насилию, ставшая жертвой морального преследования, совершить жестокий поступок, то есть убийство? Возможно ли, чтобы эта женщина перешла к действию?

Вкратце изложив ему сюжет, я уточнила свой вопрос в следующих словах:

– Допустимо ли, что эта женщина может совершить опасный, пусть даже неумышленный, поступок? Если вы скажете «нет», я сменю оружие и напишу другой конец.

Мы сидели в кафе. Психиатр с интересом взглянул на меня:

– Это ведь про вас?

Я рассмеялась. Произнесенная мной фраза «сменю оружие» много дней преследовала меня. В каком же гневе готовилась я писать эту книгу? Продолжением какой боли в измененной форме она была?

Я поостереглась рассказать эту историю Л.

Чтобы продолжать, она не нуждалась в моем одобрении.

Л. злилась, потому что думала, будто я испугалась угроз, которые должны были, наоборот, толкнуть меня на бой. Л. громко возмущалась и призывала меня к восстанию.

– Знаешь, надо, чтобы они поняли, что это только начало. Ты осторожничала, ходила на цыпочках, обошла молчанием определенное количество вещей, ты предала забвению самое ужасное, самое черное, и в этом они упрекают тебя! Хочешь знать почему? Потому что для них это – признак слабости. Ты подстраховалась, захотела остаться пай-девочкой, которая мухи не обидит, ты призвала читателя в свидетели – ты, которая никогда этого не делала, – чтобы поделиться с ним своими сомнениями и промедлениями; ты непрестанно напоминала ему про механизм, который ты создала: «внимание, дамы и господа, вот роман, попытка приблизиться к истине, но это всего лишь мое видение событий, я не претендую, не могу себе позволить, главное, я не хотела бы» – дальше я пропускаю. Ты преклонила колено, вот что. Ты открыла брешь, в которую они ринулись, чтобы лучше слышать тебя. Ты сделала ошибку, Дельфина, показав им, что заботишься о них и об их душевном состоянии. Вот благодаря этому слабому месту они и стремятся теперь тебя уничтожить.

Я не возразила, не поправила ее, я воздержалась от любых комментариев.

Я подумала, уж не выпила ли Л. перед приходом ко мне. Ее речь была бурной, нелогичной. Однако в пафосе ее бунта мне слышалось что-то справедливое. Чтобы успокоить ее, я сказала, что подумаю. Но она еще не закончила.

– Да, Дельфина, писательство – это оружие, чертово оружие массового уничтожения. Оно даже мощнее всего, что ты можешь вообразить. Это оружие защиты, стрельбы, тревоги; это граната, баллистическая ракета, огнемет, оружие войны. Оно может разрушить все, но может все и восстановить.

– Я не хочу такого писательства.

Л. посмотрела на меня. Ее лицо мгновенно погасло. Голос вдруг показался непривычно нежным:

– Не уверена, что у тебя есть выбор.

Да, мне следовало бы забеспокоиться, что Л. чувствует себя до такой степени заинтересованной в том, что со мной происходит.

Да, мне следовало бы встревожиться этим внезапно появившимся в ее речах словом «они».

Да, мне следовало бы немного отдалить ее от себя, хотя бы на несколько дней, и взяться наконец за работу.

Но были ли у меня настоящие причины для волнения? Л. была женщиной моего возраста, проводившей свою жизнь в описании чужих жизней. Она имела чрезмерное, радикальное представление о литературе, но это представление казалось мне полным идей, многогранным, я предчувствовала, что об этом было бы интересно поспорить, не переходя на личности, не касаясь моего конкретного случая.

Кроме того, Л. стояла за меня горой. И в такой момент, как сейчас, в момент сомнений и трудностей, сочувствие Л. служило мне неоценимой поддержкой.

* * *

Несколькими днями позже, спустившись в подвал за какими-то старыми документами, я наткнулась, когда рылась в сундуке с моим бумажным архивом, на одну давнишнюю рукопись. Я написала этот текст лет десять назад, когда еще ничего не опубликовала. Теперь уж не помню, при каких обстоятельствах, но я его написала. Это был какой-то смутный период, не отложившийся в моей памяти. Листы были соединены пластиковой спиралью, титульный лист прикрывала прозрачная обложка. Название вызвало у меня улыбку. Хорошее название. В неверном свете подвальной лампочки я полистала рукопись. Мне вспомнились какие-то обрывки разговора с дамой, которая была литературным редактором. Она советовала мне продолжать стараться, но этот проект сочла неудачным. Я без сожаления забросила его и отложила текст, полагая, что он для меня чересчур претенциозный.

Я порылась в сундуке в поисках других экземпляров, но, судя по всему, сохранила только этот.

Вторую половину дня я перечитывала рукопись, лежа в постели. Я не отвечала на звонки, ни разу не прервалась. Я не испытала нужды под разными предлогами четыре раза обойти квартал или почистить всю обувь у себя в шкафу. Впервые за долгое время я сосредоточилась. Когда я завершила чтение, мне показалось, что в каком-то темном дальнем уголке моего сознания зажглась надпись «аварийный выход».

Позже я поискала в «сохраненном» соответствующий файл Word. И ничего не нашла. За это время я дважды меняла компьютер и как-то вечером, в грозу, утратила бо́льшую часть данных.

В конце дня я позвонила своей издательнице, чтобы сообщить ей новость: я снова взялась за незавершенный роман, единственную пережившую мои переезды копию которого только что нашла. Предстояло выполнить колоссальную работу, все переписать, но впервые за долгое время я испытывала желание работать. Издательница спросила, уверена ли я в себе. Действительно ли это хорошая идея – вытащить на свет божий старый текст, не рискую ли я напялить на себя одежду, которая мне не идет, или обувь, ставшую слишком тесной?

Нет, я была уверена: я держала в руках богатую чистую породу, необработанную, но драгоценную, которую я сумею довести до ума.

Помнится, я рассказала ей про текст, про то, каким он может стать теперь, после такого временного промежутка, когда я стала понимать его наивность. Издательнице было приятно меня слушать, это была хорошая новость, ей не терпелось прочесть что-нибудь.

Закончив разговор, я решила спуститься в расположенный внизу копировальный центр, чтобы сделать копию рукописи и сразу отправить ей, но тут же передумала. Лучше, если моя издательница познакомится с новой версией.

Едва я закончила разговор, телефон зазвонил. Я машинально взглянула в окно на здание напротив. (Несколько дней назад я заметила за собой странный, неизвестно когда появившийся рефлекс: каждый раз, возвращаясь домой и зажигая свет, при малейшем непривычном звуке я обращала взгляд на окно лестничной площадки дома напротив, чтобы убедиться, что никто за мной не наблюдает.)

На экране телефона высветилось имя Л. Как это часто бывало, Л. спросила, как я провела день, что делала, выходила ли из дома. Была ли я в «Монопри»? Достаточно было нескольких минут ничего не значащих фраз, чтобы Л. уловила изменение в моем настроении.

– У тебя новости? Ты за что-то взялась?

Сначала я попыталась сменить тему. Еще слишком рано об этом говорить. Я попробовала увильнуть, перевести разговор на что-то другое, Но Л. была не из тех, кого легко провести.

– Скажи, Дельфина. Что-то происходит, я по голосу чувствую.

Я была ошеломлена. В жизни я не встречала никого, кто обладал бы подобной интуицией относительно другого человека, каким-то шестым чувством. Точным. Острым. Безошибочным.

Л. была права. Произошло что-то неясное, крошечное.

Я обнаружила рукопись. Я снова предвидела возможность писать. Ко мне вернулась надежда.

Л. мягко подвела меня к рассказу о случившемся. Ей не терпелось узнать об этом побольше.

Я села, мне хотелось взвешивать слова. Не разочаровать ее. Не быть с ней резкой. Я хотела не спеша все объяснить ей. И вдруг почувствовала себя подростком, сообщающим родителям, что он уходит с пути, начертанного ими для него.

Старательно подбирая слова, я рассказала Л., что нашла текст, роман, и перечитала его. Он кажется мне интересным. Работы предстоит много, но это может быть хорошим началом. Мне хочется за него взяться.

Да, этот текст был вымыслом. Да, «чистым» вымыслом.

На том конце провода Л. надолго замолчала. Потом она сказала:

– Если ты в себе уверена, это очень хорошо. Конечно, ты права. В любом случае тебе видней.

Только повесив трубку, я про себя отметила: голос у нее изменился. От растерянности ее слова, едва ли призванные поддержать меня, были едва слышны и напомнили мне, до какой степени я пропала. Нет, мне не было «видней», совсем не было.

* * *

Два дня от Л. я не имела никаких известий. В это время я делала заметки по рукописи, чтобы отделить то, что казалось мне годным к использованию, от того, что стоило предать забвению. Постепенно мне становилось понятно, во что может превратиться эта история после доработки.

Как-то вечером Л. позвонила мне, чтобы пригласить на свой день рождения, который она устраивала назавтра. Она уточнила, что будет человек пять-шесть, не больше, потому что она предпочитает вечеринки в узком кругу. Главное, чтобы я не приносила ни подарка, ни срезанных цветов (она их терпеть не может), в крайнем случае, бутылку вина, если уж мне сильно захочется.

Я тут же приняла ее приглашение. Вот уже две или три недели я никого не видела и была рада куда-нибудь выйти и познакомиться с ее друзьями. Я предложила прийти пораньше, чтобы помочь ей подготовиться, и она с восторгом согласилась: у нас будет время поболтать до прихода остальных.

В ту субботу я пришла к ней около семи вечера. Все уже было готово.

Л. сняла фартук, повязанный вокруг талии, и предложила мне аперитив. На ней была обтягивающая короткая кожаная юбка, плотные колготки и очень простая черная футболка из слегка поблескивающего материала. Я подумала, что впервые вижу ее в столь сексапильном наряде.

В квартире витал приятный аромат специй и корицы. Л. только что поставила тушиться мясо с абрикосами. Этот рецепт она уже пробовала, мне, любительнице сочетания сладкого и соленого, должно понравиться, она уверена.

Барная стойка, отделявшая кухню от жилой комнаты, была уставлена разными блюдами всех цветов в умело подобранной посуде. Л. все сделала сама: баклажанную икру, хумус, тараму, маринованные перцы. На буфете выстроились в ряд десерты, по виду домашнего приготовления.

Нет-нет, я ничем не могу ей помочь, все готово, она рада, что я пришла чуточку раньше.

Мне подумалось, что Л. потратила два дня на то, чтобы все это приготовить.

Я устроилась в гостиной. Она зажгла ароматические свечи и поставила на сервировочный столик полдюжины тарелок и приборов. Так, пояснила мне она из кухни, где проверяла температуру в духовке, каждый сможет положить себе и сесть, где пожелает. Я огляделась. Комната освещалась несколькими одинаковыми, расставленными со вкусом электрическими лампами. Стекло низкого столика было безупречно прозрачным. Как и в первый раз, у меня было ощущение, что я сижу в искусственных декорациях, собранных по кусочку. Все в гостиной Л. – освещение, сочетание материалов и расцветок, точное местоположение каждого предмета, расстояние, отделявшее его от остальных, – казалось мне сошедшим с экрана телевизора, из какого-то реалити-шоу, ведущий которого по выходным превращает ваш интерьер в разворот рекламного листка «ИКЕА».

Сколько себя помню, я всегда испытывала сложности по части интерьера. Стоило людям попасть в мое поле зрения, обстановка стиралась, исчезала. Если я иду с Франсуа в новое место (в ресторан, например), я способна задним числом с ошарашивающей его точностью описать окружавших нас людей, связывающие их отношения, их прически и одежду, от меня также не ускользают основные темы их разговоров. Зато Франсуа мог, ничего не упустив, вспомнить планировку помещения, его атмосферу с обусловливавшей ее меблировкой, а в случае необходимости – даже разные безделушки и мелочи. Я ничего этого бы не заметила.

Однако в квартире Л. что-то тревожило меня, хотя я не могла определить, что именно.

В ожидании гостей Л. предложила мне белого вина. Мы поболтали о том о сем, Л. было что рассказать о более или менее знаменитых людях, на которых она работала. В тот вечер Л. больше обычного распространялась о своей работе. Она поведала о тесной связи, которая возникает за несколько месяцев, от встречи к встрече, а потом уступает место отчуждению. Она больше никогда не виделась с теми, для кого писала, так-то, она не особенно понимала почему, возможно, из-за этой внезапной близости, да, необходимой, но потом становящейся обременительной.

Шло время, мы в гостиной поджидали ее друзей.

Иногда Л. прерывалась, чтобы взглянуть на свою стряпню в духовке, а я пользовалась этим, чтобы посмотреть на часы.

В полдевятого мы открыли «Мерло» и попробовали приготовленные Л. в стаканчиках закуски.

В девять часов никто по-прежнему не пришел. Л. встала, чтобы проверить духовку, опасаясь, как бы мясо не пересохло. Она не выглядела обеспокоенной, наоборот, изображала слегка наигранное спокойствие. Она сказала, что, приглашая гостей, не уточнила времени: по субботам все бегают по магазинам.

Чуть позже я спросила Л., убедилась ли она, что у нее включен мобильник, на случай если у друзей возникнут проблемы.

В девять сорок пять Л. встала, чтобы посмотреть на часы, вмонтированные в плиту, и объявила, что они не придут. Голос у нее был не слишком уверенный, я не решилась задать какой-нибудь вопрос и предложила подождать еще чуть-чуть.

В десять, когда мы открыли вторую бутылку, я спросила Л., собирались ли ее друзья прийти все вместе. Она не знала. Я посоветовала ей позвонить им или хотя бы некоторым, чтобы узнать, что случилось.

Л. ответила, что это «напрасный труд». Я подумала, что она и правда напрасно вложила много труда, раз никто не придет. Я спросила Л., говорила ли она с ними по телефону, когда приглашала. Л. ответила, что нет. Она отправила им имейл, как каждый год. И как каждый год, они не пришли.

В десять пятнадцать я подарила Л. кашемировый шарф, купленный, несмотря на ее запрет. Когда она вынула его из пакета и развернула перед собой, я увидела, как у нее сжалось горло, кровь бросилась к щекам и на глазах выступили слезы, которые она попыталась сдержать. В какой-то момент мне показалось, что она сейчас потеряет сознание. Тогда, желая утешить, я обняла ее за плечи. Несколько секунд я чувствовала, как будто в ее теле разыгрывается битва между торжеством и капитуляцией. Когда я освободила ее из объятий, к Л. вернулось самообладание, она улыбнулась.

– Я же сказала: никаких подарков! И все-таки спасибо, он великолепен.

В половине одиннадцатого, когда, как мне показалось, Л. совсем забыла о нем, я вынула из духовки тушеное мясо, и мы положили себе две обжигающие порции.

Позже, должно быть потому, что мы почти закончили вторую бутылку вина, Л. рассказала мне, что после смерти мужа ее друзья (чуть больше десятка, с которыми они часто виделись, пока Жан был жив) перестали ей отвечать. Каждый год в этот день, который был не только днем ее рождения, но и днем смерти Жана, она все же по-прежнему продолжала приглашать их. Но они ни разу не пришли.

Я попыталась расспросить ее, но после первых же вопросов Л. снова замкнулась.

Помолчав несколько минут, она сказала, что не готова говорить об этом. Она больше не может подвергаться риску чужих суждений.

Она пообещала, что когда-нибудь расскажет. Я не настаивала.

Потом Л. провела несколько минут в ванной. В ее отсутствие я осмотрела пустую комнату, составленные стопкой нарядные тарелки, блюда, к которым мы не притронулись, вспомнила, что подумала обо всем этом «труде», и это показалось мне чудовищно печальным.

Когда она вернулась, мы попробовали разные десерты и поставили музыку.

Мы смеялись, почему – я забыла.

После полуночи, когда мы выпили в третий или четвертый раз, Л. поинтересовалась найденной мною рукописью. Взялась ли я снова за работу? Давала ли я ее кому-нибудь почитать? Я ответила Л., что думаю, что пока рано, мне бы хотелось немного продвинуться.

В дверях, когда я уже собиралась уходить и она с грустью следила, как я надеваю пальто, Л. взяла меня за руку, чтобы поблагодарить.

– Какое счастье, что ты пришла. Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

А потом своим нежным голосом, который я уже знала, попросила меня дать ей – только ей одной и никому больше – найденную рукопись. Совершенно конфиденциально.

Я согласилась.

Вернувшись домой, я, прежде чем зажечь свет, задернула шторы.

Предположение, что Л. могла задумать и инсценировать весь этот маскарад с единственной целью разжалобить и задобрить меня, пришло мне на ум гораздо позже.

Я присела на диван, огляделась вокруг и испытала странное облегчение. И вдруг по контрасту поняла, что тревожило меня в квартире Л.

У нее не было ничего потертого, пожелтевшего, сломанного. Ни один предмет, мебель, ткань не несли следов прошлой жизни. Все там было новым. Все казалось купленным накануне или несколькими неделями раньше. В комнатах не было души и беспорядка.

Я не видела ни одной фотографии, ни одной открытки, ни одной безделушки, которые могли бы вызвать какие-нибудь воспоминания.

Словно вчера не существовало.

Словно Л. придумала себя.

* * *

– Нет, правда, это невозможно. Я предпочитаю быть искренней с тобой, пусть даже если покажусь несколько резкой, дело не в работе, тут другое. Это текст без пульса, написанный неизвестно когда, неизвестно в каких условиях. Как же ты хочешь, чтобы он мог сегодня быть связанным с твоим путем, твоей эволюцией, с тем, что ты «должна» написать? Поверь мне. Я не говорю, что этот текст – ничто и никого не заинтересует, я говорю, что это уже не твое дело. У него уже нет ничего общего с тобой, с тем автором, каким ты стала. Это было бы необъяснимым возвращением назад. Катастрофой. Я его прочла, ну да, конечно, до конца, ну да, а как ты думаешь? Ты просила сказать, что я об этом думаю, и я позволила себе сказать, что это было бы ошибкой, серьезной ошибкой, да. Даже полностью исправленный и дополненный, даже улучшенный, измененный, пересмотренный по-новому. Это не вопрос зрелости. Не хочу тебя обескураживать, не хочу, чтобы ты хоть на секунду подумала, что я считаю, что у тебя не получится. Ты знаешь, до какой степени я в тебя верю. Но это – нет, это невозможно. Будь я на твоем месте, я бы засунула его поглубже в ящик, где ты его нашла. Ты боишься, тебе страшно, ты готова ухватиться за что попало. Мы постоянно возвращаемся к тому же, понимаешь, мы постоянно возвращаемся в одну точку: ты зажата, потому что отказываешься писать то, что должна писать. Нет, с моей стороны это не проекция, это что-то, что я чувствую в тебе, что я почувствовала сразу, когда мы познакомились. Я почувствовала, что ты боишься. Ты боишься идти туда, куда тебя ведут ноги. Ты неправа, потому что не тебе выбирать, какой ты писатель, мне очень жаль, но не тебе это решать. Раз уж мы об этом заговорили: я иногда думаю, не должна ли ты остерегаться того комфорта, в котором ты развиваешься, этой маленькой жизни, в конечном счете достаточно спокойной, со своими детьми, мужчиной, писательством, и все это разумно дозировано. Иногда я спрашиваю себя, да, это всего лишь вопрос, ну да, я спрашиваю себя, нет ли во всем этом капли… обезболивающего. Наверное, ты в этом нуждаешься, в этом равновесии, я могу понять, я знаю, о чем говорю, я знаю, какую трещину оставляет насилие и что это непоправимо. Ты думаешь, что нуждаешься в этом, потому что недостаточно доверяешь себе. Однако опасайся, как бы ты не уснула. Я понимаю, что ты боишься, но страх ни от чего не защищает, страх не предупреждает об опасности. Тебе это хорошо известно. А я знаю, откуда исходит опасность. Где твое уязвимое место. Я знаю, каким приемом они положат тебя на лопатки, так что не позволяй им сделать это, вот и все, что я хочу тебе сказать. Они отлично знают, чем тебя взять, но не имеют никакого понятия о том, что такое литература. Уж ты меня прости. Придется с этим смириться. О ком я говорю? Да ты отлично знаешь. Я просто тебе говорю, что ты не обязана сдаваться под предлогом сохранения тех связей, которые давно расторгнуты и в которые веришь ты одна. Подумай: кто на самом деле тебя любит? Потому что речь об этом. Я не уверена, что ты можешь избавиться от одиночества, я даже считаю, что ты заинтересована подготовиться к нему, потому что это участь писателя – вырыть ров вокруг себя – я не думаю, что есть иной путь, писательство ничего не исправляет. На этот счет мы единого мнения, оно копает, пашет, оно вычерчивает все более и более широкие борозды, все более глубокие, оно создает вокруг тебя пустоту. Необходимое пространство. Так вот, возвращаясь к тексту: разумеется, если ты отправишь его издателю, тебе не скажут «нет», тебя обнадежат, скажут, что это хорошая идея; они не сумасшедшие, им выгодно, чтобы ты добавила немножко денег в кассу, не надо строить иллюзий, это все, что их интересует. Даже если твоя следующая книга будет плоха, они втюхают ее тысячам читателей. А поскольку им тоже приходится отчитываться перед верхним этажом, им не хочется сложностей, поверь мне. Так что задумайся на минутку о том, что ты должна сделать, о партитуре, в которой ты играешь. Ты боишься пустоты, но ты не должна сдаваться. Потому что речь идет об этом.

* * *

На следующий день я засунула рукопись в сундук, в глубине которого нашла ее.

Спустя несколько дней я поставила в известность свою издательницу. Она не попросила дать ей почитать рукопись, не казалась удивленной. Она посоветовала мне подумать. Столько, сколько мне будет нужно.

Я не рассказала о рукописи Франсуа, и у меня больше не было причины делать это, потому что я очень скоро отказалась от своей затеи. Если Франсуа не путешествовал, он дни напролет читал книги, это было основой его профессии. В какой-то мере его профессия нас сближала. Мы часами могли обсуждать чужие романы, нам нравилось делиться друг с другом своими открытиями, пристрастиями, спорить о наших разногласиях. Но я была не только читательница. Я писала книги. Книги, о которых он был способен высказать свое суждение. Вот, разумеется, по какой причине я не хотела показывать ему мою прозу, а иногда даже говорить с ним о ней. Я боялась разочаровать его. Я боялась, что он меня разлюбит. Два года назад, когда я закончила первую версию, я отказалась дать ему прочесть свою последнюю книгу. Он ознакомился с текстом, только когда были напечатаны первые экземпляры.

Писательство представляло для меня самую интимную территорию, самую уединенную, самую защищенную. И которую мне меньше всего хотелось бы с кем-нибудь делить. Свободную зону, эгоистически охраняемую. Забаррикадированную. Зону, о которой я упоминала лишь поверхностно, скупо. Чаще всего я разговаривала со своей издательницей до того, как начать новую книгу, потом проходили долгие месяцы, прежде чем я отправляла ей первую версию законченного текста. Так я поступала всегда.

Вот что Л. поняла очень скоро: писательство – это укрепленная территория, запретная для посетителей. Но теперь эта территория была заминирована, атакована сомнением и страхом, и мне становилось невыносимо это одиночество.

Я хотела сражаться одна, но мне был нужен союзник.

Несколько дней спустя, пытаясь ответить на свою почту, я вдруг осознала, что для меня стало почти невозможным больше пяти или десяти минут сидеть перед компьютером. Помимо опасения, которое я испытывала, когда его включала (страшное чувство сдавливания за грудиной), мне было все более мучительно – физически – находиться напротив экрана, даже если это было всего лишь время, необходимое для написания нескольких писем. Процесс письма превратился в сражение. Не только написать книгу (по правде говоря, об этом уже и речи не шло), но вообще просто что-то написать: ответить друзьям, на просьбы, переданные через издателя, соединять слова, чтобы составить фразы, какими бы расхожими они ни были. Я сомневалась в формулировках, размышляла над грамматикой, искала и не находила верную интонацию. Процесс письма превратился в испытание силы, а я не держала вес.

И всякий раз перед пустым экраном этот ожог пищевода, мешающий мне дышать.

Я не сказала Л., что отказалась писать новеллу для женского иллюстрированного журнала и в третий раз перенесла написание передовицы, которую предлагал мне один еженедельник.

Я не сказала Л., что опоздала уже на шесть недель со сдачей предисловия для переиздания последнего романа Мопассана, за которое взялась год назад.

Я не сказала Л., что мне больше не удается связать двух слов.

У меня тряслись руки, и глухой, смутный страх бился в венах.

Как-то вечером я согласилась пойти с Франсуа на вернисаж выставки, организованной одним из его друзей. Я нигде не бывала после дня рождения Л.

Мы пришли в числе первых, поздоровались с виновником торжества и посмотрели развешенные по стенам фотографии, среди которых была понравившаяся мне серия черно-белых портретов, выполненных в шестидесятых годах. Был организован коктейль. Довольная, что пришла, я подхватила бокал шампанского и огляделась. Пришло время обсудить выставку, обменяться мнениями за стаканчиком, доказать свое умение жить в обществе. Я не осмеливалась заговорить (надо думать, когда сидишь дома, в конце концов утрачиваешь навык пользования словом) и вдруг увидела, как появилась большая компания писателей и журналистов, которых я знала. Я должна была хотя бы поздороваться с этими людьми. Но вместо того чтобы шагнуть вперед и поприветствовать их, я в порыве отступления и абсурдного страха попятилась, как сделала бы, охваченная головокружением, на расположенном на высоте двадцати метров над землей карнизе, чтобы прижаться к надежной стене. Спиной к стене. Точно так же, как в пятнадцатилетнем возрасте, когда невидимая сила по вечерам толкала меня к краю, к периферии, к границам. Подпирать стенку, да, только бы не рисковать, что меня увидят. В этот вечер та же самая сила вытолкнула меня из круга, неспособную просто сказать «привет, как дела». Голос у меня в мозгу возмущался: Дельфина, ты делала это десятки раз, ты умеешь, будь простой и естественной, будь самой собой. Но нет, слишком поздно, у меня не заладилось, меня отнесло в сторону. Франсуа издали повернулся ко мне и бросал встревоженные взгляды.

Меньше чем за две минуты я вернулась на тридцать лет назад, превратилась в робкую и гордую девочку, неспособную делать, что положено.

Так вот во что я превратилась из-за того, что перестала писать, не могла больше писать, так вот что меня ждет, если я не найду выхода: беспрецедентное движение вспять.

Я уже сбилась со счета, скольким людям я должна позвонить, кому пообещала встретиться на аперитивах, обедах, ужинах. Тем, кого в нормальное время я была бы рада видеть, но теперь нет. Да и что я могла бы им сказать? Что у меня больше нет ни единой мысли, ни единого устремления, что я спрашиваю себя, уж не выбрала ли я ложный путь с самого начала, спрашиваю себя, что я здесь делаю, посреди ничего, я – писатель с повреждением, это клише я не решаюсь даже сформулировать, с повреждением, да, мне очень жаль, это трогательно, но нет, дело тут не во времени, не в успехе, вообще ни в чем, это несравненно глубже, не могу объяснить вам, это что-то связанное с основой писательства, его правом на существование, может, я ошибаюсь с самого начала, может, мне вообще нечего здесь делать, я пропустила поворот, которым было бы разумно воспользоваться, другую жизнь, да, другой образ жизни, менее самонадеянный, менее суетный, менее открытый, не знаю, зачем я это говорю, усталость, да, разумеется, но иногда мне кажется, что в мой мозг попала чужеродная частица и что передача, сцепление, желания спутались, все эти вещи, которые прежде не так плохо работали, теперь зависят от резких толчков, перебоев, в то время как я хочу остаться одна, понимаете, какое-то время побыть в стороне, не сердитесь, я была бы рада узнать ваши новости, если бы не должна была взамен поделиться своими, но это не так работает, я прекрасно знаю.

Однажды утром мне позвонила издательница, для которой я взялась написать предисловие к роману Мопассана «Наше сердце», переизданному в коллекции классической литературы. Мне следовало бы сдать текст еще несколько недель назад, но я решила обмануть саму себя и не подавала признаков жизни.

Молодая женщина нервничала, книга объявлена в каталоге, снова переносить невозможно, тем более что многие преподаватели лицеев уже предполагают включить это произведение в учебную программу.

Разъединившись, я впала в панику. Очевидно, что написать предисловие не в моих силах. Я была неспособна даже написать электронное письмо, чтобы попросить дополнительную отсрочку или отказаться. Кстати, в моем почтовом ящике скопилось множество неотвеченных писем, бо́льшая часть которых даже не была прочитана.

Во второй половине дня меня охватило что-то вроде последнего усилия (несколько дней назад я прочла научную статью о последнем усилии умирающих клеток, наверняка именно поэтому мне пришло в голову такое выражение). Я не могла капитулировать, не сделав попытку: пойти ва-банк, как говорили в телевизионной передаче, которую смотрела моя бабушка, когда я была ребенком.

Надо было, чтобы я написала хотя бы это. Я согласилась на эту работу. Если я не сдержу слово, если не уцеплюсь за что-нибудь, это будет полный крах.

Я включила компьютер, полная решимости выполнить взятое на себя обязательство.

Я старалась дышать, пока компьютер выдавал главные приложения и иконки на рабочем столе. Я пыталась принять уверенный вид, вид человека, не впадающего в ужас при мысли о белой странице, посреди которой мерцает немой курсор. Я открыла файл, присланный издательством по электронной почте и содержавший анкету, на вопросы которой меня просили ответить. Но едва я успела увидеть появившуюся страницу, как меня одолел жесточайший приступ тошноты. Я поспешно склонилась над мусорной корзиной, и меня так сильно вырвало, что я едва смогла отдышаться. Надо убраться подальше, вот что я чувствовала, убраться как можно дальше от клавиатуры, чтобы это прекратилось. Между двумя приступами тошноты, согнувшись пополам и стараясь тащить за собой корзину, я доползла до ванной. Едва я успела закрыть дверь, меня вырвало желчью в раковину последний раз.

Ополоснув лицо и почистив зубы, я увидела в зеркало свое бледное лицо. Вид у меня был такой, будто я только что увидела самое худшее. Образ компьютера, одна мысль о котором сжимала мой череп точно тиски.

И тогда я поняла, что нахожусь на дне ямы, на самом дне.

Это не было только образным выражением. Я отчетливо увидела себя на дне ямы, гладкие стенки которой делали тщетной любую попытку подняться наверх. Я увидела себя – да, в течение нескольких секунд у меня было ужасающе точное видение себя самой – на дне ямы, наполненной землей и грязью.

Сегодня соблазнительно думать, что это видение было не чем иным, как предзнаменованием.

Я вышла из ванной и позвала на помощь Л.

Я позвала ее, и никого другого, потому что в тот момент она показалась мне единственным человеком, способным понять, что со мной происходит.

Л. пришла через полчаса.

Она сняла пальто, заварила чай, усадила меня в кресло возле окна.

Л. спросила пароль моего компьютера.

Л. села на мое место у письменного стола.

Л. сказала: начнем с того, что ответим на все письма, а потом напишем это предисловие.

Л. вслух прочла мне дипломатичные формулировки, использованные ею, чтобы объяснить отказ или отсрочить ответ. В ее устах все это звучало так просто. Так гладко.

Л. сказала, что она пользуется ими, чтобы послать пару слов знакомым, которые за последние недели что-то писали мне и которым я, похоже, тоже не ответила. Затем она составила письмо управляющему нашим домом, которого я тоже проигнорировала.

И, наконец, она приступила к предисловию.

Текст, который требовалось написать, должен был представлять собой интервью. Такова была особенность этой серии: современный писатель объясняет, почему он любит это переиздаваемое классическое произведение. Л. вслух прочитала мне канву, предложенную издателем, полтора десятка вопросов, на которые мне следовало ответить письменно. Она казалась удовлетворенной. Какая удача, от меня требовалось только говорить ей о тексте, а уж она позаботится о том, чтобы придать всему этому форму. В конце концов, это ее профессия, и через два-три дня мы будем готовы.

Л. ответила издательнице, чтобы сообщить о наших сроках.

Л. снова пришла ко мне завтра и послезавтра.

Я рассказала Л., почему люблю этот роман. Пока она писала, я сидела в кресле возле окна, недалеко от нее.

В последний день, распечатав текст, чтобы я могла пробежать его глазами, Л. вооружилась ручкой, чтобы внести какое-то уточнение, о котором только что подумала.

Склонившись над листом бумаги, конечно, чувствуя облегчение, что все кончилось, Л., которая говорила, что она левша (и всегда при мне таковой была), держала ручку в правой руке и писала совершенно разборчиво.

Да, мне следовало бы удивиться.

Да, мне следовало бы спросить Л., с чего вдруг она стала писать правой рукой.

Да, мне следовало бы спросить у нее, с чего вдруг она стала носить такие же ботинки, как у меня.

Мне следовало бы поблагодарить ее и дать понять, что завтра приходить ни к чему, потому что мы закончили.

В тот же вечер, когда Л. еще была у меня, издательница подтвердила получение предисловия. Ей все подошло, она была в восторге.

Тогда я снова сделала так, как поступаю обычно со своими подругами: в порыве благодарности я обняла Л. И почувствовала, как напряглось ее тело. Л. высвободилась из объятий и взволнованно посмотрела на меня: она так счастлива, что смогла помочь и освободить меня от каких-то вещей; вот если бы это дало мне возможность сосредоточиться на главном.

И она повторила: сосредоточиться на главном.

* * *

Теперь, когда я излагаю эти факты, восстановленные приблизительно в том порядке, в каком они происходили, я понимаю, что проявляется, подобно симпатическим чернилам, некая ткань, сквозь отверстия которой можно разглядеть медленное и уверенное продвижение Л., с каждым днем усиливающей свое воздействие. И не без основания: я пишу эту историю в свете того, во что превратились эти отношения и какой ущерб они нанесли. Я помню ужас, в который они меня погрузили, и жестокость, с которой они закончились.

Сегодня, когда для меня снова стало возможным сидеть перед экраном (в каком состоянии, это другая история), и даже если это остается хрупким, я силюсь понять. Я пытаюсь установить связи, совпадения, гипотезы. Я отдаю себе отчет в том, что мое решение побуждает читателя почувствовать некоторое недоверие к Л. Недоверие, которого я не испытывала. Удивление, приятное недоумение, озадаченность, да. Но не недоверие, нет. Недоверие пришло позже. Гораздо позже.

Франсуа уехал за границу заканчивать свой документальный фильм, и я вступила в период большой изоляции.

Он длился долгие месяцы, сегодня мне трудно определить его пределы.

Должна сказать, что ориентиры путаются, смешиваются, тем более что мой ежедневник ничего мне не подсказывает: сейчас я перелистываю его пустые страницы. Там в виде инициалов фигурируют только приезды Луизы и Поля, помеченные синей ручкой, и несколько выходных, когда я уезжала из Парижа, чтобы навестить их и глотнуть кислорода, который выводил меня из оцепенения.

Когда предисловие была написано и отослано, я согласилась, чтобы Л. пришла ко мне навести порядок. Она заметила, что письма и счета, иногда даже неоткрытые, продолжают копиться на моем письменном столе, и опасалась просрочки платежей.

Л. подписала за меня некоторое количество чеков, ответила на разные письма (страховка, банк и так далее), затем рассортировала валявшиеся повсюду квитанции.

Л. взяла на себя труд ответить на различные просьбы, которые продолжали ко мне поступать, в основном через моего пресс-атташе.

Я смотрела, как Л. включает компьютер, вскрывает пачку писчей бумаги, выбирает конверт того или иного размера, разбирает электронную почту, короче, ведет себя у меня, как у себя, и все казалось так просто. По правде сказать, она снова управлялась левой рукой, да с такой ловкостью, какую, по-моему, трудно было бы симулировать, вот почему я в конце концов поверила, что ошиблась в тот день, когда увидела, как она пишет правой рукой.

– Ты вступаешь в такой период жизни, когда становится опасно слишком доверять людям, – заявила она мне как-то утром, проведя за моим компьютером около часа.

– Почему ты это говоришь?

– Потому, что мне хорошо видны ловушки, расставленные для тебя. Мне хорошо видно, чего ждут от тебя твой издатель, твои друзья, родственники, знакомые. И как они стараются подвести тебя к этому, сохраняя видимость, что они ничего не касаются.

– Но у всех этих людей нет почти ничего общего, и они, разумеется, ждут от меня совершенно разных, даже противоречащих друг другу вещей.

– Я в этом не слишком уверена, Дельфина. Все подталкивают тебя вести жизнь, лишенную риска, которую ты вела. Вернуться к твоим баранам, в каком-то смысле, к основам сочувственного и доброжелательного общения, которое более или менее было твоим символом литературного производства.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Я только хотела переместить фокус твоего внимания. Похоже, пришло время внести некоторые изменения в твою манеру общаться с внешним миром. Никто из людей, которых ты считаешь близкими, не имеет ни малейшего представления о том, чем ты живешь. Никто из тех, которых, как ты полагаешь, ты выбрала себе в друзья (подруги), не знает, какому испытанию ты в настоящий момент подвергаешь себя. Кого это волнует? Я хочу сказать, кого это по-настоящему волнует?

Я по-прежнему не понимала, к чему она клонит, но не могла позволить ей говорить невесть что.

– Но тех, кто меня любит, это волнует, в любом случае их это интересует, потому что волнует меня. Их это интересует в пределах разумного, как интересуются жизнью кого-то, кого любят и кому желают благополучия.

– А, ну ладно… раз ты говоришь… Просто мне так не показалось, вот и все. Мало кто умеет проявлять себя, если к ним не взывают. Мало кто умеет переступать барьеры, которые мы возводим на рыхлой и вязкой земле наших окопов. Мало кто способен пойти за нами туда, где мы на самом деле находимся. Потому что ты, Дельфина, вроде меня: не из тех, кто зовет на помощь. В лучшем случае, ты иногда потом во время разговора вскользь упомянешь, что только что пережила тяжелый период. Но просить помощи в настоящий момент, в момент, когда ты увязаешь, когда ты тонешь, я уверена, этого ты никогда не делала.

– Почему же, бывает. Теперь бывает. В конкретных случаях, когда я знаю, что тот или иной человек может мне помочь. Это одна из тех истин, которые я наконец поняла.

– Но настоящие друзья – это те, кто не ждет, когда их позовут, ты не думаешь?

– Я не знаю, что значит «настоящие друзья», ты или друг, или нет. И если ты друг, бывают моменты, когда можно преодолеть барьеры, но бывают и другие моменты, когда сделать это трудно.

– А твоим подругам удавалось преодолевать барьеры, появиться в нужный момент, без разрешения?

– Да, разумеется. Такое случалось много раз.

– Например?

– Да у меня полно примеров…

– Расскажи хоть об одном.

– Ладно. Например, когда я рассталась с отцом своих детей, уже давно, я пережила странный период. Это происходило после моего переезда постепенно, так что я не отдавала себе отчета. Понемногу я перестала звонить друзьям, узнавать, как у них дела. Проходили дни и недели, а я лежала, свернувшись калачиком вокруг моего горя; я впала в спячку, спряталась, чтобы пережить линьку, не знаю, это было какое-то безразличие, какого я никогда прежде не испытывала, как будто ничто не имело теперь значения, кроме моих детей. У меня закончились силы. Это длилось несколько месяцев. Большинство моих подруг продолжали подавать знаки, звонить мне, проявлять участие, даже издали. Однажды в пятницу вечером, около восьми, когда Луиза и Поль уехали на выходные к отцу, в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стояли Хлоэ и Жюли с именинным пирогом, на котором горели свечи. Они принялись петь на лестнице. Я видела их улыбки, освещенные пламенем свечей, эти улыбки говорили: все-таки мы пришли, неважно, в каком ты состоянии. Я не заплакала, но была очень тронута. Что меня потрясло и потрясает сейчас, когда я об этом рассказываю, знаешь, это пирог. Потому что они могли купить торт у Пикара или в любой кондитерской на моей улице. Так нет же. За сотни километров отсюда они сделали слоеный пирог с миндалем, покрытый превосходной сахарной глазурью. Они со всеми предосторожностями привезли его в коробке, они предусмотрели свечи и зажигалку (ни одна не курит), они сделали так, чтобы оказаться в одном вагоне скоростного поезда (одна ехала из Нанта, другая из Анжера). А потом они сели в метро, поднимались по этажам со своим маленьким воскресным багажом. Добравшись до моей площадки, они вставили в пирог и зажгли свечи, а потом позвонили. Да, я была потрясена, когда увидела их возле двери в свой день рождения с домашним пирогом. Это было обещание жизни, где всегда найдется место снисходительности и нежности, это было обещание больших радостей.

Спустя несколько лет, когда умерла моя мать, живущие далеко друг от друга мои подруги детства Тад и Сандра, о которых я тебе рассказывала, сели в поезд и приехали в Париж. Они потратили несколько дней из своего отпуска, чтобы почтить память моей матери, чтобы помочь мне, чтобы быть со мной.

Л. внимательно, не говоря ни слова, выслушала меня. Она улыбнулась.

– Милые истории. Но это было прежде.

– Прежде чего?

– Прежде всего этого.

Она обвела взглядом комнату, не указывая ни на что особенно, я не просила уточнить, и она сделала вид, что не услышала моего вопроса.

– Теперь интересно было бы посмотреть, кто окажется способен позвонить в дверь в пятницу вечером, если ты ни о чем не просила. Какая, по-твоему, из твоих подруг может появиться сейчас, упав как снег на голову?

– Теперь другое дело. Есть Франсуа.

– Где?

Я сделала вид, что не уловила иронии.

– В моей жизни. Подруги об этом знают, им известно, что я могу на него рассчитывать.

– Ладно. Тогда да, это и правда другое дело. Но я не уверена, что кто-нибудь может защитить тебя от тебя самой, между нами говоря. Ну да ладно. На самом деле это, наверное, объясняет, почему никто особенно не беспокоится из-за твоего молчания.

У меня не было желания продолжать этот разговор, представлявшийся мне нечестным и жестоким. Но не могла же я позволить себе напомнить Л., что ее друзья не только не звонят в ее день рождения, но даже не приходят, когда их приглашают. Не могла же я сказать Л., что она кажется очень одинокой, человеком, создавшим вокруг себя огромную пустоту.

Я подумала, что горечь Л. объясняется ее собственным одиночеством, и это меня опечалило. Я не могла на нее за это сердиться. Л. потеряла мужа. Что-то серьезное произошло в ее жизни, отрезало ее от большинства друзей. Л. проецировала на меня нечто не имеющее ко мне отношения. Но по-своему она хотела помочь мне.

Было уже около полудня, и Л. сказала, что договорилась с кем-то пообедать.

Она ушла, посоветовав мне выйти хоть ненадолго, а то я неважно выгляжу.

Только несколько дней спустя я была вынуждена признать: Л. была права. Если не считать Франсуа и детей, вот уже давно мне никто не писал и не звонил.

* * *

Разумеется, именно так Л. и обосновалась в моей жизни, с моего согласия, постепенно околдовывая меня.

Я часто пыталась понять, какая трещина сделала меня столь уязвимой. Столь проницаемой.

Я получала все более жестокие анонимные письма.

Мои дети покинули дом и начали строить свою жизнь в другом месте.

Мужчина, которого я любила, был занят своей работой, путешествиями и тысячей планов, которые я же подталкивала его принять. Мы выбрали такой образ жизни, который оставлял место для иных одержимостей, иных страстей. По наивности или от избытка доверия, мы сочли себя защищенными от любой попытки захвата.

Во взрослом возрасте дружба строится в форме распознавания, сопричастности: на общей территории. Но мне еще кажется, что мы ищем в другом что-то присутствующее в нас самих, только в малой, зачаточной форме. Поэтому у нас есть тенденция соединяться с теми, кто сумел развить способ существования, к которому мы безуспешно тянемся.

Я знаю, что восхищает меня в каждой из моих подруг. Я могла бы назвать, чем каждая из них обладает, чего у меня нет или есть в очень незначительном количестве.

Л. в моих глазах воплощала, разумеется, уверенность, анализ, убежденность, которых я была лишена.

Л. приходила почти каждый вечер.

Л. лучше, чем кто-либо другой, угадывала мое настроение, мою озабоченность, казалось, она заранее знала о касающихся меня событиях. Она имела на меня влияние, какого никогда не имела ни одна из моих подруг.

Л. помнила обо всем. С самого первого раза она фиксировала в памяти малейшую историю, мельчайшую деталь, упомянутые в разговоре даты, места, имена. Мне случалось спрашивать, не ведет ли она записи после каждой нашей встречи. Теперь я знаю, что это была ее вторая натура, резко обостренная избирательная память.

Л. действительно казалась мне единственным человеком, осознавшим масштаб моей борьбы, ставки в которой могли другим показаться ничтожными: пишу я или нет книгу, которая не изменит развитие мира, но Л. поняла, что речь идет о моем центре тяжести.

Л. стала для меня необходимой, незаменимой. Она всегда была рядом. Вероятно, я в этом нуждалась: чтобы кто-то интересовался исключительно мной. Не кроется ли в каждом из нас это безумное желание? Желание, пришедшее из детства, от которого мы вынуждены были, порой очень скоро, отказаться. О желании, которое во взрослом возрасте осознаем как эгоцентрическое, чрезмерное и опасное. Которому, однако, нам случается уступать.

Л., безусловно, заполняла некую пустоту, которой я не осознавала, успокаивала страх, который я не могла бы назвать.

Л. умела вызвать то, что мне представлялось запрятанным, заглаженным.

Казалось, Л. удовлетворяла эту неутолимую жажду в утешении, которая существует в каждом из нас.

Я не нуждалась в новой подруге. Но за время наших разговоров и по тому постоянному вниманию, которое она мне оказывала, я в конце концов поверила, что только одна Л. может меня понять.

Однажды Л. позвонила мне очень рано утром. Ее голос был не таким сдержанным, как обычно, мне показалось, что она слегка задыхается. Я забеспокоилась, и она призналась, что у нее кое-какие неприятности, ничего серьезного, но ей придется попросить меня об одной услуге: могу ли я приютить ее на две-три недели, пока она подыщет себе новую квартиру?

* * *

В следующий понедельник Л. переехала ко мне. Ее сопровождал молодой человек лет двадцати. Его рост, невероятная длина ресниц, подростковая раскованность его движений приковывали взгляд. Он был красив.

Он пришел к ней заблаговременно и помог перевезти четыре внушительных чемодана, которые она решила взять с собой. Едва войдя в квартиру, он тут же снова спустился, чтобы забрать те, что остались внизу. Поставив их на площадку, он снова сбежал с лестницы, чтобы достать несколько сумок из машины Л. Я живу на седьмом этаже без лифта, но парень, похоже, не устал. При виде такого количества багажа я подумала, что Л. широко развернулась. Правда, я плохо представляла, как она могла бы обойтись без большей части своего гардероба, да к тому же она, разумеется, взяла с собой некоторое количество папок для работы.

Когда парень поднялся в третий раз, я предложила ему выпить кофе. Он повернулся к Л., ожидая одобрения, но та сделала вид, что не поняла его вопросительного взгляда. Подождав пару секунд, молодой человек отказался.

Когда за ним закрылась дверь, я спросила Л., кто это. Она рассмеялась. Какое это имеет значение? Никакого, ответила я, просто любопытно. Л. сказала, что это сын подруги. Она не назвала его имени, не поблагодарила и едва простилась с ним.

Я предполагала устроить Л. в комнате Поля. Мне помнилось, что, когда она впервые пришла ко мне, ей там понравился цвет стен. Я оставила Л., чтобы она могла распаковать вещи, освободила много полок и часть платяного шкафа. Застелив постель, я привела в порядок письменный стол, на который она сразу поставила свой портативный компьютер. У нее оставалось совсем мало времени, чтобы в назначенный издателем срок закончить автобиографию актрисы – вот почему для нее в ближайшем будущем были невозможны поиски новой квартиры. Я так никогда и не узнала, по какой причине ей столь поспешно пришлось покинуть предыдущую.

Очень скоро я поняла, что Л. перенесла ко мне почти все, что имела, кроме четырех-пяти папок, которые она оставила в подвале своей соседки снизу. У нее не было никакой мебели, объяснила Л., она все продала после смерти мужа (Л. несколько раз подчеркнула это «все», указывая тем самым, что ни один предмет не избежал такой участи). С тех пор она всегда предпочитала снимать меблированные квартиры. Ей не хотелось обрастать бытом и еще меньше – укореняться. Зато у Л. было много одежды. Очень много, она охотно согласилась.

У меня почти не сохранилось воспоминаний о первых неделях, проведенных Л. у меня.

Это связано, вероятно, с тем, что она была очень занята текстом, над которым работала, и редко выходила из комнаты. Из-за двери я слышала, как она по многу раз прокручивает записи своих интервью, в этой черновой, нерешительной, иногда смущенной манере, на основе которых она сочиняла. Она останавливалась на какой-то фразе, возвращалась назад, начинала сначала. Она могла десять раз прослушать один и тот же пассаж, как будто за словами пыталась ухватить что-то невысказанное, о чем следовало догадаться. Наполнив чайник кипящей водой, она часа четыре или пять не выходила из комнаты, где царила ничем не нарушаемая тишина. Я не слышала, чтобы ее кресло скользило по паркету, никогда не слышала, как она встает, чтобы размяться, не слышала, как она кашляет или открывает окно. Меня поражала ее способность сосредоточиться.

Я надеялась, что соседство с Л. поможет мне взяться за работу.

Мне часто казалось, что работать бок о бок легче. В относительном одиночестве. Мне нравилась сама мысль о том, что неподалеку от меня кто-то еще находится в похожей ситуации и прилагает подобные усилия. Именно по этой причине я, будучи студенткой, много времени проводила в библиотеке.

Однако усидчивость Л. не мешала мне слоняться без дела.

Теперь я бы уже не могла сказать, чем я занималась, время текло без труда и без особых забот, но ничего из этого не выходило.

По утрам я готовила для нас с Л. салат или пасту.

Около часу я звала ее, и мы наспех обедали за маленьким кухонным столиком, сидя друг напротив друга.

Потом я отправлялась на долгие одинокие прогулки. Я куталась в огромный оранжевый шарф, подаренный Л. в день ее вселения, и ходила по улицам. Я мечтала о книгах, которые больше не способна была написать. Я бродила до наступления темноты. Возвращаясь после своих блужданий, я непременно проходила через сквер, куда водила Луизу и Поля, когда они были маленькими. В этот час, когда детская площадка пустела, я останавливалась перед горками или качелями в виде животных и пыталась снова увидеть их детские личики, услышать их смех, шуршание песка под их ботинками, различить цвета их шапочек, их неуверенные первые шаги. Здесь происходило что-то, что невозможно удержать, сохранить.

По вечерам я иногда слышала, что Л. говорит по телефону. В этих довольно долгих разговорах я различала интонацию, но не смысл. Мне случалось также слышать, как она громко смеется. Поскольку я никогда не слышала, чтобы звонил ее мобильник, я задумалась, уж не разговаривает ли она сама с собой.

Поселившись у меня, Л. все взяла на себя – почту, декларации, взносы за страховку, одним словом все, для чего требовалось включить компьютер или взять ручку. Все, что мне казалось непреодолимым, улаживалось ею за несколько минут.

Когда Л. вместо меня отвечала на письма, вечером она давала мне короткий отчет: «мы» ответили «нет» на то или это, «мы» получили отсрочку, «мы» перенесли на следующий год сочинение небольшой театральной пьесы для фестиваля «Париж женщин».

Л. с лихвой восполняла мою никчемность. Я была неспособна написать хоть что-нибудь и держать в пальцах ручку больше трех минут, и все же я неплохо из этого выпутывалась.

«Мы» не сдавались.

Когда Л. выходила за покупками или на встречу, я не могла удержаться, чтобы не заглянуть к ней в комнату. За несколько секунд мой глаз замечал все – повешенную на стул одежду, аккуратно расставленную под батареей обувь, разложенную на поверхности стола работу. В сущности, это меня больше всего интересовало и было моей самой большой нескромностью: рассмотреть лежащие на письменном столе листки черновиков с карандашной правкой, покрытые катышками ластика, по которым я проводила рукой, не читая. И оставленные на бумаге чаем охряные круги.

Я оглядывала это пространство, которым она завладела, явные признаки работы, находившейся в процессе, заметки, самоклеящиеся разноцветные листочки, распечатанные и исправленные, и все это не только не было мне знакомо, но казалось мне относившимся к другому, неведомому мне миру, запретному для меня.

Именно тогда Л. начала то, что я немедленно назвала «ритуал библиотеки». Вечерами, по многу раз в неделю, Л. посвящала долгие минуты внимательному изучению книжных полок у меня в гостиной. Ей было недостаточно рассеянно пробежать глазами по корешкам, как это делают большинство людей. Она не спеша разглядывала каждый ряд, порой вынимала книгу, чтобы потрогать. Иногда я видела, как ее лицо смягчалось в знак одобрения, иногда она хмурилась, заметно раздосадованная. И всегда наступал момент, когда она, в который уже раз, спрашивала меня, все ли я читала. Да, почти все, повторяла я ей, кроме нескольких. Тогда Л. вела пальцем по корешкам, вслух зачитывая названия, и они звучали единой фразой, огромной и великолепной, смысл которой от меня ускользал. Читала ли я признание, однажды зимней ночью путник, идеальное счастье, берег моря, ни дня, заледеневшая женщина, комната с эхо, мальчишеские мечты, жизнь птиц, утесы, вчера, потом, теперь, как я выгляжу, резкий поворот, пощада и нищета, изобретение одиночества, говорите со мной о любви, как в раю, молитесь за нас, воспоминания, буйные, я любил ее, всё, что я любил, крики, тело, пятница вечером, воздушные змеи, природа насилия, это не семья, прогулка, тряпье, на фотографии, in memoriam[13], сестры, антракт, крошечные жизни, ночной дозор, мой маленький мальчик, кожа других, полное сходство с отцом, те, которые знают, Жозефина, сексуальная ночь, начало, отсутствующая часть, мертвый кулак, перед дождем, между шумами, враг, сухие глаза, протокол, порыв, будущее, красная тетрадь, запасной игрок, слишком чувствительные, отрава, детство, Мария с ничем и без ничего, далекое воспоминание кожи.

* * *

Дельфина!

Отсутствие ответа от тебя доказывает, как тебе должно быть стыдно. И есть за что.

Ты пугаешь. Достаточно посмотреть, как ты одета, как ты себя ведешь, достаточно посмотреть на твои жесты и увидеть твой мрачный взгляд. И это не ново. Чувствуется, что в тебе есть что-то, что не ладится, это заметно, как нос в центре лица, и это не исправилось. Ты повсюду таскаешь за собой максимум, бедная моя девочка.

Что касается «маркетинга», стоит ли говорить, ты лучшая. Что до обертки – ты ловчишь. Ты начинаешь с того, что продаешь собственную мать, а потом появляешься в обществе с литературным агентом, чтобы сделать себе рекламу, снимаю шляпу, это следовало сделать. Бедняга, у него, наверное, ужасные сексуальные проблемы, если он связался с такой женщиной, как ты. А ты думаешь, он тебя любит? Ты думаешь, мужчина, как он, может любить такую женщину, как ты? Полагаю, когда он тебя бросит, ты сделаешь из этого книгу. Хорошую подлую книгу, как ты умеешь. Дай ему мой телефон, я кое-что расскажу ему.

Ты сотворила много зла вокруг себя, нанесла значительный ущерб.

Знаешь, почему?

Потому что люди верят печатному слову. Они верят, что это правда.

И это омерзительно.

Я убрала напечатанный на машинке текст в конверт и положила его к остальным. Не вдаваясь в детали, я рассказала об этом по телефону Франсуа, я сказала, что получила новое письмо, еще более жестокое, чем предыдущие. Я успокоила его, ничего страшного, в конце концов это прекратится.

Мне кажется, с Л. я об этом не говорила.

Спустя два-три дня утром я встала, оделась, сварила кофе, а потом вдруг, без всякой причины, расплакалась. Л. была напротив меня, я успела увидеть выражение страха на ее лице, а потом вскочила, чтобы укрыться в своей спальне. Я плакала долго и все не могла остановиться.

Письма были в моем теле: отрава. Начиная с самого первого. В конце концов они выпустили свой яд, рассчитанный на медленное распространение, способный преодолеть все барьеры иммунитета.

Когда я вышла, Л. протянула мне пачку бумажных носовых платков. Она заварила чай. Явно взволнованная, она прикрыла мою руку своей ладонью.

Я успокоилась, и она попросила дать ей посмотреть письма. Она перечитала все по порядку, с гримасой отвращения на губах. Она вглядывалась в бумагу, словно могла найти в ней ответ, ища хоть какую-нибудь деталь, которая могла бы выдать автора. Адрес, как и текст, был отпечатан на машинке. Письма находились в стандартных конвертах и были отправлены из разных районов Парижа. Вытянуть из них еще какие-то сведения было невозможно.

Л. нашла слова, чтобы успокоить меня, снять напряжение. Поставить все на свои места. Я не должна все смешивать, все понимать буквально. Л. напомнила мне про полные любви сообщения, полученные мною от большинства моих родных после выхода книги. Это не значит, что им было просто, это значит, что они поняли. Книга не поставила под сомнение любовь. В некоторых случаях она ее, быть может, даже укрепила. Да, разумеется, совершенно очевидно, что автор – кто-то из близких. Кто-то, кто злился на меня уже давно, задолго до выхода книги. Кто-то, кто пестовал свою ненависть и свой гнев и нашел случай проявить их.

Л. не считала, что это плохо. Наоборот. Моя книга спровоцировала что-то, позволила этой жестокости выразиться. Предсущей жестокости. В этом призвание литературы, перформативное призвание, и это к счастью. Что литература имеет воздействие на жизнь, что она вызывает гнев, презрение, зависть, да, это хорошо. Что-то происходит. Мы в самой сердцевине сюжета. И эти письма должны подвести меня к главному.

Л. верила в жестокость домашних и семейных отношений как источник литературного вдохновения. Она неоднократно развивала передо мной свою теорию. Эта жестокость, будь она скрытая или выраженная, является одним из непременных условий для творчества. Его отправной точкой.

Письма делали мне больно. Она видела это и расстраивалась. Она это понимала. Эти письма коварно терзали меня, потому что целились в ребенка, которым я была, но также и в женщину, которой я стала. Потому что они указывали на меня как на виновную. Напоминали мне об истоках жестокости.

Л. молча перечитала последнее письмо, а потом снова заговорила:

– Да, люди верят в то, что написано, и тем лучше. Люди знают, что только литература позволяет достичь истины. Люди знают, чего это стоит – писать о себе, они умеют распознавать, что искренне, а что нет. И поверь, они никогда не ошибаются. Они хотят знать, что так было. Люди больше не верят в вымысел, даже, могу сказать, не доверяют ему. Они верят примеру, свидетельству. Посмотри вокруг. Писатели вооружаются происшествиями, множат самонаблюдение, документальные рассказы, интересуются спортсменами, хулиганами, певицами, королевами и королями, расспрашивают об их семьях. Почему, как по-твоему? Потому что это единственный стоящий материал. Зачем давать задний ход? Ты не должна ошибиться. Ты пускаешься в бегство, ты заявляешь, что возвращаешься к вымыслу по одной причине: ты отказываешься писать свою книгу-призрак. Да, прости, я повторяюсь, но ты сама говорила об этом, я ничего не выдумываю. Кстати, это именно та формулировка, которую ты употребила, я перечитала интервью, можешь сама посмотреть, его легко найти в интернете. На самом деле тот, кто тебе пишет, боится, что ты опять начнешь. Эти письма должны бы открыть тебе глаза, произвести эффект электрошока, в котором ты нуждаешься, чтобы вновь обрести силы и смелость противостоять тому, что тебя ждет. Писательство – это боевое искусство. Оно предполагает риски, оно делает уязвимым. Иначе оно ничего не стоит. Ты можешь подвергнуться опасности, потому что я здесь. Я здесь, Дельфина, я тебя не оставлю. Я буду рядом с тобой, поверь, столько, сколько понадобится. И никто никогда не доберется до тебя.

Пустившись в свои монологи, Л. становилась нечувствительной ни к каким аргументам. Я слушала ее, не говоря ни слова. Я дождалась, когда она закончит, чтобы ответить. И снова я не могла отделаться от ощущения облегчения, видя, как близко к сердцу она принимает эти вопросы. Я заговорила с ней мягко, как с усталым ребенком, которого опасаются рассердить:

– Да, это так, ты права. Я помню. Я рассказывала об этой тайной книге, книге, которую я, возможно, напишу. Я не исключала, что однажды вернусь к ней в той или иной форме. Но не теперь. Работа увела меня в другое место. Я не хочу…

Л. перебила меня:

– Куда это? Куда это она тебя увела? Я, например, вижу, что в настоящий момент она никуда тебя не уводит.

Я не ответила. Она была права.

И она действительно была здесь. Она единственная была рядом.

Думаю, в тот же вечер или, может быть, на следующий день, Л. не дала мне задохнуться. Потом мы часто вспоминали этот эпизод как «вечер, когда Л. спасла мне жизнь». Нам нравилась эта патетическая формулировка, ее драматическая интонация, как если бы речь шла о низкопробном вымысле, о псевдоэпическом эпизоде нашей дружбы. Но по сути – и мы это знали, как одна, так и другая, – именно это и произошло: Л. спасла мне жизнь.

Мы вдвоем были в кухне и собирались ужинать, когда я проглотила целиком соленый миндаль, застрявший поперек горла. Мне случалось идти неверным путем, но никогда – до такой степени. Орех был особенно большим, я чувствовала, как он опускается в трахею, мое горло издало изумленный хрип, и мне сразу перестало хватать воздуха. Я попыталась покашлять, потом заговорить, но ничего не выходило, ни грамма воздуха, как если бы внезапно перекрыли кран. Я взглянула на Л. и увидела в ее глазах тот момент, когда, сперва подумав о глупой шутке, она поняла, что происходит. Она три или четыре раза безуспешно похлопала меня по спине, потом прильнула ко мне сзади, обхватила мое тело обеими руками и резко надавила кулаком на желудок. После второй попытки орех вышел, и ко мне вернулась способность дышать. Я прокашляла две или три минуты, трахею как огнем жгло, я испытывала острые позывы к рвоте. Из глаз текли слезы, следы боли и облегчения. Постепенно мое дыхание восстановилось, я подняла упавший на пол орех.

Теперь Л. внимательно смотрела на меня, ища подтверждения тому, что все в порядке.

Через некоторое время мы принялись хохотать все сильнее и сильнее. А потом Л. впервые заключила меня в свои объятия. И я почувствовала, что ее тело дрожит и что она тоже испугалась за меня.

Позже Л. сообщила мне, что у нее есть патент на оказание первой помощи, но она никогда не имела случая применить на практике метод Геймлиха. Методика прочистки дыхательных путей, изобретенная в семидесятые годы американским врачом, разъяснила она мне, в основном практикуемая на манекенах. Эксперимент ей очень понравился.

* * *

В последующие дни мне часто снились кошмары. Как-то ночью меня разбудил собственный крик, такой, как те, что разрывали темноту, когда мне, девочке-подростку, снилось, что кто-то душит меня подушкой или стреляет из ружья по ногам.

С тех пор как я получила письмо, мои ночи были наполнены рваной бумагой, сожженными книгами, вырванными страницами. Слова гнева и возмущения вдруг раздавались в моей спальне, злобный ропот, резко выхватывавший меня из сна. Мне вспоминается также безумный хохот несказанной жестокости, разбудивший меня как-то ночью и не утихавший долгие минуты, пока я лежала с широко раскрытыми глазами.

Я обнаруживала себя сидевшей на постели, в поту, совершенно уверенной, что все это происходило в реальности. Мне приходилось зажигать свет и находить знакомые предметы в спальне, чтобы биение моего сердца замедлилось. Тогда я вставала, стараясь не шуметь, босиком шла по паркету и плиткам, чтобы плеснуть в лицо воды или приготовить травяную настойку. Я сидела в кухне час или два, дожидаясь, чтобы рассеялись образы, и только после этого могла снова лечь.

Думаю, именно тогда я перечитала все детские иллюстрированные книги, которые сохранили Луиза и Поль. Мы неоднократно говорили о том, чтобы спустить их в подвал, но никто из нас так и не решился это сделать, так что теперь, когда детям было по двадцать лет, они по-прежнему находились у них в комнате. Посреди ночи я осторожно переворачивала страницы, радуясь тому, что вижу рисунки, связанные с их детством, и тексты, которые сотни раз читала им вслух. Меня поражала способность этих книг с картинками будить воспоминания. Каждая из этих историй вызывала в памяти драгоценный момент, предшествовавший укладыванию в постель, ощущение их маленьких тел, прильнувших ко мне, бархатистость их пижам. Я вспоминала интонацию, которую вкладывала в каждую фразу, слова, которые так нравились им и которые порой приходилось повторять десять, двадцать раз. Все это всплывало на поверхность в нетронутом виде.

Почти каждую ночь между четырьмя и пятью часами я перечитывала истории про медведей, кроликов, драконов, голубую собаку и музыкальную корову.

Помню, как-то ночью Л. проснулась и обнаружила меня в кухне, погруженную в чтение книги Филиппа Корантена, которую обожала Луиза: это была история про мышиное семейство, жившее на книжном шкафу и питавшееся книгами. То, что книги можно есть, очень веселило Луизу; особенно ее забавляло приказание, данное своему сыну матерью героя, когда тот собирался отправиться в поход со своим кузеном: «А ну-ка принесите мне два листа «Пиноккио». Твой отец обожает их в салате!» Я так и слышала детский смех Луизы. Эти фразы я знала наизусть, наверное, я даже шептала их с улыбкой на губах, когда ко мне подошла Л. Она налила в чайник воды, порылась в шкафу в поисках пакетика травяного чая и села рядом. Кончиками пальцев она полистала альбом, держа его на расстоянии (речь ведь шла о мышах, хотя и стилизованных и раскрашенных), а потом спросила:

– Ну и какая тут аллегория, по-твоему?

Я не понимала, к чему она клонит. Она продолжала:

– Мыши, питающиеся книгами, как если бы это была простая бумага, – не способ ли это обозначить смерть вымысла или хотя бы намек на его предназначение?

– Вовсе нет, – отвечала я. – Сюжет книги совсем в другом! Если в ней и есть посыл, то он не имеет с этим ничего общего.

– Вот оно что? И какой же здесь посыл, по-твоему?

Л. прервала ностальгический момент, и я с трудом скрывала свое недовольство. К тому же у меня не было никакого желания в три часа ночи рассуждать о тайном смысле иллюстрированной книжки для детей от трех до шести лет «Ужас Пипиоли».

Я сделала вид, что встаю, но Л. удержала меня:

– Ты отказываешься видеть контекст. И так во всем, Дельфина, ты отказываешься рассматривать вещи в их совокупности, ты довольствуешься деталью, на которой сосредоточиваешься.

Я почувствовала опасность. Я ответила самым жалким образом, сгорев от стыда уже в тот самый момент, когда задавала этот вопрос:

– Кстати о контексте, скажи, как дела с поисками квартиры?

Это не только было недостойно наших отношений, но я к тому же не испытывала ни малейшего желания, чтобы она ушла.

– Если мое присутствие тебе в тягость, только скажи, и я тотчас съеду.

Она поднялась, чтобы поставить свою чашку в посудомойку и убрать сахар в шкаф, резкие движения выдавали ее гнев.

Я продолжала сидеть, потрясенная тем, что смогла сказать ей такую глупость. Теперь, склонившись надо мной, она стояла возле моего стула:

– Взгляни на меня, Дельфина. Два раза я повторять не буду. Достаточно одного твоего слова, и я исчезну. Еще до рассвета. Одно слово, и ты никогда больше обо мне не услышишь.

Я чуть было не разразилась нервическим смехом. Чуть было не спросила, не брала ли она уроки в актерской студии у Аль Пачино или Марлона Брандо. Ее слова содержали угрозу, которую я не могла не заметить. Я попыталась разрядить обстановку.

– Прости, я не то хотела сказать, это нелепо. Ты же знаешь, что можешь оставаться здесь, сколько захочешь.

Л. присела возле меня и глубоко вздохнула.

– Займусь поисками, как только сдам текст. Не беспокойся.

Мы больше никогда не возвращались к этому разговору.

Спустя несколько дней, когда Л. завершила книгу актрисы, мы открыли бутылку розового шампанского. Л. управилась в срок, издатель похвалил ее за работу, актриса была в восхищении.

В тот вечер Л. продемонстрировала передо мной кокетство автора, до чего прежде никогда не опускалась. В конце каждого текста, который она сочиняла для кого-то другого, она писала слово «КОНЕЦ» с маленькой звездочкой (что-то вроде ни к чему не отсылавшего знака сноски). В договоре всегда имелся на этот счет отдельный пункт: в конце книги непременно должна стоять такая подпись. Это была ее метка, ее фирменный знак, некая печать, известная ей одной.

Я мило посмеялась над ней, мне это показалось устарелым, теперь в книгах редко встречается слово «КОНЕЦ».

– И так видно, что конец, – пошутила я, – потому что больше нет страниц!

– Не думаю. Мне кажется, читателю нравится, когда ему об этом говорят. Слово «КОНЕЦ» позволяет ему вый-ти из того особого состояния, в котором он находится, возвращает его жизни.

Добрую часть ночи мы слушали старые пластинки. Я показала Л., как танцуют ска, потому что она призналась, что забыла.

Сидя на диване, Л. смеялась, глядя, как я скачу по гостиной, потом поднялась, чтобы присоединиться ко мне. Перекрикивая музыку, она спросила:

– Кто помнит, что был какой-то ска? Кто вспоминает про «Specials» и «The Selecter»? Может, только мы одни?

Об этом многие вспоминали. Наши ровесники, плюс-минус несколько лет. Не это ли прежде всего объединяет поколение: общая память, состоящая из шлягеров, джинглов, дженериков? Отпечаток афиши фильма, музыки, книги. Ну да, если ей так хочется, мы можем думать, что только мы одни умеем танцевать ска, только мы одни знаем слова песен «Missing words» и «Too much pressure», которые распеваем сейчас во все горло, подняв руки; я смотрела на наше отражение в окне и уже давно так не смеялась.

* * *

Однажды, когда Л. вышла, мне позвонила корреспондентка с «Франс кюльтюр», которая хотела взять у меня интервью по поводу одного моего старого романа. Она готовила сюжет о страданиях на работе и хотела знать, как я писала тот текст, как получала документальные свидетельства.

Не знаю, почему я согласилась. Наверное, чтобы доказать себе, что способна сделать что-то самостоятельно. Без Л. На этот раз я не нуждалась в ней, чтобы ответить, на этот раз это прошло мимо нее. Я заметила, что со временем, точнее, чем больше времени отделяло меня от них, мои слова о моих книгах менялись. Как если бы что-то в их ткани – рельеф, мотив – можно было разглядеть, только если смотреть на них издали. Мне было любопытно знать, какой узор мог проявиться на ковре именно той книги, и я была счастлива, что кому-то еще это было интересно. К тому же если до нового распоряжения я и была неспособна писать, то еще способна была говорить.

Спустя два дня журналистка позвонила в мою дверь. У нее была манера посещать людей, чтобы брать интервью в привычной для них обстановке, с относительно легкой аппаратурой, сообщила она мне по телефону, чтобы лучше узнать их мир. На основе разговора она затем делала монтаж, который потом шел в передачу.

Мы только что пообедали, когда пришла молодая женщина. Л. была в мрачном настроении, она не одобряла, что я продолжаю говорить о некоторых своих книгах, которые не стоили того, чтобы к ним возвращаться.

Л. испарилась в свою комнату еще до того, как я приняла корреспондентку. Молодая женщина решила устроиться в гостиной, попросила меня приоткрыть окно, чтобы получить звуковой фон, а затем изложила мне ход беседы. Мы выпили кофе, она включила аппаратуру. Я рассказала, как однажды утром на линии D пригородного скоростного поезда мне пришла мысль написать эту книгу и о том, как я над ней работала. Затем почти час мы говорили ни о чем и обо всем; журналистка была пылкая, мне помнится, мы поговорили о моем квартале, где она жила несколько лет назад, вышедших в прокат одном-двух фильмах на тему жестокости отношений на производстве, а потом разговор перешел на более незначительные темы. В какой-то момент, когда мы обе только что закончили смеяться, мне показалось, что я услышала, как дверь в комнату Л. приоткрылась, и подумала, что ей хочется знать, о чем мы беседовали.

Через некоторое время я проводила молодую женщину до выхода. Она достала ежедневник, чтобы уточнить дату, на которую назначена передача. Мы обменялись рукопожатием, я закрыла дверь и ощутила присутствие Л. позади меня, очень близко. Когда я повернулась, Л. преградила мне путь. На мгновение мне показалось, что я допустила непоправимую ошибку и что доступ в мою собственную квартиру мне отныне запрещен. Но Л. посторонилась, чтобы пропустить меня, и шла за мной до гостиной, точно порицающая тень.

– Ты завела новую подругу?

Я рассмеялась.

– Думаешь, я вас не слышала?

Я поискала на ее лице улыбку, которая подтвердила бы мне, что она шутит, однако его выражение не оставляло сомнений в смысле ее слов. Я не успела ответить.

– Если ты думаешь, что таким образом сумеешь выпутаться, ты ошибаешься. Да, я вас слышала, Дельфина, и всю эту комедию, устроенную ей, чтобы понять, чем ты занимаешься: «Так вы все же возвращаетесь к вымыслу?» (движением пальцев Л. поставила эту фразу в кавычки). Да какое ей дело! Разве мы спрашиваем, какой именно журналистикой она занимается с этой ее записывающей аппаратурой Nagra за две тысячи франков и кто она такая, чтобы иметь свое мнение? Скажи, разве ее спрашивают?

Казалось, даже мельчайшая мышца на ее лице была сведена бешенством. Л. сердилась, что я уделила столько времени этой молодой женщине, смеялась с ней, длила момент встречи в дневной неге. Она обвиняла меня в сделке с совестью, в самолюбовании. Если бы это говорил мужчина, я бы тут же подумала о приступе ревности и положила бы этому конец без всяких объяснений. Словно прочитав мои мысли, Л. немного смягчилась.

– Прости. Меня бесит видеть, как ты теряешь время. Моя злость на тебя не направлена. Ты знаешь, как бы я обрадовалась, что ты вновь обрела путь к писательству. А для этого надо, чтобы однажды ты согласилась, что не имеешь ничего общего с тем писателем, которого хотят из тебя сделать. Их всех устраивает навесить на тебя ярлык и чтобы ты ему соответствовала. Но я-то тебя знаю. Только я одна точно знаю, кто ты и что ты можешь написать.

Не знаю почему, возможно, потому, что я пережила приятный момент, а она его испортила, я взорвалась:

– Разве ты не понимаешь, что я вообще не знаю, какой я писатель? Ты не понимаешь, что у меня больше ничего не получается, что я умираю от страха? Ты не понимаешь, что я дошла до предела и что дальше нет ничего, НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО? Ты достала меня своими историями про книгу-фантом, ее нет, не существует тени тайной книги, ты не понимаешь? В шляпе ничего нет, и за занавеской тоже, никакого запрета, никакого клада, ничего недозволенного! Пустота, да, это там есть. Посмотри на меня хорошенько, если чуть-чуть повезет, ты сможешь видеть сквозь меня.

Я схватила пальто и вышла. Мне надо было подышать.

Франсуа уехал уже слишком давно, мне его не хватало. Я шла куда глаза глядят. Потом, мне кажется, я оказалась в кино, но я не совсем уверена. Или, возможно, в конце концов устроилась в кафе.

Вечером, около семи, я вернулась домой. В квартире витал аромат отварных овощей и куриного бульона. Я обнаружила Л. в кухне, с повязанным вокруг талии фартуком. Она варила суп. Я присела возле нее. Несколько минут я молча наблюдала за ней. Она приподняла волосы и скрепила их заколкой, некоторые пряди выбились из прически, что делало ее непривычно небрежной. Л. вдруг показалась мне маленькой, уменьшившейся, а потом я заметила ее босые ноги на плиточном полу и подумала, что впервые вижу ее без каблуков. Она улыбнулась мне, мы по-прежнему не сказали друг другу ни слова. В ответ я тоже улыбнулась. Духовка была включена, сквозь стекло я различила блюдо с запеканкой. Похоже, Л. довольно много времени провела в кухне. Она купила и откупорила бутылку вина. Все как будто встало на место. Я почувствовала себя хорошо. Дневной эпизод был всего лишь странным, смутным воспоминанием, я уже не была уверена, действительно ли состоялся тот разговор. В теплой комнате смешивались ароматы. Я села. Л. налила мне вина.

Когда овощи сварились, я смотрела, как Л. перекладывает их в чашу миксера. Она добавила немного бульона и попыталась включить агрегат. Раз, другой. Безуспешно. Я видела, как она выдергивает вилку из розетки и втыкает ее снова. Со вздохом она убедилась, что основание плотно прикреплено к аппарату. Она осмотрела лезвие, попробовала кончиками пальцев, крутится ли оно. А потом я увидела, что она начинает все сначала: деталь за деталью собирает миксер, вставляет вилку в розетку, пытается запустить прибор.

Л. выглядела очень спокойной. Тревожно спокойной.

Я собиралась предложить ей свою помощь, но тут Л. подняла миксер над головой и грохнула его о кухонный стол. Она повторяла это движение с яростью, какой я никогда у нее не замечала, снова и снова изо всех сил била миксером о стол, до тех пор пока он не разлетелся на куски. Лезвие упало к моим ногам.

Л. мгновенно замерла. Задыхаясь, она оперлась о стол и смотрела на раскиданные по полу обломки миксера. Я думала, ее гнев утих, но в последнем приступе ярости она схватила скалку и двумя ударами раздробила то, что осталось от кухонного прибора.

А потом подняла глаза на меня. Этого торжествующего и дикого огня, что в тот вечер полыхал в ее взгляде, я не забуду никогда.

* * *

Начиная с этого дня, вопрос поиска квартиры больше не поднимался. Я ни о чем не спрашивала, не проявляла никаких признаков нетерпения. Не думаю, чтобы в этот период Л. делала вид, что ищет новое жилье. Мы больше не касались этой темы, как если бы ее присутствие было мне обеспечено надолго.

Кроме того эпизода с миксером (Л. на следующий день купила другой), она была спокойна и в ровном настроении.

Она проявляла предупредительность, деликатность, ничего не разбрасывала. Регулярно делала покупки, приобретая то, чего нам не хватало. Наша совместная жизнь текла гладко, у нас ни разу не было бытовых разногласий.

Л. растворилась в обстановке, точно всегда была здесь. Ее присутствие приносило мне некое утешение, этого я не могу отрицать. Мы были близки. Мы были сообщницами. Во всех смыслах этого слова. Помимо соучастия я доверила Л. тайну, которую знала она одна. Потому что только она знала, что я больше не способна написать ни одной строчки и даже держать ручку. Она не только знала это, она это «прикрывала». Она замещала собой меня, чтобы не возбудить подозрений. Л. вместо меня отвечала на административные и профессиональные письма, которые я продолжала получать.

«Мы» отказывались от встреч, от предложений что-нибудь написать.

«Мы» отказывались говорить о том, о чем часто расспрашивают писателей.

«Мы» были погружены в работу.

Теперь я обязана признаться. Я осознаю, что люди, которым, как предполагалось, я в этот период отвечала письменно, читая эти строки, поймут, что это была не я. Может быть, эти люди обнаружат в своей корреспонденции или электронной почте подписанное мною письмо или имейл, в котором я не написала ни слова.

Я очень прошу их простить меня.

Совершенно очевидно, что эта совместная жизнь позволила Л. укрепить свое влияние, и я не уверена, что оказывала ей серьезное сопротивление. Я бы хотела иметь возможность написать, что отбивалась, боролась, пыталась бежать. Но мне нечего сказать, я могу просто констатировать: я положилась на Л., потому что она казалась мне единственным человеком, способным вытащить меня из ямы.

Иногда мне на ум приходит несколько затасканный образ паука, терпеливо ткущего свою паутину, или осьминога со множеством щупальцев, пленницей которых я была. Но тут было другое. Л. была скорее медузой, легкой и прозрачной, частично устроившейся на моей душе. Прикосновение оставило ожог, но не видимый невооруженным глазом. Внешне его след оставлял мне свободу движений. Но связывал меня с ней сильнее, чем я могла вообразить.

Тех редких людей, с которыми я общалась (дети, Франсуа, моя издательница), я убедила, что снова взялась за работу. Я «кое-что» начала. Пока я в самом начале, но продвигаюсь вперед.

Я не позвонила никому из друзей, чтобы рассказать, в каком тупике оказалась. Я боялась, что они сочтут это, и с полным основанием, капризом избалованного ребенка. У меня не было никакого оправдания, и мне казалось невозможным объяснить свою праздность.

Франсуа я тоже ничего не сказала. Я боялась, что он меня разлюбит. Я не только ничего не сказала ему, но и, когда он вернулся, устроила все таким образом, чтобы он никогда не повстречался с Л. Потому что знала, стоит ему увидеть ее, он все поймет: ложь, отговорки, это сообщество злоумышленников, которое мы отныне составляли.

Сегодня я вынуждена признать, что смогла лгать Франсуа и тем, кто меня окружал. Я погрязла во лжи, смешанной со страхом, отвращением и, разумеется, определенным наслаждением.

Иногда по утрам, чувствуя, как тревога распирает мне горло, как ком фольги, я цеплялась за фразу, сказанную однажды Л.: «Подлинному творчеству предшествует тьма».

По вечерам, когда мы обе были дома, Л. возвращалась к ритуалу. Она подходила к книжному шкафу, проводила рукой по корешкам, как бы случайно задерживаясь на некоторых из них.

Читала ли я мешок с костями, маленькую арабку, собачий вечер, собачью ночь, трусики, только любовь, отречение, невозможную книгу, я уступаю, мрачное воскресенье, судную ночь, тупых, сбитых с толку, девушек, рождение призраков, материнство, искусство голода, мерцание, никто, человека, который падает, состояние беспомощности, травмы, поэта, спроси у пыли, то, что поглотило наши сердца, состояние жилого помещения, одинокого танцора, лето, когда он чуть не умер, пощаду и истину, всю жизнь перед ее глазами, другую жизнь, три света, далеко от них, далеко от Одиль, историю любви, водопад, комнату отголосков, наши исторические жизни, девушку моего лучшего друга, прошлое, о героях и могилах, все освещено, перебои в смерти, призрака, рай, иву, смертельное Рождество, кафе «Ностальгия», поддерживать огонь, Саккван-Айленд, острова, забвение, дневник нашей любви.

* * *

Когда Франсуа вернулся, мы вдвоем на несколько дней поехали в Курсей. Я оставила Л. одну у меня в квартире. Я ничего не взяла с собой для работы (и не без основания). Я убедила Франсуа, который удивлялся, видя меня, так вольно распоряжающейся своим временем, такой далекой от работы, что я позволила себе передышку. А когда он расспрашивал меня о работе, всякий раз повторяла ему, как всегда, когда его это чересчур заботило, что говорить об этом еще слишком рано.

Вернувшись домой, я обнаружила прилежно трудившуюся Л. в кабинете Поля. Она сообщила мне, что пришло электронное письмо от издательского дома, касавшееся встречи в учебном заведении в Туре, на которую я согласилась много месяцев назад и которую по причине, мною уже забытой, многократно переносила. Сотрудница лицея звонила, следовало незамедлительно назначить новую дату. Одна группа предпоследнего класса и две группы выпускного работали над многими моими романами и теперь ждут меня.

Я была не в лучшей форме, но я обещала. На первый взгляд не было причин для того, чтобы встреча прошла плохо. Я привыкла к таким мероприятиям. Мы вместе с Л. посмотрели, какие даты мы могли бы предложить.

Л. показала мне две или три другие просьбы, на которые она ответила в мое отсутствие. Она нашла, что после нескольких дней, проведенных на природе, я хорошо выгляжу. Не задала ни одного вопроса о том, как я провела время.

Вечером она поинтересовалась, будет ли для меня проблемой, если она останется еще ненадолго. Я снова повторила, чтобы она не торопилась.

Л. никогда не расспрашивала меня о Франсуа, что легко позволяла себе в отношении моих подруг. Она никогда не просила рассказать, как мы познакомились, как давно вместе. Когда я возвращалась от него или из Курсея, она только спрашивала, как у меня дела. Она избегала деталей, историй и любой формы рассказа. Франсуа был частью моей жизни, она не могла его игнорировать. Подразумевалось, что она считает его условием задачи. Она не скрывала определенного скептицизма относительно нашей связи и иногда позволяла себе замечание, свидетельствовавшее о том, насколько эта связь представляется ей противоестественной. Я не обижалась. По мнению Л., Франсуа был константой моего существования, с которой следовало меня компоновать. Скорее источник сложностей, нежели благоприятный фактор. Любить мужчину, который тратит свое время на встречи с другими писателями и восхваление их, – вот что казалось ей опасным. Человек, пересекающий Ла-Манш или Атлантику, чтобы встретиться с авторами, которые представляются ему более интересными, чем французские писатели, – а именно это, по мнению Л., и означают его нескончаемые поездки – не может помочь мне обрести уверенность в себе. Как-то вечером, когда Л. немножко выпила, она дошла до того, что сравнила меня с учительницей начальной школы, которая решила жить с инспектором учебного округа. Ее слова вызвали у меня улыбку, тогда она продолжила:

– Представь, мужик приходит домой и рассказывает ей о показательных уроках суперпреподов лучших лицеев, а ей не удается поддерживать дисциплину во втором классе, где учатся дети одиннадцати-двенадцати лет…

Я не была уверена, что уловила суть метафоры. Или, скорее, совокупность смыслов. Случалось, скрытое значение сказанного Л. доходило до меня спустя много дней после нашего разговора.

Так что наша совместная жизнь продолжалась. Возвращение Франсуа мало что в ней изменило. Когда я ночевала у него, то, ссылаясь на работу, возвращалась домой рано утром. И находила Л. в кухне, где она пила чай.

Единственный, касающийся его прямой вопрос, который мне задала Л., относился к возможности нашей с ним совместной жизни теперь, когда дети уехали.

Когда я ответила на ее вопрос вопросом (а намерена ли она менять свою жизнь?), Л. посмеялась над моей наивной формулировкой. «Менять свою жизнь», что это должно означать: привести в порядок, разрушить, поправить? Как если бы у нас была всего одна дорога. Отсмеявшись, она добавила:

– Как будто мы однозначные существа, состоящие из одного куска, из одного материала. Как будто у нас не одна-единственная жизнь.

* * *

Мне вспоминаются два или три события, относящихся к тому времени. Но я должна признаться, что не могу теперь точно сказать, в каком порядке они происходили, потому что по мере того, как я продвигаюсь в своем рассказе, все становится все более расплывчатым.

Сначала Л. купила пару или две джинсов той же фирмы, что мои. В тот момент я не обратила на это особого внимания, детали вспомнились мне гораздо позже, когда наши отношения стали по-настоящему ускользать из-под контроля. Мне случается тоже иногда заинтересоваться одеждой, похожей на ту, что я видела у подруги. Бывает, я примеряю, словно мысленно покупаю ее. Но то, что виделось мне элегантным и привлекательным на чужой фигуре, на мне оказывалось всегда слишком широким, слишком обтягивающим, плохо сидящим.

Я заметила, что Л. купила такие же джинсы, как у меня, потому что до нашего знакомства она их не носила – во всяком случае, я не видела их в ее гардеробе в первое время нашей дружбы.

В последующие дни я заметила, что Л. изменилась. Я хочу сказать, она стала походить на меня. Я понимаю, что это может показаться странным (углядеть в ком-то сходство с самим собой) и, безусловно, не лишенным нарциссизма. Но так мне показалось. Не настоящее сходство, в деталях, чертах, но сходство в фигуре, поведении. Я уже отмечала, что мы одного роста, с волосами одного цвета (разве что у Л. они послушные и хорошо постриженные), но к этому добавился новый аспект: что-то в Л., в ее движениях, манере себя держать напоминало мне – меня. Иногда ее силуэт высвечивался, как видеопроекция моего собственного тела на более нежной, ровной поверхности. Еще я обратила внимание, что Л. стала меньше краситься. Например, она отказалась от тональных кремов, которыми пользовалась, когда мы познакомились. Постепенно Л. переняла мои жесты, позы, мелкие привычки. Это смущало, вызывало тревогу. Но, возможно, это было лишь игрой воображения, моего воображения.

(Мне часто говорят, что дочь похожа на меня, разумеется, прежде всего в силу непроизвольного подражания, чего я не могу заметить. Я, вероятно, могу уловить наше сходство, глядя на некоторые фотографии Луизы, напоминающие мои снимки в том же возрасте, но когда Луиза рядом со мной, я не в состоянии заметить этого сходства. Я вижу, чем Поль похож на отца: это его манера сидеть, складка губ в моменты задумчивости, движения рук во время разговора. Но я не думаю, что его отец это замечает.)

Однако подражание Л. моей особе имело другую природу. Оно не было естественным, неосознанным. Оно было намеренным. Вероятно, поэтому оно и не осталось незамеченным.

Но тогда я уже ни в чем не была уверена. Полагаю, в конце концов я решила, что придумываю.

Как-то ранним утром, вернувшись от Франсуа, я обнаружила Л. в кухне, неодетую, непричесанную, с покрасневшими глазами. Она только что узнала, что автобиографию Жерара Депардье, о которой с ней договаривались несколько недель назад, поручили написать Лионелю Дюруа. Она уже не впервые вступала в соперничество с этим писателем. И он одержал верх после ужина с актером. Все дело в симпатиях. Л. поняла его выбор. Она была знакома с обоими, и такой выбор имел смысл. Но она была разочарована. Кстати, она редко соглашалась писать для артистов. Но Депардье – другое дело. Она могла бы написать за него.

Позже, видя Л. такой подавленной, я предложила ей где-нибудь пообедать, чтобы отвлечься. У меня не хватило смелости самой приготовить еду, да и холодильник был пуст.

Она на полчаса заперлась в ванной.

Когда она оттуда вышла, я не смогла сдержать возглас восхищения, меньшее, что тут можно сказать, она умела меняться. Не считая слегка припухших глаз, превращение было поразительным, щеки у нее порозовели, она выглядела посвежевшей и бодрой.

Мы направились к одному кафе в моем районе, которое славилось своими дежурными блюдами и куда мы уже пару раз ходили. Входя в кафе, я услышала, что кто-то зовет меня по имени. Я обернулась и увидела Натана, друга Луизы, с которым она познакомилась еще в яслях. Потом они оказались в одной группе детского сада, затем в одном классе начальной школы. И даже выбрав разные пути, они никогда не теряли друг друга из виду. Со временем мы с его матерью подружились. Несколько лет назад мы ездили вместе с детьми в долгое путешествие по Штатам.

Передо мной стоял Натан, и на несколько секунд образ прежнего маленького мальчика (светлые волосы, круглые щечки и чудесный желтый свитерок, связанный вручную, в котором он был на сделанной в яслях фотографии) наложился на образ высокого красивого молодого человека с дредами, стоявшего передо мной. Я не видела его с тех пор, как Луиза уехала в Лион. Мы обнялись и принялись обмениваться новостями.

Если бы я встретила какую-нибудь подругу, уверена, Л. бы осталась. Но она ничего не заподозрила и рукой сделала мне знак, что войдет в кафе, чтобы согреться.

– Значит, ты, похоже, надолго заперлась, чтобы пахать, – насмешливо бросил Натан. – Мама сказала, что ты послала всем своим дружбанам имейл, где напрямик умоляла их не связываться с тобой!

Я не сразу поняла. Не хотела понимать. Помнится, я сказала себе, что это преувеличение, молодежная фигура речи. Мне даже кажется, что я тогда согласно кивнула. Натан рассказал мне о своих планах и расспросил про Луизу и Поля. Мы простились, наметив ужин с ним и Коринной в какие-нибудь ближайшие выходные, когда приедут близнецы.

Я подумала, какое удовольствие видеть, как растут чужие дети, которых знаешь с младенчества. Те, кого видишь на фотографиях класса или во время каникул, кого ты утешала, кормила, обшивала, ругала, порой держала на руках. Я подумала обо всех тех повзрослевших мальчиках и девочках, ставших такими разными; я подумала, что мне хотелось бы написать об этой исполненной несказанной нежности связи, которая соединяет меня с моими детьми и детьми моих друзей.

Я вошла в кафе и увидела сидевшую за просторным столом Л. Я тоже присела. Она изучала меню, когда подошел официант.

– Вы будете ждать третьего человека, чтобы сделать заказ?

Л. с улыбкой разочарования на губах подняла на него глаза:

– Думаю, мы начнем без нее, она присоединится к нам позже.

* * *

Мы назначили дату моей поездки в Тур на конец мая. И май наступил.

С приближением этого путешествия во мне постепенно росла тревога, но я пыталась не обращать на нее внимания. Накануне под вечер у меня случилась паническая атака. Мне вдруг показалось, что я совершенно неспособна встретиться с четырьмя или пятью классами лицеистов. Меня буквально парализовала мысль о том, что придется хорошо выглядеть, выставлять себя напоказ, отвечать на вопросы о моей нынешней работе, в то время как я чувствовала себя столь ничтожной, растерянной. Все дело в визуализации. Но нет, я не видела себя, стоящей перед восьмьюдесятью подростками и заверяющей, что нахожусь в разгаре писательского труда. Нет, я не видела себя, отвечающей на неизбежный вопрос: «Что вы сможете написать после той книги?»

Лицеисты прочли мои книги, подготовили вопросы, некоторые даже выполнили дополнительные задания (сделали коллажи, сняли короткометражки) и собирались показать их мне. Отказаться было бы неприлично. Но я была неспособна поехать.

Вечером, видя меня в такой тревоге, Л. предложила, что поедет вместо меня. Как будто это была самая естественная вещь на свете, вот решение, не хуже других, учащиеся не будут разочарованы, это избавит от необходимости переносить встречу еще раз, менять билеты на поезд и снова остаться с теми же страхами.

Я была потрясена. Вместо меня? Но как она могла подумать, что никто этого не заметит? Однако Л. была совершенно уверена в успехе. Эти люди видели меня только на фотографии, к тому же следует признать, что фотографии довольно обманчивы и имеют мало общего с действительностью. Вдобавок, по ее мнению, мои фотографии в интернете на меня вообще не похожи. Они не дают верного портрета, наоборот, способствуют созданию изменчивого и нечеткого образа. Ориентиры сбиты. То у меня курчавые волосы, то жесткие, на некоторых фото у меня такой вид, будто я только что вернулась после отдыха по системе «все включено» от «Клаб Мед»[14], на других – будто только что вышла из тюрьмы; что мне дашь то тридцать пять лет, то пятьдесят пять; что я напоминаю то мещанку, то всклокоченную любительницу стиля гранж. Короче, все это дает широкое поле для маневра, чтобы – по ее собственному выражению – «заново себя изобрести». Несколько удачно подобранных деталей позволят сделать все в лучшем виде. Она уверена, что все получится. Риск не так уж велик. Кстати, Л. прочла все мои интервью в прессе (с самого начала, уточнила она), много раз слышала меня по радио и чувствовала себя абсолютно готовой вместо меня ответить на традиционные вопросы об истории создания моих книг или о писательском труде. А в остальном будет импровизировать.

Прекрасно понимаю, что это выглядит полным бредом, но я согласилась.

На следующее утро, едва рассвело, Л. надела мои вещи (мы выбрали те, в которых я была на самых известных фотографиях в интернете, исходя из принципа, что они оставили след в бессознательном моих собеседников), потом я полчаса завивала ее волосы специальным утюжком для волос, оставленным в своей комнате Луизой. Волосы у Л. были такой же длины, как мои, и совсем немного светлее. Результат нас рассмешил, особенно когда Л. принялась по-настоящему имитировать мои движения, мои интонации, как будто она уже десятки раз повторяла это упражнение перед зеркалом. У нее был явный талант.

В шесть утра с билетами на поезд в кармане она взяла такси, чтобы ехать на вокзал Монпарнас.

Из скоростного экспресса она отправила мне пару эсэмэсок, а потом от нее целый день не было известий. Мы договорились, что она позвонит, только если окажется в отделении полиции за присвоение чужого имени.

Я ничем не могла заняться, лишь каждые десять минут смотрела на телефон. Я позволила себе вообразить два или три сценария катастрофы: учащиеся разоблачают Л. и забрасывают ее своими книгами; Л. черт-те что отвечает на заданные вопросы, Л. оскорбляет преподавателя, выказавшего ей недостаточно почтения.

Л. не захотела, чтобы я встречала ее на вокзале. Она полагала, что мне лучше побыть дома, одной. Около десяти вечера, когда я уже почти не выдержала, на лестнице послышались ее шаги.

На ее лице я разглядела так хорошо знакомую мне усталость. Л. сообщила, что все сложилось без проволочек: экспресс, обед в столовой, встреча с учащимися, автографы, полдник в преподавательской столовой, вновь экспресс. Без проволочек и инцидентов. Был только краткий момент нерешительности на вокзале в Туре, где ее встречала корреспондентка. Она много раз посмотрела на Л. Прежде чем подойти и потом, когда они поздоровались, продолжала бросать на нее косые взгляды. После нескольких секунд замешательства журналистка извинилась, что не сразу ее узнала, она представляла меня немного по-другому. Зато в лицее у двух преподавателей литературы не возникло ни малейшего сомнения. Они были рады меня видеть, учащиеся с нетерпением ждали меня. Во время встречи один мальчик вызвал всеобщее веселье, спросив Л., не сделала ли она пластическую операцию: она выглядит моложе, чем на фотографиях. Преподаватель отчитал его. Лицеисты задавали много вопросов о проценте автобиографического в моих книгах, в частности, последней. Л. была поражена, что их расспросы в основном касались этой темы: почему я рассматриваю свою книгу как роман, действительно ли там все правда, что стало с тем или иным персонажем, как приняли книгу мои родные? Столько хорошо известных мне вопросов, на которые я сотни раз отвечала.

Л. не могла скрыть ни своего возбуждения, ни своей гордости: она выдала себя за меня, и у нее получилось! Отдаю ли я себе отчет в том, что это значит? Отныне мы стали взаимозаменяемы, в любой момент она может заменить меня собой. Наверняка есть способ усовершенствовать спектакль, потому что она может улучшиться, она уверена, а это освободит меня от разного рода обязательств, если я захочу.

– Понимаешь, Дельфина, я могу это повторить всегда, когда тебе понадобится. И я уверена, что все получится с людьми, которые тебя знают. С владельцами книжных магазинов, библиотекарями, журналистами. Как пить дать. Поверь, люди не умеют смотреть. Они слишком заняты собой. Можем провести эксперимент, когда захочешь.

Л. была так счастлива, будто только что получила гран-при за исполнение роли.

Поглощенная своей радостью, она не заметила моей тревоги, которую я, однако, силилась скрыть. И я прогнала странное ощущение, оставлявшее неприятный осадок. На этот раз она избавила меня от неприятностей.

Я поблагодарила. Кажется, даже добавила: даже не знаю, как тебя отблагодарить.

Назавтра Л. сообщила, что мы получили по электронной почте очень теплое письмо от преподавателей. Они получили великолепные отзывы, учащимся понравилась встреча, она показалась им живой, увлекательной и непринужденной.

«Мы» правильно сделали, что съездили туда.

* * *

Какая-то я неуклюжая. Натыкаюсь на стены, увязаю в коврах, все роняю, проливаю воду, вино, чай, поскальзываюсь, оступаюсь, меня заносит за рулем – и все это иногда в течение одного дня. Это не обязательно связано с неровностями почвы или наличием невидимых препятствий. Скорее дело в большой рассеянности или скрытой форме неумения приспособиться к окружающему миру. Следует прибавить и другие факторы: усталость, посторонний взгляд. Даже теперь, если я чувствую, что за мной наблюдают, мне случается пересечь комнату или спуститься по лестнице с единственной заботой: дойти до конца, не упав. Даже теперь, если я робею, мне случается в течение всего застолья прислушиваться к разговору вполуха, потому что я усердно пытаюсь не поперхнуться и ничего не уронить, и это требует концентрации всего моего внимания.

Я научилась скрывать свои трудности и думаю, что теперь мне это хорошо удается. Я выработала определенное количество автоматизмов, стратегий, превентивных мер, что позволяет мне целыми днями ни на что не натыкаться, не быть посмешищем публики, не подвергать чужую жизнь опасности. Но теперь я также знаю, что бывают моменты усталости, печали, недовольства, которые требуют от меня удвоенного внимания.

Потому что мне неоднократно случалось отличиться – иногда публично – своими действиями невероятной неуклюжести. Не знаю, оказываются ли в подобной ситуации другие люди моего возраста – то есть располагающие определенным количеством часов тренировок.

Однажды, несколько лет назад, английский издатель пригласил меня приехать в Лондон для перевода одного из моих романов. Я давно не была в Лондоне и не без боязни готовилась впервые отвечать на вопросы интервьюера по-английски. Мой издатель встретил меня на вокзале Сент-Панкрас, мы взяли такси, чтобы ехать прямиком в студию для записи передачи. Наверное, ради такого случая я надела юбку или платье. В машине мы обменялись кое-какими новостями. Мой английский издатель – лицо издательства. Это мужчина лет пятидесяти, до крайности англичанин и чрезвычайно привлекательный. В моих глазах он воплощает суть британской элегантности. Когда мы прибыли на место, он первым вышел из машины и с улыбкой открыл мою дверцу. Мне следовало всего-навсего выйти из такси. За несколько секунд, предшествовавших моему движению, голос в моем мозгу предупредил: «У тебя не получится». Это не имело никакого смысла, никакой объективной причины, но страх был тут как тут, как если бы мне предстояло сейчас под куполом цирка прыгнуть с одной вращающейся трапеции на другую. Я была напугана, старалась не показать вида, хотела выглядеть невесомой и женственной, хотела понравиться ему. И внезапно выйти из автомобиля на глазах моего английского издателя показалось мне непреодолимым.

Именно в этот миг я подумала: невозможно исцелиться от некоторых слов, некоторых взглядов. Несмотря на то, что время проходит, несмотря на нежность других слов и других взглядов.

Выходя из машины, в силу необъяснимого переплетения моих ног я вывалилась вперед, даже не спланировав в полете, который хотя бы мог оказаться зрелищным; нет, я скорее резко шмякнулась, бедолага, лицом в землю, рассыпав по мостовой содержимое сумочки. Английский издатель подал мне руку, чтобы помочь подняться, с такой совершенной деликатностью, не выразив никакого удивления, словно речь шла о распространенном явлении, не раз замеченном им у французских писателей.

В период общения с Л., особенно с тех пор, как она у меня поселилась, эта неуклюжесть не переставала расти, развиваться, подобно реактивированному вирусу, мутировавшему к более патогенной, более стойкой форме. Я непрестанно стукалась. Предметы валились у меня из рук и казались наделенными собственной энергией. Мои движения были беспорядочными. Удары, падения, столкновения становились все более частыми. Я уже не считала синяки и осколки. Неприспособленность моего тела к его среде обитания, то, к чему я сумела адаптироваться и что научилась скрывать, проявилась в чем-то вроде постоянного конфликта с окружающей средой. Я двигалась по неровной, заминированной поверхности, где на каждом шагу меня подстерегали скольжение, обрушение, падение. Куда бы я ни шла, я опасалась собственного шаткого состояния. Я ощущала себя перевозбужденной и неловкой. Дрожащей. Вертикальность моей персоны уже была не усвоенной данностью, но ненадежным феноменом, за который мне следовало бороться.

Франсуа, который частенько подтрунивал над моей неуклюжестью (может, я побочная дочь Пьера Ришара или Гастона Лагаффа?), забеспокоился. Он стал исподтишка наблюдать за мной, словно ища неопровержимое доказательство того, что что-то не ладится. При нем мне случалось падать или ронять предметы просто так, без какой-либо причины, как если бы информация «я подношу стакан к губам» или «я держу кастрюлю в правой руке» внезапно исчезала из моего мозга. Порой связь обрывалась внезапно. Вместе с тем, поскольку я все больше и больше старалась вычислить расстояние между моим телом и остальным миром, неоднократно вставал вопрос, чтобы я проконсультировалась с неврологом.

Если задуматься, неуклюжесть фигурирует среди различных симптомов, впервые или вновь возникших в этот период, симптомов, в большей или меньшей степени вызывающих нетрудоспособность, существование, накопление, преумножение которых я приняла, не забив тревогу. Сегодня я способна связать эти события между собой. Но тогда все это смешивалось с состоянием одиночества и тоски, причины которого я не понимала и относительно которого отказывалась проконсультироваться с каким бы то ни было врачом. Мне было грустно, вот и все, такое случалось не в первый и не в последний раз.

Да, иногда мне приходило в голову, что присутствие Л. может быть так или иначе связано с моим состоянием.

Внешне она меня направляла, поддерживала, защищала. Но на самом деле Л. поглощала мою энергию. Она присвоила мой пульс, мое давление и любовь к фантазированию, которая, впрочем, никогда меня не подводила.

Тогда как я рядом с ней лишалась своей сущности, она часами работала, входила и выходила, ездила в метро, готовила еду. Глядя на нее, я порой представляла, что смотрю на себя или скорее на моего двойника, заново созданного, более сильного, мощного, заряженного положительным электричеством.

И скоро от меня останется только мертвая высохшая шкурка, пустая оболочка.

* * *

По мере того как я пытаюсь продвигаться в своем повествовании, я замечаю, с каким постоянством я стараюсь множить временные ориентиры, с присущей мне неуклюжестью желая закрепить эту историю в разделенном, объективном, реальном для всех времени. Я знаю, что все это вот-вот взорвется и что придет момент, когда временные маркеры не будут ничего значить, когда не останется ничего, кроме чего-то вроде длинного пустого коридора.

Если бы я могла, то в подробностях рассказала бы о нескольких неделях, приведших нас к лету. Но у меня нет ни следов, ни воспоминаний. Полагаю, что моя жизнь продолжалась в этом никуда не ведущем нерешительном притворстве.

Полагаю, Л. продолжала работать, заниматься моей перепиской и документами, а я продолжала ничего не делать. Полагаю, пару раз вечером мы выходили вдвоем выпить по стаканчику и проветриться.

Дважды на выходные приезжали Луиза и Поль. В первый раз Л. воспользовалась этим, чтобы съездить к матери в Бретань. Во второй раз она сказала, что лучше поживет в гостинице, чтобы не мешать нам.

Помнится, как-то вечером, когда я была у Франсуа, мы поссорились. Кажется, речь зашла о психоанализе (психоанализ занимает важное место среди тем наших разногласий, опережая разбавленный кофе, использование цитат, ностальгию, некоторых авторов, которых я защищаю, а он не любит, некоторые фильмы, которые он обожает, а я считаю дешевкой, и наоборот). Мы ссоримся очень редко, и обычно ссора длится не больше двух минут, но в тот вечер я ухватилась за первую возможность, чтобы поспорить с ним. Я это здорово умею, когда одна часть меня вдруг решает перейти в рукопашную (к счастью, такое бывает редко). Я повысила тон, даже не отдавая себе в этом отчета. Я была напряжена, он устал, в воздухе чувствовалось электричество.

Ведь каждый из нас хоть раз в жизни ощущал это искушение разгромом. Это внезапное головокружение – все разрушить, все уничтожить, все стереть в порошок и разметать – потому что было бы достаточно нескольких умело выбранных слов, тщательно заточенных, хорошо заостренных, появившихся неведомо откуда, слов, которые ранят, бьют прямо в цель, непоправимых, которые невозможно стереть из памяти. Кто из нас не испытывал подобного хотя бы раз в жизни, этой странной, глухой, разрушительной ярости, когда достаточно столь немногого, чтобы все опустошить? Вот в точности то, что я испытала в тот вечер: я была способна опередить события, испортить все, чем дорожила, все разрушить, чтобы нечего было уже терять. Вот что переполняло меня: безумная мысль, что пришло время положить всему этому конец, этому сексуальному освобождению[15] и подобным глупостям, в которые я в конце концов поверила, я думала, что встретила мужчину, способного любить меня, понимать, следовать за мной, выносить меня, а на самом деле нет, ха-ха, все это было лишь обманом, прекрасным жульничеством, которому самое время положить конец. И я знала непоправимо ранящие слова, я знала слабое место, ахиллесову пяту, надо было только как следует прицелиться в нужное место, и все сложится быстрее, чем нужно, чтобы это произнести.

Вот что во мне реактивировала Л.: лишенную уверенности в себе личность, способную все разрушить.

Минуту я находилась на грани катастрофы, а потом отступила.

В тот период Франсуа много раз предлагал мне поселиться у него, хотя бы на время. Он беспокоился. Его невозможно было провести. Ни моими бравадами, ни моей так называемой текущей работой. Он полагал, что анонимные письма задели меня гораздо сильнее, чем я желала признать. Он полагал, что я попала в лапы какого-то монстра или фантома, возникшего из прошлого.

Вспоминаю другой вечер, когда мы вернулись из Курсея, где у нас состоялся странный спор, как если бы Франсуа различал вокруг меня аномальное излучение, но не мог определить, что это. Уже давно наступила ночь, дорога была свободна. В машине он стал расспрашивать меня. Да, он обо мне беспокоится. Он может понять, что я нуждаюсь в одиночестве, что я оберегаю свою работу, что я не хочу обсуждать с ним некоторые вещи. Но я слишком далеко зашла, я подвергаю себя опасности. Отказываюсь от его помощи. Может быть, хоть разок, хотя бы на короткое время, я смогу согласиться с мыслью, что кто-то обо мне заботится. По его мнению, я снова воздвигла вокруг себя что-то вроде санитарного кордона, чтобы никто, даже он, не получил доступа к тому, что меня по-настоящему касается. Он понимает, что у меня нет желания всем делиться, но нет никакой необходимости разворачивать такую систему обороны. Мы не на войне. Он мне не враг. Он знавал меня более спокойной.

А потом на мгновение он перевел глаза с дороги на меня.

– Знаешь, иногда я думаю, что кто-то завладевает тобой.

Не знаю, почему в тот день я ему не рассказала. Почему не упомянула об Л. и том странном ощущении, которое возникало при соприкосновении с ней, будто в мой мозг впиваются когти хищника.

Всякий, кто подвергся психологическому давлению, этому невидимому заключению с недоступными пониманию правилами, всякий, кто испытал это чувство неспособности мыслить самостоятельно, слышал этот ультразвук, доступный только его уху, который создает помехи любому размышлению, любому чувству, любому аффекту, всякий, кто боялся сойти с ума или уже сошел, конечно, сможет понять, почему я не говорила об этом с человеком, который меня любил.

Было уже слишком поздно.

* * *

С двенадцати лет и до рождения близнецов я вела дневник. Я уже упоминала об этих тетрадках, исписанных сначала детским почерком, потом почерком подростка, потом молодой женщины. Они были пронумерованы и сложены по порядку в герметичной пластиковой коробке, которую я неоднократно собиралась спустить в подвал, но каждый раз опять водружала на место. Эти тетрадки послужили мне, когда я писала первый и последний романы. Кроме двух этих моментов (с десятилетним интервалом), я никогда их не перечитывала. Если однажды со мной что-то случится, я хочу, чтобы они были уничтожены. Я сообщила об этом своим близким и заверила письменно: я не хочу, чтобы кто-нибудь открывал и читал их. Я знаю, что осмотрительнее было бы самой освободиться от них, сжечь, например, но я не могу на это решиться. Пластиковая коробка обрела место в примыкающем к кухне чулане, где я храню самые разные вещи: пылесос, столовое и постельное белье, ящик с инструментами, коробку для шитья, ящик со школьными принадлежностями, спальные мешки и оборудование для кемпинга.

Однажды вечером, собираясь достать гладильную доску, я заметила, что крышка пластмассовой коробки – коробки с тетрадками – сдвинута. Я расставила стремянку, чтобы достать ее. В этот самый момент, возможно, потому, что она услышала шум или потому, что и правда обладала шестым чувством, Л. показалась из своей комнаты и пришла в кухню.

Поставив коробку на пол, я принялась проверять ее содержимое. Когда я убедилась, что все тетради на месте, Л. восхищенно присвистнула:

– Ишь ты, тебе есть чем заняться.

Я не приняла вызов. Тетради были в беспорядке, но все на месте.

Я чуть было не спросила Л., не она ли открывала коробку, но это показалось мне слишком провокационным, вот так, без доказательств и причин, было бы похоже, что я ее обвиняю в том, что она рылась в коробке. Хотя это был возможный вариант: Л. знала о существовании тетрадей и о том, где они лежат. Быть может, ей пришлось внезапно прервать чтение, чем и объяснялось то, что они были убраны кое-как.

Она не спускала с меня глаз, пока я закрывала коробку и ставила ее на место. Я подумала, что мне следует в ближайшие дни подыскать другое место для хранения тетрадок.

В тот же вечер Л. поинтересовалась использованием моего дневника. По ее мнению, это был невероятный, потрясающий материал. Больше пятнадцати лет воспоминаний, историй, ощущений, впечатлений, портретов… Что-то в ее словах убеждало меня в том, что она прочла тетрадки, хотя бы частично. Мне трудно было это объяснить: она говорила о них так, словно от рождения, интуитивно (а не по нескромности) знала, что в них содержится. Так что, если бы я возмутилась, если бы упрекнула ее, она тотчас бы оправдалась.

Она сокрушалась, что я отказывалась взять из этих тетрадок драгоценный материал для книги-призрака. Потому что эта книга уже существовала, Л. это чувствовала, знала; многие и многие страницы, которым я не давала заговорить, только и ждали дня, когда я соглашусь рассказать.

– Это как копи, которые ты засыпала. Написав все это, ты получила сумасшедший шанс. Ты отдаешь себе отчет?

Да, она права. Это был драгоценный материал. Тетради дневника были моей памятью. Они содержали самые разные подробности, истории, ситуации, о которых я забыла. Мои чаяния, вопросы, мою боль. Мое исцеление. Они содержали то, что я отбросила как балласт, чтобы выстоять. В них было то, что я, казалось, забыла, но что никогда не стирается. Что продолжает действовать помимо нашей воли.

Л. не дала мне ответить. Она заговорила со мной более тихим, но и более твердым голосом:

– Не понимаю, почему ты все еще ищешь сюжет, хотя он у тебя в руках.

Замечание вызвало у меня протест:

– Во-первых, я не ищу сюжет, как ты говоришь, а во-вторых, этот материал имеет ценность только для меня.

– А я считаю иначе. Я считаю, что именно с этой реальностью, с этой истиной ты должна столкнуться.

Ярость мгновенно охватила меня, я и не заметила, как она подступила:

– Да всем плевать на эту истину, всем на нее тысячу раз плевать!

– Нет, не плевать. Люди знают об этом. Они это чувствуют. Я это знаю, когда читаю книгу.

Я снова хотела что-то доказать, быть понятой.

– Не думаешь ли ты, что ты это чувствуешь, как ты говоришь, просто потому, что ты это знаешь? Потому что кто-то тем или иным способом позаботился о том, чтобы ты знала, что речь идет о правдивой истории, или «основанной на реальных фактах», или «очень автобиографической». И что этой простенькой этикетки достаточно, чтобы вызвать у тебя особое внимание, определенное любопытство, которое мы все испытываем, и я первая, к происшествиям? Но, знаешь, я не уверена, что реальности достаточно. Реальность, уж коли она существует, если возможно ее воссоздать, реальность, как ты говоришь, нуждается в воплощении, в трансформации, в интерпретации. Без взгляда, без точки зрения в лучшем случае это смертельно нудно, в худшем – вызывает беспокойство. И эта работа, каким бы ни был исходный материал, всегда является формой вымысла.

На сей раз Л. не сразу ответила. Она на мгновение задумалась, а потом спросила:

– Так чего же ты ждешь, чтобы сделать это?

– Что сделать?

– Работу, о которой ты говоришь.

В ту ночь мне приснился странный кошмарный сон, который я довольно точно помню: я стою лицом к доске в классе, все стены которого покрыты детскими рисунками. Преподаватель, лицо которого мне абсолютно незнакомо, спрашивает меня. Я каждый раз ошибаюсь с ответом, и преподаватель поворачивается к Л. (она тоже ребенок, но постарше меня), чтобы получить верный ответ. Другие ученики на меня не смотрят, они уперлись взглядом в свои тетради, чтобы не унижать меня еще больше. Только моя подружка Мелани смотрит на меня и делает мне все более настойчивые знаки, призывая меня бежать.

Я проснулась в поту.

Я включила свет, дождалась, чтобы мое сердце забилось в нормальном ритме. Не думаю, чтобы я снова уснула.

Назавтра я потратила утро на разбор своей корреспонденции. Я храню все письма, которые получаю, все записочки от детей, открытки, сопроводительные карточки к цветам, я все храню. Каждые два-три года я собираю их в кучки, в пачки и раскладываю все по коробкам.

После полудня я вышла, чтобы пройтись.

Когда я проходила мимо детского сада, фраза Натана (друга Луизы, которого я несколько недель тому назад встретила недалеко от дома) вернулась ко мне, как бумеранг: «Мама сказала, что ты послала всем своим дружбанам имейл, где напрямик умоляла их не связываться с тобой!»

Все это время я держала его слова на расстоянии. Они оставались здесь, недалеко, отложенные в ожидании, потому что я не находила в себе смелости попытаться разобраться, не бояться того, что они означали, потому что я не находила ни смелости, ни сил нормально оценить эту информацию.

Я с улицы позвонила Коринне, матери Натана. Она сразу сняла трубку и обрадовалась моему звонку. Наконец-то я вышла из своей пещеры!

Коринна подтвердила, что я послала ей сообщение, как, вероятно, всем своим знакомым, если судить по длине списка адресатов, чтобы предупредить, что я принимаюсь за работу и мне необходимо держаться подальше от любых искушений.

Я спросила Коринну, могу ли я прийти, чтобы она показала мне это сообщение. Мне было необходимо его увидеть. Коринна была не из тех, кто обижается на чужие странности, она сказала, что я могу прийти, когда хочу, она дома и никуда не уйдет.

К моему приходу она уже отыскала сообщение, подписанное моим именем и адресованное всем моим друзьям или почти всем, чьи имена есть в моей адресной книге.

Потом она переслала его мне, привожу его здесь:

«Мои дорогие все!

Как большинство из вас знает, мне не удается взяться за работу. Эта неудача сопровождается у меня большой разбросанностью в делах и определенной формой праздности, которую я ненавижу и которая грызет меня.

Поэтому я прошу вас несколько месяцев не подавать мне никаких знаков, никуда не приглашать, не предлагать встретиться там или сям. Разумеется, кроме форсмажорных обстоятельств. Я тоже не буду ничего сообщать вам, пока буду работать над книгой.

Такая мера может показаться вам радикальной. Но сейчас я уверена, что мне необходимо прибегнуть к ней.

Обнимаю вас.

Дельфина».

Сообщение было датировано ноябрем, в этот период Л. впервые получила доступ к моему компьютеру. Коринна ответила на него словами ободрения и поддержки и, не смея позвонить, раз или два написала мне. (Как это сделали большинство друзей и некоторые члены моей семьи, о чем я узнаю позже. Разумеется, Л. не сообщила мне ни об одном из этих сообщений.)

Я поблагодарила Коринну и пообещала снова прийти повидать ее или позвонить в ближайшее время, чтобы выпить по стаканчику.

Я отправилась в сторону дома. Я чувствовала себя усталой.

Подойдя к нашему зданию, я попыталась дозвониться до Франсуа, который на два дня уехал в провинцию на съемки, но попала на автоответчик. Я вела себя, как человек, который боится. Это было нелепо. Почему я не дождалась, пока окажусь дома, чтобы спокойно позвонить ему? Почему я разговаривала вполголоса, когда Л. была у меня?

Л. ждала меня в кухне. Она удивилась моему позднему возвращению с прогулки, она уже начала беспокоиться. Она заварила мой любимый красный чай и купила пирожные макарон. Ей надо было сказать мне что-то важное. Я перебила ее:

– Нет, это мне надо сказать тебе что-то важное.

Мой голос дрожа.

– Я знаю, что ты отправила всем моим друзьям сообщения, чтобы просить их больше не выходить на связь со мной.

Я ждала, что она станет отрицать. Или хотя бы что застану ее врасплох. Но Л. не выказала ни малейшего удивления или чувства неловкости, она ответила без всякого колебания, как если бы была совершенно уверена в своей правоте:

– Ну да. Я хотела помочь тебе. Такова моя роль, ты же знаешь, создавать наилучшие условия, чтобы ты работала. Не позволять тебе разбрасываться.

Я была ошарашена.

– Но ты не можешь этого делать. Ты отдаешь себе отчет? Ты пишешь моим друзьям нелепое письмо, чтобы сказать им, чтобы они больше не выходили со мной на связь, это серьезно, это очень серьезно, ты не имеешь права так поступать, не поговорив со мной, мне нужны мои друзья…

– Но ведь я здесь. Тебе этого мало?

– Нет… Дело не в этом, я поверить не могу, что ты могла так поступить.

– Это было необходимо. И по-прежнему необходимо. Будь осторожна. Ты нуждаешься в тишине и одиночестве, чтобы написать эту книгу.

– Какую книгу?

– Ты отлично знаешь какую. Не думаю, что у тебя есть выбор, ты должна соответствовать запросам своей публики.

Меня задело, разумеется, это слово «публика», оно показалось мне таким неподходящим. Она произнесла это слово, словно я была звездой варьете накануне турне. Внезапно я осознала, что Л. принимает меня за кого-то другого, проецируя на меня свой фантазм, не имеющий ничего общего с тем, кто я есть. Я твердо возразила, я боялась, что мой голос сорвется на визг, а мне хотелось оставаться спокойной.

– Послушай меня хорошенько. Я сейчас скажу тебе одну вещь: я никогда не писала, чтобы доставить удовольствие кому бы то ни было, и не собираюсь этого делать. Когда, к несчастью, мне приходит в голову мысль понравиться или доставить удовольствие, потому что, да, если хочешь знать, такое приходит мне в голову, я изо всех сил затаптываю ее. Потому что, по сути, писать книгу – дело гораздо более интимное, гораздо более важное, чем это.

Л. поднялась и делала заметное усилие, чтобы говорить со мной мягко.

– Вот именно, я об этом и говорю, о самом интимном. Вот чего ждут от тебя читатели. Хочешь ты этого или нет, ты ответственна за внимание, за любовь, которые ты им внушила.

Кажется, я заорала:

– Но тебе-то какое дело? Куда ты лезешь? Кто ты такая, чтобы знать, что хорошо и что плохо, что желательно и что прискорбно? Кто ты такая, чтобы знать, что представляет собой литература, а что нет и чего ждут мои читатели? За кого ты себя принимаешь?

Она не взглянула на меня. Я видела, как она встала, подхватила тарелку, на которую заботливо положила пирожные. Носком ноги она нажала на педаль мусорного ведра и движением, стремительность которого удивила меня, выбросила их.

Не сказав ни слова, она вышла из кухни. К чаю мы так и не притронулись.

Ночью я слышала, что Л. много раз вставала, и подумала, что у нее бессонница. Было полнолуние, а она как-то призналась мне, что это нарушает ее сон.

Проснувшись утром, я нашла ее готовой к уходу. Чемоданы стояли возле двери. Ее лицо выражало непривычную усталость, под глазами были круги, и мне показалось, что она совсем не накрасилась. Должно быть, всю ночь собирала чемоданы. Она не выглядела рассерженной (а если и сердилась, то прекрасно скрывала это). Совершенно спокойным голосом она сообщила, что нашла гостиницу в десятом округе, комнаты там небольшие, но ее это устроит на какое-то время. Я попробовала возразить, но она движением руки остановила меня.

– Теперь не время для споров. Я чувствую, что мое присутствие давит на тебя. Я не хочу мешать тебе писать. Ты знаешь, как я уважаю твою работу. Тебе, разумеется, необходимо немного побыть одной, прежде чем дети приедут на каникулы. Я это понимаю. Я думала помочь тебе обрести веру в себя. Я надеялась, что смогу не позволить тебе терять время, не попадаться в ловушки. Но, возможно, иного выхода нет. Я ошиблась, прости. Ты права, только тебе известно, как ты должна работать. Что для тебя хорошо. Прошу простить меня, если я сказала что-то, что тебя ранило, я этого не хотела.

Я вдруг почувствовала себя виноватой. Я готова выгнать на улицу подругу, которая столько недель помогала мне, которая вынуждена была заниматься грязной работой.

Л. открыла входную дверь. После короткого колебания она приблизилась ко мне.

– Знаешь, Дельфина, мне за тебя страшно. Надеюсь, с тобой ничего не случится. У меня дурное предчувствие. Будь осторожна.

С этими словами она вышла, и дверь за ней захлопнулась. Я слышала, как она прошла несколько ступенек, а потом больше ничего не слышала. Ключи, которые я ей дала, она положила на кухонный стол.

Ближе к вечеру другой парень, такой же молодой, как тот, что перевозил ее ко мне, пришел за чемоданами.

В последующие дни я ничего не знала об Л.

Я не пыталась позвонить ей.

Я не могла не думать о ее последних словах. Это было не предостережение, это было проклятие. Зловещий и неотвратимый рок, предсказанный мне Л.

III

Предательство

– Могу я кое о чем попросить вас, Энни?

– Конечно, дорогой.

– Если я напишу вам эту историю…

– Этот роман! Большой прекрасный роман, как все остальные, может быть, даже больше!

На мгновение он прикрыл глаза, затем снова открыл.

– Так вот, если я напишу вам этот роман, вы отпустите меня, когда он будет закончен?

Несколько мгновений Энни стояла с таким выражением лица, что было ясно: ей не по себе. Затем она бросила на Пола долгий внимательный взгляд.

– Вы говорите так, словно я удерживаю вас насильно, Пол.

Стивен Кинг, Мизери

* * *

О лете, последовавшем за уходом Л., у меня сохранилось мало воспоминаний.

В июне вернулись Луиза и Поль, чтобы провести со мной две недели, а потом мы вместе отправились в Курсей, где они пробыли некоторое время вместе с нами, прежде чем присоединиться к своим друзьям. Я на весь июль поселилась с Франсуа в деревне. Помнится, глядя на количество привезенных им книг, я испытывала тоску, смесь ослепления и отвращения. Ритуал каждое лето был один и тот же: сотня романов, распределенных небольшими кучками в гостиной, лежавших на столах и даже на полу, в строгом соответствии с известной только ему классификацией. Помню, я подумала, что Л. была права. Как писателю для меня было самоубийством жить в тесной близости с кем-то вроде него. С человеком, чьей профессией было читать книги, встречаться и принимать писателей, высказывать свое мнение об их произведениях. Каждый сезон выходили сотни книг. Это была не просто цифра, полученная из средств массовой информации. Они были здесь, сложенные стопками и в еще закрытых коробках, которые он скоро распакует; пять-шесть сотен романов разного объема еще выйдут между концом августа и концом сентября.

Я познакомилась с Франсуа при исполнении им его профессиональных обязанностей. Сначала каждый из нас ограничивался своей ролью, и понадобилось несколько лет, чтобы мы по-настоящему узнали друг друга.

Я его любила. Любила по тысяче причин, я любила его, потому что он любил книги. Я любила его любознательность. Любила смотреть, как он читает. Я любила наше сходство, наши разногласия, нескончаемые споры. Я любила с ним, прежде него благодаря ему, узнавать новые книги.

Но в тот раз все эти романы вызвали у меня отвращение. Их обложки, переплеты, резюме словно бы насмехались над моим бессилием. Выставленная передо мной напоказ в таком количестве бумага вдруг стала казаться мне непристойной и угрожающей.

Мне хотелось вырвать книги у Франсуа из рук, выбросить их в окно.

Франсуа, который иногда вечером в минуту разочарования или сильной усталости говорил о своем желании все бросить, я мечтала теперь сказать: идет! спорим! Посмотрим, способен ли ты на это, бросим все, уедем жить в другое место, вновь изобретем себя на другой территории, в другой жизни.

В августе мы с Луизой и Полем уехали вместе с нашими друзьями в «дом-для-каникул». Сейчас, когда я пишу эти строки, я отдаю себе отчет в том, что не сохранила никаких воспоминаний о доме, который мы снимали тем летом. Образы ускользают от меня, путаются с другими, более старыми, я неспособна визуализировать ни сам дом, ни городишко, возле которого он находился.

Мне вспоминается только дорожка для велосипедистов, по которой мы ездили к морю, встречный ветер, задувавший мне в рот, ощущение скорости, которого я искала в спусках. Я была счастлива находиться там, не упустить этой возможности побыть с детьми и друзьями; тревога в конце концов на несколько дней ослабила свою хватку.

После двух недель передышки мы вернулись на поезде. В тот момент, когда мы с Луизой и Полем вступили во владение семейным купе, поджидавшим нас в скоростном экспрессе, меня словно отбросило на год назад, почти день в день, за серо-зеленые занавески цветов Национальной компании французских железных дорог, в точно такое же пространство, как то, что мы тогда занимали. В одно мгновение я в подробностях увидела путешествие, которое мы тогда совершили втроем, в то же время, возвращаясь из «дома-для-каникул»: пикник, устроенный на маленьком столике, новую стрижку Поля, красную футболку Луизы, их загорелую кожу. Внезапно, словно это было вчера, мне вспомнились мысли, что меня тогда занимали, а мои глаза искали за стеклом, в том же пейзаже, что стремительно проносился мимо, невозможную точку, за которую можно было бы уцепиться. Я думала о Франсуа, которому предстоял очень трудный год, о книге, которую собиралась писать, думала о документальном фильме о геноциде армян, который заказала, чтобы показать своим детям (по отцу они армянского происхождения), я думала о зимнем небе, а потом опрокинула бутылку содовой, и мы использовали не одну пачку бумажных салфеток, чтобы промокнуть стол. Все это всплывало в памяти со странной точностью, я даже вспомнила, что Поль хотел поиграть в «”Да” и ”нет” не говорите», как в детстве, но игра заглохла из-за громких выкриков, которые наши соседи сочли слишком шумными.

С той поездки прошел год, да, год, а я ничего не сделала. Ничего. Я осталась на том же месте. Хотя не совсем. Теперь я была неспособна сидеть перед компьютером, открыть документ Word, ответить на имейл, держать ручку дольше четырех минут и склоняться над расчерченной в клетку или линейку белой поверхностью. Короче, я утратила элементарные навыки, необходимые для моего рода деятельности.

В начале сентября Луиза и Поль уехали.

Как и все, я мыслю и считаю учебными годами, с сентября по июнь, так что лето получается как бы отступлением, периодом снижения деловой активности, который непременно закончится. Долгое время я полагала, что это деформация матери семейства, биологический ритм которой рано или поздно приноравливается к школьному календарю. Но теперь я думаю, что речь идет главным образом о ребенке, который остался во мне, в нас, ребенке, жизнь которого столь долгое время была нарезана ломтями: прочный след в нашем восприятии времени.

Было начало учебного года. Время покупки новых школьных принадлежностей и принятия верных решений. Момент начинаний. Или возобновления.

Но не двигалась ни одна молекула воздуха, и все казалось неизменным.

В этот раз я не дала себе обещания приняться за работу. Сама мысль о писательстве отдалилась. У меня больше не было ни малейшего представления о форме, которую это может принять, мое тело забыло те ощущения усталости и возбуждения, которые я так любила, часы, проведенные сидя в круге света, пальцы на клавиатуре, плечи напряжены, ноги вытянуты под столом.

Дети уехали, и я снова оказалась дома одна. К отсутствию Луизы и Поля теперь прибавилось отсутствие Л., дополнительная утрата, значение которой я начинала осознавать. Достаточно было посмотреть вокруг себя. Корреспонденция, скопившаяся на столе в гостиной, покрытый тонким слоем пыли экран компьютера. Я переплывала из одного дня в другой как ни в чем не бывало, занимаясь разными мелочами, растянутыми до бесконечности, чтобы они длились, заполняя ту колоссальную пустоту, которую я в течение бессмысленно прожитого года сама образовала вокруг себя, не отдавая в том себе отчета.

Так, безусловно, жили пожилые люди, в последовательности осторожных мелких шажков и движений, замедленности которых хватало, чтобы заполнить пустоту. Не так уж и мучительно.

Уверена, что каждому из нас порой приходит в голову, что случайностей не существует. Каждый из нас наверняка познал череду совпадений, которым он или она придали особый, неопровержимый смысл, считая, что только им под силу этот смысл расшифровать. Кто из нас, хотя бы раз в жизни, не подумал, что то или иное совпадение ничем не обязано случаю, но, напротив, речь идет о послании, в круговороте мира адресованном единственно ей или ему?

Со мной такое бывало. В течение двух-трех недель мне казалось, что послание Л., эта задушевная убежденность, которую она хотела, чтобы я разделила с ней, больше не нуждалась в ней как таковой, чтобы настигнуть меня: она витала в воздухе, перемещалась сама по себе, то тут, то там находя новых посредников, чтобы убедить меня.

Как-то вечером мне позвонил режиссер, с которым несколько лет назад я работала над сценарием полнометражного фильма, так и не увидевшего свет, несмотря на помощь и участие многих организаций. Создатели фильма не могли свести концы с концами, и проект провалился. Режиссер хотел, чтобы мы встретились, выпили по стаканчику, и он бы поделился со мной своими планами. Мы встретились в кафе, завсегдатаями которого были, когда вместе работали. Он быстро перешел к делу: ему нужна невыдуманная история, чтобы сделать сценарий. Только это и катит, достаточно посмотреть афиши, сколько среди них тех, что большими буквами, почти такими же крупными, как название, уточняют, что фильм «основан на реальных событиях». Достаточно почитать иллюстрированные журналы, посмотреть телевизор со всеми этими ордами свидетелей и подопытными кроликами всех сортов, послушать радио, чтобы понять, чего хотят люди.

«Правдивость, только это и проходит сейчас», – заключил он. Да, он знал, что я отказалась от многих экранизаций своей последней книги, он это понимал, но если у меня есть какая-нибудь задумка, если я намереваюсь рассказать о чем-нибудь – старом или недавнем происшествии, забытом историческом персонаже, – мне следует без промедления звонить ему, он будет счастлив снова поработать со мной.

Я вышла из кафе в мрачном настроении. Так, значит, это правда… Вот чего ждут люди – реальности, гарантированной клеймом на фильмах и книгах, подобно красной надписи «био» на продуктах питания. Люди ждут сертификата подлинности. Я думала, публике надо, чтобы истории их заинтересовали, потрясли, захватили – только и всего. Но я ошибалась. Люди хотят, чтобы событие происходило в реальности, чтобы оно было подтверждено фактами, доказано. Они хотят пережитого. Люди хотят иметь возможность отождествить себя с персонажем, сопереживать, а для этого им необходимо убедиться в качестве товара, иметь сквозной контроль над всем процессом его производства.

В последующие недели каждый раз, когда я включала телевизор, открывала журнал, видела афиши новых фильмов, мне казалось, что везде речь шла лишь об одном: реальность, правда, достоверность, засунутые в один мешок, как если бы речь шла об одном и том же, рекламная партия, упаковка, на которую мы отныне можем претендовать, на которую имеем все права.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я не могу уже точно сказать, было ли это простым совпадением или же субъективным видением, подстегнутым моей собственной озабоченностью.

Двадцать лет назад, в течение нескольких месяцев, предшествовавших моей беременности, и тогда, когда она не слишком спешила проявиться, разве не было у меня уверенности, что я буквально окружена беременными? Настоящая эпидемия, думала я тогда, как будто все женщины детородного возраста из моего квартала сговорились забеременеть раньше меня, я только их и видела. Да еще их выступающие, восхитительные, наполненные животы.

И каждый раз эти знаки сходились к Л.

А если Л. была права? И если Л. уловила и поняла глубинное изменение нашей манеры чтения, ви́дения, размышления? Как читательница и зрительница я не была исключением из правил. Реалити-шоу завораживали меня, чего не могли оправдать мои литературные проекты, я накидывалась на желтую прессу каждый раз, когда бывала в парикмахерской или у дантиста, я регулярно смотрела байопики и фильмы, основанные на реальных событиях, а потом, жадная до деталей, доказательств, подтверждений, бросалась к интернету, чтобы проверить факты, увидеть подлинные лица.

А что, если Л. поняла то, в чем я боялась себе признаться? Я написала автобиографическую книгу, где персонажи были подсказаны членами моей семьи. Читатели привязались к ним, интересовались, что стало с тем или иным из них. Признавались мне в особой привязанности к тому или другому герою. Читатели расспрашивали меня о достоверности событий. Они вели свое расследование. Я не могла не знать этого. И успех книги, по сути, зависел, возможно, только от этого. Реальная история или поданная как таковая. Что бы я ни говорила. Каковы бы ни были меры предосторожности, которые я предприняла, чтобы убедить читателей в том, что реальность неуловима, и отстоять свое право на субъективность.

Я сунула палец в истину, и ловушка захлопнулась.

И с тех пор все персонажи, которых я могла сочинить, каковы бы ни были их уровень, их история, их обида, никогда уже не будут на высоте. Из этих персонажей, сфабрикованных из отдельных частей, ничего не выйдет, никакого излучения, никакого флюида, никакого разряда. Что бы я ни была способна вообразить, они все будут маленькими, невзрачными, бледненькими, они никогда не смогут обрести вес. Обескровленные, незначительные, они будут лишены плоти.

Да, Л. была права. Следовало схватиться врукопашную с реальностью.

* * *

Издатель классической серии, для которого я написала предисловие к роману Мопассана (вернее, для которого Л. написала предисловие, подписанное моим именем), несколько раз в год устраивал в театре Одеон встречи с публикой. Когда вышло переиздание текста, издательница позвонила мне, чтобы убедиться, что я не забыла о встрече, дату которой мы назначили при подписании договора. Встреча должна была состояться в маленьком, на сто мест, зале имени театрального режиссера Роже Блена. Она продлится около часа и начнется, если я не возражаю, с отрывка из романа, который я прочту вслух. Потом интервьюер задаст мне вопросы, касающиеся моего прочтения этого текста, с целью внушить присутствующим желание открыть для себя или перечитать этот не слишком известный роман Мопассана.

После разговора первой моей мыслью было позвонить Л. и попросить ее пойти туда вместо меня.

У нее постоянно работал автоответчик. Можно было подумать, что этот номер телефона предназначен только для меня и будет недоступен, пока она сердится. Сообщения я не оставила.

В этот раз я подтвердила свое согласие, встреча была объявлена на разных сайтах, отказываться было слишком поздно. А если подумать, то просто невозможно было просить Л. сыграть мою роль. Я знала многих в этом издательстве, и к тому же читатели, с которыми я уже встречалась, могли прийти. В таком контексте Л. будет разоблачена меньше чем за пару минут.

Накануне я перечитала роман и написанное Л. предисловие. Ночью я не сомкнула глаз.

Вечером я приехала на встречу заранее, чтобы переговорить с литературным консультантом театра, который собирался вести мероприятие. Тот, попытавшись успокоить меня (должно быть, вид у меня был очень напряженный), уточнил правила игры. А потом пробил час, когда нам пришлось выйти на небольшую сцену к публике.

Зал был полон. Минут десять я вслух читала отрывок из романа. Подняв глаза от книги, я увидела ее.

Она была здесь, в третьем ряду, одетая, как я. Не просто в том же стиле, нет, одетая в точности как я: те же джинсы, та же рубашка, та же черная куртка. Только цвет ботинок, немного темнее, отличался от моего. Мне захотелось рассмеяться. Л. подстроила мне шутку, она вырядилась и решила изобразить дублершу, как в кино. Л. давала мне понять, что в случае проблемы она готова выскочить на сцену и без подготовки заменить меня. Она незаметно подмигнула мне, похоже, никто, кроме меня, не заметил ее игры.

У меня сохранилось довольно смутное воспоминание о презентации книги. Мои ответы звучали посредственно, по мере того как время шло, мне казалось, что я все больше погружаюсь в вялую и чудовищно пустую беседу. Я смотрела на Л., которая находилась теперь среди слушателей, вопреки собственному желанию возвращаясь взглядом к ее внимательному бесстрастному лицу, напоминавшему мне об обмане, которому я предавалась. Несмотря на ее улыбку, несмотря на ее согласные кивки (так ободряют ребенка на празднике по случаю окончания учебного года), я не могла не думать, что ее место здесь, на сцене, и что ее ответы были бы бесконечно более обоснованными, чем мои.

После окончания встречи люди не спешили расходиться. Я надписала несколько книг, обменялась какими-то репликами. Я издали видела Л., сначала примкнувшую к небольшой группе, а потом беседовавшую с издательницей, заказавшей мне предисловие. Я вздрогнула. Казалось, никто не замечал. Казалось, никто не замечал, что Л. похожа на меня или мне подражает. Она растворялась в обстановке, не вызывая ни удивления, ни недоверия. И тут вдруг мне пришло в голову, что все это – чистая проекция. Нарциссический фантазм. Бред толкования. Л. одета, не как я. Она одета, как большинство женщин нашего возраста. Кто я такая, за кого я себя принимаю, чтобы вообразить, что Л. копирует меня? Вот что мне следовало признать: я окружила Л. несоразмерным страхом. Да, Л. представляла собой чересчур глубоко внедрившуюся подругу, но она попыталась помочь мне, дать мне совет, а я взамен предложила ей лишь недоверие и подозрения. Никто, кроме меня, не находил ее странной, и я единственная бросала в ее сторону встревоженные взгляды.

Позже, когда зал опустел, я пошла пропустить по стаканчику с сотрудниками издательства. В ближайшем к театру кафе мы устроились за большим столом. Я была счастлива оказаться здесь, в хорошей компании, атмосфера была простой и теплой, я чувствовала себя хорошо.

Минут через десять я увидела Л., проходившую мимо витрины кафе. Она грустно кивнула мне и исчезла.

На следующий день после того вечера я много раз пыталась дозвониться до Л., но ее мобильник по-прежнему был на автоответчике. Вечером она прислала мне эсэмэску, чтобы сказать, что думает обо мне и позвонит, как только «прояснит ситуацию».

Мы прожили вместе много недель, пользовались одной ванной, десятки раз ели за одним столом, мы, в каком-то смысле, научились приноравливаться к настроениям друг друга, а потом Л. ушла. В моей квартире не осталось никаких ее следов, никакой одежды или забытого предмета, ни прикрепленной к холодильнику записочки. Она все забрала, все упаковала, не оставив ничего после себя.

Так прошли одна или две недели, о которых у меня не сохранилось никаких воспоминаний. Я ни разу не включила компьютер.

А потом Франсуа понадобилось снова уехать за границу.

Я могла позвонить друзьям, восстановить контакты, сообщить, что я совершенно доступна, но у меня не было сил. Мне бы пришлось рассказать про Л., объяснить, по какой причине она поселилась у меня, почему получила неограниченный доступ к моему компьютеру. Мне бы пришлось признаться в своей неспособности писать, в этой неослабевавшей фобии. Или мне пришлось бы лгать и признать, что я сама написала дурацкое сообщение, отдалившее их от меня.

Я оказалась одна, пленницей лжи, не дающей никакой возможности возвратиться назад.

* * *

В октябре я как-то утром обнаружила в почтовом ящике новое анонимное письмо. Конверт был такой же. Воспроизвожу его содержание:

Дельфина!

Еще будучи ребенком, ты наводила страх. Ты выделяла тревогу. Все это видели, все об этом говорили. Все. Ничего не наладилось. Даже стало еще хуже. Потому что теперь мадам занялась литературой.

Но теперь уже никто не обманывается. Твой звездный час, твои интриги, твои жалкие подлости закончились. Ты больше никого не разжалобишь. Я ежедневно наталкиваюсь на обидные комментарии, касающиеся твоих публикаций, повсюду: у торговцев, на улице, в закусочных. Я повсюду слышу насмешки, издевательства, ты больше ни у кого не вызываешь иллюзий. И всем плевать. Плевать на твои истории и твой юмор, который смешит только тебя. Мне известно, что твои детство и отрочество были с точки зрения психиатрии сложными, даже патологическими, ты прекрасно об этом рассказываешь. Твоя книга потрясла толпы людей. Но с этим покончено.

Любители копаться в чужом грязном белье, вроде тебя, всегда в конце концов кусают локти. Такое поведение способно только еще больше осложнить твое психическое состояние. Ты полагаешь, что достаточно уйти из зоны средств массовой информации, чтобы заставить забыть о том, что ты всего лишь извлекаешь пользу из реальности? Ты окончательно провалилась. И хуже всего то, что ты этого даже не осознаёшь.

Я сунула отпечатанный на машинке листок в конверт и положила письмо к другим анонимкам. Тревога разлилась по квартире, как лужа крови.

Я больше не могла отрицать, что эти письма ранят, пачкают меня.

Я ничего не сказала ни Франсуа, ни кому-нибудь другому.

Я не говорила ни о постоянном чувстве стесненности в груди, ни о заливавшей мне внутренности с самого пробуждения жидкой кислоте, которая потом распространялась по всему телу.

Несколько дней спустя в метро напротив меня уселись два подростка, только что вышедшие из кино. Один объяснял другому, что согласно тому, что он прочел на сайте «Алло-Сине», фильм, который они посмотрели, очень близок к реальности: почти все в нем правда. Второй кивнул, а потом удивился:

– Видал, сколько выходит фильмов, основанных на правдивых историях? Похоже, этим парням за сюжетами далеко ходить не надо!

Первый, прежде чем ответить, ненадолго задумался:

– Да нет… Просто реальность – это круто, она может завести гораздо дальше.

Эта фраза ошарашила меня, такая фраза в устах пятнадцатилетнего мальчишки. Обутого в кроссовки Nike, созданные словно специально для того, чтобы шагать по другой планете. Эта фраза, такая банальная по смыслу, но сформулированная таким непривычным образом: реальность – это круто. Реальность снабжена волей, собственной динамикой. Реальность – это плод высшей силы, гораздо более созидательной, дерзкой, наделенной силой воображения, чем мы можем придумать. Реальность – это обширная интрига, управляемая демиургом, власть которого бесподобна.

Как-то вечером, возвращаясь домой, я почувствовала при входе в наш дом духи Л. Я подумала, что это случайность или, может быть, обонятельная галлюцинация.

Когда я отперла дверь квартиры, уличные фонари освещали часть гостиной, и мебель отбрасывала тени на пол. Я не сразу включила свет и, безусловно, ощутила, что за мной наблюдают, потому что тут же посмотрела в окно. Мне показалось, что на лестничной площадке здания напротив я различила какой-то силуэт. Пока мои глаза постепенно привыкали к свету и силились разглядеть фигуру, это впечатление превратилось в уверенность. Кто-то совершенно неподвижно стоял там, лестничное освещение, управляемое электронным выключателем, погасло, и человек, конечно, считал, что его не видно. С такого расстояния невозможно было ни различить лицо, ни понять, мужчина это или женщина.

Несколько секунд я вглядывалась во тьму, пытаясь увидеть какой-то знак, узнать одежду, телосложение. Потом силуэт отступил в глубь площадки и полностью растворился.

Я задернула шторы и некоторое время неподвижно стояла за непроницаемой тканью, подстерегая через крохотную щелку возвращение силуэта. Но он больше не появился.

Наутро, увидев в окне дневной свет, я задумалась, не приснилось ли мне это. Все казалось таким привычным.

Спустя пару часов я вышла из дома, чтобы отправиться на рынок бульвара Ришар-Ленуар, и упала на лестнице. Мне сложно описать это падение. Думаю, я попросту забыла, что спускаюсь по лестнице. На какую-то долю секунды (крошечное мгновение отключения) я поставила одну ногу перед другой так, будто иду по плоской поверхности. Я с глухим шумом приземлилась десятью ступеньками ниже, на следующем этаже. Через несколько минут я поняла, что не могу встать. Одна из моих соседок позвонила в скорую. Они припарковали свой грузовичок возле нашего здания и настояли, чтобы я улеглась на носилки. Когда они заносили меня внутрь автомобиля, вокруг него уже собралась небольшая толпа зевак, которую один из спасателей держал на расстоянии. В тот момент, когда двери закрылись, я увидела, как от толпы с обезумевшим видом отделилась фигура Л. Врачи сообщили ей, что везут меня в больницу Святого Людовика, она крикнула, что берет машину и приедет туда за мной.

В тот момент я не задумалась, почему она здесь оказалась так кстати. Я была счастлива увидеть знакомое лицо, кого-то, кого не требовалось звать на помощь, кто в нужный момент появился из ниоткуда, как по волшебству.

Л. нашла меня в отделении скорой помощи спустя полчаса. В нормальное время родных не пускали в приемный покой, но Л. недолго ждала, прежде чем ей удалось убедить кого-то позволить ей пройти сквозь противопожарные двери, чтобы быть возле меня. Она так же, не мешкая, обнаружила стул и уселась около носилок, на которых я лежала. Я спросила, как ей удалось войти, она ответила, что сказала дежурному интерну, что у меня глубокая депрессия и что было бы лучше, если бы она находилась рядом для моего спокойствия. Я не поняла, это была шутка или она действительно так считала. Как бы то ни было, я знала ее дар убеждения.

У меня очень болела нога, но в остальном, за исключением нескольких ушибов, все функционировало нормально. Помощь была лишь относительно скорой: я довольно долго ждала, чтобы меня отвезли на рентген. Все это время Л. не отходила от меня. Я много недель не видела ее и, должна сказать, встретилась с ней с удовольствием. Наши последние споры остались далеко позади, и мне не удавалось по-настоящему сердиться на нее. Думаю, в тот момент я совершенно осознала, что Л. странная, страдающая неврозом, несдержанная, непредсказуемая, но я не понимала масштаба опасности. Я знала определенное количество таких странных, страдающих неврозом, несдержанных, непредсказуемых людей и, разумеется, сама была странной, страдающей неврозом, несдержанной и непредсказуемой. К тому же подозрения, которые имелись у меня на ее счет, возможно, были беспочвенны. Да, в надежде способствовать моей сосредоточенности она позволила себе отправить моим друзьям имейл. Быть может, она не отдавала себе отчета в последствиях своего поступка. Но я не была уверена, что хочу окончательно рассориться с ней из-за этого. Потому что было все остальное. То, что она сделала для меня. Неделями Л. дарила мне свою помощь, присутствие и утешение.

И теперь, сидя возле меня, она доказывала свою способность понять, успокоить, найти нужные слова. За несколько минут мы вновь обрели соединявшее нас согласие.

Как раз во время этого ожидания Л. впервые разоткровенничалась со мной.

Я не могла бы сказать, как мы подошли к этому разговору, наверняка мы говорили о больницах, о жизни в больницах, и Л. сначала намекнула, что провела долгие месяцы в психиатрической клинике. Я стала расспрашивать. Поначалу она отвечала туманно, а потом рассказала. На следующий день после похорон мужа она потеряла дар речи. Вот так, в один прекрасный день. Без предупреждения. Однажды ночью она проснулась, кости гудели, дыхание было прерывистым. У нее был жар. Под простынями она ощущала тепло, выделяемое собственным телом. Она подумала, что подхватила грипп или какой-то вирус, и пролежала в постели до утра. Через окно она смотрела, как в окрестных зданиях зажигаются огни и небо из черного постепенно становится серым. Когда зазвонил будильник, она встала, чтобы заварить чай. И там, одна в кухне, попыталась заговорить. Как если бы интуитивно уже поняла, что с ней случилось. Ни один звук не вылетел из ее рта. В ванной она посмотрела на себя в зеркало. Почистила зубы, обследовала нёбо и пощупала шейные лимфатические узлы. Попыталась прокашляться. Ничего, даже шепота. Горло не было воспалено, узлы не распухли. Она провела весь день дома, никуда не выходя. Она несколько раз пробовала заговорить, но не могла издать ни звука.

Через несколько дней кто-то из родственников забеспокоился, что она не дает о себе знать. Ее отвезли в клинику, кто, она не помнит.

Там она пробыла полгода. Ей была двадцать пять лет. По мере возможности она старалась не глотать таблетки, которые ей давали. Она заперлась в своем молчании: тугой ватный ком, заткнувший ее горло, как будто разрастался, чтобы окутать ее всю. Мягкая и плотная материя, которая защищала ее.

Однажды она поняла, что не сможет всю жизнь оставаться немой. Что ей потребуется пойти наперекор судьбе и вновь обрести дар речи. Что ей придется не бояться этого. В течение долгих дней она по ночам, совсем одна, укрывшись с головой одеялом, тренировалась. Прижав ладони к губам, чтобы никто не услышал, она шептала, тихим голосом артикулировала короткие слова.

Хэлло.

Тут есть кто-нибудь?

Да.

Я.

Л.

Живая.

Способная говорить.

Тепло дыхания в ее ладонях. Слова, понемножку обретенные, одно за другим. Тогда она поняла, что только что вновь обрела дар речи и уже никогда не перестанет говорить. Она произнесла новые слова.

Впервые она заговорила во вторник. Медсестра принесла в палату завтрак. Солнце отбрасывало на противоположную стену тень оконных переплетов. Молодая женщина разговаривала с Л. тем оживленным тоном, который мы привыкли слышать в больницах, клиниках или домах престарелых, везде, где здоровые заботятся о немощных. Она поставила поднос на столик на колесах.

Л. следила за ней. Ей захотелось сказать что-нибудь. Неожиданно она вспомнила стихотворение, которое когда-то выучила наизусть.

– Ты столько мне снилась, что давно мои руки привыкли обнимать твою тень и, наверное, не подчинились бы очертаниям милого тела.

Тут медсестра остановилась и произнесла тем же тоном: не правда ли, прекрасно, вы снова обрели голос. Л. хотела ей улыбнуться, но вместо этого заплакала. Не зарыдала, просто тихие, невольные слезы потекли по щекам.

Жан умер, но она жива.

Л. завершила свой рассказ. Она заметно разволновалась. Я чувствовала, сколь болезненно еще это воспоминание.

Думаю, в тот момент у меня впервые возникла эта мысль.

Из-за этого рассказа, из-за ее первой откровенности.

Вокруг нас продолжалась больничная суета, непрерывно поступали раненые, покалеченные, перепуганные, страдающие люди, чья жизнь пошла под откос, а мне впервые пришла в голову мысль написать про Л.

Это был необычный план. Авантюра. Мне бы понадобилось вести следствие, а это было бы непросто. Л. нелегко раскрывалась. Умела хранить свои тайны.

Но вдруг все прояснилось. Все обрело смысл. Наша странная встреча, стремительность, с которой она заняла столько места в моей жизни, и даже мое падение на лестнице. Вдруг все встало на свои места, обрело смысл существования.

Внезапно я начала думать только об этом: о романе про Л. О том, что я про нее знаю. О ее причудах, фобиях. Ее жизни.

Это было очевидно. Неизбежно.

Она была права. Прошло время создания персонажей из всякого хлама и дерганья в пустоте за ниточки бедных потрепанных марионеток.

Пришло время рассказать о подлинной жизни.

И ее, больше, нежели моя, напоминала роман.

Пока я делала рентген, Л. вернулась в зал ожидания. Снимки показали перелом пятой плюсневой кости без смещения.

Через некоторое время я вышла из отделения, стопа была обездвижена с помощью доходившей до колена шины.

Л. подогнала свою машину. Мы отказались от автомобиля скорой, который пришлось бы ждать по меньшей мере час.

Она с предосторожностью помогла мне усесться на переднем сиденье. Мы остановились возле аптеки, чтобы купить обезболивающие и костыли, выписанные в больнице.

По мнению врачей, я должна была носить шину как минимум четыре недели и не наступать на больную ногу.

С момента, как она села в машину, и всю дорогу до моего дома Л. молчала. Через какое-то время она заметила, что с моим седьмым этажом без лифта в отсутствие Франсуа жизнь моя рискует стать очень сложной. И так будет непросто мне влезть наверх, опираясь на одну ногу. Но, даже сумев подняться, я уже не смогу спуститься. Для меня, кто терпеть не мог сидеть дома безвылазно, это представлялось трудным.

Уже не помню, каким образом она ввернула мысль поехать в Курсей, но я уверена, что предложение исходило от нее, а не от меня.

Для меня Курсей был прежде всего территорией Франсуа. Даже если он в предыдущие годы непрестанно старался сделать так, чтобы я себя там хорошо чувствовала (на самом деле самая приятная комната на первом этаже стала моим кабинетом), я продолжала считать, что это место Франсуа, что оно вибрирует от его энергии. Я никогда не ездила туда без него.

Без сомнения, это было одной из причин, почему, когда я позвонила ему, чтобы рассказать о несчастном случае и спросить, могу ли я на какое-то время поселиться в Курсее, Франсуа, когда миновало первое беспокойство, тут же пришел в восторг. Ну, конечно, прекрасная идея, особенно если я не одна. Дом одноэтажный, и у меня там есть место для работы. К сожалению, он не сможет вернуться раньше (он уехал с группой из четырех человек; перелеты, план съемок, встречи с писателями были назначены уже давно), но ему будет спокойнее знать, что я там с подругой, чем представлять меня узницей седьмого этажа. Ключи у меня есть, так что мы можем ехать. В течение разговора Франсуа многократно с беспокойством спрашивал про мое падение: как я так просчиталась? Я подумала, что я ничего не просчитывала, вообще ничего. Зато теперь у меня был план. Масштабный план. Потому что мысль написать об Л. не покидала меня. И такая перспектива – поехать с ней в деревню, иметь ее под рукой – радовала меня.

Под конец разговора Франсуа снова спросил меня, с кем я поеду, и, когда я во второй раз произнесла имя Л., последовало короткое молчание. Он посоветовал мне быть осторожной, думаю, он имел в виду только путь, который нам предстояло проделать, и мою обездвиженную ногу.

Когда я закончила разговор, Л. посадила меня в кафе недалеко от моего дома, чтобы я побыла в тепле, пока она организует наш отъезд. Она предложила, что сама поднимется ко мне, чтобы собрать кое-какие вещи. Я согласилась. Я была утомлена падением, проведенным в отделении скорой помощи временем, снова поднимавшейся волнами болью. Сил карабкаться на седьмой этаж у меня не было.

Она сказала, что заодно польет цветы и подрегулирует отопление. А потом сходит в гостиницу за своими вещами.

Я больше часа просидела в кафе. Я была оглушена. Помню, я много раз смотрела на часы.

А потом я увидела, как автомобиль Л. снова остановился у витрины кафе. Она сделала мне знак, что сейчас зайдет за мной.

Все было готово.

Мы без промедления тронулись в путь.

На выезде из Парижа была небольшая пробка. Мы ехали уже двадцать минут, я не задала ни одного вопроса, и Л. рассказала мне, как познакомилась со своим мужем. В тот вечер бастовали работники транспорта, и город парализовало. В пробке какой-то мужчина постучал в окно ее машины. Инстинктивно заподозрив неладное, она заперла дверцу и проехала до светофора. Незнакомец снова оказался рядом, она решила, что сейчас опять начнется, но увидела, что он сел в другую машину, иронически улыбнувшись ей. Л. стало стыдно за свою реакцию. Конечно, именно поэтому чуть дальше она согласилась взять другого «голосующего». Высокий, старше, чем ей сначала показалось, он скользнул на переднее сиденье рядом с ней, а потом взглянул на нее. Ее сразу пленил аромат этого мужчины, смесь табака и кожи. Некоторое время они ехали молча. Потом припарковались на какой-то улочке, поднялись в парижскую гостиницу, где почти все номера пустовали. Л. захотела Жана. В ту самую секунду, когда он сел в ее машину, в ту самую секунду, когда она вдохнула его запах. Она с первых минут знала, что останется с ним. Потому что все, что было прежде, внезапно показалось ей никогда не существовавшим. Ей было девятнадцать, ему двадцать восемь.

Она сделала паузу в своем повествовании. Помнится, я вставила, что эта встреча была как в романе или как в кино. Я уверена, что в тот момент я не думала ни о чем особенном.

Наш автомобиль выбрался на шоссе, я, инстинктивно глядя на спидометр, продолжала задавать вопросы. Л. впервые отвечала. Я узнала, что она прожила с Жаном шесть лет. А потом он умер. Когда они познакомились, Жан был хирургом-стоматологом. Он имел собственную практику с двумя другими врачами. За несколько месяцев до свадьбы они сняли квартиру. А потом, через пару лет, Жан перестал работать. Он учился шесть или семь лет, но ему стало неинтересно быть хирургом-дантистом. Л. как раз начинала трудиться литературным негром, а Жан работал рассыльным, а потом барменом. Он поговаривал о том, чтобы открыть поблизости от дома лавку изысканной бакалеи или торговать подержанными товарами. Потом возник вопрос о переезде за границу. А потом уже не поднимались никакие вопросы. Потихоньку рядом с ней Жан погрузился в молчаливую печаль, угрозы которой она не осознала.

Минут десять мы ехали в молчании. Потом Л. рассказала мне о смерти мужа. Я думаю, она выбрала этот момент, потому что нам невозможно было посмотреть друг на друга. Я заметила это с Луизой и Полем, когда они были помладше, они говорили со мной, когда мы шли по улице, сидели рядом в метро, в поезде, или когда я готовила еду. В их подростковом возрасте наши самые напряженные разговоры так всегда и происходили, когда мы были более или менее заняты чем-то другим.

Вот о чем я подумала, когда мы ехали по шоссе № 12, и Л. начала рассказывать о том, о чем всегда избегала говорить: именно потому, что мы не смотрели друг другу в глаза и я видела только ее профиль, она смогла наконец рассказать о смерти мужа.

Л. любила горы. Уединение, противостояние стихиям. Они с Жаном часто ездили туда вместе. Она давно запланировала провести несколько недель в хижине в сердце Альп, вдали от всего. Когда они отмечали третью годовщину брака, она предложила ему поехать с ней. Он не хотел, она настояла. Она думала, что это сможет вывести его из оцепенения, даст им шанс вновь обрести друг друга. В конце концов он согласился. Жан увлекся приготовлениями, сам занялся приобретением того, что следовало взять с собой. Они собрали средства, необходимые для экономической независимости, одежду, спальные мешки, походную плитку, сухие продукты, самые разные консервы. От последней деревни до хижины был день пешего пути. Жан хотел взять с собой карабин, на случай если на них нападет дикий зверь. Какой-то клиент в баре одолжил ему оружие.

Они поднялись в горы светлым и солнечным днем. Хижина состояла из большой комнаты с печкой и окнами и маленькой спальни без отверстий наружу.

Повсюду вокруг был снег. И тишина, изредка нарушаемая звуками, которые они научились узнавать. Они были одни, вдалеке от всего мира. Время растягивалось, не напоминало ничего, что было им знакомо.

В конце первой недели Жан захотел вернуться. Он чувствовал себя плохо, был подавлен. Ему необходимо было вернуться в город, услышать шум автомобилей, гудки, громкие голоса. Но у Л. не было никакого желания уступать. Они договорились продержаться, сколько позволят запасы продовольствия. Ей хотелось провести этот опыт до конца.

Жан решил уехать. Она сказала ему, чтобы он спускался без нее, решила испытать его порядочность. Она сделала это язвительное замечание (в тот момент, когда Л. упомянула эту подробность, голос изменил ей), она уже не была уверена в выражениях, которые использовала, но слова были жесткие и упрекали его в том, что он увиливает.

Жан остался.

Каждый день они выходили, чтобы погулять на снегоступах. Они много читали. Они больше не занимались любовью. По вечерам они сразу засыпали, измученные стужей. Несмотря на печку, они ежеминутно боролись с холодом. Борьба растягивала время. Л., в конце концов, забыла, что Жану было плохо, потому что Жану больше не было плохо.

Как-то вечером он даже сказал, что счастлив.

В течение нескольких дней был такой жестокий буран, что они не могли выйти. Они остались внутри, ледяной узор на стеклах становился все плотнее. За несколько дней они не слышали ничего, кроме завывания ветра и звука собственных голосов. Тогда ей в голову пришла ужасная мысль и уже больше не покидала ее. Она больше не любит этого мужчину, которого любила прежде.

На четвертый день, когда буря наконец стихла, Л. вышла подышать. Она оставила Жана в хижине, свернувшимся под перинами. Она в одиночестве шла в сторону леса, когда позади неожиданно раздался выстрел. Он прозвучал в полной тишине, однако через несколько секунд от него ничего не осталось. Никакого эха. Л. подумала, не послышалось ли ей.

Вернувшись в хижину, она обнаружила тело Жана. Это уже был совсем не Жан, потому что голова отсутствовала. Она была оторвана, и повсюду растеклась кровь. Л. посмотрела под ноги и отшатнулась, потому что поняла, что наступила на кусок черепа своего мужа. Черные волосы слиплись от крови.

Она завыла, но ее никто не услышал.

Л. закончила свой рассказ, и я несколько минут не могла заговорить. Мне хотелось бы найти слова сочувствия, утешения, равные сделанному ею признанию.

Наконец я произнесла:

– Как ты должна была страдать.

Л. улыбнулась.

– Это было давно.

Дальше мы ехали молча. Темнело.

Когда мы прибыли на место, Л. вышла из машины, чтобы открыть ворота. Я наблюдала, как в свете фар она одну за другой раздвигала двери властным, энергичным движением. У нее все под контролем, подумала я. Закончив, она торжествующе повернулась ко мне, ее наэлектризованные волосы сияющим ореолом окружали лицо. А потом она вернулась к машине.

Л. снова села за руль, чтобы припарковаться перед домом, и обратила мое внимание на то, что сад представляет собой настоящее минное поле. Действительно, во многих местах той части, что шла вдоль улицы, были выкопаны глубокие ямы для установки канализации. Работы проводились по всей деревне, о чем свидетельствовали красно-белые заграждения, расставленные повсюду.

Л. отперла входную дверь, а потом внесла внутрь свой и мой багаж. Я провела ее по первому этажу, но наверх она поднялась одна, я еще не особенно ловко управлялась с костылями, чтобы сопровождать ее.

Мы решили поселиться в двух гостевых спальнях внизу. Лестница наверх, где мы обычно спали с Франсуа, казалась мне чересчур опасной.

В кладовке мы обнаружили сухие супы и макароны.

Я устала и легла сразу после ужина.

* * *

На следующее утро я показала Л. дорогу в ближайший супермаркет. Мы вместе составили список покупок, который позволил бы нам продержаться целую неделю.

После отъезда Л. я открыла дверь своего кабинета, маленькой комнатки, расположенной на первом этаже с другой стороны дома. Я включила отопление на максимум. Раздвинула шторы. Из окна я могла видеть ворота, которые Л. позаботилась запереть. Казалось, ничто не может прорвать низкое небо, серое, как цемент.

Я почувствовала, как что-то колотится у меня внутри, в моих руках, какая-то знакомая пульсация, что-то вроде порыва, надежды. Что-то, что малейшая торопливость рискует сорвать.

Я не попыталась включить компьютер, взять бумагу или карандаш. Я просто тихонько присела. Подвинула стул к столу. И тут, вместо того чтобы попробовать писать, мне пришло в голову воспользоваться диктофоном моего мобильника.

Я записала встречу Л. с мужем, а потом смерть Жана так, как рассказала мне она, со всеми подробностями, которые вспомнила.

Я продиктовала этот рассказ так, будто записала его, фразу за фразой.

Я несколько раз начинала снова, чтобы вспомнить слова Л. и придать им форму.

Рассказ Л. не отпускал меня и ночью. Он звучал во мне так, будто я его знала, будто уже слышала.

Проблема самоубийства (и то, что оно наводит на мысль о бессилии, виновности, сожалении) была для меня болезненной. Рассказ Л. вновь пробудил во мне ужас, который я испытала несколько лет назад, обнаружив тело своей матери, и воспоминания о последующих неделях, насыщенных адреналином.

Но это было не то. Не только то. Меня беспокоило что-то знакомое, чего мне не удавалось объяснить.

Л. частенько намекала на какие-то страдания, обиды, о которых никогда не рассказывала. В этот раз она поведала мне часть истории, прояснившей один-два момента, которые я о ней знала: одиночество, в котором она жила, друзья, которые отдалились и больше не приходили к ней на день рождения, какая-то своего рода жестокость, свойственная ее натуре.

У Л. в запасе, разумеется, было достаточно других рассказов, нетронутых залежей, зарытых под илом ее памяти, историй, хранившихся в тайне, защищенных от света.

Чего-то, о чем можно было написать. О чем следовало написать.

Я воспользовалась отсутствием Л., чтобы записать в голосовую память другие, рассеянные по нашим разговорам элементы, которые мне вспомнились. Их оказалось немного. Несколько разрозненных частей головоломки, сложность которой я осознавала.

Да, я буду писать. Вслух, если потребуется.

Начну с рассказа о той вечеринке, когда она подошла ко мне, и обо всем, что за этим последовало.

Я опишу свое непреодолимое влечение к Л. и ту странную связь, что нас соединила.

Я найду способ заставить ее говорить. Получить ее признания.

Я попробую узнать, кто она такая, она, однажды сказавшая: «я могла бы закончить все твои фразы» или «я с тобой не познакомилась, я тебя узнала».

Ворота открылись в тот момент, когда я перечисляла вопросы, которые мне казалось необходимым задать ей. Пока Л. подъезжала к дому, я проверила, что аудиофайл с моим голосом есть в списке записей. Потом закрыла дверь и двинулась навстречу Л.

Она улыбалась. Багажник был забит провизией, я подумала, что она широко мыслит или предполагает остаться здесь надолго.

Опершись на костыли, я смотрела, как она вытаскивает пакеты, но не могла ей помочь. Когда она в очередной раз направилась в кухню, я подхватила из багажника последний мешок, который показался мне легким. Л. вернулась к машине.

– Ты и двух минут не можешь оставаться в покое! Что за необходимость идти сюда, я прекрасно справляюсь сама! Я не хочу, чтобы ты путалась у меня под ногами.

Она захлопнула багажник и протянула мне костыль, который я прислонила к дверце машины. Со странной усмешкой, которой я за ней не знала, она добавила:

– А то я тебе вторую ногу сломаю.

* * *

Я дождалась, как мне кажется, удобного момента, чтобы спросить Л., по какой причине она оказалась возле моего дома в день моего падения. Она рассказала мне, что произошло. Она шла по улице, когда внезапно острая боль в ноге на несколько минут обездвижила ее. А потом вдруг ей пришла в голову совершенно отчетливая мысль: со мной что-то случилось. Предчувствие, а скорее уверенность, объяснила она мне, так что она решила сразу пойти повидать меня. И на углу улицы наткнулась на скорую.

В силу разных причин я принадлежу к числу людей, готовых, не пытаясь найти более разумного объяснения, поверить в подобный рассказ. В тот день, когда Поль во время пасхальных каникул сломал руку (в сквере нашего квартала он упал на моих глазах с игрового модуля на детской площадке), Луиза, которая гостила у одноклассницы, попросила ее мать позвонить мне. Средь бела дня, в сотнях километров от нас, сидя за столом с бриошью и банкой пасты «Нутелла», она сказала той женщине: «Полю больно, надо позвонить маме».

В другой раз, когда близнецы были еще маленькими и спали в одной комнате, Поль посреди ночи принялся плакать. Странным плачем, не похожим на другие. Войдя в комнату, я зажгла свет. Плакал Поль, но прыщами было покрыто лицо Луизы.

Даже сегодня Луизе нет необходимости определять особенный звук звонка Поля, чтобы узнать, что это он звонит ей.

Не могу вспомнить, рассказывала ли я какую-нибудь из этих историй Л. Однако я поверила ей на слово.

За обедом я сообщила Л., что начинаю работать над проектом книги, которая потребует от меня умственного, чувственного и эмоционального сосредоточения. Это будет что-то очень личное.

Нет, я не могу рассказывать ей заранее, потому что боюсь затормозить столь неожиданный порыв.

Да, речь идет об очень автобиографическом тексте.

Я видела, как засияло лицо Л., ее черты вдруг смягчились, и, поскольку она не смогла скрыть удовлетворенную улыбку, я поспешила добавить, что ничего еще не получилось, не стоит заранее радоваться.

Я призналась Л., что пока не могу включить компьютер или даже делать записи на бумаге. При одной мысли об этих действиях у меня дрожат руки. Но это вот-вот пройдет. Я чувствую. Уверена, что все войдет в нормальное русло, стоит мне только основательно приняться за новый текст, это дело времени. А пока я буду работать другим способом. Я рассказала ей, что попробую писать вслух, каждый день, до тех пор, пока не смогу снова держать ручку. Поскольку речь идет о чем-то вроде исповеди, самоанализе, первое время я ограничусь звуковой записью чернового наброска, на основе которого смогу работать, когда мне станет лучше.

Л. была счастлива. Безумно рада.

Она победила.

После того как я объявила ей эту новость, лицо ее просветлело, поведение изменилось. Я никогда не видела ее столь безмятежной. Умиротворенной. Словно вся ее жизнь долгие месяцы зависела от моей капитуляции.

На следующий вечер мы откупорили бутылку шампанского, чтобы отметить мое возвращение к писательству. Л., которая со вчерашнего вечера сдерживалась, чтобы не расспрашивать меня в подробностях, больше не могла утерпеть:

– Связано ли то, что ты начала, с твоей книгой-фантомом?

Я не сразу ответила. Пресловутая книга-фантом. Что она себе удумала? Какую историю из детства или отрочества хотела мне рассказать? Что у нас общего, в реальности или в воображении, что может так ее интересовать?

Я видела в ее глазах мерцающий свет ожидания моего подтверждения и, недолго думая, ответила «да». Да, разумеется, чем-то связано. Я добавила, что писать эту книгу будет трудно, как она может догадаться. Но она была права. Самое время приняться за нее.

Я уловила изменение в своем голосе, твердом, уверенном, и подумала, что ветер переменился. Я перестала быть обескровленным писателем, которого Л. долгие месяцы носила на руках, я стала вампиром, который скоро начнет пить ее кровь. По позвоночнику пробежала дрожь страха и возбуждения.

– Понимаешь, – продолжила я, – мне хочется понять, из чего мы состоим, из чего сделаны. Каким образом нам удается «усваивать» определенные события, воспоминания, которые смешиваются с нашей слюной, растворяются в нашей плоти, в то время как другие нам мешают, подобно острым камешкам в обуви? Как разгадать следы ребенка на коже взрослого, которым, по нашему утверждению, мы стали? Кто может прочесть эти невидимые татуировки? На каком языке они написаны? Кто способен понять шрамы, которые мы научились скрывать?

– Твои? – спросила она.

В ее голосе не прозвучало никакого сомнения.

Я снова помолчала и ответила «да».

Произошло в точности то, на что я надеялась.

Полагая, что я углубилась в самоанализ, необходимый для написания тайной книги, Л. принялась рассказывать о себе. В знак поощрения, солидарности она начала рассказывать об определенных событиях своего детства, юности, о чем никогда прежде не говорила. Безусловно, она расценивала свои откровения как стимул, способный помочь мне призвать собственные воспоминания, вытащить на свет божий мои собственные обиды. Я верно предугадала. Мне достаточно было, чтобы Л. поверила, что я продвигаюсь в работе, чтобы она понемногу поставляла детали, которые без ее ведома будут насыщать мой текст.

Из Л. я создам персонаж ощутимой сложности и подлинности.

Разумеется, в один прекрасный день, когда книга значительно продвинется, а возможно, будет закончена, мне придется открыть ей правду. Тогда я напомню ей, как она отрицала писательство, оторванное от жизни. Я напомню ей убеждения, которые она так стремилась заставить меня разделить и к которым я в конце концов пришла. Я расскажу ей о нашей встрече, о проведенных рядом с ней месяцах, об открывшейся мне очевидности того, что именно она должна стать сюжетом книги. Я расскажу ей о той внезапно возникшей необходимости собрать воедино и в новом порядке все, чем она пожелала со мной поделиться, которой мне поневоле пришлось подчиниться.

Теперь, со всех точек зрения, я зависела от Л.

Во-первых, потому, что не могла наступить на ногу. А во-вторых, потому, что для насыщения начала романа, о котором она ничего не знала, требовались ее слова, воспоминания.

Но это зависимое состояние меня не пугало.

Оно было оправдано высшим замыслом, которому предстояло созреть без ее ведома.

Между тем Л. работала над текстом, начатым еще весной. Над одной из тех книг из большого проекта, за которые она бралась по контракту, предусматривающему сохранение тайны. Над книгой, которая будет подписана кем-то другим, претендующим на авторство.

Я расспросила Л., чтобы знать, о ком идет речь. Что за актриса, певица или женщина-политик на этот раз решила прибегнуть к помощи ее пера?

Л. очень сожалела, но она не могла ничего сказать. Условия конфиденциальности следовало соблюдать и после окончания срока договора, и она не могла рисковать. Однажды ей случилось пуститься на откровенность, и тот человек невольно предал ее. Мирей Матье? Сеголен Руаяль?

Лицо Л. оставалось непроницаемым, и я не стала настаивать.

Через несколько дней к нам вернулись ритуалы нашей недавней совместной жизни. Л. просыпалась раньше, чем я. Из спальни я слышала шум воды в душе, потом звук кофеварки. Я вставала, и мы вместе завтракали на скорую руку, прежде чем она принималась за работу. Она устроилась в маленькой комнате возле кухни. Туда не проникал дневной свет, ей это нравилось. Она поставила на небольшой столик свой компьютер, разложила черновики, наброски, документы.

Чуть позже я закрывалась в своем кабинете на другом конце дома. Я садилась в ту же позу, в какой обычно писала, слегка склонившись вперед. Костыли я держала под рукой, у столика на одной ножке. Я укутывалась в шаль и шепотом начинала диктовать. Учитывая разделявшее нас расстояние, Л. не могла меня слышать.

И все же я по нескольку раз в день проверяла, хорошо ли закрыта дверь. И что Л. не стоит за ней.

К часу дня мы с Л. встречались в кухне, чтобы съесть суп или приготовленные ею макароны.

В начале второй половины дня мы снова принимались за работу, каждая в своем углу. Л. трудилась над своим текстом, а я без ее ведома продолжала вслух записывать отчет о наших разговорах, все более и более задушевных.

Через несколько дней, чтобы сохранить аудиофайлы, записанные в мобильнике, мне удалось включить компьютер.

Под вечер мы иногда выходили прогуляться.

По мере того как крепли мышцы моих рук, периметр наших прогулок расширялся.

По вечерам, пока Л. готовила ужин, мы выпивали по стаканчику вина. Сидя, я могла помогать ей: резала колбасу, моцареллу, чистила лук, овощи, крошила зелень. Л. занималась всем остальным.

Сначала мы болтали обо всем и ни о чем, потом незаметно переходили на интересующие меня темы. Я делилась с Л. своими воспоминаниями. Воспоминаниями детства, отрочества, если они могли найти у нее отклик.

После ужина Л. разжигала огонь в камине, и мы усаживались поблизости, подставляя ладони жаркому пламени. Я хорошо ее знала. Со временем я научилась расшифровывать ее ответы, чувства, реакции. Научилась читать на ее лице самые мимолетные знаки радости или досады. Теперь я умела распознавать по положению ее тела моменты, когда она собиралась сказать что-то важное или отдалялась. За несколько недель я изучила синтаксис Л., ее манеру обходить некоторые темы, чтобы потом внезапно вернуться к ним в момент, когда я меньше всего этого ожидала. Я никогда не видела ее такой спокойной. Такой посвежевшей.

По мнению Л., я не случайно сломала ногу. Перелом был видимым способом продемонстрировать помеху, препятствие, незримо возникшие на моем пути. «Падение» должно было пониматься во всех смыслах этого слова: помимо конкретной потери равновесия я упала, чтобы положить конец чему-то. Закрыть какую-то главу. Упасть или превратить психическое переживание в соматическое изменение вело к одному и тому же. Впрочем, по мнению Л., наше «бегство в болезнь» призвано выдавать наши беспокойства, страхи, напряжение, которые мы отказываемся признать. Они посылают нам сигнал тревоги.

Л. давно не излагала мне никаких теорий. Она заговорила тоном, который всегда смешил меня, назидательным тоном, в котором легко угадывалось подозрение в самоиронии. Мы рассмеялись. Теория Л. казалась мне довольно верной: по ее мнению, чтобы постоянно не нагружать одни и те же органы, мы со временем меняем способ соматизации, переходя от мигрени к изжоге, потом от изжоги к метеоризму, потом от метеоризма к межреберной невралгии. Замечала ли я это? Каждый из нас, если подумать, познал разные периоды соматизации и подвергал испытанию разные органы, чтобы постоянно не утомлять один. Достаточно послушать, как люди рассказывают о своих болячках. Падения – это не что иное, как наиболее наглядный способ в переходные моменты укомплектовать систему сигналов тревоги. Следует дать себе труд расшифровать их.

Франсуа звонил каждый день. На костылях я шла в глубину сада, где по мере своих сил карабкалась на бугорок, позволявший поймать сеть. Мы говорили несколько минут, я – рискованно опираясь на свои палки, он из номера гостиницы на Среднем Западе или в Монтане. Он быстро почувствовал, что мне лучше, и спросил, удается ли мне писать. Я призналась, что решила начать новый проект, более значительный, я кое-что задумала, и мне не терпится поделиться с ним. Но больше ничего не сказала.

Л. научилась ориентироваться в курсейском доме с ошеломляющей быстротой. Она принадлежала к тем людям, которые в рекордные сроки способны адаптироваться в незнакомом пространстве. За несколько часов она засекла местонахождение каждой вещи. Ни один ящик, ни один укромный уголок не ускользнул от ее радара. Она была «как у себя дома», и я должна сказать, что при виде Л., без малейшего сомнения распоряжавшейся в этом месте, казавшемся прекрасно ей знакомым, я чувствовала, как это выражение обретает свой прямой смысл.

* * *

В курсейском компьютере я обнаружила некоторые сохраненные в первые дни нашего пребывания аудиофайлы. Помимо странного чувства, которое мы всегда испытываем, слыша собственный голос, я с трудом узнала свой. Я говорила тихо, опасаясь, что Л. меня услышит. Здесь я привожу содержание этих файлов.

Аудиофайл от 4 ноября 2013 г.

Мать Л. умерла, когда ей было семь или восемь лет.

Именно она обнаружила ее лежавшей в коридоре на полу. Девочка откинула волосы от ее уха, чтобы мать ее лучше слышала. Но та не реагировала. А потом она поняла, что что-то не так, и легла на тело матери. На матери было платье в желтый цветочек, которое Л. очень нравилось. Так она пролежала некоторое время и даже уснула, свесив руки вдоль тела матери и положив голову ей на грудь (эта картина меня потрясла).

Потом зазвонил телефон и разбудил ее. Она встала, чтобы снять трубку, во сне она вспотела, и волосы были влажными. В трубке она услышала голос подруги матери, которая хотела поговорить с ней. Она сказала: мамочка спит, подруга забеспокоилась, потому что ее мать никогда не спала днем. Она спросила, не заболела ли мать, Л. ответила, что нет, но что она не просыпается. Подруга велела ей спокойно ждать дома, возле матери. Она сказала, что сейчас придет.

Л. снова легла.

После смерти матери Л. оставалась в квартире взаперти. Мне не удалось узнать, насколько долго. Какое-то время. Думаю, в школу она не ходила.

Уточнить: мне кажется, что отец Л. запрещал ей переступать порог, разве что в случае непредвиденной ситуации. Я думаю, она так его боялась, что провела много недель, а то и месяцев, не выходя из дома. Одна в квартире.

Она не ходила в школу.

Она ни в коем случае не должна была открывать дверь.

Отец вызвал ее к себе в кабинет, чтобы дать распоряжения. Она должна была держаться прямо, с поднятым подбородком. Стоять по стойке «смирно».

Л. представляла, что мир населен врагами. Она не знала, что найдет снаружи, если сбежит. Она представляла себе людей-хищников, вооруженных детей.

Вернуться к тому, что Л. упомянула, не остановившись на этом: тот момент, когда она подумала, что не выйдет живой из той квартиры. Мысль о самоубийстве.

Вернуться, по возможности, к отцу Л.

Я чувствую, что это скользкая тема.

Л. неохотно излагает события по порядку. Я чувствую, что она будет выдавать разрозненные эпизоды, а мне придется разбираться, чтобы связать их между собой.

Фраза Л., сказанная вчера вечером об ее отце: все неопределенное, неприспособленное, изломанное, что есть во мне, – от него.

Аудиофайл от 6 ноября 2013 г.

Я пытаюсь вспомнить именно те слова, которые употребила Л.

Она старательно подбирает их, и мне кажется, что каждое из них важно.

Жаль, что я не могу без ее ведома записывать ее на айфон, это слишком рискованно.

Видимо, в какой-то момент кто-то вмешался, потому что она вернулась в школу. Потом пошла в колледж.

Она жила с отцом в атмосфере постоянного упрека. Каждый ее поступок, каждое ее слово могло быть неверно истолковано, препарировано, вырвано из контекста. Все, что она говорила, однажды обращалось против нее и бросалось ей в лицо.

Как он на нее смотрел, его осуждающий взгляд.

Молчаливая ярость, заполнявшая дом и порой делавшая воздух непригодным для дыхания.

Он искал ее слабое место, предательский знак, доказательство ее вины. Он рыскал повсюду в поисках повода обрушить на нее свой гнев.

Его подавляемая жестокость давила, как постоянная угроза.

Потом Л. заговорила со мной о самоконтроле, которого это требовало.

Потому что любое выражение ее чувств (радость, восторг, разговорчивость) рассматривалось как патология.

Она часто к этому возвращается: невозможное отрочество.

Разрушительная сила этого взгляда в том возрасте, когда она становилась женщиной.

Но есть что-то в ее характере, что выработалось за эти годы, какой-то механизм, способный обеспечить ей выживание во враждебной среде.

Л. только однажды обмолвилась о том настороженном существе, всегда готовом защищаться, которым она стала.

Когда она училась в колледже, а потом в лицее, отец не разрешал ей встречаться с друзьями. И приглашать их к себе.

Странная история с кузеном (попытаться вернуться к ней), на которую Л. дважды намекала.

Аудиофайл от 7 ноября

Долгие годы у Л. была воображаемая подруга по имени Зигги.

Зигги целые дни проводила с ней. Л. спала, свернувшись калачиком на одной стороне кровати, чтобы оставить ей место, пропускала ее в дверях, следила, чтобы она могла сесть рядом с ней за столом, вслух разговаривала с ней, когда они оставались одни.

Отец Л. не знал о существовании Зигги.

По вечерам Л. мечтала сбежать вместе с Зигги, поехать куда-то автостопом, на поездах. Куда-то очень далеко.

Как-то вечером Зигги спросила Л., по-прежнему ли она хочет уехать. Л. сказала «да», но это кажется ей невозможным из-за отца.

Зигги сказала, что все уладит.

Как?

Зигги прижала пальцы к губам, словно говоря: ни о чем не спрашивай, потому что ответ тебе может не понравиться.

Спустя несколько дней дом сгорел. Все превратилось в дым.

Мебель, одежда, все детские игрушки, все фотографии.

Всё.

Они переехали в другой дом.

Мне не удалось узнать, сколько Л. было лет, когда это случилось.

Мне пришлось многократно приставать к ней, чтобы уточнить хронологические детали. Как если бы Л. противилась тому, чтобы я установила связь между некоторыми событиями, она делала вид, что не может вспомнить, в каком порядке они происходили.

Я спросила Л., что стало с Зигги. После минутного колебания она ответила, что Зигги сбила машина. Однажды они вдвоем шли по улице, Зигги поскользнулась на тротуаре и попала под колеса автомобиля.

Даже если порой откровения Л. казались мне путаными, они подтверждали мою догадку: Л. стала жертвой невидимой жестокости, которую словами трудно описать, жестокости изворотливой, коварной, по сути, сформировавшей ее способ существования. Но Л. вырвалась из-под ее влияния. Ее способность создать себя, перестроить, проявление ее воли – вот что продолжало поражать меня в Л. В один прекрасный день, задолго до нашего знакомства, она превратилась в этого человека под высшим покровительством, волевого, стойкого, однако чья броня, теперь я это знала, могла треснуть от одного удара.

В первые дни Л. пару раз брала машину, чтобы съездить за хлебом или свежими продуктами. Остальное время ворота оставались закрытыми.

Л. пребывала в радостном настроении, и ее внимательность ко мне все возрастала. За это время она ни разу не дала мне почувствовать, что занимается практически всем. Иногда я думала, что такая забота, такое участие, которые она проявляла, были тоже особой формой воздействия.

Но кто из нас двоих вел в игре, я не могла бы сказать.

В одном я была уверена: стоило мне услышать шаги Л., приближавшиеся к кабинету, где я заперлась, как я прекращала запись, и несколько минут, пока ее шаги не удалялись, ощущала, как ускоряется мой сердечный ритм. Я была в ужасе от мысли, что она поймет, чем я занимаюсь.

Часто перед наступлением ночи (и несмотря на резкое похолодание) я видела, как Л. подходит к небольшому пруду перед домом. Склонившись над водой, она долго наблюдает за двумя золотыми рыбками, которых несколько месяцев назад Франсуа с дочерью купили в ближайшем зоомагазине. Как-то вечером, вернувшись в дом после сеанса своих странных наблюдений, Л. заявила, что эти рыбки плотоядные. По ее мнению, если мы не будем давать им есть, сколько положено, кончится тем, что они сожрут друг друга. Я сочла это замечание одной из ее причуд (речь шла о самых обычных золотых рыбках).

В ту ночь мне приснилось, что Л. обнаружила, чем я занимаюсь. Она без моего ведома порылась в моем мобильнике, нашла аудиофайлы и заставила меня присесть, чтобы послушать мой собственный голос, пересказывавший ее жизнь. Потом она швырнула телефон на пол и в ярости топтала его до тех пор, пока от него не остались лишь обломки, которые она заставила меня проглотить. У меня не получалось (обломки были слишком крупными, я задыхалась и кашляла кровью), поэтому она приказала мне выбросить их в мусорное ведро. Когда я поднялась, чтобы сделать это, она схватила метлу и принялась изо всех сил бить меня по ноге. Именно эта боль вырвала меня из сна, реальная боль: моя шина застряла между стеной и матрасом и выворачивала мне ногу. Я проснулась со стоном, который шел из моего кошмара и продолжался в темноте ночи.

В конце концов мое дыхание успокоилось, и я стала сквозь ставни следить за наступлением дня, как если бы тьма могла унести с собой этот страшный кошмар.

В другой раз я резко проснулась в полной уверенности, что в моей спальне кто-то есть. Я села в постели, все мои чувства были на пределе, я вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть темную, совершенно неподвижную форму перед собой. Я слышала, как неистово бьется у меня в груди сердце, оно пульсировало в висках, панический звон в ушах мешал мне слышать тишину. Воздух в комнате казался мне густым, насыщенным, словно кто-то другой, не я, поглотил из него весь кислород. Здесь кто-то был, я была уверена, кто-то наблюдал за мной. Мне понадобилось много времени, прежде чем я осмелилась зажечь свет и осознать, что испугавшая меня форма – это всего лишь одежда, которую я повесила накануне вечером на плечики, прицепленные к стеллажу. И еще много времени ушло на то, чтобы кровь стала в нормальном ритме циркулировать под моей ледяной кожей.

Однако в первые дни ничто не указывало на то, что Л. могла иметь какие-то подозрения насчет характера моих занятий. Казалось, официальная версия ее вполне удовлетворяет: я вслух записываю фрагменты, которые вскоре понадобятся мне для тайной книги.

Постепенно на основе наших вечерних разговоров я начала неуверенным, дерганым почерком записывать по нескольку слов на клеящихся листочках. Потом я вклеивала их в тетрадь, чтобы Л. не обнаружила их, если в мое отсутствие зайдет в кабинет. Назавтра эти метки помогали мне вспомнить откровения Л. и произнести их. Мне по-прежнему было трудно связать их, найти смысл, направляющую линию. Каждый день, склонившись над диктофоном, я пыталась упорядочить разрозненные детали, которые Л. согласилась сообщить мне, последовательность которых от меня пока ускользала. Но я была уверена, что в один прекрасный день она мне откроется.

Впервые за долгое время мне удавалось держать ручку, каждый день садиться перед письменным столом, записывать несколько слов – я делала успехи. У меня появилась надежда. Скоро тупик, в котором я находилась долгие месяцы, физическая неспособность писать, приступы тошноты перед компьютером – все это станет только дурным воспоминанием.

Пошла третья неделя, и я начала понемногу опираться на шину, когда как-то утром услышала крик Л. Крик ужаса. Мы обе только что сели за работу. Несколько секунд я оставалась неподвижной. Сейчас, когда я рассказываю эту историю, моя реакция представляется мне странной. Я не бросилась на помощь Л., у меня не было порыва увидеть ее, я оставалась неподвижной, отстраненной, прислушиваясь к малейшему шуму. А потом я услышала торопливые шаги Л., и, прежде чем я успела понять, что она направляется к моему кабинету, она уже была здесь, возле меня, красная и задыхавшаяся, в состоянии невероятной паники. Она захлопнула за собой дверь и затараторила. Речь шла о мышах в подвале, по меньшей мере двух, она в этом уверена, и они не замедлят найти дорогу в кухню, она однажды вечером уже слышала их, но не хотела верить, однако теперь у нее нет никаких сомнений: в доме водятся мыши. Л. с трудом переводила дыхание, она не могла успокоиться, я никогда не видела ее такой уязвимой. Я встала, чтобы уступить ей место. Она рухнула на мой стул, пытаясь совладать с дыханием, пальцы ее молитвенно сложенных рук побелели.

Я мягко заговорила с ней. Дверь подвала закрывается плотно, нет никакого повода считать, что мыши смогут проникнуть в дом, мы поставим мышеловки или положим яд, чтобы убить их, я позвоню Франсуа и посоветуюсь с ним, ей не надо беспокоиться.

Наконец через несколько минут она успокоилась. И тут ее глаза уперлись в желтый листок, наклеенный в оставшуюся открытой на моем столе тетрадь. Тот, на котором накануне вечером, прежде чем лечь спать, я написала:

Попробовать больше узнать об уходе ее отца.

Вернуться к последствиям смерти Жана.

Я видела глаза Л., на долю секунды упершиеся в желтый листок, и это неуловимое движение, с которым она отпрянула от стола, словно получила едва заметный удар в грудь. Она недоверчиво подняла на меня глаза.

Само собой, она видела. И само собой, поняла, чем я занимаюсь.

Она не задала ни одного вопроса. Она со вздохом спросила, могу ли я сходить закрыть дверь подвала. Она была так напугана, что оставила ее открытой, и чувствует, что неспособна туда вернуться.

У меня не было выбора. Я взяла костыли и поскакала в кухню.

Закрыв дверь, я позвала ее, постаравшись придать своему голосу безмятежность: местность обезврежена, на горизонте нет и тени мыши, она может вернуться.

Уж не знаю, смогли ли мы в тот день снова приняться за работу или так и проторчали в кухне до обеда.

Днем Л. взяла машину, чтобы сделать покупки на неделю. Я села в гостиной у камина, который она разожгла перед отъездом, чтобы почитать. Но я не могла сосредоточиться. Мне удавалось прочесть всего несколько строчек, как мое сознание принималось блуждать в гипотетических сценариях, и, даже если я избегала худших, на душе у меня было неспокойно. Если она поняла, я очень скоро об этом узнаю, а я достаточно хорошо с ней знакома, чтобы опасаться резкости ее реакции. Если у нее всего лишь появилось подозрение, она вернется к этой теме и станет меня расспрашивать.

Постепенно стемнело, и на деревьях повисли клочья тумана. Л. отсутствовала так долго, что мне пришло в голову, что она без предупреждения бросила меня здесь, без машины. Л. вернулась к семи вечера. Через окно гостиной я видела, как она с улыбкой вышла из машины. Она ввалилась в дом, нагруженная пакетами, и спросила, не беспокоилась ли я. Она много раз пыталась дозвониться по мобильнику, но безуспешно. Бо́льшую часть времени мой мобильник ловил сеть только вне помещения, так что ничего удивительного. Разбирая покупки, она рассказала мне о своем путешествии: не найдя все, что нужно, в гипермаркете, она сделала крюк через аптечную лавку в центре города, где получила совет, как извести мышей. Л. торжествующе открыла передо мной принесенный мешок, наполненный мышеловками и родентицидами, которых хватило бы для уничтожения целой колонии грызунов. Продавец объяснил ей, где положить яд и расставить ловушки, чем она незамедлительно и занялась. Однако попросив меня сделать это в подвале, куда она теперь неспособна и шагу ступить. Я поставила костыли наверху каменной лестницы, оперлась на обе руки и, отталкиваясь от стен, ступенька за ступенькой спустилась. После нескольких недель неподвижности это отняло у меня кучу времени, мои мышцы атрофировались.

Л. сверху бросила мне мышеловки и пачку яда, чтобы я поместила их в указанные ею места.

Поднималась я медленно, нога болела.

Когда я вернулась в кухню, Л. объявила, что приготовила сюрприз. Она повернулась ко мне – я никогда не видела, чтобы она выглядела так вызывающе.

– Всегда есть что отпраздновать, не так ли? Начало книги, конец истории…

Л. наклонилась, чтобы поднять закрытый ящичек, который она положила на пол, а я не заметила. Осторожно открыв его, она вытащила оттуда двух живых омаров, доставленных непосредственно из Бретани, уточнила она, и купленных в рыбном отделе гипермаркета. Я следила за их движениями, растерянными и беспорядочными.

Я открыла купленную Л. бутылку вина, бордосское первой категории: Л. купила много бутылок, потому что отныне и речи быть не могло, чтобы открывать дверь подвала. Усевшись за кухонным столом, я нарезала какие-то овощи, а она собиралась варить ракообразных.

Сначала Л. приготовила пряный отвар, куда добавила несколько луковиц. Когда вода закипела, она взяла омаров и без малейшего колебания одного за другим опустила в кастрюлю. Тут я увидела выражение ее лица и улыбку удовлетворения, которая мелькнула на нем, когда она вооружилась шумовкой, чтобы головы несчастных оставались под водой. Мне показалось, я слышу, как хрустят их панцири.

Мы вдвоем поужинали, отметив праздник, придуманный Л.

Я позволила себе погрузиться в то подвешенное спокойное время, какое обычно предшествует драмам, которому я, будь я в нормальном состоянии, не стала бы доверять. Не знаю, можно ли объяснить алкоголем, что тревога схлынула, наступило умиротворение чувств, вновь обретенное доверие. Л. удалось усыпить во мне всякое беспокойство и заставить меня поверить в возможность моей победы.

Потому что да, в тот вечер я продолжала верить, что смогу победить страх, сомнение, тошноту – все, что долгие месяцы парализовало меня и мешало писать.

Мы до поздней ночи пили белое вино.

Кажется, я помню, что Л. в кондитерской купила десерт, что-то вроде клубничного торта с кремом, которого мы съели по несколько кусков. Обстановка была теплая и дружеская. Все выглядело нормальным.

Позже, когда мы пили травяной чай, Л. по собственному желанию рассказала, что однажды случилось с ее соседом. В предыдущие дни она пару раз обмолвилась об этом, но тут же замолкала.

Когда я, усталая, наконец легла, я успокоилась.

Думаю, что мне просто удалось убедить себя, что, возможно, в том состоянии ужаса, в каком пребывала Л., вбежав ко мне в кабинет, она не видела клеящегося листка. Или, скорее, видела, не видя.

* * *

На следующее утро, несмотря на сильную усталость, непривычную усталость, я села за стол, чтобы записать то, что я помнила из нашего вчерашнего разговора.

Я обнаружила этот файл в своем компьютере, последний из тех, что я смогла туда перенести.

Аудиофайл от 12 ноября

Л. вернулась к истории про соседа. Вернулась, хотя не задавала вопросов, словно она была должна мне эти подробности, словно это дополнение к информации мне полагалось.

Это произошло во втором доме, в том, где они жили после пожара.

Сосед был отцом маленького мальчика, с которым Л. иногда сидела после школы. Он был с ней мил, у него был ласковый взгляд. Приходя за сыном, он несколько минут разговаривал с Л., если ее отца не было дома. Л. смеялась вместе с ним.

Однажды он позвонил в дверь посреди дня, когда Л. была дома одна.

Не говоря ни слова, он притиснул ее к стене и прижался к ней сзади. Потом его рука скользнула к ней в брюки, под резинку трусов. Потом его пальцы – сначала один, потом все – вошли в нее и сделали ей больно.

Когда сосед вынул руку, она была в крови.

Л. никогда об этом не говорила.

Надо запомнить детали этого рассказа, его жестокость.

Закончив запись, я почувствовала себя опустошенной. Я ощущала усталость, какую испытывала прежде, когда была способна писать часами, не поднимая головы, а потом пошатывалась, и мышцы были словно парализованы. Хотя я находилась у себя в кабинете едва ли двадцать минут и ограничилась произнесением вслух всего нескольких деталей.

Небо было чистым, в саду я села на каменную скамейку. Мне был необходим свет. Мне было необходимо чувствовать солнце на своем лице, чтобы его тепло постепенно согревало кожу. Так я сидела довольно долго, в надежде, что солнце в конце концов прогонит внутреннюю дрожь, сотрясавшую меня.

Чуть позже мы вдвоем, как обычно, пообедали в кухне. Потом я почувствовала такую слабость, что пошла прилечь в спальне. Почитала и задремала.

На ужин Л. приготовила рыбный суп. Я его не люблю, но мне не хотелось вызывать ее неудовольствие, потому что я слышала, как она трудится в кухне, и знала, что она провела там немало времени.

За ужином Л. была говорлива и весела. Она рассказала мне про Зигги, свою воображаемую подружку. Мне кажется, она рассказывала что-то еще, что я забыла.

Не помню, в какой момент я отправилась к себе в спальню. И когда легла. Проснувшись среди ночи, я обнаружила, что мокрые простыни прилипли к моему телу. На мне были только штанишки, я ощущала биение собственного пульса под кожей, волосы взмокли и казались мне ледяными. Я вдруг склонилась над полом, и меня вырвало.

Я хотела подняться, чтобы прополоскать рот и вымыть лицо, но была неспособна удержаться на ногах. Я снова легла. Я вспомнила рыбный суп, и меня снова вырвало.

Л., без сомнения, меня слышала. Войдя в спальню, она приблизилась ко мне. Она помогла мне выбраться из кровати, довела до ванной комнаты и усадила на табурет. А сама пока закрыла слив и пустила воду в ванну. Мое тело сотрясали спазмы, я дрожала всеми членами. Когда ванна наполнилась, Л. помогла мне подняться. Я видела, как она острым глазом обвела мои плечи, грудь, ноги. Она подхватила меня под мышки, чтобы я вошла в воду, а потом поддержала сломанную ногу, чтобы она осталась на бортике. Она обернула шину полотенцем, чтобы защитить ее от воды. Убедившись, что я сижу, она сходила в кухню за свежей водой и протянула мне стакан и две таблетки. Она сказала, что я вся горю и что надо сбить температуру. Я приняла лекарство и осталась в воде, пока она меняла мне простыни, каждые две минуты заглядывая, чтобы убедиться, что все в порядке.

Я снова почувствовала, как меня одолевает сон. Тяжелый, непреодолимый. Мне кажется, я заснула в ванне. Когда я открыла глаза, вода остыла, а Л. смотрела на меня, сидя на табурете. Без единого слова она сходила за банной простыней. Она помогла мне вылезти из воды и добраться до кровати. Думаю, она же надела на меня пижаму. Я окоченела.

Ранним утром зазвонил мой мобильник. Я узнала звонок Франсуа, но не нашла телефон возле кровати. В спальню вошла Л. и взяла мобильник, лежавший на столе, вне моей зоны досягаемости. Я слышала, как она несколько раз повторила «алло, алло», а потом вышла в сад.

Позже она сказала, что говорила с Франсуа и предупредила его, что я больна. По всей вероятности, пищевое отравление. Он встревожился, но она успокоила его. Она обещала держать его в курсе, пока я сама не смогу это делать.

Начиная с этого момента я утратила всякое понятие о времени. Л. приносила чай или теплое молоко, иногда бульон. Когда я пила, она поддерживала мне голову. Приступы рвоты прекратились, но во рту остался металлический привкус. Между двумя визитами Л. я спала. Часами, долгим тяжелым сном, с которым я не могла бороться. Я погружалась в этот сон, вязкий, плотный, почти болезненный. Просыпаясь, я видела, что наступил день или ночь, иногда я потела, иногда коченела от холода. А Л. была рядом, почти каждый раз, неподвижная и внимательная. Я вставала, чтобы, держась за стены, сходить в туалет в другом конце коридора. Я не знала, сколько времени нахожусь в таком состоянии. Как-то вечером у меня не было сил встать. Л. сама взялась поменять мокрые простыни.

Я попросила Л. предупредить Луизу и Поля, чтобы они не волновались, что от меня нет вестей. Она сказала, что уже сделала это.

Время стало неразличимым.

Я и теперь не знаю, сколько это продлилось: два дня, четыре, шесть?

Как-то ночью я проснулась и поискала свой телефон. Я посмотрела вокруг: его не было.

В тот момент я поняла, что Л. держала его при себе, и у нее было достаточно времени, чтобы прослушать все файлы. Я скопировала их в компьютер, чтобы сохранить, но не стерла в телефоне.

Волна страха охватила меня.

Разумеется, Л. знает.

Разумеется, она поняла.

Но было слишком поздно. Слишком поздно для всего.

У меня уже не было сил рассказать ей про книгу, которую я хотела написать. У меня уже не было сил убедить ее или извиниться.

Как-то вечером в полусонном состоянии я услышала звонок у входной двери. Кому-то удалось пройти через ворота и оказаться возле дома. Звонок раздался несколько раз, я услышала шаги Л. по коридору, прямо перед моей дверью. Она несколько минут постояла, но не открыла.

Возможно, Франсуа поставил в известность какого-нибудь друга или соседа. Кто-то забеспокоился. Кто-то пришел посмотреть. Наверное, заглянул в окно. Мог заметить следы нашего присутствия.

Если только Л. не закрыла все ставни.

В тот же вечер мне не удалось выпить принесенный Л. бульон. Тошнота была такой сильной, что я не могла глотать. Она настаивала, и я расплакалась. Я умоляла ее, говорила, что не могу, она должна мне поверить, это не от нежелания. Л. смягчилась.

Ночью я почувствовала себя менее одеревенелой. Я встала, чтобы дойти до туалета, и заодно попила. Струйка воды текла из крана, я прильнула к нему на несколько минут.

Я проснулась очень рано и встала до прихода Л. Я немного лучше держалась на ногах. Потренировалась ходить возле кровати. Мелкими шажками. Теперь я безболезненно могла опираться на шину. Услышав приближение Л., я снова легла. Голова немного кружилась. Она вошла в спальню с подносом. Поставила его передо мной и села на кровать. Я выпила всего несколько глотков шоколада, сославшись на то, что он просится наружу. Я сказала, что у меня болит живот, и заметила недовольство в глазах Л. Я попросила ее оставить чашку возле меня и пообещала выпить, как только смогу.

Чуть позже я услышала, что Л. разговаривает по телефону. Воспользовавшись этим, я вылила шоколад в унитаз. Мне удалось бодрствовать часть утра.

Именно тогда я поняла, что Л. меня отравляла.

Весь день я отказывалась поглощать то, что она мне приносила. Я сделала вид, что очень слаба, чтобы вытянуться и проспать до вечера. Лежа с закрытыми глазами, я мысленно искала выход. Я вспомнила, что Франсуа хранил запасную связку ключей в кухонном ящике, и там я могла найти ключ от ворот. Но туда еще надо было добраться. Но как сбежать, чтобы она меня не заметила? Чтобы не догнала?

Вечером Л. пришла с новым подносом. Она приготовила суп-пюре из тыквы. Она приподняла меня, чтобы я оперлась спиной о подушки. Тоном, мягкость которого не скрывала угрозу, она попросила меня сделать усилие. Держа в руке глубокую тарелку, она попробовала накормить меня.

Ловким, уверенным движением она, как ребенку, подносила ложку к моему рту. Тут я заметила, что она снова пользуется правой рукой. Притворство закончилось.

Мы перестали быть двумя похожими существами со множеством совпадений, с похожими историями, перестали быть подругами, чьи поступки подчинялись одним порывам, совпадали. Нет. Мы были совершенно разными людьми, и одна была во власти другой.

Как если бы она читала мои мысли, Л. прошептала:

– Я сделала все, чтобы помочь тебе. А ты все испортила.

Я проглотила пару ложек супа и сказала, что больше не могу. И больше не открыла рот. Л. оглянулась вокруг, будто искала приспособление, чтобы разжать мне челюсти. Мысль засунуть мне в рот ложку врезалась ей в мозг, я была уверена. И еще ей очень хотелось дать мне пощечину. Она злобно выдохнула, взяла тарелку и вышла. Я подумала, что она сейчас вернется с десертом или травяным чаем, но в тот вечер я ее больше не видела.

Л. не станет долго терпеть мое сопротивление. Если я буду продолжать, она найдет другой способ лишить меня сил. При этой мысли меня захлестнуло чувство страха.

Я не могла ждать.

Мне необходимо было выбраться из дома.

Мне необходимо было добраться до ворот.

Оказавшись на улице, я остановлю первую попавшуюся машину.

* * *

Уже давно наступила ночь, когда пошел дождь. Сильный, яростный, он молотил по плитам двора. Из спальни я слышала порывы ветра и вдали – шум хлюпающих по лужам шин. Не знаю, снились мне эти машины или я их слышала. Я не знала, смогу ли преодолеть расстояние, отделявшее нас от деревни. Закрыв глаза, я представляла себе свой промокший силуэт с поднятыми руками посреди дороги в свете фар. Я представляла, как остановится машина, откроется дверца, и я буду свободна.

Я нечаянно заснула.

Когда я снова проснулась, все стихло. Я не представляла, который час, но думала, что Л. уже легла. Как все предыдущие ночи, она оставила открытой дверь своей спальни, чтобы слышать малейший шум.

Вероятность того, что мне удастся встать и дойти до кухни, не разбудив ее, была ничтожной. Я это знала. Шина стучала по полу, а костыли исчезли.

Вероятность того, что мне удастся достать ключи из ящика, выйти из дома и открыть ворота так, чтобы она не проснулась, была равна нулю. Но выбора не было.

Поверх футболки, которая была на мне, я натянула свитер. Под рукой не оказалось никакой другой одежды. Чемодан, в котором мы привезли мои вещи, исчез. Л. забрала все.

Я села на кровати и просидела так несколько минут, почти не дыша. Я не решалась даже сглотнуть слюну. А потом собралась с силами и встала.

Я дошла до кухни, открыла ящик, взяла ключи. Я слышала собственное дыхание, сбивчивое и болезненное.

Я вышла, почувствовав ледяной дождь на своих бедрах. Шина погружалась в асфальт с металлическим скрежетом. В считаные секунды мои волосы промокли и хлестали по лицу. Мне было трудно идти против ветра. Я попыталась бежать, но боль была слишком сильной.

Я добралась до ворот. И в тот же момент поняла, что машины Л. нет. Я оперлась о стену, чтобы отдышаться. Под порывом ветра шумно зашелестели листья ивы. Будто посыпалось битое стекло.

Не оборачиваясь в сторону дома, я отперла ворота, хромая, вышла на дорогу и направилась в сторону деревни.

Л. непременно сидела в машине где-то, заглушив двигатель, и поджидала меня. Я была уверена, что с минуты на минуту услышу, как тронется ее автомобиль, появится из тьмы и двинется на меня.

Так вот каков был ее план. Позволить мне сбежать полуголой, поймать меня в свет своих фар и сбить, как кеглю.

Я шла вдоль дороги, несмотря на усиливавшуюся с каждым шагом боль. Из-за дождя я ничего не видела, кроме горящего вдали окна, выделявшегося в темноте.

Я уже была в нескольких метрах от первых деревенских домов, когда упала в канаву, вырытую для канализации на обочине дороги. Я ничего не помню, кроме грязи и ощущения обвала. Я потеряла сознание.

Я сохранила смутное воспоминание о поездке в скорой помощи. Сегодня я представляю только спасательное одеяло[16], золотистое и сверкающее в свете мигалки. Ощущение носилок под моей спиной. Скорость пикапа.

Я очнулась в палате больницы в Шартре. Вскоре вошла медсестра. Она рассказала мне, что произошло. Она сказала, что «мой муж» уже едет или, скорее, летит, его кто-то предупредил.

Под утро меня обнаружил один из рабочих с муниципальной стройки. Врач сказал, что упала я, без сомнения, незадолго до того, как он нашел меня, иначе мне было не выжить. Я находилась в состоянии опасного переохлаждения.

Мне не задали ни одного вопроса, почему я оказалась на дороге в пижамных штанах и свитере за несколько часов до рассвета. Мне сказали, что у меня есть время поразмыслить об этом. Дали таблетки от боли и снотворное.

Шину на ноге заменили синтетическим сапогом. Выдали новые костыли. До приезда Франсуа я почти все время спала.

Наутро я обнаружила его у своей постели. Он осунулся, выглядел встревоженным. Он сжал меня в объятиях. Мне необходимо отдохнуть. Главное – что я здесь, живая и невредимая.

Позже я узнала, что в моих токсикологических анализах были обнаружены следы нескольких снотворных и крысиного яда.

Позже, когда было решено, что пришел момент спросить меня, что произошло, я поняла, что весь медицинский корпус и, без сомнения, Франсуа были убеждены, что я сама проглотила эту смесь. А потом испугалась и среди ночи отправилась за помощью.

* * *

Л. уехала еще до того, как я вышла из дома. Она оставила меня одну, с возможностью бежать, но также и с возможностью уснуть, чтобы никогда больше не проснуться.

Л. исчезла из моей жизни так же, как появилась в ней. Я прекрасно понимаю, что такая фраза создает ощущение дежавю. Она позволяет подумать, что история закончилась, что теперь это всего лишь воспоминание. Что в процессе рассказа она приобрела форму смысла – если не решения. Факт в том, что Л. исчезла, не оставив следов.

Мне понадобилось много недель, чтобы согласиться вернуться в Курсей. Я ждала, когда мне станет лучше, когда я снова буду нормально ходить. Буду способна победить чувство страха, охватывающее меня при одной мысли шагнуть за ворота.

Когда Франсуа впервые вернулся туда, я еще была в больнице Шартра, он обнаружил дом в прекрасном состоянии. В посудомойке чистая посуда, везде порядок. Все было безупречно. Сложено, убрано, поставлено на место. Л. успела отключить воду, вынести мусор, убавить отопление. Она организовала свой отъезд и позаботилась оставить после себя чистоту. В комнате, где она спала, один голый матрас. Простыни были выстираны, высушены и сложены в шкаф, так же как и полотенца. Сантехника блестела.

Зато следы нашего пребывания можно было обнаружить в моей спальне: незаправленная кровать, пустые грязные чашки, брошенная на пол футболка.

Франсуа так и не нашел ни моего чемодана, ни телефона и вообще ничего из привезенных мной вещей.

Когда я попросила Франсуа точно пересказать мне, что ему ответила Л. в тот вечер, когда она вместо меня взяла телефон, я заметила, что он усомнился в моей памяти. Я услышала этот снисходительный тон, которым он мне объяснил, что никогда не разговаривал с Л. по телефону, ни в тот вечер, ни позже. Таким полным предосторожностей тоном обычно разговаривают с сумасшедшими, чтобы привести их в чувство.

Франсуа рассказал мне, что действительно пытался связаться со мной, но я не снимала трубку и не подавала признаков жизни. Позже он попал непосредственно на мой автоответчик, мобильник был отключен. Он забеспокоился. Не было и дня, чтобы мы с ним не разговаривали. Наконец, вечером он позвонил своему другу Шарлю, жившему на другом конце деревни, чтобы тот сходил посмотреть. Когда Шарль перелез через забор, в саду не оказалось машины, в доме было темно, и все ставни были закрыты. Из этого Франсуа сделал вывод, что мы вернулись в Париж (разумеется, Л. и хотела, чтобы он именно так подумал). Чуть позже его пронзила мысль, что у меня может быть любовник. А потом, в то утро, когда меня нашли, ему позвонил секретарь мэра, и он сел на первый же самолет.

Через несколько дней после этого разговора Франсуа попросил еще раз рассказать ему, как я познакомилась с Л.

Я снова рассказала про ту вечеринку у подруги Натали после Книжного салона и про женщину, которая подошла ко мне.

Франсуа казалось странным, что он никогда не встречал ее. Все то время, что я общалась с Л. в Париже, когда она жила у меня, как могло случиться, что они ни разу не столкнулись?

Действительно, так уж сложилось, что и раньше по самым разным причинам я приходила к нему гораздо чаще, чем он ко мне. А уж в тот период, когда у меня жила Л., я сделала все возможное, чтобы он ни разу не пришел ко мне.

Он снова попросил объяснить, почему я вдруг решила поехать с ней в Курсей, почему не предложила этого кому-то другому, более близкой, более надежной подруге. Какой марки была ее машина, по какой причине она оказалась на месте моего падения, как смогла освободиться, вот так, вдруг? Почему мы жили с закрытыми ставнями? Почему она отключила мой мобильник?

Под этим нежеланием обидеть меня или досадить мне я в конце концов распознала подозрение.

Возможно, потому, что он мог вообразить совсем иное предательство, Франсуа стал единственным человеком, которому я рассказала все. С самого начала. Как я познакомилась с Л., как привязалась к ней. Что она сделала для меня, что она сделала вместо меня. Что она знала раньше, чем я ей говорила, что она так хорошо понимала. Что она думала о моих книгах, чего она от меня ждала. Мне пришлось согласиться на притворство и ложь. В те недели, когда я заставила всех поверить, что занята работой, а сама целыми днями бродила по улице или по отделам «Монопри».

Я рассказала, как в отделении скорой помощи больницы Святого Людовика мне пришла в голову мысль написать об Л., почерпнуть вдохновение из ее жизни. Насколько очевидной, важной показалась мне эта мысль и – впервые за долгое время – достойной интереса. Вот почему перспектива проживания с ней взаперти в Курсее была словно послана мне небесами. Это было непредвиденной удачей! Нет, я не боялась. Необходимость писать, уверенность, что у меня в руках наконец замысел книги, уничтожили все сомнения. Но Л. узнала о моих планах, и все вышло из-под контроля.

Лицо Франсуа выражало так хорошо знакомую мне озадаченность. Я почувствовала, что он не принимает всерьез половину моего рассказа.

Он много раз под видом шутки спрашивал у меня, не мужчина ли Л. Но, по сути, я думаю, он считал, что я действовала в одиночку и сбежала в Курсей с желанием уединиться, отделаться от всего.

Позже, хотя он мне и не признался, я полагаю, он согласился с мнением врачей. Я пережила случай тяжелейшей депрессии. Медикаменты, которые я принимала, спровоцировали состояние спутанности сознания, то есть галлюцинации, что во многом могло объяснить случившееся. В каком-то ночном припадке, о чем я сохранила смутные воспоминания, я полуголая вышла из дома и упала в канаву. У меня уже бывали подобные психические расстройства.

Правда была совсем иной: Л. попыталась отравить меня. Лишить меня сил. Она подвергла мою жизнь опасности.

Я могла бы предъявить ей иск или хотя бы попытаться отыскать ее.

Я этого не сделала. У меня не было сил. И потом, мне потребовалось бы отвечать на самые разные вопросы, давать описание ее примет, рассказывать снова и снова, сообщать подробности, доказывать. А я не была уверена, что у меня есть доказательства.

* * *

Вернувшись домой, в Париж, после трех недель, проведенных под наблюдением в больнице, я включила компьютер. Моя догадка полностью подтвердилась: Л. стерла все сообщения, которыми мы обменивались в первые месяцы знакомства. Все. Ни одно не осталось незамеченным.

Учитывая время, которое она каждый день проводила перед компьютером, когда жила у меня, она спокойно могла сортировать, опорожнять корзину, чтобы не оставить никаких следов.

У меня больше ничего не было: ни малейших доказательств. Зато она оставила все имейлы, которые написала за меня: они были подписаны моим именем, и ничто не свидетельствовало (кроме моих собственных слов), что не я их автор.

Кроме того, я обнаружила множество писем с выражением ободрения, поддержки; теплые слова, которые мои друзья адресовали мне, получив послание Л., где я (она) просила их прекратить всякое общение со мной. Разумеется, Л. воздержалась от того, чтобы показать их мне.

Я провела много дней, не выходя из дома. На улице мне было страшно. И одной в квартире тоже.

Друзья узнали, что я страдаю, и пришли навестить меня. Они были рады меня увидеть спустя столько времени. Я тоже. Они разговаривали со мной очень ласково.

Как-то ночью мне приснилась Л. Она ползла в кухне по полу с разбитой головой и глазами, залитыми кровью. Она пыталась добраться до входной двери и звала Зигги. Я смотрела на нее, неспособная прийти ей на помощь.

Я проснулась в поту и села в постели. Ужас до утра не покидал меня.

Спустя пару недель я понемногу стала выходить.

Но если кто-то шел за мной или оказывался слишком близко у меня за спиной, переходила на другую сторону. Бывало, мне слышалось чье-то присутствие сзади (шуршание моего шарфа по кожаной куртке, щелканье пряжки ремня), тогда я резко оборачивалась и встречала пустоту. Мне казалось, что за мной шпионят, следят, я чувствовала себя замаранной. Я вздрагивала от малейшего шума, ощущала, как напряжены все мои мышцы. Я была уверена, что мне грозит неминуемая опасность, хотя не знала, какая именно, не знала, притаилась ли она во мне или подстерегает извне.

Во всякое время я открывала дверь своей квартиры со страхом в животе, уверенная, что наступит день, когда я обнаружу кого-то, кто подстерегает меня, сидя на диване или спрятавшись под кроватью, кто пришел, чтобы свести со мной счеты.

Луиза и Поль очень часто приезжали домой, чтобы повидать меня. Франсуа решил остаться в Париже, я отложила все писательские планы на потом.

Я вернулась в больницу Святого Людовика, чтобы сделать контрольный снимок. С меня сняли пластиковый сапог. Поначалу я не осмеливалась наступать на ногу. Но после двух-трех сеансов реабилитации стала ходить, не хромая.

В течение нескольких недель я продолжала слышать скрип или странные звуки на лестничной площадке. Я смотрела в глазок, никто не стоял под моей дверью. Я по-прежнему днем и ночью задергивала шторы, как только возвращалась домой. Мне пришло в голову, что Л. могла спрятать в моей квартире микрофоны и видеокамеры. Я щупала везде: под столами, под подушками, в осветительных приборах и во всех углах. Чтобы проверить.

Все эти ощущения можно было расценить как последствия психологической травмы или как проявление существовавших ранее параноидальных наклонностей. У меня не было определенного мнения на этот счет.

Тем не менее мало-помалу я начала возвращаться к тому, что называют «нормальной жизнью».

* * *

Разумеется, я не переставала думать об Л. Я думала о ней как о дурном сне или немного постыдном воспоминании, к которому желательно не возвращаться. По мере отдаления того периода, воспоминание об Л. окутывалось непроницаемой оболочкой. Я размышляла, следовало ли хранить его нетронутым, в темном месте, чтобы оно не испортилось, с мыслью, что, возможно, когда-нибудь я смогу описать его, или, наоборот, сделать так, чтобы оно исчезло. Сегодня я знаю ответ.

В апреле я приняла приглашение на литературный фестиваль в Шалон-сюр-Сон. Предполагалось, что я в присутствии широкой аудитории встречусь с группой читателей, которые в течение года прочли все мои книги. Я согласилась, потому что давно знакома с организатором этого фестиваля, писателем.

И потом, разумеется, мне хотелось испытать себя, доказать себе самой, что я могу поехать туда одна.

Выйдя из поезда, я отвезла вещи в гостиницу. И прилегла на полчаса. Мне всегда нравились эти выпавшие из времени, предшествовавшие мероприятию моменты, когда вот так, будто в результате телепортации, я оказывалась в незнакомой комнате, в городе, которого я не знала. Через некоторое время я пешком пошла к театру. Я перемолвилась парой слов с членами группы читателей, пока публика постепенно занимала свои места. Я окинула зал взглядом, подобно молчаливому радару, что обшаривает толпу, не задерживаясь на лицах. Когда мои глаза вернулись к центру, я поняла, что делала. Я искала Л. Или, скорее, проверяла, что в зале Л. нет. Убедившись в этом, я сделала глубокий вдох и начала беседу.

Вопросы группы читателей касались всех моих книг и того, что их объединяет. Атмосфера была теплой. Доброжелательной. Я была счастлива оказаться там. Я вспомнила, что мне нравилось знакомиться с читателями, узнавать про их чтение, рассказывать о своей работе. Что мне нравилось подбирать образ, эмоцию, искорку, которая была в основе моих книг, задумываться над писательским трудом и вслух пытаться найти ответы, представлявшиеся мне наиболее верными.

А потом пошли другие вопросы, заданные обычной публикой. Они в основном касались моего последнего романа. Ни один из этих вопросов не был для меня совершенно незнакомым. Но я давно на них не отвечала. Однако со временем мое отношение к тексту изменилось. Мои позиции сдвинулись, я отступила, чтобы лучше видеть. Остался в далеком прошлом тот день, когда, впервые представляя свой роман в присутствии двух десятков владельцев книжных магазинов, я расплакалась. Потом мне было стыдно, что я не смогла сдержать слез. Стала предметом пересудов.

Но в тот вечер в Шалоне мне показалось, что я, наконец, хорошо держусь.

После нескольких моих ответов сидевшая в первом ряду женщина взяла слово от имени молодой девушки, Леа, которая стеснялась говорить, но присутствовала в зале. Женщина встала с микрофоном в руке. В ее тоне чувствовалась какая-то торжественность.

– На самом деле Леа хотела бы знать, искренни ли вы. Читая вашу книгу, она иногда испытывала сомнение и размышляла, нет ли тут выдумки? Правда ли то, о чем вы рассказываете? Все ли правда?

На секунду мне захотелось ответить Леа, что она попала в десятку. Ибо нет, конечно, нет, все это – чистая фантазия, ничего из рассказанного мной никогда не происходило, вообще ничего. Кстати, дорогая Леа, сейчас, когда я говорю с вами, моя мать катается по траве где-нибудь в Крезе[17], она не умерла, ни-ни-ни, она зимой и летом носит сапоги с острыми носами и скошенными каблуками, платья из золотистого шелка, живет с безумно влюбленным в нее старым ковбоем, похожим на Рональда Рейгана, она по-прежнему так же красива, и забавна, и занудна, она укрывает в своем огромном доме, наполненном растениями и беспорядком, десяток беспаспортных бродяг со всех концов света, она читает Бодлера и смотрит по телику шоу «Голос».

Вместо этого я попыталась объяснить, до какой степени я старалась быть искренней, в том смысле, который она имела в виду, да, старалась, насколько это было возможно, и, разумеется, это навредило книге, потому что теперь мне бросаются в глаза ненужные подробности, абсурдные уточнения, имена, которые мне следовало бы изменить, вся эта мешающая достоверность, дань реальности, которую, как я полагала, я должна была заплатить и от которой мне лучше было бы отделаться. А потом я попыталась сказать, как я уже не раз это делала на подобных встречах, сколь недостижимой кажется мне реальность. Я попыталась разъяснить эту мысль, к которой я непрестанно возвращалась, о том, что, что бы мы ни описывали, мы пребываем в вымысле.

– Даже если это происходило, даже если случилось что-то похожее, даже если факты доказаны, это все равно история, которую мы себе пересказываем. Мы себе пересказываем. Все эти крошечные детали, не клеящиеся с действительностью, на деле изменяют ее. Те места, где по краям или в углах отошла калька, невозможно воспроизвести точно, все равно будет немного сборить, морщиниться. И, возможно, именно поэтому книга вас так тронула. Мы все любители подсматривать за реальной жизнью, согласитесь, но, по сути, нас интересует, завораживает, возможно, не столько реальность, сколько способ, которым она трансформирована теми, кто старается показать или описать ее. Это фильтр, надетый на объектив. В любом случае тот факт, что роман «сертифицирован» реальностью, не делает его лучше. Вот что я думаю.

Слово взял мужчина. Голос у него был сильный, он не нуждался в микрофоне.

– Вы ошибаетесь. Это не так. Нам в вашей книге нравится именно интонация достоверности. Мы ощущаем, узнаем ее. Интонации достоверности не объяснить. Напрасно вы возражаете, именно она придает силу тому, что вы пишете.

Мужчина ждал моей реплики. Что я могла на это ответить? Я меньше всего была готова определить, что в моей книге может нравиться, а что не может. Но мне хотелось покончить с этой «интонацией достоверности».

– Я не верю в интонацию достоверности, мсье. Совсем не верю. Я почти убеждена, что вас, читателей, как и всех остальных, может обмануть книга, выдающая себя за «достоверную» и представляющая собой лишь плод выдумки, искажения, воображения. Я думаю, любой мало-мальски искусный автор может это сделать. Множить эффекты реальности, чтобы заставить поверить, что то, что он рассказывает, действительно имело место. И я держу пари – вы, я, неважно кто, не сможем отличить правду от вымысла. Кстати, это могло бы стать литературным проектом – написать книгу, которая будет восприниматься как «подлинная история», так сказать, «основанная на реальных событиях», в которой все на самом деле будет выдумкой.

По мере того как я говорила, мой голос терял уверенность, он начал дрожать. В какое-то мгновение я была уверена, что сейчас Л. возникнет посреди зала. Но я продолжала.

– Будет ли эта книга менее искренней, чем другая? Не уверена. Возможно, напротив, она будет проникнута большой искренностью.

По залу пробежал шепот.

Мужчина снова заговорил.

– Вы говорите об обмане. Но читатели не любят, чтобы их обманывали. Они хотят, чтобы правила игры были понятны. Мы хотим знать, какой линии придерживаться. Правда это или неправда, вот и все. Автобиография это или чистый вымысел. Таков уговор. Но если вы обманываете читателя, он на вас сердится.

В воздухе, возле меня, словно витал аромат духов Л.; он приближался, вился. Я внимательно обводила глазами лица сидевших передо мной людей и больше не могла сконцентрироваться на беседе с читателями.

Я не ответила. По залу пробежал ропот разочарования, мне пришлось залпом выпить стакан воды.

Вечером, уже улегшись в постель, я опять задумалась о выражении «чистый вымысел», которое использовал тот мужчина и мне тоже случалось употреблять. В чем заключается «чистота» вымысла? От чего он избавлен? Разве не присутствует всегда в вымысле часть нас самих, нашей памяти, личной жизни? Мы говорим о «чистом» вымысле, но никогда не говорим о «чистой» автобиографии. Так что разница очевидна. При этом, возможно, не существует ни того, ни другой.

Тут мне вспомнилась одна картинка: мои детские, неловкие руки, разбивающие яйца над миской, чтобы отделить белок от желтка, в кухне пьермонского[18] дома. Это сложное, точное движение, которое мне не раз показывала Лиана, моя бабушка, это движение, заключающееся в том, чтобы заставить желток соскользнуть из одной половинки скорлупы в другую так, чтобы белок, не запачканный им, стек в посуду. Потому что, для того чтобы сбить белок в пену, он должен быть чистым. Но частенько капелька желтка или крошечный кусочек скорлупы все же отделялись. Оказавшись в миске, где он терялся в прозрачном белке, осколок скорлупы выскальзывал из-под пальца, не давался в ложку, его невозможно было выловить.

Я закрыла глаза и услышала бабушкин голос, этот чудесный голос, воспоминание о котором я свято храню:

– Моя маленькая принцесса, эта ложь – правда?

* * *

Я перестала вздрагивать при каждом шуме, непрерывно проверять, не преследуют ли меня, постоянно чувствовать, что за мной наблюдают. Я перестала повсюду видеть Л. – в очереди в булочной, впереди или позади меня в кинозале, в другом конце вагона метро; я перестала опасаться всех светловолосых женщин и всех серых автомобилей, попадавших в поле моего зрения.

Я снова начала звонить друзьям, восстановила контакт с теми, кого давно не видела. Я приступила к периоду «ресоциализации», так я его назвала, чтобы иметь возможность посмеяться над этим. Я согласилась сотрудничать в написании сценария.

В течение нескольких недель у меня было ощущение, будто я собираю разбитые горшки, чиню мебель, ремонтирую фундамент. Я восприняла это время как период выздоровления.

Как-то в пятницу вечером, спустя четыре-пять месяцев после исчезновения Л., мне пришла эсэмэска от моей издательницы:

Получила твою рукопись. Какой сюрприз! Я прочту очень быстро и в конце недели позвоню. Ты не поверишь, как я рада…

Сначала я решила, что она ошиблась адресатом, я прекрасно понимала, что в спешке по ошибке можно отправить эсэмэску, адресованную одному человеку, – другому. Потом я рассмотрела параноический вариант происшествия (это не случайная ошибка, а подлая уловка, призванная дать мне понять, что вот, мол, другие авторы продолжают писать и даже присылают рукописи). Потом я вернулась к первому предположению и не потрудилась ответить. Издательница сама заметит ошибку.

Но в ночь с воскресенья на понедельник я получила от нее новую эсэмэску:

Только что закончила. Рискованно и потрясающе. Браво. Утром позвоню.

Я подумала, что она слишком далеко зашла. Могла бы быть повнимательнее и не посылать неизвестно что неизвестно кому.

Я поразмыслила над возможными вариантами ответа, от наиболее простого: «ошиблись адресатом», до самого убийственного – «слишком поздно, я уже договорилась в другом месте», но в конце концов не ответила вовсе. Кто-то из авторов написал «рискованный» и «потрясающий» текст, понравившийся моей издательнице… Я злилась на себя за испытываемую зависть, ревность, это выглядело жалко и по-ребячески. Но я это испытывала. Другие писали какие-то рискованные и потрясающие вещи, а мне от этого становилось грустно.

Утром мне позвонила издательница. Я даже слова вставить не успела, как она с упоением пустилась в восторженный, взволнованный монолог; она в смятении, это по-настоящему интеллектуальный текст, она прочла на одном дыхании, не в силах оторваться, это было волнующе и увлекательно, без сомнения, это лучшее, что я написала, так что все эти тревоги, опасения, что я дошла до конца пути, совершенно бессмысленны, она убеждена, это начало нового цикла.

Наконец, мне удалось перебить ее, чтобы отчаянным голосом вставить, что я не писала текста, о котором она говорит. И, чтобы назвать вещи своими именами, добавила:

– Я ничего тебе не посылала, Карина, понимаешь? Ничего. Это была не я.

От удивления она хихикнула, я знаю эту ее манеру, она является одной из причин моей привязанности к издательнице:

– Ну да, понимаю, кстати, в твоем тексте особенно волнует именно это размышление между строк об авторе и его двойниках, этих романных персонажах, с которыми ты сталкиваешь читателя лицом к лицу…

Я опешила. Что за чертов текст мог оказаться в ее руках? Я постаралась придать своему голосу максимальную твердость, чтобы повторить, что я НИЧЕГО не написала за последние три года и не посылала ей никакой рукописи. Она снова прыснула, прежде чем ответить с нежностью:

– Не уверена, что мы сможем придерживаться такой позиции перед средствами массовой информации, но, если желаешь, можно об этом поговорить. В любом случае я хочу, чтобы ты знала, как я в тебя верю. Я сейчас же перечитаю роман, и мы встретимся, когда захочешь. Это хорошо, по-настоящему хорошо…

Я бросила трубку. Она тут же перезвонила и оставила теплое и утешительное сообщение. Она понимает, что мне непросто, текст на грани, он играет с огнем, но именно в этом его сила.

Не знаю, сколько времени я неподвижно просидела на диване. В этом состоянии оцепенения. Вперив взгляд в пустоту, неспособная согнуть ноги или вытянуть руки, закутаться в лежавший рядом со мной плед. Достаточно долго, чтобы ощутить, как постепенно охлаждается мое тело. Как все больше леденеют мои пальцы.

Именно холод вывел меня из этого состояния. Я встала. Спина онемела, колени не разгибались. Чтобы избавиться от мурашек в занемевших ногах, я потопала по полу.

И вдруг я поняла.

Л. вместо меня написала этот текст и послала его.

Л. написала «потрясающий» и «рискованный» текст, вызвавший у издательницы небывалый восторг.

Л. завладела моим именем, чтобы написать текст, несравненно лучший, чем все, что написала я.

* * *

Хотелось бы мне суметь описать выражение лица Франсуа, когда я попыталась объяснить ему, что моя издательница получила текст, который надеется напечатать к новому сезону, автором которого я якобы являюсь, хотя не написала в нем ни единого слова.

В те несколько секунд, когда он вновь осознал, в какое непосильное дело впрягся (и это было не в первый раз). В тот миг сомнения и, должно быть, отчаяния, прежде чем он задал мне вопрос, выразивший состояние его духа:

– Это еще что за история?

Думаю, спустя неделю он встретился с моей издательницей, и ей удалось убедить его, что в ее распоряжении находилась рукопись высокого качества, авторство которой, по ее мнению, не вызывало никаких сомнений. Полагаю, они обсудили причины, по которым я могла утверждать, что не писала этого текста, возможно, встал вопрос о моей уязвимости после появления последнего романа и полученных мной анонимных писем, о том, как я уединилась, замкнулась в себе, о моих фобических и параноидальных поступках, о моих причудах. И о том страхе, который я, несомненно, испытывала при мысли снова оказаться на виду. Вообще-то все это было правдой. А посему можно было сделать вывод, что лучше подождать, когда я почувствую себя способной смириться с этим текстом, взять его на себя.

В тот день, когда я рассказала Франсуа, что у Л. был доступ к моему компьютеру, к моему личному дневнику, ко всему, что я прежде написала, и что, без всякого сомнения, она и есть автор полученного моей издательницей романа, у него сделалось такое снисходительное выражение лица, какое бывает, когда он не хочет спорить со мной.

Из любезности он задал мне несколько вопросов об Л. (он уже задавал их мне, когда я вышла из больницы). За каждым из его вопросов скрывалось сомнение.

Вот тогда мне и пришла в голову мысль найти Л.

Доказать, что она написала этот роман, понять, зачем она сделала это под моим именем. Что это, ловушка? Или подарок? Способ попросить прощения?

Абонента с номером мобильника Л. больше не существовало.

Я подошла к дому, где она жила, пока не переселилась ко мне, и где я была в день ее рождения. Код сменили. Я прождала минут десять, пока кто-нибудь войдет. Я поднялась к квартире Л. и позвонила. Мне открыла молодая женщина лет двадцати. Она переехала несколько месяцев назад, квартиру сдавало агентство, она не представляет, кто здесь жил прежде. Глянув через приоткрытую дверь, я узнала квартиру Л., с той только разницей, что теперь она выглядела жилой. Девушка дала мне координаты агентства, управлявшего домом. Оно оказалось неподалеку, и я тут же направилась туда. Агента, отвечавшего за этот участок, на месте не оказалось. Я настаивала, и его коллега согласился заглянуть в папку. Лицензия агентства была свежей, первой съемщицей стала та, кого я видела. Сотрудник агентства ни за что не согласился сообщить мне адрес собственника жилья. Когда назавтра я позвонила ответственному за сдачу в наем, чтобы умолять его сказать мне хотя бы, как зовут владельца квартиры, он бросил трубку.

Я позвонила Натали, чтобы спросить у нее адрес или телефон той подруги, что устраивала тогда вечеринку, на которой я познакомилась с Л. Мне понадобилось сообщить ей множество подробностей, чтобы она вспомнила, о какой вечеринке шла речь. У Натали не сохранилось никаких воспоминаний о той вечеринке и об описываемой мной женщине. Ей казалось, что она ушла довольно рано, и она не помнила, чтобы видела, что я тогда с кем-то разговаривала. Затем я позвонила подруге Натали Элен. Та смутно помнила о моем присутствии на своем празднике, но не могла понять, что это была за Л., которую я ей описала: блондинка, изысканная… Я настаивала. Сообщила самые разные подробности: мы с Л. оставались одними из последних. Мы пили водку, сидя за столом в кухне. Элен не помнила. Вообще ничего не помнила. По всей видимости, эту женщину кто-то привел. Но кто?

Спустя несколько дней я позвонила Лионелю Дюруа, чтобы спросить, знаком ли он с одной женщиной, Л., литературным негром, с которой он много раз соперничал, в частности за написание книги Жерара Депардье. Казалось, Лионель не был слишком удивлен, кроме него, существовало достаточно других негров, но в одном он был уверен: что касается Жерара, тут не стоял вопрос ни о каком другом писателе, кроме него. Вечером они встретились, чтобы поужинать, и той же ночью актер позвонил ему, чтобы дать согласие. Он не знаком с этой женщиной и никогда о ней не слышал.

Тогда я написала коротенькую записку Аньес Дезарт, чтобы напомнить ей, что мы были вместе на подготовительных курсах, и спросить, помнит ли она девушку по имени Л., которая тоже училась в нашей группе (но к несчастью, ее нет на фотографии). И, если да, знает ли она, что с той стало. Уже засовывая записку в конверт, я красной ручкой добавила постскриптум, чтобы уточнить, что дело это срочное и важное. Если она сохранила какие-то связи из того периода, я буду очень признательна, если она задаст этим людям тот же вопрос. Спустя два дня Аньес ответила, что ни она, ни Клэр, ни Натали, ни Адриан, с которыми она по-прежнему дружна, не помнят никакой Л.

Ночью мне вспомнился лицей в Туре, куда Л. ездила вместо меня. Я встала и включила компьютер, чтобы найти переписку, которую Л. вела с секретарем лицея до и после «моего» приезда. Странно, но хотя они были написаны от моего имени, ни одно сообщение не высвечивалось на экране. Л. все стерла. Я не помнила названия лицея, но, если немного повезет, я найду в интернете следы «моего» приезда, например фотографию Л. среди учащихся. Лицеям нравится размещать на своих сайтах такую информацию.

Вот так, занимаясь поисками, я наткнулась на свое старое интервью, вышедшее в газетке лицея в Реймсе, где среди повлиявших на меня я упоминала фильмы «В нормальных людях нет ничего исключительного», «Как действуют люди», а также «Большая малышка» Софи Фильер.

И мне стало очевидно, что все эти связывавшие нас, Л. и меня, странные, невероятные совпадения были не такими уж странными.

Прежде всего, Л. была прекрасно осведомлена.

В интернете я не обнаружила никаких следов пребывания Л. в Туре. Утром я позвонила в несколько городских лицеев. На втором звонке меня соединили с пригласившим меня секретарем. С первых же слов я почувствовала, что эта женщина неохотно отвечает мне по телефону. Ее тон был ледяным. Когда я спросила, помнит ли она «мой» приезд несколько месяцев назад, она коротко закашлялась, а потом спросила, не издеваюсь ли я над ней. Она не сказала: «вы шутите?» или «смеетесь?». Нет, бесцветным голосом, не пытаясь скрыть ярость, она произнесла: «Вы надо мной издеваетесь?» Потому что я не только не приехала, но даже не предупредила об этом. Сотня учащихся готовилась к нашей встрече, они прочли мои книги, с нетерпением ждали этого дня. Она сама послала мне билеты на поезд, ждала меня на платформе. В тот день было особенно холодно. А я не приехала. Я не сочла нужным ни извиниться, ни ответить на отправленное ею мне гневное письмо.

Я повесила трубку. Земля уходила у меня из-под ног. И это было не образным выражением, пол действительно беззвучно покачивался, расползаясь по путям фильтрации, расположенным в четырех углах комнаты.

Л. обманула меня.

Л. исчезла, испарилась.

Л. не оставила никакого следа.

Последующие дни принесли мне лишь головокружение и смятение.

Любая подробность, любое воспоминание, за которое я пыталась уцепиться, любое доказательство, которым я рассчитывала воспользоваться, существовали лишь в моей памяти.

Л. не оставила никаких отпечатков. Никаких реальных доказательств своего существования.

Все это время она устраивалась так, чтобы не встретиться ни с кем из моего окружения. А я оказалась несравненной сообщницей. Не познакомила ее ни с детьми, ни с Франсуа, ни с друзьями. Я вступила с ней в исключительные отношения, без свидетелей. Я посещала с ней людные места, где не было никакого основания полагать, что кто-нибудь нас запомнит. Она не совершила преступления, которое потребовало бы поисков улик или ДНК. И если бы мне взбрело в голову спустя полгода после этих событий объяснять в комиссариате полиции, что мне давали снотворное и крысиный яд, меня бы приняли за сумасшедшую.

Я была романисткой, неоднократно продемонстрировавшей серьезные признаки расстройства, уязвимости, то есть депрессии.

Ночи напролет я, широко открыв глаза, пыталась отыскать улику, слабое место.

Как-то вечером, когда я старалась описать Франсуа тревогу, которая порой охватывала меня, мешая дышать, когда он в двадцатый раз слушал, как я начинаю все с самого начала, множа подробности, случаи, воспоминания о разговорах, он произнес одну фразу, разумеется, в расчете на то, что это позволит мне перевернуть страницу:

– Может, ты просто придумала ее, чтобы о ней написать.

Тогда я поняла, что это напрасный труд и я воюю с ветряными мельницами.

Разумеется, мне захотелось прочесть рукопись. Несколько дней я размышляла, каким способом могу заполучить ее или хотя бы узнать, о чем там речь, не вызывая еще больших опасений относительно своего психического здоровья. Несколько дней я собиралась дать своей издательнице зеленый свет на подготовку к печати и публикацию этого «рискованного» и «потрясающего» романа, даже не исключая возможности публичного заявления Л. о моем самозванстве. Тогда она хотя бы проявится, и я докажу таким образом, что не выдумала ее.

Это было соблазнительно. Книга написана, ключ в руке, готовый к использованию. Чего еще надо? Книга более беспокойная, более мощная, чем все те, что я была способна написать.

Я несколько дней, а то и недель лелеяла эту мысль.

А потом как-то утром предложила своей издательнице встретиться в кафе. Увидев меня такой усталой, она встревожилась. Я как можно более официальным тоном попросила ее выбросить или сжечь текст, находящийся в ее руках. И безапелляционно заявила, что никогда не соглашусь на публикацию.

В ответ на ее вопрос я призналась, что у меня нет сохраненного файла. Но если она все-таки дорожит нашими отношениями, если полагает, что однажды я буду способна написать новую книгу, я прошу, я умоляю ее выбросить эту.

Потрясенная моей решительностью и, без сомнения, лиловыми кругами у меня под глазами, придававшими мне побитый вид, она пообещала мне сделать это.

Но меня не обманешь. Я знаю, что этот текст хранится где-то у нее в кабинете.

* * *

Как-то утром я нашла в почтовом ящике новое письмо.

Дельфина!

Ты, конечно, думаешь, что выпуталась. Что можешь заняться другим. А ты крепче, чем можно было подумать. Но ты не расквиталась по счетам. Поверь мне.

На сей раз оно было подписано.

Мне приходило в голову, что Л. может быть автором этих писем. Но я ошибалась. Это была не она. А жаль.

Больше я писем не получала.

Спустя несколько недель домой вернулся Поль. Однажды утром, когда мы с ним обсуждали какую-то книгу, которую он только что дочитал и которая его сильно потрясла, так вот, однажды утром, когда я объясняла сыну, что некоторые тексты могут по нескольку дней, а то и недель преследовать нас, я вспомнила роман Дэвида Ванна «Саккван-Айленд», чтение которого надолго лишило меня сна, и ту знаменитую страницу 113, оставшуюся в памяти читателей этой книги, словно невероятный шок (там роман резко сворачивает в драму, которую мы предчувствуем с самого начала, но одновременно жутким и совершенно неожиданным образом). Я поднялась, чтобы взять томик, стоявший в книжном шкафу. Это совершенная чернуха, и мне бы не хотелось, чтобы Поль специально ее читал, однако я искала подтверждения чудовищному воспоминанию, оставленному во мне той страницей. Стоя перед ним, пересказывая в нескольких словах сюжет и объясняя, что я потом узнала о причинах, побудивших Дэвида Ванна написать этот роман, я открыла свой экземпляр на странице 113 с загнутым уголком. Пробегая взглядом строчки, я вдруг умолкла.

Описание, находившееся у меня перед глазами, почти слово в слово совпадало с рассказом Л. о самоубийстве ее мужа. По мере чтения я убеждалась, что все, что могло показаться совпадением, разумеется, не могло им быть: рассказывая мне о смерти Жана, Л. основывалась на этой книге, этих словах. Уединенность, снег, маленькая хижина, служившая им приютом, выстрел, возвращение в хижину и это ужасное зрелище, описанное ею мне в машине, все было на месте. Все совпадало.

В страхе я бросила книгу на пол.

Мы с Полем вышли прогуляться. Нервная дрожь, которую я почувствовала, не покидала меня до вечера.

Ближе к ночи я не могла уснуть из-за смутной догадки. Я стояла перед книжным шкафом и вслух, как это делала Л., читала названия книг, теснившихся на полках. Всех подряд. Полку за полкой.

В постели, лежа на спине, я не могла уснуть, прислушивалась к каждому шороху. И я поняла: все, что Л. рассказала мне о своей жизни, каждый случай, каждая история, каждая подробность были взяты из книг моей библиотеки.

Я надела свитер и джинсы, зажгла весь свет в гостиной и задернула шторы. И до утра методично вспоминала откровения Л., одно за другим.

А потом я стала скользить пальцем по книжным корешкам – и нашла.

Л. черпала понемногу отовсюду, не отдавая предпочтения какому-то жанру, из французских романов или иностранных. Общего во вдохновивших ее текстах было то, что все они были написаны современными авторами. Сцена смерти ее матери почерпнута, без всякого сомнения, из романа Вероник Овальде. Описание характера отца во многом взято из романа Гиллиан Флинн. Я нашла в романе Алисии Эриан, почти слово в слово, жуткий визит соседа. Рассказ о том утре, когда Л. проснулась с пересохшим горлом, неспособная издать ни звука, и сцена возвращения голоса в точности копировали события, описанные в романе Дженнифер Джонстон. Что до встречи с будущим мужем во время забастовки транспортников, она вышла прямиком из книги Эмманюэль Бернхайм.

В последующие недели я продолжала обнаруживать связи, соединявшие рассказы Л. с моей библиотекой.

История Зигги, ее воображаемой подружки, была причудливой смесью новеллы Сэлинджера и романа Ксавье Момежана, который Поль изучал в колледже и который по неизвестной мне причине стоял в гостиной вместе с моими книгами.

Слушая тогда, как Л. вспоминает свою жизнь, я испытывала странное, знакомое чувство. Ее рассказы будили во мне отклик, позволявший думать, что у нас с ней много общего на очень личном уровне. Что-то необъяснимое. Какой-то отпечаток иного времени. И только теперь я поняла природу этого отклика.

Я и сегодня не понимаю, зачем она ломала передо мной эту комедию. В силу какого вызова, какого неприятия. Но я романистка, так что одну за другой рассмотрела все гипотезы.

Л. умышленно питалась моим чтением, моими книгами, чтобы предложить мне версию своей жизни, состоявшую из ярких сцен, выбранных не случайно, а сознательно, потому что думала, что они неосознанно проникнут в меня, подобно мощным гормонам, призванным вызвать желание написать мою собственную историю. Л. исходила из принципа, что мне нравятся эти книги (раз я их сохранила), поэтому реминисценции их способны войти в резонанс с моей собственной историей, а особенно со скрытой книгой.

Или же Л. развлекалась, бросая мне вызов. Со знанием дела. Она старалась почти слово в слово рассказывать мне истории, которые я читала. Она все больше и больше заигрывалась. Рискуя, что я обнаружу подлог и скажу: да ведь я все это читала! – Л. начинила свою речь эффектами вымысла, чтобы посмотреть, сумею ли я об этом вспомнить. Возможно, она хотела доказать мне, что эти книги оставили во мне лишь туманный, смутный, едва различимый след. В таком случае она ошибалась. Я помнила об этих книгах, а о некоторых – очень подробно. Но я поверила ей и никогда не подвергала сомнению ее слова.

Еще я подумала, что Л. расставила мне ловушку совсем другого рода, в которую на сей раз я прыгнула сама. Л. знала, что, оживляя таким образом во мне помимо моей воли глубокое впечатление от прочитанных текстов, она пробудит во мне желание написать о ней. Я-то думала, что предала ее, но это именно то, чего она хотела. Стать моим сюжетом. И подвести меня, независимо от моей воли, к плагиату у любимых авторов.

В течение нескольких часов я примеряла каждую из этих гипотез. По правде сказать, ни одна из них не дала мне реального удовлетворения.

Быть может, Л. действительно пережила все эти сцены. Быть может, общие места в жизни Л. и книгах из моей библиотеки просто объяснялись странным совпадением. В таком случае реальность не только превосходила вымысел, но и включала его в себя, компилировала… В таком случае реальность, которая могла вот так забавляться, – это и правда было круто.

Как-то, когда мы были в Курсее, Франсуа утром обнаружил в пруду мертвую рыбку. От Джобы остались только голова и хребет, с которого свисало несколько обрывков плоти. Джоби был цел. Я спросила у Франсуа, не сожрал ли Джоби Джобу, он уверил меня, что нет. Но спустя несколько дней, поискав в интернете, он признал, что это возможно.

Однажды весной, прямо перед началом лета, когда я уже чувствовала себя гораздо лучше и перестала просыпаться каждую ночь с мыслями об Л., в сидящем на террасе кафе молодом человеке я признала того красавца, который помогал Л. перевозить вещи. Я шла по противоположному тротуару. Не знаю, какая черта его физиономии привлекла мой взгляд, но я встала как вкопанная.

Я перешла улицу и подошла к нему. Он выпивал с девушкой своего возраста. Я прервала их разговор.

– Здравствуйте, простите, несколько месяцев назад вы рано утром приходили ко мне с женщиной лет сорока, которой помогли принести вещи. Она переезжала ко мне, и у нее было довольно много чемоданов. Вы помните?

Парень посмотрел на меня. Улыбка у него была нежной.

– Нет, мадам. Простите, не помню. Где это было?

– В одиннадцатом округе, улица Фоли-Мерикур. Седьмой этаж без лифта. Я уверена, что вы помните ту женщину. Ее звали Л., высокая блондинка, она сказала, что вы – сын ее подруги.

Парень объяснил, что одно время он работал в службе помощи по дому. Занимался мелким ремонтом, перевозил мебель, освобождал подвалы. Он смутно помнил одну неприятную работенку, седьмой этаж без лифта, но не более того. Так что он очень сожалеет, но совершенно не помнит ни Л., ни меня. Службу организовал один его приятель, но она довольно быстро разорилась.

* * *

Несколько месяцев назад мы с Полем посмотрели «Usual Suspects»[19], культовый фильм, вышедший в девяностых годах, который я давно хотела показать ему. Когда появились финальные титры, я поняла, почему это было так важно. Завершающая фильм мифическая сцена имела забавный резонанс.

Сценарий был построен вокруг допроса Болтуна Кинта, единственного выжившего в кровавом побоище, произошедшем накануне. Болтун – хромой калека с вывихнутой рукой, дурачок, которого играет Кевин Спейси. После долгих часов допроса он представляется мелкой сошкой, который сам же и стал жертвой махинации. В обмен на сотрудничество со следствием вскоре за него вносят залог, и Болтун получает свободу. Он забирает личные вещи и покидает полицейский участок. После его ухода агент Куйан на некоторое время остается в этом чужом кабинете, где ему пришлось проводить допрос. Его глаза машинально пробегают по прибитой к стене доске, на которой приколоты объявления о розыске, фотографии, справочные карточки, газетные вырезки. И тут он замечает, что все имена и подробности, упомянутые Болтуном Кинтом во время допроса, взяты с этой доски, перед которой сидел задержанный. А имя его так называемого сообщника, названное Болтуном, есть не что иное, как имя производителя посуды, написанное на донышке кофейной чашки. В этот момент по факсу приходит фоторобот знаменитого преступника Кайзера Созе, известного своей крайней жестокостью, которого никто никогда не видел. На портрете – черты Болтуна Кинта.

В параллельном монтаже мы видим идущего по улице Кевина Спейси, его рука стала действующей, он перестал хромать, его шаги убыстряются, он прикуривает сигарету.

В точности то же произошло и со мной в день, когда я, стоя возле книжного шкафа и вспоминая это бесконечное перечисление названий, словно неотвязное стихотворение, которое так любила произносить Л., поняла, что она все придумала. Я была словно агент Куйан, который слишком поздно понял, что остался в дураках.

Теперь, когда я думаю об Л., мне прежде всего вспоминается эта картинка: ноги Болтуна Кинта в узком кадре, переход от прихрамывания к нормальной походке, а потом торопливый, уверенный шаг, которым он направляется к ожидающей его машине.

Я знаю, что Л. где-то здесь, не так далеко. Она держится на расстоянии.

Я знаю, что она вернется.

Однажды в глубине кафе, в полумраке кинозала, в небольшой группе читателей, пришедших послушать меня, я узнаю ее глаза, увижу, как они сверкают, словно черные шары, которые я мечтала выиграть во дворе начальной школы в Йере. Л. только едва заметно махнет рукой в знак мира и сообщничества, но на губах ее заиграет улыбка победительницы, которая убьет меня наповал.

Для каждого из ее признаний я в конце концов нашла книгу, откуда оно было взято. Только одно, кстати, сделанное с подробностями, осталось без первоисточника. Быть может, оно было взято из книги, которую я не читала. В моем шкафу есть несколько таких. Я их сама купила или мне подарили. Мне необходимо иметь запас.

Однажды, начав одну из этих книг, я, возможно, наткнусь на эту сцену.

Л. четырнадцать лет. Она учится в колледже в одном из парижских предместий. Накануне отец часть ночи провел, упрекая ее. То не так, это не так, что-то не ладится. Она плохо держится, какая-то сгорбленная, нерешительная, неженственная, постоянно дуется. Он ее в чем-то подозревает, она нечестна, вот и все. Кстати, это всему миру заметно (он повторяет: «всему миру», он настаивает, словно общается с целой вселенной), аптекарь и парень из страхового агентства «Групама» сказали ему то же самое: ваша дочь странная. Она не такая, как все девочки. Другие, те хотя бы веселые, радостные, в ладу с самими собой. Приятные.

Утром, придя в колледж, она стоит в сторонке. Она знает, что у нее красные глаза, а вдруг ее спросят.

Иногда она представляет, что сбежала. Или что кто-нибудь за ней придет. Иногда она говорит себе, что, несмотря ни на что, однажды, наверное, она станет женщиной. Женщиной, на которую смотрят, которую находят красивой. Чьи обиды не видны.

После урока французского преподаватель велит ей остаться. Когда другие учащиеся выходят, он спрашивает, все ли в порядке. Нет ли у нее дома неприятностей. Он не хочет быть нескромным, просто ему надо знать, что все хорошо.

Преподаватель стоит перед ней и смотрит на нее. Он ищет какой-то знак. Она опускает глаза.

Он говорит ей, что если она не может сказать, пусть напишет. Для себя самой. Ей же нравится писать, правда? Она ничего не говорит. Она напряженно обдумывает те слова, которые не способна произнести, она обдумывает слова так энергично, как только может, чтобы он понял ее: неужели я так уродлива, нелепа, так непохожа на других, так сутула, плохо причесана, так мрачна? Я боюсь сойти с ума. Я боюсь и не знаю, существует ли этот страх, есть ли у него имя.

Примечания

1

Свои шуточки (англ.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Явление обратной акустической связи («завывание»), которое обычно возникает в маленьких помещениях, оборудованных системой звукоусиления.

3

По-французски «слово» – «mot».

4

«Камо грядеши» (лат.); старославянский перевод фразы «Куда идешь, Господи?», по преданию, сказанной апостолом Петром Иисусу Христу.

5

Имеется в виду французская певица Софи Юрио (р. 1969).

6

Речь идет об Авеле Тиффоже – герое романа «Лесной царь» французского писателя Мишеля Турнье (1924–2016).

7

Пиши, и ты выживешь (англ.).

8

Катрин Лара (р. 1945) – французская актриса и композитор.

9

«Восхищение Лол Стайн» (существуют другие переводы заглавия: «Похищение Лол Стайн» и проч.) – роман французской писательницы Маргерит Дюрас (1914–1996); «Надя. Женщина, преобразовавшаяся в книгу» – автобиографический рассказ основоположника сюрреализма Андре Бретона (1896–1966).

10

«Заблуждения сердца и ума, или Мемуары г-на Мелькура» – произведение французского писателя XVIII в. Клода Кребийона.

11

Жиль Делез (1925–1995) – французский философ-постструктуралист; считается одним из крупнейших мыслителей современности.

12

Аллюзия на книгу французского философа, профессора университета «Париж X – Нантер» Франсиса Вольфа «Рассказать мир» (Dire le monde, 1997).

13

в память (лат.).

14

Club Med (Club Méditerranée) – французская сеть курортов.

15

Аллюзия на комедийный фильм французского кинорежиссера Мишеля Спинозы «Время сексуального освобождения» (La Parenthèse enchantée, 2000).

16

Покрывало для уменьшения тепловых потерь человеческого тела в экстренных случаях, обычно золотистого или серебристого цвета.

17

Один из департаментов региона Новая Аквитания в центральной области Франции.

18

Пьермон – коммуна в департаменте Па-де-Кале (Франция).

19

«Подозрительные лица» (англ.).

Content

Дельфина де Виган
Основано на реальных событиях

I Обольщение

II Депрессия

III Предательство

Примечания