Линор Горалик

НЕСКОЛЬКО

(довольно странных, если вдуматься)

ИСТОРИЙ ПРО ЦАРЯ СОЛОМОНА

а также

про сумасшедших женщин, патриотичных павлинов, неприятных секретарей,

матёрых демонов кусающихся младенцев, красивые волосатые ноги и прочие (не менее странные) обстоятельства

(Иллюстрации Натальи Шаповал)

Посвящается маленьким Хаютам

Несколько слов, после которых эти истории покажутся

(может быть)

чуть менее странными

Вот многие наивные люди думают, что быть царём какой-нибудь страны — занятие приятное и, в целом, способное осчастливить человека. Так, извините, только те люди думают, которые никогда не были царями, потому что на самом деле занятие это очень нервное, хлопотное и вообще отнимающее много сил и времени. Потому что царь — человек, от которого все с утра до ночи чего-нибудь хотят. Денег в казне найди (Откуда? Ну откуда? Каких денег? Позавчера я вам нашёл денег, третьего дня нашёл денег, вчера ещё нашёл денег — куда вы их вообще деваете? В чай кладёте?!). Каких-нибудь буйных горцев убеди, что им стоит быть мирными гражданами твоего процветающего государства («Переходите на нашу сторону! У нас есть печеньки!..»). Рыдающих министров в состоянии нервного срыва утешай обещаниями, что скоро они окончательно осточертеют народу и народ отправит их в отставку — отдыхать себе спокойненько, разводить кабачки (идите, дорогой министр, продолжайте делать глупости в том же духе, вот вам мой царский носовой платок и кусок пахлавы на палочке, а мне пусть кто-нибудь принесёт чистую рубашку, необслюнявленную).

А вдобавок к этим хлопотам всё время какие-нибудь сумасшедшие прямо с улицы лезут к тебе во дворец, чтобы ты решал их проблемы, раз уж ты такой умный, до царя дослужился. Или с тобой случится внезапная любовь к какой-нибудь девушке, тоже совершенно к этой ситуации не подготовленной, так что вам придётся довольно долго выяснять, что же теперь делать, — а ты, извини, царь, у тебя в это время горцы буйствуют, деньги кончаются и министры рыдают, как дети. Поэтому когда царём Израиля стал довольно молодой ещё человек по имени Соломон (это было много лет назад, не нервничайте), он довольно быстро понял, что легко не будет. И оказался прав. Но он, надо сказать, был человеком очень мудрым.

А главное, как вы сейчас убедитесь, удивительно невозмутимым — потому что кто-нибудь другой на его месте уже через три дня проклял бы всех евреев и попросил политического убежища, скажем, в Саудовской Аравии.

Странная история номер 1: Про царя Соломона и двух сумасшедших женщин

В одно прекрасное утро (действительно довольно прекрасное; а у царей нечасто случаются прекрасные утра) царь Соломон сидел на троне и сосредоточенно ел гранат.

— Удивительный продукт, — приговаривал Соломон, осторожно выковыривая зёрнышки из кожуры. — Вроде и есть-то нечего, но как затягивает!

— Ели бы вы, ваше величество, ложечкой, как приличные люди, — недовольно сказал секретарь царя Соломона, строгий человек по имени Азария, которого Соломон очень ценил (цари довольно часто побаиваются своих секретарей, потому что секретари заставляют их работать). — Выковыряли бы сначала все семечки, а потом бы и ели ложечкой. Я, например, всегда так делаю.

Секретарь царя Соломона всегда делал всё именно так, как это делают приличные люди. Совершенно невыносимый человек.

— Отстань, — сказал Соломон, — Не погань утро.

Но утро уже готово было испортиться само по себе, хотя Соломон пока что об этом не знал. В тот самый момент, когда он неудачно уронил несколько гранатовых зёрнышек на свои белые царские одеяния, у входа во дворец начался скандал. Скандал устроили две довольно взвинченные дамы и один удивительно спокойный (учитывая окружающую обстановку) младенец мужского пола. Пока царь старался замаскировать гранатовое пятно в складках одежд, чтобы секретарь не устроил ему выволочку (приличные люди постоянно устраивают кому-нибудь выволочки), дамы протащили младенца через весь дворец прямо в царскую приёмную и принялись наперебой вопить, размахивая перед царём руками.

Некоторое время Соломону совершенно не удавалось разобрать, что они кричат, но утро однозначно было испорчено.

— Можно, я отрекусь от трона прямо сейчас? — тоскливо сказал Соломон.

— Нет, — строго сказал секретарь.

— Тяжела ты, шапка Йевосфея, — сказал Соломон со вздохом и обратился к той женщине, которая в эту самую секунду кричала немножко меньше. — Что у вас, женщина? Только посадите, ради бога, младенца на пол, у меня никакой страховки не хватит, если вы его тут уроните.

Посаженный на пол младенец тут же укусил секретаря за ногу. Это немножко взбодрило царя Соломона и придало ему сил.

— Что у меня? — завопила первая дама. — Я вам скажу, что у меня! У меня ребёнок, вот этот самый ребёнок, которого я, надо сказать, с утра до ночи воспитываю как проклятая, чтоб он знал, как сильно мамочка его любит, — и вот этого самого ребёнка вот эта самая психически неуравновешенная женщина пытается у меня отобрать!..

— Это я психически неуравновешенная женщина?! — завопила вторая дама. — Нет, я даже не знаю, как с таким абсурдом адекватно, извините, соотнестись! Я воспитываю вот этого самого младенца с утра до ночи, у меня в коммьюнити «Мамочки», которое собирается на центральном рынке возле среднего колодца, третий рейтинг сверху! И вдруг эта сумасшедшая дама заявляет, что мой ребёнок — на самом деле её ребёнок!..

— Мальчик, ты чей? — спросил Соломон в надежде как-нибудь выпутаться, но младенец только лучезарно улыбнулся и ещё раз энергично укусил секретаря Азарию.

— Как это может быть её ребёнок, когда у нас, извините, грудное вскармливание?! — кричала первая дама. — У нас расписание прикорма! У нас расписание сна! У нас беби-йога четыре раза в неделю! У нас все прививки! Я с работы уволилась вот ради этого самого ребёнка! Я прервала свою восходящую карьеру базарной торговки сирийскими финиками! Арестуйте же срочно эту женщину!..

— Как это может быть её ребёнок, если он у меня на юзерпике?! — кричала вторая дама, чуть ли не в тыча царю Соломону в лицо довольно аляповатым семейным портретом собственного производства, старательно оформленным в рамочку. — У меня на главной стене наклеен таймлайн развития этого ребёнка, украшенный цветочками и бабочками! Эта женщина — ненормальная! Забаньте её немедленно!..

— Мальчик, — спросил царь Соломон, — может, у тебя дедушка с бабушкой есть, и они тебя к себе заберут? А? Для твоего же блага интересуюсь.

Но младенец только переполз от левой ноги секретаря к правой и принялся лучезарно её грызть. Смотреть на неприлично перекошенное лицо приличного человека Азарии царю Соломону было приятно, и с решением он не торопился. Но, к сожалению, дамы (которых в этой ситуации, безусловно, можно понять) настоятельно его торопили.

— Почему власть бездействует?! — вопила первая дама.

— Я пожалуюсь в абьюз-тим! — вопила вторая дама.

И тогда царь Соломон принял мудрое решение — одно из тех решений, которые теперь принято называть «соломоновыми» за их исключительную мудрость.

— Короче, женщины, — сказал царь Соломон нарочито скучным голосом, — вот этот человек по имени Ванея — он мой военачальник. Ванея, иди сюда.

Военачальник Ванея недовольно прервал разговор со своим заместителем о преимуществе еврейских катапульт перед сирийскими во время Савской кампании 946 года и подошёл к царю, чем-то позвякивая и ещё чем-то погромыхивая.

— А ты, — сказал Соломон своему секретарю Азарии нарочито скучным голосом, — ты всё записывай, чтобы не было потом лишних разговоров про властный произвол и издержки ювенальной юстиции.

— Пиши, укушенный, — ласково сказал секретарю военачальник Ванея. У военачальников с царскими секретарями часто складываются особенно ласковые отношения.

Вопящие дамы даже перестали вопить и притихли. Они уже почувствовали, что прям щас будет принято какое-нибудь соломоново решение, которое коммьюнити «Мамочки» будет обсуждать на протяжении следующих трех тысяч лет.

— У тебя, Ванея, меч есть? — нарочито скучным голосом спросил Соломон.

— Э… — сказал Ванея осторожно. Он не вслушивался в вопли возбуждённых дам и решил, что речь пойдёт про бюджет. — Э… Как вам сказать, ваше величество… С одной стороны — безусловно, и я готов его немедленно предъявить. С другой стороны — износ мечей при нынешней внешнеполитической обстановке, конечно, огромен… При надлежащем финансировании и с учётом текущего уровня инноваций мы, безусловно, могли бы в крайне короткий срок полностью перевооружить, и даже, может быть…

— Денег не дам, — коротко сказал Соломон.

— А, — сказал Ванея и тут же потерял к происходящему всякий личный интерес.

— Меч, говорю, есть у тебя? — спросил Соломон.

— Пожалста, — сказал Ванея и достал из ножен довольно внушительный меч дамасского производства.

— Отлично, — сказал Соломон нарочито скучным голосом. — Азария, расположи, пожалуйста, ребёночка вот тут прямо передо мной.

Белый от злости секретарь Азария прохромал на середину приёмной, волоча за собой лучезарного младенца, крепко держащего его зубами за голень.

— Пусти дядю, — сказал царь Соломон, и младенец послушно разжал челюсти. Царь Соломон умел звучать довольно начальственно, этого у него не отнимешь.

— Ванея, руби, — сказал царь Соломон нарочито скучным голосом.

Тут возникла некоторая пауза.

— Не поал, — сказал военачальник Ванея.

— Руби, говорю, ребёночка, — сказал Царь Соломон нарочито скучным голосом и даже сделал вид, что потерял к происходящему всякий интерес, снова принявшись старательно выковыривать зёрнышки граната из этого самого граната. — Только постарайся, милый, аккуратненько рубить, ровно посерёдке. Не хочу, понимаете, прослыть несправедливым царём, потом обид не оберёшься. Дамочки останутся недовольны, скажут, что одной больше ребёночка досталось, другой меньше ребёночка досталось… Не надо, чтобы женщины из-за меня ссорились, у меня в этом вопросе и так репутация немножко того.

— Что есть, то есть, — сказал секретарь Азария и тяжело вздохнул. Ему не раз приходилось отвечать иерусалимской прессе на вопросы об этом вопросе.

— На счёт три руби, — сказал царь Соломон нарочито скучным голосом. — Раз, два…

И тут обе дамы как завопили!

— …Ну и пожалуйста! — вопила первая дама. — И рубите! Рубите, давайте! Сатрапы! Сволочи! Я донесу эту ситуацию до сведения международного суда в Афинах! Я потребую резолюцию Организации Объединенных Фикций! Кровавые тираны! Негодяи!..

— Ааааа! Перестаньте немедленно, вы все с ума сошли! — вопила вторая дама. — Отдайте ей ребёнка сию секунду! Ради бога, отдайте этой психической дуре целиком моего несчастного мальчика, ненормальные уроды!..

— А вот и не отдадим, — сказал довольный Соломон. — Что ж я, по-вашему, идиот, а, женщина? У меня только в некоторых вопросах репутация немножко того, а в остальных вопросах я считаюсь довольно сообразительным. Какая ж мать даст рубить своего ребёночка? Это не её ребёночек, это ваш ребёночек, женщина, — вот и забирайте его.

Вторая дама схватила своего младенца на руки и стала одновременно целовать его и проверять, не вздулась ли метка от недавно сделанной пробы манту. Она действительно была очень хорошей матерью, только немножко тревожной. А первая дама равнодушно пожала плечами и направилась к выходу из дворца.

— Минуточку, — сказал царь Соломон. — Я хотел бы услышать, дамочка, что всё это такое было?

— Сама не знаю, — печально сказала первая дама. — Вроде как что-то такое на меня нашло — а сейчас вроде как попустило. Не знаю даже, что сказать.

— И часто оно на вас находит? — сочувственно спросил царь Соломон.

— Да уж случается, — печально сказала дама.

— Послушайте, женщина, — ласково сказал царь Соломон. — Сейчас мой секретарь чиркнет вам один адресок. Отличный врач, честное слово, вон Ванея к нему ходит — видите, какой спокойный?

Женщина посмотрела на военачальника Ванею, который так и стоял посреди зала с занесённым мечом — засмотрелся на птичку в окне, отвлёкся и стоит себе. Отличный врач, чего говорить.

— Две пилюли в день — и всё будет супер-пупер, — сказал царь Соломон сумасшедшей даме.

— Думаете, поможет? — спросила сумасшедшая дама.

— Мне помогает, — сказал царь Соломон.

И сумасшедшая женщина отправилась к врачу. А несумасшедшая женщина со своим младенцем отправилась в притвор Храма на занятия по дошкольному развитию для особо одарённых.

— Между прочим, женщина, у вас ребёночек кусается, — процедил ей в спину секретарь Азария.

— Между прочим, молодой человек, у вас царь гранатом обляпался, — язвительно парировала женщина.

Царь Соломон очень смутился и сделал вид, что ничего не слышал.

Странная история номер 2: Про царя Соломона и пару красивых волосатых ног

В одно прекрасное утро (а такие, как уже говорилось, выпадают на царскую долю нечасто) царь Соломон лежал на подстилочке в своём красивом царском саду и ругался с группой протестных павлинов. Вообще-то царь забрался в сад, чтобы спокойно полежать на подстилочке с книжкой в надежде, что подчинённые не найдут его и не заставят работать (цари, бедняжки, работают с утра до ночи: ты и в шесть утра царь, и в обед царь, и в час ночи тоже царь; трудная жизнь). Подчинённые и правда пока что не нашли Соломона — зато его нашла эта самая группа протестных павлинов и тут же приступила к царю с политическими протестами.

Надо сказать, что царь Соломон умел понимать язык птиц и зверей и обычно находил это обстоятельство довольно удобным — но только не при встрече с протестными павлинами. Павлинов привозили ко двору Соломона из далёкой страны Савы всякие люди, которым казалось, что подарить царю красивую птичку — это самое оно. Всё остальное, мол, у царя уже есть, не хватает только красивой птички. К сожалению, эти люди, в отличие от Соломона, не понимали языка зверей и птиц и не могли в полной мере оценить беседу с павлином. Особенно — с группой протестных павлинов. А Соломон, увы, мог. И стоило ему уйти куда-нибудь в сад, чтобы спокойно полежать на подстилочке с новым томом из серии «Жизнь замечательных царей», как эта самая группа протестных павлинов приходила и начинала с бедным царём собачиться. Вот и этим утром у царя случился с савскими павлинами очередной неприятный разговор.

— Лежите, значит, — сказали протестные павлины.

— И вам доброе утро, Капитан Очевидность, — пробурчал царь. Он даже не посмотрел на павлинов в надежде, что павлины куда-нибудь уйдут. Но павлины никуда не ушли. — Книжки читаете, — сказали протестные павлины.

На это царь даже отвечать не стал.

— А сегодня, между прочим, среда, — сказали протестные павлины.

Соломон даже начал водить специальной указочкой по страницам книги, чтобы павлины увидели, как сосредоточенно он читает. Но это тоже не помогло.

— А завтра четверг, — уточнили протестные павлины.

Царь Соломон застонал и начал тыкать себя указочкой в висок, будто надеялся из неё застрелиться (кажется, в этот момент царь Соломон изобрел пистолет — но, увы, об этом никто никогда не узнал).

Если вы когда-нибудь беседовали с кем-нибудь протестным, а особенно — с протестным павлином, вы должны знать, что описанный выше разговор отлично передаёт павлинью манеру общения. Протестные павлины довольно долго спокойно говорят тебе совершенно очевидные вещи, пока ты не начинаешь думать, что даже птица, у которой мозг весит меньше вишни, не может вести себя настолько идиотским образом просто так. Ты начинаешь думать, что протестные павлины, наверное, на что-то такое намекают. А когда ты думаешь, что кто-нибудь на что-нибудь намекает, ты начинаешь нервничать. И бедный царь Соломон, естественно, занервничал.

— Птицы, — жалобно сказал царь Соломон — я же знаю, чего вы от меня хотите. Не будет вам этого, птицы. Подите от меня прочь, а не то я, реально, сейчас окончательно доизобрету пистолет, и это плохо кончится для всех нас.

— Как же мы пойдём прочь? — сказали протестные павлины. — Мы не можем пойти прочь, у нас гражданская миссия.

И протестные павлины энергично затрясли в воздухе самодельными транспарантами. Протестные павлины уже в третий раз приходили к царю Соломону с протестными транспарантами, и Соломон, хотя и старался не смотреть на павлинов, успел выучить эти транспаранты фактически наизусть. Там было написано: «Дьяволу место в преисподней!», «Иерусалим без копыт!» и «Вы нас даже не представляете!». Что значил последний транспарант, царь Соломон даже не представлял (и представлять не хотел). Зато, к сожалению, он хорошо представлял себе, на что, собственно, намекают два первых плаката. Дело в том, что завтра, то есть в четверг, в Иерусалим должна была приехать для проведения важных политических переговоров царица Савская. То есть правительница той самой страны Савы, из которой павлины когда-то прибыли жить в Израиль. А с теми, кто прибывает откуда-нибудь жить в Израиль, иногда случается странная вещь: они начинают относиться к своей прежней стране с неприязнью и подозрением. И с савскими павлинами случилось именно это. (Они, кстати, свирепели, когда их называли «савскими павлинами», и требовали считать себя совершенно израильскими павлинами. И судя по тому, как эти павлины любили собачиться со своим правителем, маршировать с плакатами и требовать справедливости, они и правда могли считаться совершенно израильскими павлинами.)

Так вот, эти протестные павлины были твёрдо убеждены, что царица Савская — вовсе не та красивая молодая женщина, которой её представляет лояльная савская пресса, а сущий дьявол. Причём когда протестные павлины говорили «дьявол», они имели в виду самого настоящего дьявола. То есть ужасного мерзавца, от которого на земле происходит всё самое плохое. Он душит свободу слова, разваливает систему образования, лично (каким-то образом) отвечает за снижение уровня рождаемости, заставляет зависать ваши Xbox и PlayStation посреди восьмидесятого уровня, и так далее. Так что можно понять, почему протестные павлины, твёрдо уверенные, что царица Савская — дьявол, только притворяющийся красивой женщиной, не желали её приезда в Иерусалим. Сколько Xbox-ов могло погореть на корню! Страшно даже подумать. И павлины каждую среду собирались в царском саду с транспарантами — протестовать.

— Воля ваша, граждане, а только вы совсем ума решились, — сказал царь Соломон печально. — Ну почему дьявол? Какой дьявол? Нормальная тётка, очень даже, говорят, красивая. Что вы к ней пристали?

— Дьявол и дьявол, — сказали протестные павлины. — А не верите — вот вам, ваше величество, важный факт: у ней копыта.

Тут царь Соломон опять принялся тыкать себя палочкой для чтения в висок. К его большому сожалению, от этого ничего не произошло.

— Копыта, копыта, — сказали протестные павлины. — И даже нераздвоенные.

Царь Соломон лёг лицом в книжку и немножко так полежал. От этого павлины не исчезли, зато царю Соломону вдруг пришла в голову очень мудрая мысль. И он даже захихикал, хотя цари обычно не хихикают: они или разражаются грозным хохотом, или, напротив, очень тихо ухмыляются. И то и другое делается с целью навести на подданных ужас. Но поскольку царь Соломон совершенно не хотел наводить на павлинов ужас (они сами наводили на него ужас, чего там), он совершенно искренне захихикал.

— Копыта, значит? — переспросил он.

— Даже и не раздвоенные, — строго сказали протестные павлины.

— Дорогие котики, — ласково сказал царь Соломон. — Приглашаю вас завтра, то есть в четверг, ко мне во дворец независимыми наблюдателями. Вы сможете совершенно независимо пронаблюдать, дьявол эта женщина или не дьявол.

От этого протестные павлины немножко обалдели. Протестные павлины всегда немножко обалдевают, когда им предлагают собственными глазами убедиться, что они неправы. Они совершенно не готовы к такому повороту событий. Но отступать было некуда.

— Только мы сразу предупреждаем, — сказали протестные павлины, — Если она попробует прямо посреди дворца отбросить копыта и незаметно сунуть их в мусор, мы будем падать на урну грудью и взывать к международным организациям.

— Да пожалуйста, — сказал царь Соломон. Он даже представил себе эту замечательную сцену — и опять с удовольствием захихикал. А потом встал и отправился во дворец, оставив протестных павлинов в тревожном недоумении.

Всю ночь во дворце царя Соломона что-то строили. Точнее — что-то ломали. А ещё точнее — ломали пол. И не где-нибудь, а у самого входа в царскую приёмную. И когда рано утром секретарь царя Соломона Азария явился доложить, что царица Савская уже объезжает пробку около центрального рынка и буквально минут через пятнадцать-двадцать явится во дворец, он, распахнув дверь в царскую приёмную и едва сделав первый шаг, отпрыгнул назад и завопил:

— Прам-м-м-матерь моя Л-л-л-лея!.. — хотя обычно подобных эмоциональных всплесков себе не позволял и вообще отличался нездоровой невротической сдержанностью.

А дело в том, что Азарии показалось, будто он вот-вот свалится в бассейн. На самом деле никакого бассейна перед Азарией не было: просто ночью по приказу Соломона пол у самых дверей царской приёмной разобрали, а вместо него сделали углубление с водой. И теперь в этой воде бодро плескались разнообразные местные рыбки (и даже плавало несколько резиновых уточек, чтобы рыбкам не было скучно). Сейчас трудно установить, что произвело на секретаря Азарию такое сильное впечатление — вода под ногами или вид десяти-двенадцати резиновых уточек в восемь часов утра, — но Азария взялся за сердце, прислонился к дверному косяку и немножко так постоял.

— Нечего, нечего притормаживать, — ласково сказал Соломон. — Работать пора, что ж это вы, товарищ, не работаете?

Обычно это Азария заставлял Соломона работать, и царю редко удавалось взять реванш, так что царь очень развеселился. Чем ещё больше насторожил протестных павлинов, явившихся во дворец наблюдать, как положено, с утра пораньше. И когда Азария, бормоча себе под нос что-то неприятное, осторожно перепрыгивал через крупного резинового селезня, гонцы сообщили, что царица Савская со всею своею свитою добралась наконец до дворца.

Когда царь Соломон увидел, как царица Савская идёт к дверям его приёмной, он даже забыл про рыб, селезней и всё такое. Он только стоял и думал: «Какая красивая женщина!» И даже про то, что он вообще-то царь, тоже забыл. Она и правда была очень красивая женщина, эта царица Савская. Которая, кстати, тоже смотрела на царя и не могла не отметить, что Соломон и сам-то очень даже ничего. Но она была настоящая женщина, эта царица Савская, и даже такая приятная мысль не могла заставить её забыть, что она царица. Так что царица Савская шла навстречу царю Соломону чинной походкой, которой обязаны ходить на людях все царицы (наедине с собой, мы уверены, они или скачут, как резвые козы, или, наоборот, позволяют себе расслабиться, ссутулиться, свесить руки и шаркать ногами в своё удовольствие). И тут случилось происшествие.

Если кто-нибудь когда-нибудь станет рассказывать вам про мудрость царя Соломона, он непременно упомянет именно это происшествие. Он станет убеждать вас, что царь Соломон проявил свою знаменитую мудрость именно в тот момент, когда велел устроить запруду с рыбками прямо у дверей приёмной. И будет неправ. Царь Соломон, как вы сейчас убедитесь, ещё ярче проявил свою знаменитую мудрость в совсем другой момент.

Да, конечно, царица Савская шла себе чинной походкой, шла — и вдруг осознала, что у неё прямо под ногами плавают рыбы! И сделала то, что сделал бы на её месте каждый человек — от неожиданности завизжала и отскочила назад. А поскольку она была женщина, она не просто отскочила, а ещё и подхватила обеими руками подол своей длинной-длинной, скрывающей ноги юбки. И протестные павлины, а также другие независимые наблюдатели, а также придворные, а также рыбы и селезни воочию убедились, что у царицы Савской нет никаких копыт.

Так вот — если кто-нибудь когда-нибудь станет рассказывать вам историю про мудрость царя Соломона, он на этом самом месте и остановится. И будет, как уже говорилось, неправ. Дело в том, что у царицы Савской действительно не было никаких копыт — у неё были самые обыкновенные ноги. Только очень волосатые. Нет, правда, очень волосатые. Очень, очень, очень, очень волосатые. То есть по-настоящему волосатые. И царь Соломон, заранее твёрдо знавший, что никаких копыт у царицы Савской нет, всё-таки изумился такой необычной волосатости её волосатых ног. И допустил ужасную, непростительную ошибку. Он в изумлении воскликнул:

— Прам-м-м-матерь моя Л-л-л-лея!..

И тут царица Савская медленно побледнела. А потом медленно покраснела. А потом затрепетала ноздрями так, как это умеют делать только восточные женщины перед объявлением беспощадной, всепоглощающей, кровопролитной войны, в которой они твёрдо намерены стереть с лица земли вас и всё ваше царство. А ваших павлинов зажарить и съесть. А вашего секретаря Азарию отправить на урановые рудники младшим копальщиком (можете представить себе, что почувствовал бедный Азария!). Словом, изничтожить вас окончательно и бесповоротно. Потому что вам не понравились их ноги.

И вот тут-то и проявила себя та самая удивительная мудрость царя Соломона, за которую мы так ценим его даже сейчас, три тысячи лет спустя. Потому что царь Соломон быстро сказал:

— Прам-м-м-матерь моя Л-л-л-лея!.. Красота-то какая!..

Царица Савская на секунду перестала трепетать ноздрями и внимательно всмотрелась в царя Соломона. А царь Соломон смотрел на неё совсем не так, как смотрят на женщину, чьи ноги вам не понравились. Нет — царь Соломон смотрел на неё с большим восхищением.

— Красота-то какая! — повторил царь Соломон. — А можно ещё раз?..

— Хам! — сказала царица Савская очень довольно.

— Извините, не сдержался, — сказал царь Соломон и помог царице Савской перебраться через лужу с рыбами. А Азария с большим облегчением начал раскладывать на царском столе всякие бумажки, нужные для важных политических переговоров. У него дедушка, старый эсэр, ноги протянул в урановых рудниках много лет назад, и мысль о том, что он, Азария, может спокойно оставаться секретарём при царском дворе, очень его грела.

— Ты, дружок, протестантов-то покорми, — ласково сказал Азарии царь Соломон и посмотрел на пристыженных протестных павлинов. — Протестанты завтрак пропустили, им это вредно. Стране нужна здоровая, бодрая оппозиция.

И Азария, который при любых других обстоятельствах был бы совершенно взбешён поручением покормить какую-то домашнюю птицу, вспомнил про урановые рудники и бодро отправится на кухню за отрубями.

А царь Соломон и царица Савская сели за важные политические переговоры. Но время от времени царь Соломон отвлекался и думал: «Какая красивая женщина!» А царица Савская поглядывала на царя и честно говорила себе, что царь, в сущности, очень даже ничего. И позже, когда их отношения стали куда менее официальными, царь Соломон и царица Савская часто лежали в саду на подстилочке, отгоняли протестных павлинов (желавших узнать, почему царь покупает себе золотые колесницы на деньги налогоплательщиков) — и спорили о том, у кого из них ноги волосатее и красивее.

И царица Савская всегда выигрывала.

Странная история номер 3: Про царя Соломона и одного матёрого демона

В одно прекрасное утро царь Соломон, ожидая, когда ему подадут положенный царский завтрак, от избытка хорошего настроения дразнил матёрого демона Асмодея. Матёрого демона Асмодея и израильского царя Соломона связывали долгие и сложные отношения. Демон, если посмотреть на него нашими глазами, был злобным, неприятным существом размером с небольшую гору. У него было слишком много глаз и слишком много шерсти. Глазами Асмодей все время злобно зыркал, а шерстью Асмодей все время обильно линял, и если бы не множество прислуги, более или менее регулярно пылесосившей дворец царя Соломона большими пылесосами на мышечной тяге, Соломон, скорее всего, предпочёл бы поработить какое-нибудь другое существо, менее глазючее и линючее. А Соломон, если посмотреть на него глазами матёрого демона Асмодея, тоже был тем ещё подарочком: поработил бедную зверюшку непацанскими волшебными методами — при помощи магического кольца, дающего кому угодно невероятную силищу. А поработив, заставлял постоянно делать что-нибудь полезное: то Храм строить, то колодцы рыть, то вести с сирийскими демонами дипломатические переговоры по совершенно очевидным территориальным вопросам. Силищи у демона Асмодея было хоть отбавляй, но тот факт, что задания Соломона были именно что полезными, приводил его в ярость: демоны ужасно не любят делать что бы то ни было полезное для кого бы то ни было — кроме себя. А вдобавок ко всем обидам, по утрам царь Соломон любил заявиться к матёрому демону в пещеру и как следует подразнить его перед завтраком. Матёрый демон Асмодей и сам любил хорошую шутку, так что при других обстоятельствах царь Соломон, в свою очередь, наверняка понравился бы Асмодею. Но порабощённые демоны — существа принципиальные и мстительные. Так что Асмодей любил пофантазировать о том, как однажды покажет этому царю Соломону.

Когда царь Соломон вошел в пещеру, матёрый демон Асмодей сидел на огромных нарах и печально разглядывал свои гигантские нижние конечности. На эти самые конечности были натянуты изодранные в клочья носки, явно совсем новые, а сквозь носки торчали длинные и острые зеленоватые демонические когти.

— Ноготочки-то подстригать надо, — сказал Соломон доброжелательно. — Носочки-то хорошие были, а? Египетский хлопок, фирма. Я и сам хорошие носочки люблю.

— Отвянь, начальник, — мрачно сказал матёрый демон Асмодей. Он кое-как смирился со своим порабощённым положением, но принципиально считал вежливость по отношению к вохре делом, мягко говоря, зазорным.

— Зубки бы ещё хорошо чистить иногда, — сказал Соломон доброжелательно. — А то от тебя, лапонька, так пахнет, как будто у тебя во рту баран издох.

— Ну и издох, — довольно сказал матёрый демон Асмодей и нарочно хорошенько дыхнул на царя Соломона. — Ещё вчера. Мне его жевать было лень.

— Ты мой зайка, — сказал Соломон с умилением.

Асмодей искренне ему нравился. Как и многие еврейские цари, царь Соломон вообще любил поработить что-нибудь эдакое, грубое и неотёсанное. Грубое и неотёсанное умиляло царя Соломона своею близостью к природе, давно утерянной в мире рафинированной интеллигенции.

— Вообще тут бы прибраться не помешало. — сказал Соломон, оглядывая пещеру матёрого демона Асмодея. Прибраться в этой пещере очень бы даже не помешало: на полу валялись многочисленные изорванные носки и пустые меха из-под кармельского вина, в углу лежала надколотая статуя Голиафа в натуральную величину, а возле потухшего кострища виднелась груда обглоданных бараньих ножек. — Тут, лапонька, не то что баран — тут мухи скоро начнут дохнуть, едва залетевши.

— Я тебе что, уборщица? — грубо сказал демон Асмодей. — Ты уборщицу пришли, начальник, пусть приберётся.

— Не пришлю, — сказал царь Соломон, которого недаром считали очень мудрым человеком, и погрозил матёрому демону Асмодею царским пальцем со сверкающим волшебным кольцом. — Ты эту уборщицу непременно съешь, скотина ты эдакая.

— Не съем, но понадкусываю, — ухмыльнулся Асмодей. Он, как уже говорилось, любил хорошую шутку.

— Нет на тебя, Асмодей, управы, — сказал царь Соломон печально. Асмодей действительно ему нравился: хороший демон попался, только нервный немножко.

— Как это нет управы, начальник? — льстиво сказал матёрый демон Асмодей и в знак смирения зашевелил зелёными когтями на ногах. — Ты на меня управа. Облапошил бедную зверюшку, окрутил своей царской магией, работать вот заставляешь…

— Тебе, Асмодей, лишь бы дурачиться, — сказал царь Соломон ещё печальнее. — Думаешь, мне нравится тебя в пещере держать? Я б с тобой, Асмодей, дружил. У нас ведь, Асмодей, много общего. У тебя силища — ух! Ну и у меня, как видишь, силища — ух. Интеллектуальная. Мы б с тобой на пару такого наворотили! Страну бы с колен подняли. А то знаешь, каково одному царствовать? Ужас и мрак. С тех пор, как фараон Сиамон умер, и поговорить толком не с кем. Один, один я на вершине власти.

— Так уж и один? — льстиво сказал матёрый демон Асмодей. — Да у тебя, начальник, одних жён восемьсот сорок человек. Они тебя, небось, любят. Носки штопают, всё такое. Разве ты с ними поговорить не можешь?

Царь Соломон посмотрел на Асмодея слегка затравленно.

— Ты, лапонька, пытался когда-нибудь поговорить с восьмьюстами сорока женщинами? — спросил он.

— Нет, — сказал Асмодей честно. — Господь миловал.

— Ну так и молчи, — печально сказал царь Соломон и тяжело вздохнул от жалости к себе.

Потому что царь Соломон был, конечно, очень, очень, очень мудрым человеком — но всё-таки просто человеком. И у него были свои слабости. А матёрый демон Асмодей вдруг тихонько улыбнулся и как-то нехорошо зыркнул на Соломона всеми своими глазами одновременно — но царь Соломон с тоской размышлял о своей сложной семейной жизни и ничего не заметил. А матёрый демон Асмодей льстиво сказал:

— Ты, начальник, не журись, — (то есть на самом деле демон Асмодей сказал совсем другое слово, но мы не будем его повторять, потому что оно довольно грубо звучит даже в устах матёрого демона с зелёными когтями на ногах). — Ты мне тоже нравишься, ты хороший человек, хоть и, уж прости, бабник немножко. А только ты извини, но никакой дружбы между нами выйти бы не могло.

— Это почему это? — немного обиженно спросил царь Соломон.

— Да потому, начальник, что я бы такой дружбы не потерпел, — сказал демон Асмодей сладким-сладким голосом и честно-честно зазыркал всеми своими глазенапами. — Уж слишком ты, начальник, откровенно меня сильнее. И кольцо твоё волшебное тут, извини, ни при чём. Я ж вижу настоящую силу, не дурак. А я гордый, извини. У меня папа был такой гордый, что один раз сам себе палец откусил, лишь бы на лесоповале дрова не пилить. А я и того гордей буду. Я твоей силе завидовать стану. А такая дружба — это, начальник, не дружба.

— Да ладно тебе, — искренне удивился царь Соломон. — Я, конечно, это самое… Слежу за собой. Правильно питаюсь раз шесть в день. Бегаю вокруг дворца от своего секретаря каждое утро, чтобы он меня работать не заставил… Я знаешь сколько ананасов могу одной рукой поднять?

— Миллион, наверное, — льстиво сказал матёрый демон Асмодей.

— Тридцать штук, — гордо сказал царь Соломон. — Это если их в мешок сложить, конечно. Без мешка только один могу, остальные на землю сваливаются.

— Сила-а-а-ач! — восхищенно сказал матёрый демон Асмодей и даже захлопал от восторга нижними лапами так, что когти загрохотали, а верхние умилённо сложил на груди.

— Стараюсь, — скромно сказал царь Соломон. Потому что он, как уже говорилось, был, конечно, очень мудрым человеком — но всё-таки просто человеком.

— Вот и не выйдет у нас, начальник, никакой дружбы, — сказал матёрый демон Асмодей очень, очень огорчённо. — Скажем, придёшь ты ко мне в гости, съедим мы с тобой по парочке баранов, выпьем чего-нибудь приятного бочек восемнадцать — и захотим в шутку побороться. Безо всякого кольца, конечно, — по-честному, по-пацански. Тут-то ты меня — р-р-р-раз! — и на лопатки. А я такого позора не переживу. Гордый я, начальник.

— Да куда ж я тебя на лопатки! Да ты меня одним пальцем на лопатки! Ты ж громадина! — воскликнул польщённый царь Соломон.

— А вот и нет, а вот и нет! — заупрямился матёрый демон Асмодей. — Я громадина, а ты, начальник, силища! Ловчища! Силища, ловчища и хваталища, и даже безо всякого кольца!

— Да вот увидишь, вот увидишь, — воскликнул возбуждённый царь Соломон и в одну секунду сорвал с пальца и бросил на пол своё волшебное кольцо. — Давай, хватай меня! Не стесняйся!..

В тот же миг хитрый и матёрый демон Асмодей, освобождённый от заклятия Соломонова кольца, сгреб царя одной лапой, выскочил из пещеры, издал ужасный демонический вой — и стал таким громадным, что когтями одной ноги сумел покрепче врыться в землю, а когтями другой ноги (рассказывали потом люди) — зацепиться за небесный свод (растяжка у него тоже, видимо, была ничего). А закрепившись, таким образом, как следует, матёрый демон Асмодей радостно захохотал — и бросил царя Соломона себе в рот.

— А ну прекрати! — закричал царь Соломон, уже поняв свою ошибку и стараясь дышать пореже, потому что во рту у демона Асмодея пахло не только мёртвыми баранами, но и финиковыми тянучками — ужасная смесь ароматов, если честно. — Кончай это, зараза! На губу пошлю! Неделю в карцере! На питах и воде!..

Но матёрый демон Асмодей только захохотал ещё громче — а потом изо всех сил плюнул. И несчастный царь Соломон, вопя и размахивая руками, пронёсся по воздуху от самого своего дворца — через весь Иерусалим — к главным городским воротам. И прямо за этими воротами со всего маху плюхнулся в траву. И некоторое время отлёживался в этой самой траве, как, безусловно, отлёживались бы вы, если бы огромный лохматый демон плюнул вами через весь Иерусалим аж за самые ворота. А матёрый (и совершенно бессовестный) демон Асмодей — хоп! — и обернулся царём Соломоном. А потом схватил с земли волшебное царское кольцо, со всей силы забросил его далеко-далеко в море и, посмеиваясь, отправился прямиком во дворец.

И вот следующим утром (хочется сказать — «прекрасным утром», но насколько это утро было прекрасным, мы сейчас ещё поглядим) бедный царь Соломон проснулся, стеная и охая, в траве за запертыми воротами собственного царского города от того, что какой-то стражник тыкал его копьём в бок и говорил, что нельзя валяться в пограничной зоне. И это царю Соломону очень не понравилось. А матёрый демон Асмодей проснулся в роскошной царской кровати от того, что его тыкал карандашом в бок строгий секретарь царя Соломона Азария.

— Вставайте, ваше величество, — недовольно сказал Азария (он всегда разговаривал с царём Соломоном недовольно, потому что ему казалось, что царь мало работает). — Бумаг на подпись накопилось. Работы — край непочатый. И вообще, у вас сегодня встреча с профсоюзом вифлеемских плотников.

Матёрый демон Асмодей с наслаждением потянулся в большой, просторной царской кровати.

— И работу поработаем, и бумажек понадпишем, и плотники люди славные, — сказал он с удовольствием. По сравнению с тасканием на себе камней для постройки Соломонова храма или лесоповалом на склонах галилейских холмов царская работа была для матёрого демона Асмодея — так, плюнуть и растереть. При мысли об этой работе он даже рассмеялся от удовольствия. — Поработаем, славненько поработаем, — сказал матёрый демон Асмодей, которого Азария, конечно, принимал за царя Соломона.

Азария, надо сказать, несколько изумился. Он ещё ни разу не видел, чтобы царь особенно рвался работать. Мало того, Азария исправно посещал разнообразные конференции, на которых царские секретари обменивались профессиональным опытом. Так вот, ни от одного секретаря на свете Азария не слыхал, чтобы при слове «работать» глаза у царя зажигались таким умилением, каким они сейчас зажглись у матёрого демона Асмодея. А матёрый демон Асмодей тем временем хорошенько почесался, прокашлялся, утер нос краем царской простыни и строго сказал секретарю Азарии:

— Барана давай неси. Завтракать буду.

— Барана? — изумлённо переспросил Азария.

— Хлипкий ты, — сказал матёрый демон Асмодей, окинув Азарию задумчивым взглядом. — Ладно, не неси — пусть своими ногами идёт. Я его сырым съем.

— Ат-т-т-тлично, — сказал секретарь слабым голосом. — Рецидивчик у нас пошёл, значит. На две таблеточки переходим с сегодняшнего дня. На всякий случай: кроме баранов сырых ничего не надо? Русалок жареных не хотим? Камелопардов копчёных? Вяленых, может, единорогов?

— Копчёного я не ем, это для почек нехорошо, — сказал Асмодей с достоинством.

Тут с Азарией случилось — может быть, впервые в жизни — удивительное происшествие: он растерялся. Растерявшись, он не нашёл, что сказать. А поскольку до этого Азария всегда, всегда, всегда находил, что сказать в абсолютно любой ситуации, он, поражённый этим новым экзистенциальным опытом, развернулся и тихо вышел из комнаты. А матёрый демон Асмодей ещё раз с наслаждением потянулся в мягкой царской кровати, после чего сел и стал шарить наманикюренными ногами по полу в поисках мягких царских тапочек. Он предвкушал очень, очень, очень приятную жизнь.

А в это самое время бедный царь Соломон, потирая простуженную спину, потихоньку добрёл до ворот собственного дворца и принялся в них стучать. В воротах открылось ма-а-аленькое окошечко, из которого выглянул очень приветливый стражник.

— Добрый день, — сказал стражник приветливо.

— Добрый день, — сказал царь Соломон радостно. Ему понравилось, что у дворцовой стражи такие простые, демократичные манеры. Никаких поклонов, никакого битья челом перед царём-батюшкой.

Тут возникла пауза. Стражник приветливо смотрел на царя, а царь — на стражника.

— Ну же, — нетерпеливо сказал Соломон, — пошевеливайся, дружочек, очень я есть хочу.

Приветливый старжник ласково улыбнулся царю Соломону и сказал:

— Вы, дорогой гражданин, погуляйте немножко, часов до двенадцати буквально. У нас милостыню как раз в двенадцать раздают. И супом кормят буквально всех желающих. Вот прямо тут на травке и кормят, вы присаживайтесь. Сегодня, говорят, гороховый суп будет. Вам понравится. Всем нищим нравится — он, говорят, нажористый.

Царь Соломон с удовольствием засмеялся. Ему было приятно, что этот остроумный стражник разговаривает с царём так по-свойски. «Значит, — подумал Соломон, — народ меня не боится, а уважает». Будучи очень мудрым царём, Соломон хорошо понимал, что именно такого отношения к себе царю и следует желать от своего народа.

Стражник тоже засмеялся и закрыл окошечко.

Царь Соломон подождал, когда ворота откроются. Но ворота не открылись. Царь Соломон, уставший, голодный и испачканный, а также немножко шмякнутый об землю, почувствовал, что шутка затянулась. Он снова постучал в окошечко.

Приветливый стражник снова выглянул наружу.

— Давай же, дружочек, впускай меня, — сказал Соломон нетерпеливо.

— Так я же вам уже объяснил, дорогой гражданин, что у нас нищих кормят с двенадцати часов. Вы потерпите, пара часиков осталась буквально, — сказал приветливый стражник. Его бабушка и дедушка были родом из одного очень бедного египетского штетла и научили его относиться к тем, кому не повезло в жизни, с большим терпением.

Тут Соломон окончательно решил, что шутка затянулась.

— Пошутили — и хватит, милок, — сказал он строго. — Царь кушать хочет, открывай давай.

— А-а-а, — ласково сказал стражник и улыбнулся. — Так вы ца-а-а-арь. Очень, ваше величество, приятно познакомиться. У нас тут кроме вас ещё два царя каждый день приходят. И четыре царицы Савских. И другие ответственные лица в довольно значительных количествах. Так что вам понравится. Один царь, правда, больно строгий. Вчера фасолевым супом господина архангела Михаэля облил, за непочтение — тот у него питу перехватил.

И тут бедный царь Соломон понял, что его принимают за сумасшедшего бродягу.

— Я царь Соломон! — закричал он рассерженно.

— Я разве спорю? — сказал приветливый стражник и вздохнул. — Я ж не спорю.

— Да нет! — закричал царь Соломон. — Я настоящий царь Соломон!

— Вы уж меня извините, уважаемый гражданин, — сказал стражник строго. — А только царь Соломон ровно пять минут назад в садике изволили гулять в сопровождении своего секретаря Азарии и всякие бумажки очень бодро подписывали, так что господин Азария даже диву давался. А вы, уважаемый гражданин, напрасно меня запутываете на рабочем месте. Так что если будете громко нарушать покой окружающих, я велю благотворительной кухне, чтобы вам сегодня десерта не давали.

Бедный царь Соломон схватился за голову: он понял, что гадский демон не только принял его, царский, облик, но и своими бессовестными лапами подписывает какие-то государственные бумаги — и может наворотить в Соломоновом царстве каких-нибудь ужасных дел.

— Миленький, — жалобно сказал Соломон стражнику, — послушай, это не царь, это демон Асмодей, поганец такой. Я его, понимаешь, поработил с помощью волшебного кольца. А потом он меня, дурака, лестью взял — я кольцо своё волшебное с пальца стянул, чтобы силами с этим мерзавцем померяться, а он его — хвать! А меня — ам! И выплюнул аж за Иерусалимские ворота. Понимаешь?

Увы, по мере того, как бедный царь Соломон произносил эти слова, он и сам почувствовал, что безумнее телегу, честно говоря, и выдумать-то невозможно. И совершенно не удивился, когда приветливый стражник посмотрел на него с большим сочувствием и сказал:

— Шизофренический бред, осложненный маниакально-депрессивным психозом, и притом, заметьте, сумеречное состояние души. — Этот стражник работал стражником только в первую смену, а вообще-то учился на лекаря в одном очень известном иерусалимском учебном заведении у вершины горы Скопус. — Скажу-ка я благотворительной кухне, чтобы вам, бедняжке, два десерта дали.

— Не верите вы мне, — вздохнул бедный царь Соломон.

— Да уж как вам поверить, — сказал сочувствующий стражник. — Царь Соломон — он, понимаете, очень мудрый человек. В жизни бы он не поддался на лесть какого-то демона. А если бы и поддался, никогда не стал бы с демоном меряться силами ни с того ни с сего — он что, тинейджер? А если бы даже и стал, никогда не снял бы волшебное кольцо, вот ещё. Так что история ваша, извините, не только безумная, но и даже обидная для нашего мудрого царя Соломона. До свидания.

И стражник закрыл перед бедным царём Соломоном окошечко, а Соломон горько вздохнул, потому что стражник был прав — а ему, Соломону, было очень стыдно. И не только за то, что поддался на лесть поганца-демона и наломал ужасных дров. Царю Соломону было стыдно ещё и за то, что он всегда, надо признаться, немножко кичился своим умом, а вот же — повёл себя, как последний дурак. И пристыженный, смиренный царь Соломон побрёл на рынок и нанялся там в рыбную лавку потрошить рыбу.

А через несколько дней секретарь Азария собрал на срочное совещание в тайной комнате царского дворца главного полководца Ванею и министра финансов Адонирама. И старательно запер все двери тайной комнаты, чтобы посторонние ничего не подслушали и не подсмотрели. А потом сказал:

— Мне не нравится царь.

— Но-но, — осторожно сказал министр финансов Адонирам. Он не любил этих либеральных разговорчиков.

— Да нет же, — раздражённо сказал Азария. — Он не в целом мне не нравится. Он не нравится мне в частности. С ним что-то не так. Во-первых, жрёт, как не в себя.

— Давеча попытался уговорить меня ради шутки по павлинам стрелять, — мрачно сказал Ванея.

— Нехорошо, — заволновался министр финансов Адонирам. — Павлины дорогие.

— Работать тоже всё время рвётся, — задумчиво сказал секретарь Азария. — Что ни утро — «Где, — говорит, — мои бумажки? Давай-ка их подписывать!» И подписывает все подряд. Я ему подсунул приказ для эксперимента — «Царя казнить». Подписал. Не глядя, причём, подписал. Более того — вверх ногами.

— Не глядя? Это хорошо, — вдруг взбодрился министр финансов Адонирам. — И что, он всё этак не глядя подписывает?

Жадные глазки министра финансов даже забегали.

— Цыть, жулик, — сказал честный полководец Ванея, и Адонирам притих. А Ванея продолжил:

— В народе тоже говорят — царь как будто ненастоящий.

— А народ-то откуда знает? — подивился секретарь Азария.

— Он всегда, гад, чего-нибудь знает, — мрачно сказал министр финансов Адонирам.

Адонирам не любил народ. Народ однажды накостылял Адонираму на рынке по результатам финансовой отчётности за истекший год.

— Ещё с жёнами как-то странно себя ведёт, — сказал полководец Ванея. — В гости к ним не ходит. Дамы нервничают. Поджидают его в саду гурьбой. Он выглянет проветриться — они к нему как ломанутся с воплями: «Соломонушка! Истомилася я!..» А он ка-а-ак припустит! И краснеет, как пятиклассник. Стесняется.

— Бывает, — печально сказал министр финансов Адонирам. У него, в отличие от царя Соломона, была только одна жена, но ломануться она умела будь здоров.

— Короче, — сказал секретарь Азария. — Я не знаю, что думать. Но я знаю, что когда я не знаю, что думать, я начинаю об этом думать. А конкретно я начинаю думать именно о том, о чём я не знаю, что думать. Так что я, собственно, хотел вам сказать, что я начал об этом думать. И что я пока не знаю, что именно я думаю, но если я думаю, что я думаю именно то, что я думаю, то мне, я думаю, очень не нравится то, что я думаю.

— А? — вежливо спросил полководец Ванея. Думать он не любил, но к людям, страдающим от этой дурной привычки, относился с сочувствием и уважением.

— Хрень, говорю, какая-то происходит, — кратко резюмировал секретарь Азария.

Министр финансов Адонирам жалобно вздохнул. Он знал, что любая хрень обычно заканчивается крупными финансовыми расходами. А секретарь Азария сказал:

— Надо пристально следить за ситуацией.

И все следующие дни Азария, Ванея и Адонирам пристально следили за ситуацией. Они следили за ситуацией с утра, когда матёрый демон Асмодей делал себе палатку из двух стульев и царских одеял, они следили днём, когда царь, завернувшись в роскошный плед, швырял в павлинов яблоками со своего царского трона («Произвол! — кричали павлины. — Силовые меры!» — но не расходились), они следили вечером, когда царь с головой нырял в пенистую-пенистую ванну, а потом пускал ртом красивые мыльные пузыри. И у всех у них складывалось впечатление, что великий царь Соломон немножко тронулся. Но ничто, увы, не наводило их на мысль, что это совсем даже не царь Соломон. И жизнь у матёрого демона Асмодея в царском дворце была слаще халвы Шираза.

А у бедного царя Соломона жизнь была горше горькой травы хельбы. С утра до ночи он, сгорбившись, чистил горы скользкой колючей рыбы в тесной маленькой лавчонке на старом иерусалимском рынке. Одежда на нём испачкалась и изорвалась, когда-то белые и холёные руки покрылись порезами, а красивая гладкая борода торчала клочьями, и в ней поблескивали упрямые рыбьи чешуйки. И даже ногти у царя на ногах, надо сказать, основательно отросли. Царь Соломон часто тяжело вздыхал о своей участи, но никому не жаловался. Потому что он, как вы уже знаете, был очень, очень, очень мудрым человеком. А очень, очень, очень мудрый человек всегда знает, что такое «сам виноват». А ещё очень, очень, очень мудрый человек непременно знает одну очень, очень, очень важную тайну, которую в следующей истории узнаете и вы. И эта тайна очень помогала бедному царю Соломону не падать духом.

И вот однажды царь Соломон с утра пораньше тык ножом в очередную рыбу — а нож-то и застрял. Ничего себе! — подумал царь Соломон и как следует подёргал ножом туда-сюда. Нож подался, потом подался ещё немножко — а потом выскочил наружу, и царю Соломону на секунду показалось, что лезвие сломалось: по крайней мере, кончик ножа теперь казался не острым, а каким-то круглым. Удивлённый царь Соломон хорошенько пригляделся к ножу, а потом как завопит:

— Ха!

И ещё раз:

— Ха! Ха! Ха-ха-ха!

И даже затанцевал какой-то танец, подпрыгивая, вскрикивая «Ха!» и размахивая конечностями, как бешеный лось. И любой вменяемый человек, который заглянул бы в рыбную лавку, может быть, даже принял бы этого довольно потрёпанного, пляшущего и вопящего человека за бешеного лося — но только не за царя Израильского. И очень зря! Потому что на конце рыбного ножа сияло волшебное кольцо — то самое кольцо, которое мерзкий демон Асмодей забросил в море.

И вот ранним, ранним утром следующего дня у ворот царского дворца появился очень оборванный, очень грязный и очень весёлый человек. И постучался в окошечко, из которого тут же выглянул приветливый стражник.

— А ну пусти царя, голуба, — весело сказал царь Соломон.

— Здравствуйте, ваше величество, — вежливо сказал стражник. — Рад видеть вас в добром здравии. Посидите-ка до двенадцати часов вот на той скамеечке, там уже Клара Цеткин сидит, голубей кормит.

— А вот это видел? — радостно сказал Соломон и показал стражнику сияющее на солнце царское кольцо.

— Ой, — сказал стражник, внимательно вгляделся в весёлого грязного человека — и вдруг понял, что перед ним действительно царь, только сильно пожёванный. И даже не смог ничего сказать, кроме этого «Ой». И впустил царя Соломона во дворец. И царь Соломон направился прямиком в собственную спальню, оставляя на плитках дворца неприятные рыбные следы. А в царской спальне ровно в это время подозрительный секретарь Азария подавал матёрому демону Асмодею завтрак. В завтрак входили небольшой баран, несколько мелких курочек, пара блюд пахлавы и штук двести медовых ирисок. Медовые ириски матёрый демон Асмодей любил с раннего детства, папенька награждал ими крошку Асмодея за особенно плохое поведение.

— Фо нуфно подпифывать? — бодро профепелявил Асмодей, засунув в рот штук восемь ирисок сразу.

— Акт о капитуляции, зараза ты этакая! — вдруг громко сказал кто-то от двери спальни. От неожиданности Асмодей застыл с открытым ртом, залепленным ирисками, а секретарь Азария выронил папку с бумажками. Потому что раньше он никогда не видел такого грязного человека в королевских покоях. Его душа придворного была глубоко возмущена.

— Здравствуйте, котики, — ласково сказал царь Соломон. — Напортачили, небось, без меня?

— Что вы позволяете себе, гражданин? — строго спросил секретарь. — У нас приёмные часы по средам и пятницам. Подите прочь.

— С ума сошёл, Азария? — ласково сказал Соломон.

— Ой, — сказал Азария. — Ой. Не может быть…

— Гоните его отсюда! — завопил перепуганный демон Асмодей. — Гоните его прочь! Это мерзкий демон Асмодей, я его узнаю!

— Фу, — сказал Соломон. — Не будем опускаться до дешёвых клише, ради бога. Сейчас он станет орать, что он царь, а я демон, я стану орать, что я царь, а он — демон… Это, извините, какой-то треш. Это после шестой серии двенадцатого сезона «Симпсонов» даже воображать стыдно, не то что вслух произносить.

Матёрому демону Асмодею совсем не хотелось перебираться из царских покоев назад, на лесоповал и в каменоломни, но он очень уважал «Симпсонов» и не стал опускаться до дешёвых клише. А царь Соломон заглянул под кровать и сказал огорчённо:

— Все тапочки мне изорвал. Хорошие тапочки были, жёны вышивали. С любовью.

И тогда сбежавшиеся царедворцы тоже заглянули под царскую кровать, где стояли восемьсот сорок пар в клочья изорванных тапочек. А матёрый демон Асмодей смущенно поджал ноги — и все увидели, что на якобы царских ногах растут длинные, острые зелёные когти.

Тогда царь Соломон подошёл к матёрому демону Асмодею и легонько стукнул его волшебным кольцом по лбу. И матёрый демон Асмодей превратился в матёрого демона Асмодея.

— Кыш с кровати, — сказал царь Соломон, и Асмодей покорно слез с царской кровати. — Тапочки у меня вышивать будешь, — грозно сказал Соломон.

— Ещё скажи — рукавицы шить, — хмыкнул матёрый демон Асмодей.

— Поразговаривай у меня, — грозно сказал Соломон.

— Между прочим, сам виноват, начальник, — ухмыльнулся матёрый демон Асмодей. И на это царю Соломону было совершенно нечего сказать, потому что он действительно был сам виноват. Поэтому он только вздохнул — и покорно пошёл мыться. А матёрый демон Асмодей тоже вздохнул — и покорно пошёл вышивать тапочки.

Странная история номер 4: Про царя Соломона и подозрительного золотого человека

В одно прекрасное утро царь Соломон проснулся, потянул носом воздух, учуял доносящийся с дворцовой кухни сладкий запах ханукальных пончиков и поспешно закричал:

— Азария! Завтрак неси!

Но ничего не произошло.

Царь Соломон удивился. Обычно его секретарь Азария имел привычку появляться немедленно, стоит только царю пробудиться. Мудрый царь Соломон подозревал даже, что Азария с раннего утра стоит под дверью и только и ждёт момента, когда к бедному царю можно будет приступиться с рабочими вопросами. Но в это утро, увы, Азария не пришёл на царский зов. Это настораживало.

— Азария! Ку-ку! — громко сказал царь Соломон, но опять ничего не произошло. Впрочем, нет — кое-что произошло. А именно — царь Соломон услышал подозрительное шипение. Царь был не из трусливых: если бы, скажем, выяснилось, что в окно залетела какая-нибудь шипучая птица, или что под кресло залезла какая-нибудь шипучая змея, или что кто-нибудь шутки ради поставил царю под кровать бутылку шипучки, которая теперь, соответственно, шипела, царь бы смело прогнал птицу, с безопасного расстояния обругал змею или выпил шипучку. Но шипение не повторялось. А при мысли о сладкой шипучке царь Соломону вспомнил о сладких пончиках.

— Азари-я-а-а-а-а! — позвал царь Соломон довольно громко. Опять шипение. И тут царь Соломон, который был очень, очень, очень мудрым царём, сообразил: это была не птица, не змея и не шипучка. Это шипел он сам. Вместо повелительного царского голоса, пред которым трепетали всякие вражеские трепетатели, из горла царя вырывалось только жалкое шипение. И это шипение, надо сказать, сопровождалось очень неприятными ощущениями в царском горле, как то: болением, саднением и в целом страданием. И тогда царь Соломон понял, что у него ангина.

Царь Соломон был совершенно выдающимся царём. Мудрым, сильным, храбрым и так далее. Пред ним трепетали вражеские трепетатели; по его приказу возводились великие постройки; его чары смиряли мерзких матёрых демонов; его мудрости приезжали учиться со всех концов земли. Но при всём этом царь Соломон был всего лишь человеком. Точнее — всего лишь мужчиной. А ещё точнее — еврейским мужчиной. А еврейский мужчина, заболев чем бы то ни было (не говоря уже о такой досадной пакости, как ангина), немедленно перестаёт быть мудрым, сильным и храбрым. А становится вместо этого испуганным, растерянным и очень несчастным, будь он хоть царём над всеми царями. И царь Соломон, обнаружив у себя ангину, немедленно сделался ужасно, ужасно несчастным. Тем более, что замечательные ханукальные пончики оказалось больно глотать, и царь а) не получил от пончиков никакого удовольствия, б) остался голодным. Тут кто угодно оказался бы ужасно, ужасно несчастным.

Царь Соломон сел, пригорюнившись, у окна. Пока секретарь Азария зачитывал ему вслух последние новости о шумерско-аккадском конфликте, царь смотрел в окно на прохожих и тосковал. Прохожие поголовно царю не нравились (как это всегда бывает, если еврейскому мужчине вдруг случится заболеть). Если мимо шёл красивый, хорошо одетый прохожий, царь Соломон сердито думал: «Вот выступает, зараза… Хам, небось, ужасный… Слуг куском хлеба попрекает… Налоги не платит… Работает с утра до ночи, жену не видит, детки дикарями растут…» — ну, понятно. А если мимо шёл некрасивый, плохо одетый прохожий, царь Соломон сердито думал: «Вот, зараза, плетётся… Лентяй, небось… Работать не хочет… Налоги платить нечем… С утра до ночи сидит дома, жене надоел, детей шпыняет…» — ну, тоже понятно. Словом, бедный царь Соломон пытался, как мог, отвлечься от мысли о ханукальных пончиках, которые всё равно не радуют. И тут мимо царского окна прошёл такой человек, что царь Соломон от удивления аж ойкнул (беззвучно): этот человек был покрыт золотом с ног до головы. А вернее, от колечка на шапке и до колокольчиков на туфлях. Серьги у него были золотые, цепи на шее золотые, шитьё на одежде золотое, браслеты золотые. Даже штаны были золотые. В какой-нибудь другой день мудрый царь Соломон при виде такого человека обрадовался бы — вот, растёт благосостояние иерусалимских граждан. А в этот мрачный день царь Соломон сразу подумал: «Негодяй какой-то. Вор, небось, и мошенник. Вдов и сирот обирает. Прям вижу — вот пришла к нему под окно вдова, чего-то там в залог отдавать. С тремя детьми полдня перед окном она стояла на коленях, воя. Фу». И рассерженный царь Соломон совершенно неожиданно для самого себя кинул в этого золотого человека пончиком.

— Ваше величество! — возмущённо сказал секретарь Азария. Его очень расстроило, что великий царь и выдающийся воин попал какому-то медленно бредущему прохожему не в глаз, а в ухо. Азария беспокоился, что этот инцидент, если будет замечен, может подорвать авторитет монархии.

А золотой человек, которого пончик совершенно неожиданно шлёпнул по уху, подскочил, оглянулся — и оторопел: сам царь Соломон стоял у окна и взирал на него нехорошим взором. Золотой человек перепугался и даже позабыл утереть с уха персиковое варенье. А царь Соломон, не будучи в состоянии позвать этого человека, сурово поманил его пальцем. Честное слово, это очень страшно — когда царь кидает в тебя пончиком, а потом сурово манит пальцем. И золотой человек, смертельно перепуганный, явился пред очи царя Соломона, то есть тихонечко подошёл под самое царское окно и замер.

— Хто? — прохрипел царь Соломон.

Золотой человек (который, как вот-вот выяснится, был совсем даже не золотой, а совершенно обыкновенный) тоже, надо сказать, был еврейским мужчиной. Поэтому в состоянии сильного волнения он говорил очень много, о чём потом непременно жалел.

— Ювелир, ваше величество, — живо отозвался он. — Иду, понимаете. Показываю свой товар лицом. Лицом показываю товар в качестве изобретённой лично мною альтернативной маркетинговой стратегии, позволяющей сократить расходы на дорогое размещение наружной рекламы.

— Хм, — хмыкнул царь Соломон и устыдился за своё поведение. Этот человек, оказывается, не был никаким таким вором и негодяем. Царь Соломон решил загладить свою ошибку светской беседой и спросить, что у человека за товар.

— Што? — прошипел он, морщась от боли в горле.

Это прозвучало так невежливо, что даже секретарь Азария, человек в высшей степени приличный, не выдержал и хихикнул, а бедный ювелир в панике зачастил:

— Лицензионный, ваше величество, товар, заверенный подлинными пробами и предоставляющий покупателю… Э… Широкий выбор… Разнообразный выбор… Э… пуговиц и колокольчиков. А также браслетов и пончиков! Ой! — пискнул ювелир, поняв, что сморозил глупость. — Не пончиков! Колец! Браслетов и колец! А также пончиков и пуговиц. Ой! — снова пискнул ювелир, и царь Соломон с огорчением понял, что напугал этого человека до смерти.

— А также заколок и баранок, — хмыкнул безжалостный секретарь Азария. Царь Соломон строго погрозил ему пальцем. «Надо что-нибудь купить у этого торговца», — подумал царь Соломон. Он всё-таки даже во время болезни оставался очень, очень, очень мудрым царём и отлично знал, чем можно порадовать ювелира.

— Грустный. Кольцо. Веселить, — прошипел он.

Испуганный ювелир немножко взбодрился: он понял, что ему подвалил царский заказ. И что заказ этот — поставка какого-нибудь кольца. И ювелир немедленно стал демонстрировать Соломону самые дорогие кольца, унизывающие его собственные пальцы, с такой поспешностью, что запутался в собственных руках. Тут безжалостный секретарь Азария снова хмыкнул.

— Весёлый. Кольцо. Огорчать, — хрипло сказал царь Соломон и указал ювелиру пальцем на бессовестного Азарию.

Тут бедный ювелир оторопел. Он привык думать, что развеселить грустного человека можно любым кольцом, которое стоит больше, чем кольцо у соседа. А вот такого кольца, которое грустного бы веселило, а весёлого огорчало, ювелир не знал. И в результате испугался ещё больше прежнего.

И такой, значит, испуганный этот самый ювелир пошёл домой. И дома весь вечер думал, думал, думал — и ничего не мог придумать. И даже надоедание жене с последующим шпынянием детей ничем ему не помогло. Поэтому он решил пнуть кота. И пнул. Но промазал. И вместо кота здорово так стукнулся большим пальцем ноги об табурет.

— Бли-и-ин! — заорал несчастный ювелир, которому только ушибленного пальца и не хватало в этот трудный вечер. — Блин, блин, блин! Пончик, пончик! Баранка, баранка, баранка!!! — кричал бедный ювелир, прыгая на одной ноге; он бы предпочёл кричать что-нибудь другое, но при детях приходилось сдерживать себя. А потом несчастный ювелир прохромал к окну, шлёпнулся на табуретку и принялся смотреть на прохожих. И поскольку теперь он тоже был заболевшим еврейским мужчиной, все прохожие остро ему не нравились. Особенно ему не нравились такие прохожие, которые ходили сначала в одну сторону, а потом — в другую. Потому что о таких прохожих несчастному ювелиру приходилось сочинять гадости дважды. «Зараза… — злобно думал несчастный ювелир, глядя то на одного, то на другого пешехода, сперва бежавшего куда-нибудь по делам, а потом спешившего обратно домой. — Сначала, зараза, туда пойдёт… Потом опять сюда пройдёт… Туда пройдёт… Сюда пройдёт…»

И тут, совершенно неожиданно, на несчастного ювелира снизошло озарение. Позже он рассказывал друзьям, что это озарение было настоящим ханукальным чудом; правда, друзья были склонны считать ханукальным чудом скорее тот факт, что кот ювелира, эта ленивая толстая тварь, неожиданно подняла попу с пола и отскочила в сторону. Так или иначе, несчастный ювелир немедленно перестал быть таким уж несчастным. И бросился в свою мастерскую — чего-то там клепать. И даже забыл, что он больной еврейский мужчина. К счастью, такое с еврейскими мужчинами тоже иногда случается: уж если они решат чего клепать, то про всё забывают. Клепают, клепают, всю ночь клепают…

Так что на следующее утро, когда царь Соломон проснулся ещё ангинистее и несчастнее прежнего, кинул тапочкой в дверь, чтобы явился Азария, и принялся вместо вкусных пончиков терпеливо поглощать омерзительное молоко с содой, которое Азария считал полезным при ангине, ювелир был уже тут как тут. И как только царь Соломон согласился его принять, этот самый ювелир протянул царю очень простое золотое кольцо.

— Хм, — сказал царь немного разочарованно.

— Внимательнее, внимательнее, ваше величество, — снисходительно сказал ювелир. Он уже ничего не боялся, как это часто бывает с еврейскими мужчинами, которые всю ночь клепали.

— Хм, — заинтересованно сказал царь Соломон и поднёс кольцо поближе к глазам. И увидел, что внутри кольца аккуратно высечены четыре коротких слова:

И ЭТО ТОЖЕ ПРОЙДЁТ.

Царь Соломон даже при ангине оставался всё-таки очень, очень, очень мудрым человеком. Он прислушался к своему несчастному горлу, потом ко вкусу мерзкого горько-солёного молока во рту, потом к раздраженному сопению своего секретаря Азарии, страшно недовольного тем, что царь болеет, вместо того чтобы работать, — и засмеялся.

— Вещь! — хрипло, но довольно бодро сказал царь Соломон.

— Молочко-то работает, — сказал секретарь Азария ехидно. — Голосочек-то прорезался у нас, а? Молочко-то мы, значит, не хотели пить, выпендривались. Не работает, говорили, молочко. А голосочек-то — вот он. Слушаться надо, ваше величество, знающих людей. — И секретарь Азария постучал пальцем по бумажкам, как бы намекая, что и в государственных делах хорошо бы слушаться знающих людей, а не только в вопросах лечения больного горла. Азария тоже был еврейским мужчиной. Он никогда не умел вовремя остановиться.

— Прав оказался, да? — вкрадчиво спросил царь Соломон. — Приятно, да? Радуешься, да?

— И пожалуйста, и радуюсь, — самодовольно сказал секретарь Азария, не умевший вовремя остановиться.

— А ну-ка прочитай, что написано! — сказал царь Соломон и сунул новое кольцо прямо под горделиво задранный нос своего несносного секретаря Азарии. И Азария прочитал:

И ЭТО ТОЖЕ ПРОЙДЁТ.

И немедленно скис.

— Вещь! — сказал очень довольный царь Соломон все ещё хриплым, но, безусловно, бодрым голосом, и с удовольствием надел кольцо на палец. И это кольцо служило царю Соломону ещё много, много лет.

Правда, тут надо честно сказать, что на протяжении этих самых лет царь Соломон немного лукавил. Когда всё было хорошо, он старался про это самое кольцо не думать. А когда всё было плохо, он думал про кольцо и про надпись на нём с большим удовольствием.

Странная история номер 5: Про царя Соломона и представителей любящего народа

В одно прекрасное утро царь Соломон сидел, как положено нормальному царю, на высоком царском троне и писал очередную притчу. Соломон старался быть мирным, добрым царём. Когда ему хотелось чего-нибудь завоевать, или там разрушить, или просто отколошматить кого из свиты, как это с царями бывает, он делал глубокий вдох, потом медленный выдох — а потом садился на трон и принимался писать очередную притчу. Всего царь Соломон написал почти тысячу разных притч. Из чего мы делаем вывод, что вообще-то царь Соломон был человеком страстным, но держать себя в руках умел.

Неизвестно, чего такого воинственного хотелось царю Соломону в это конкретное утро, но писал он очень сосредоточенно. У ног царя Соломона сидел его верный полководец Ванея и играл в интересную интеллектуальную игру: кидался орехами в придворного кота Валерия. Валерий стонал. При очередном кошачьем завывании царь Соломон сделал глубокий вдох, потом глубокий выдох, а потом сказал Ванее:

— Я, дружок, довольно мирное величество, но ты меня достал.

— Знаем мы ваше мирное величество, — обиженно сказал Ванея. — Гонка вооружений вот наблюдается. Лошадей зачем-то в армию ввели. Зачем лошадей? У меня солдаты за три дня отсюда до Офира добегают, особенно если хлыстиком погонять. Рассказал им вчера анекдот про павлина и мороженую курицу — ржут так, что земля трясётся. Зачем ещё лошади? Одна морока.

Царь Соломон сделал глубокий вдох, потом глубокий выдох — и понял, что ему придётся писать притчи до самого вечера, если он не хочет остаться без полководца.

— Прочитайте притчу какую, ваше величество, — попросил Ванея. Он часто видел раненых на поле боя, и ему показалось, что придворному коту Валерию не повредит передышка.

— «Глупый весь гнев свой изливает, а мудрый сдерживает его», — прочитал царь Соломон.

— Это вся притча? — осторожно спросил полководец Ванея после небольшой паузы.

— Вся, — сказал царь Соломон раздражённо.

— Небогато, — сказал полководец Ванея.

— Зато в ней смысла много, — обиженно сказал царь Соломон. — Высокая плотность смысла на единицу текста.

— Если изливать гнев — будет, о чём поговорить, а если не изливать — будет язва двенадцатиперстной кишки, — сказал полководец Ванея.

Царь Соломон застонал, совсем как кот Валерий, и положил ладонь на ноющий живот. В словах Ванеи, безусловно, содержалась некоторая правда.

— Вы не расстраивайтесь, ваше величество, — доброжелательно сказал полководец Ванея. — Все мы люди, все промахиваемся. Я вон из восьми раз один промахнулся (тут Ванея решил, что кот Валерий передохнул достаточно, метнул орех — и не промахнулся. Кот Валерий застонал, совсем как царь Соломон).

— «Наказывай сына твоего, и он даст тебе покой, и доставит радость душе твоей», — язвительно сказал царь Соломон и начал записывать эту новую притчу в свой большой свиток. Он чувствовал себя так, будто полководец Ванея был ему самым что ни на есть родным сыном.

— А вот тут я согласен, ваше величество, — доброжелательно сказал полководец Ванея. — Вот, скажем, Валерий прямо сейчас даёт мне покой и доставляет радость душе моей. Небольшую, правда. Надо, что ли, попробовать в него кокосами кидать.

Царь Соломон сделал глубокий вдох, потом глубокий выдох.

— Уйди, а? — ласково попросил он.

— Не могу, ваше величество, — доброжелательно сказал полководец Ванея. — Я ж вас охраняю. Я, ваше величество, представитель любящего народа. Как я вас брошу? Того и глядишь, придёт представитель нелюбящего народа, нападет на ваше исключительно мирное величество. Что вы будете делать? Тапочками в него кидать? Котом его царапать?

— Ну помолчи тогда, — жалобно сказал царь Соломон. — Дай соломоновой мудрости излиться в тишине и покое.

— А вы её прямо на меня и изливайте, — доброжелательно сказал полководец Ванея. — Не стесняйтесь, я выносливый. Вот уже две мудрости вынес — и ничего, держусь. Я ж представитель вашего любящего народа. То есть целевой аудитории. Считайте меня фокус-группой.

— «Словами не научится раб, потому что, хотя он понимает их, но не слушается», — злобно сказал царь Соломон и заскрипел пером.

— То ли дело лошадь, — язвительно сказал Ванея.

— Котик, — ласково попросил царь Соломон кота Валерия, — котик, сделай ему больно?

Придворный кот Валерий застонал, но с места не двинулся. Он был настоящим придворным и твёрдо знал, как важно ни в коем случае не двигаться с места, пока на тебя не наденут кандалы и не поведут силком на гильотину.

— Зачем больно? — доброжелательно сказал полководец Ванея. — Я, ваше величество, представитель вашего любящего народа. Вы себе представьте, что бы на моем месте представитель нелюбящего народа сказал. Вы сразу начнёте гораздо лучше ко мне относиться.

— «Человек гневливый заводит ссору, и вспыльчивый много грешит», — сказал царь Соломон, быстро водя пером вдоль строк своего свитка с притчами. Ему пришлось сделать два глубоких вдоха и два глубоких выдоха, чтобы сочинить эту плотную в смысловом отношении притчу.

— А вот это правда, — довольно сказал полководец Ванея. — Служил у нас в полку один поручик, так он, помню, принял анекдот про павлина и замороженную курицу на свой счёт. Чуть насмерть меня не затоптал, конь педальный. Так что вы молодец, ваше величество. В смысле — автор жжёт. В смысле — давай, автор, пиши ещё.

И тут царь Соломон перестал вдыхать и выдыхать и внимательно посмотрел на полководца Ванею. Царь Соломон всё-таки был очень, очень, очень мудрым человеком, как ни крути. Поэтому он задумчиво спросил Ванею:

— Скажи мне, ты, фокус-группа, — много вас таких?

Полководец Ванея тоже был опытным придворным, не хуже кота Валерия. Он твёрдо знал, что не двигаться с места — это, конечно, очень важно, но ещё важнее быть уникальным в своём роде специалистом. Совершенно незаменимым. А то мало ли. Так что Ванея очень осторожно спросил:

— В каком смысле?..

— В смысле — таких вот представителей моего любящего народа, — сказал царь Соломон. — Умных таких. Проницательных, я бы даже сказал. Умеющих, я бы заметил, поддержать беседу. Ты им слово — они тебе десять, ты им притчу — они тебе трактат, ты им брошюрку — они тебе Талмуд в ответ накатают…

— А! — сказал Ванея. — Да как сказать. Ну, на народ наберется. Да вы пишите, ваше величество, не отвлекайтесь. У вас хорошо получается. Представитель целевой аудитории удовлетворён на восемьдесят шесть процентов, честное слово.

И тогда царь Соломон несколько раз глубоко вдохнул, медленно выдохнул — и начал терпеливо писать следующую притчу. А придворный кот Валерий сочувственно спросил царя Соломона:

— Хотите орешек?

— Хочу, — сказал царь Соломон.

Content

Линор Горалик
НЕСКОЛЬКО
(довольно странных, если вдуматься)
ИСТОРИЙ ПРО ЦАРЯ СОЛОМОНА
а также
про сумасшедших женщин, патриотичных павлинов, неприятных секретарей,
матёрых демонов кусающихся младенцев, красивые волосатые ноги и прочие (не менее странные) обстоятельства

Несколько слов, после которых эти истории покажутся (может быть) чуть менее странными

Странная история номер 1: Про царя Соломона и двух сумасшедших женщин

Странная история номер 2: Про царя Соломона и пару красивых волосатых ног

Странная история номер 3: Про царя Соломона и одного матёрого демона

Странная история номер 4: Про царя Соломона и подозрительного золотого человека

Странная история номер 5: Про царя Соломона и представителей любящего народа