Брэм Стокер

Гость Дракулы

© Н.Х. Ибрагимова, перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Под закатом

Моему сыну, чья невинная душа созерцает лик Царя Небесного

Под закатом

Далеко-далеко есть прекрасная страна, которой никогда не видел ни один человек в часы бодрствования. Лежит она под закатом, там, где далекий горизонт окаймляет день и где облака своим светом и разноцветием обещают великолепие и красоту, наполняющие его.

Иногда нам дозволено видеть ее во сне.

Время от времени прилетают тихо ангелы, которые овевают своими большими белыми крыльями измученные головы и кладут прохладные ладони на спящие глаза. Тогда воспаряет дух спящего, поднимаясь ввысь из мрачности и тусклости ночного времени, летит сквозь пурпурные облака небесных сводов и, пролетая над далеким горизонтом, опускается на прекрасную Страну-под-Закатом.

Эта страна во многом похожа на нашу собственную. В ней есть мужчины и женщины, короли и королевы, богачи и бедняки; в ней есть дома и деревья, птицы и цветы. Там бывает день и ночь, жар и холод, болезнь и здравие. Сердца мужчин и женщин, мальчиков и девочек бьются там так же, как и здесь. Там такие же печали и такие же радости, такие же надежды и такие же страхи.

Если бы ребенок из той страны оказался рядом со здешним ребенком, вы бы не смогли их различить, разве что только одежда у них иная. Они говорят на том же языке, что и мы. Они не знают, что отличаются от нас, а мы не знаем, что не такие, как они. Когда они являются к нам в своих сновиденьях, мы не понимаем, что они чужаки, а когда мы попадаем в их страну в наших снах, нам кажется, что мы дома. Возможно, это потому, что дом добрых людей – у них в сердце, и где бы они ни были, они спокойны.

Страна-под-Закатом много веков представляла собой удивительную и милую землю. Все там было прекрасное, милое и чудесное. Только когда пришел грех, все, что там находится, начало терять свою совершенную красоту, но даже сейчас это удивительная и приятная земля.

Так как солнце там жаркое, по обеим сторонам каждой дороги высажены огромные деревья, которые распростерли во все стороны свои толстые ветви. Они служат кровом для путешественников. Вместо верстовых столбов там фонтаны с вкусной, холодной водой, такой чистой и прозрачной, что, когда странник подходит к одному из них и садится на резное каменное сиденье, у него вырывается вздох облегчения, так как он понимает, что отдохнет здесь.

Когда здесь закат, там – середина дня. Облака собираются и укрывают землю от жаркого солнца. Потом все ненадолго засыпает. Это приятное, спокойное время называется Временем Отдыха.

Когда оно наступает, птицы прекращают петь и сидят, тесно прижавшись друг к другу, под широкими карнизами домов или на ветвях деревьев, в том месте, где они растут из стволов. Рыбы перестают сновать в воде и забиваются под камни, их плавники и хвосты не двигаются, будто мертвые. Овцы и коровы лежат под деревьями. Мужчины и женщины ложатся в гамаки, висящие между деревьями или на верандах домов. Потом, когда солнце уже не палит так яростно и облака тают, все живое просыпается.

Единственные существа, которые не спят во Время Отдыха, – это собаки. Они лежат очень тихо, уснув лишь наполовину – открыв один глаз и насторожив одно ухо, и все время на страже. Если во Время Отдыха появляется какой-нибудь чужак, собаки поднимаются и смотрят на него, тихо, без лая, чтобы никого не потревожить. Они сразу понимают, безобиден ли незнакомец, и если это так, то снова ложатся, и незнакомец тоже ложится до тех пор, пока не закончится Время Отдыха.

Но если собаки решат, что чужак пришел с недобрыми намерениями, они громко лают и рычат. Услышав их, коровы начинают мычать, а овцы – блеять, птицы чирикают и кричат очень громко, но не музыкально, и даже рыбы мечутся и плещутся в воде. Мужчины просыпаются, выпрыгивают из гамаков и хватаются за оружие. Тогда для незваного гостя наступает трудное время. Его ведут прямо в суд, и если находят виновным, то либо сажают в тюрьму, либо изгоняют. Потом мужчины возвращаются в свои гамаки, и все живые существа снова ложатся отдыхать до того момента, когда заканчивается Время Отдыха.

Если незваный гость приходит с недобрыми намерениями ночью, происходит то же самое, что и во Время Отдыха. Ночью не спят только собаки, больные и их сиделки.

Человек может покинуть Страну-под-Закатом только в одном направлении. Тот, кто попадает туда во сне, или тот, кто посещает во сне наш мир, приходит и уходит, сам не зная как; но если его житель пытается покинуть эту страну, он может это сделать только одним способом. Попытайся он уйти как-то по-другому, и он будет идти все дальше и дальше, поворачивая, сам того не зная, пока не придет в то единственное место, из которого только и может покинуть Страну-под-Закатом.

Это место называется Порталом, и там стоят на страже Ангелы.

Точно посередине Страны высится королевский дворец, а от него во все стороны расходятся дороги. Когда король стоит на вершине башни, высоко поднимающейся из середины дворца, он может смотреть на эти дороги, и все они совершенно прямые. Кажется, что они становятся все у´же и у´же по мере удаления, пока, наконец, совсем не исчезают вдалеке.

Вокруг королевского дворца расположены дома знатных вельмож, и каждый из них по размерам пропорционален рангу его владельца. За этими домами стоят дома менее знатных дворян, а потом – дома простолюдинов, тем меньших размеров, чем дальше они от дворца. Но каждый дом, большой или маленький, выстроен посреди сада, в котором есть фонтан и ручей, большие деревья и клумбы с прекрасными цветами.

Дальше, по мере приближения к Порталу, местность становится все более дикой. За ней раскинулись леса и огромные горы, полные глубоких пропастей, темных как ночь. Здесь поселились дикие звери и все злобные твари.

Затем начинаются болота, трясины, глубокие, уходящие из под ног топи и густые джунгли. Потом места становятся такими глухими, что в них полностью пропадают все тропы.

О том, что обитает в дикой глуши дальше, не знает никто. Некоторые говорят, что там живут великаны, которые до сих пор существуют, и растут все ядовитые растения. Говорят, что там дует злой ветер, который уносит оттуда семена бедствий и разносит их по всей земле. Некоторые говорят, что тот же злой ветер приносит болезни и чуму, которые там живут. Другие говорят, что там, в болотах, живет Голод, и он выжидает момента, когда люди становятся испорченными – настолько испорченными, что духи, которые охраняют эту землю, так горько рыдают, что не видят, как он проходит мимо них.

Люди шепчутся, что в Безлюдных местах за болотами находится царство Смерти, чей замок столь ужасен с виду, что никто никогда не смог его увидеть, а потом выжить и рассказать, какой он. Еще говорят, что все те злые существа, которые обитают на болотах, – это непослушные Дети Смерти, которые ушли из дома и не могут найти дорогу назад. Но никто не знает, где находится замок Короля-Смерти. Все мужчины и женщины, мальчики и девочки, и даже совсем крошечные младенцы должны жить так, чтобы, когда им придется войти в замок и увидеть мрачного Короля, они не боялись бы посмотреть ему в лицо.

Долгое время Смерть и его Дети оставались за пределами Портала, а все, что внутри, было радостью. Но потом настало время, когда все изменилось. Сердца людей стали холодными и жестокими от гордости за свое процветание, и они не усвоили преподанные им уроки. Затем, когда внутри людей окончательно воцарились холодность, равнодушие и презрение, стоящие на страже Ангелы увидели в ужасах, что ждали снаружи, наказание и урок, который мог бы пойти людям на пользу.

Хорошие уроки пришли – как это часто бывает со всем хорошим – после страданий и испытаний, и они многому научили людей. История о них – это урок для умных.

Итак, у Портала вечно стоят на страже два Ангела, огромных и бдительных; они неизменно опекают людей, и у них всего одно имя на двоих. Каждого из них или обоих, если с ними заговаривали, называют полным именем. Один из них знает столько же, сколько другой, обо всем, о чем только можно знать. Это не так уж странно, так как оба они знают всё. Их зовут Фид-Деф.

Рядом с Фид-Деф всегда находится Ангел-Дитя, чудеснее солнечного света. Контуры его прекрасного тела такие нежные, что кажется, будто он растворяется в воздухе; он похож на святой, живой свет.

Он не стоит, как другие Ангелы, а парит, то поднимаясь, то опускаясь, то планируя по округе. Иногда он подобен крохотной искорке, а потом вдруг, совершенно при этом не меняясь, становится больше, чем огромные духи-хранители, которые всегда одинаковы.

Фид-Деф любят Ангела-Дитя, и, когда тот время от времени поднимается ввысь, они расправляют свои огромные белые крылья, и он иногда стоит на них. Его собственные прекрасные мягкие крылья ласково обвевают их лица, когда они поворачиваются к нему и говорят с ним.

Ангел-Дитя никогда не переступал порог Портала. Он смотрел на глушь вдали, но никогда не высовывал наружу даже кончика крыла. Разумеется, Ангел-Дитя постоянно задавал Фид-Дефу вопросы, ведь ему так хотелось знать, что находится за Порталом и чем все, что лежит там, отличается от того, что внутри.

Вопросы и ответы Ангелов не похожи на наши вопросы и ответы, так как им не нужна речь. Стоит только возникнуть мысли о желании что-то узнать, и вопрос уже задан, а ответ – получен. Но все же вопрос задавал Ангел-Дитя, а ответ давали Фид-Деф; и, если бы мы знали не-язык, на котором не-говорят Ангелы, вот что бы мы услышали.

– Разве Кьяро[1] не прекрасен?

– Да, он очень красив. Он станет новой силой в Стране.

Тут Кьяро, который стоял одной ногой на пере крыла Фид-Дефа, произнес:

– Скажите мне, Фид-Деф, что это за существа ужасного вида по ту сторону Портала?

Фид-Деф отвечали:

– Это Дети Короля-Смерти. Самый ужасный из них, окутанный мраком, – это Скуро[2], Злой Дух.

– Какой у них страшный вид!

– Очень страшный, дорогой Кьяро; и эти Дети Смерти хотят пройти через Портал и ступить на нашу землю.

Услышав эту ужасную новость, Кьяро взмыл вверх и стал таким огромным, что вся Страна-под-Закатом ярко осветилась. Вскоре, однако, он начал уменьшаться, пока не превратился в крохотную искру, словно цветной лучик в темной комнате, когда солнце проникает в узкую щелочку. Он спросил Ангелов Портала:

– Скажите мне, Фид-Деф, почему Дети Смерти хотят войти сюда?

– Потому, милое дитя, что они злые. Они хотят развратить сердца обитателей Страны.

– Но скажите мне, Фид-Деф, могут ли они войти? Ведь наверняка, если Всеобщий Отец скажет «Нет!», они должны остаться навсегда за пределами Земли.

После паузы прозвучал ответ Ангелов Портала:

– Всеобщий Отец мудрее, чем можем представить себе даже мы, Ангелы. Он ниспровергает злые силы их собственными средствами и ловит охотника в его же силки. Дети Смерти, когда они войдут, как намереваются, принесут много пользы Стране, которой хотят причинить вред. Ибо – увы! – сердца людей уже развращены. Они забыли уроки, которые им некогда преподали, и не понимают, что им следует быть благодарными за свою счастливую долю, ведь они не ведали беды. Люди должны узнать немного боли, печали или грусти, чтобы понять ошибочность своего поведения.

Произнося эти слова, Ангелы плакали, горюя о неправедных деяниях людей и о страданиях, которые те должны испытать.

Ангел-Дитя в испуге спросил:

– Значит, это ужасное существо, Скуро, тоже должно прийти на нашу Землю? О горе, горе!

– Милое дитя, – ответили Духи-Хранители, а Ангел-Дитя забрался к ним на грудь, – на тебя возлагается большая ответственность. Дети Смерти скоро придут сюда. Тебе же доверено следить за ужасным Скуро. Куда бы он ни шел, ты должен тоже быть там, и никакой ущерб не должен быть нанесен им, кроме того, который назначен и дозволен свыше.

Ангел-Дитя, преисполнившись благоговения от такого доверия, решил, что он должен хорошо выполнить свой долг, а Фид-Деф продолжали:

– Ты должен знать, милое дитя, что без тьмы нет страха перед невидимым; даже ночная тьма не может испугать, если в душе есть свет. У добрых и чистых нет страха ни перед пагубными явлениями земли, ни перед Силами, которые невидимы. Тебе доверено охранять чистых и праведных. Скуро окутает их своим мраком, но тебе поручено проникать в их сердца и при помощи своего всепобеждающего света сделать так, чтобы мрак этого Сына Смерти стал для них невидимым и неведомым. Но от злонамеренных – от испорченных, и неблагодарных, и непрощающих, и нечистых, и неправедных – держись подальше, и, когда они будут искать тебя, чтобы ты их утешил, – как и должны, – они тебя не увидят. Они увидят только мрак, который твой далекий свет вынудит казаться еще более темным, потому что тень будет таиться в их душах. Но, о дитя, наш Отец невероятно добр. Он повелевает, чтобы, если кто-нибудь из злонамеренных раскается, ты в тот же миг прилетел бы к нему, и помог ему, и подбодрил его, и прогнал от него мрак. Если же такой человек лишь делает вид, будто раскаялся, задумав снова взяться за старое, когда минует опасность, или если он поступает так из страха, тогда ты скроешь свой яркий свет, чтобы мрак еще больше сгустился над ним. А теперь, милый Кьяро, стань невидимым. Приближается время, когда Сыну Смерти будет позволено прийти в Страну. Он попытается войти украдкой, и мы позволим ему это, так как мы должны стать невидимыми и неизвестными, чтобы выполнить свои обязанности.

Затем Ангел-Дитя медленно растаял, и ничьи глаза – даже глаза Фид-Дефа – не могли его увидеть, а Духи-Хранители стояли, как обычно, рядом с Порталом.

Наступило Время Отдыха, и все было тихо в Стране.

Когда Дети Смерти увидели издалека, из своих болот, что ничто не шевелится, кроме Ангелов, стоящих, как всегда, на страже, они решили сделать еще одну попытку проникнуть в Страну. Для этого они разделились на много частей, и все части приняли разную форму, но по направлению к Порталу двинулись вместе. Так Дети Смерти переступили порог Страны.

На крыльях пролетающей птицы пришли они; на облаке, медленно плывущем по небу; в змеях, ползущих по земле; в червях, мышах и кротах, ползущих под землей; в рыбах, которые плыли, и в насекомых, которые летели. По воде, по земле и по воздуху пришли они.

Вот так, беспрепятственно, многими путями, Дети Смерти проникли в Страну-под-Закатом, и с того часа все в той прекрасной стране изменилось.

Дети Смерти не дали о себе знать все и сразу. Один за другим те из них, кто был храбрее, подкрадывались губительными шагами и наполняли сердца страхом.

Тем не менее все они, как один, преподали людям горький урок, и урок тот навечно остался в сердцах обитателей Страны.

Принц Роз

Давным-давно – так давно, что если даже постараться вспомнить самые далекие времена, то эта история все равно окажется в прошлом, – в Стране-под-Закатом правил король Маго.

Маго был стар, и его белая борода выросла такой длинной, что почти касалась земли; все его правление прошло в стараниях сделать свой народ счастливым.

У короля был единственный сын, которого он очень любил. Впрочем, принц Зафир казался вполне достоин любви отца, так как он был необыкновенно хорош.

Маленький принц никогда не видел свою прекрасную, милую мать, которая умерла вскоре после его рождения. Часто, думая о том, что у других мальчиков есть любящие матери, у колен которых они учатся молиться и которые приходят поцеловать их перед сном, Зафир очень грустил о том, что сам он лишен этого счастья. «Как странно, – думал мальчик, – что у многих бедных людей во владениях моего отца есть матери, тогда как у меня, принца, ее нет». Когда он думал об этом, в нем зарождалось смирение, ведь Зафир знал, что ни власть, ни богатство, ни молодость, ни красота никого не спасут от судьбы всех смертных и что единственная красота на свете, которая живет вечно, – это чистая, прекрасная душа. Тем не менее принц всегда помнил, что, хотя он лишен матери, зато у него есть отец, который его очень любит, и это утешало и успокаивало наследника Маго.

Он всегда много размышлял о самых разных вещах и часто даже в светлое время отдыха, когда все люди спали, шел в лес рядом с дворцом и думал, думал обо всем прекрасном и истинном, а его верный пес Гомус лежал у его ног и иногда вилял хвостом, словно хотел сказать: «Я здесь, принц; я тоже не сплю».

Принц Зафир был таким хорошим и добрым, что никогда не причинял зла ни одному живому существу. Если он видел червя, ползущего по дороге, то осторожно перешагивал через него, чтобы не наступить. Если он видел муху, упавшую в воду, то бережно вынимал ее и снова подбрасывал в сияющий воздух. Все животные, которые хоть раз видели принца, узнавали его, и, когда он приходил к своей любимой скамье в лесу, они поднимали радостный шум. Яркие насекомые, цвет которых то и дело меняется, принимали самую яркую окраску и купались в лучах солнца, косо падающих между стволами деревьев. Другие, более шумные, приглушали свои «инструменты», чтобы его не потревожить, а мелкие птички, отдыхающие на деревьях, открывали свои круглые блестящие глаза, просыпались, моргали на ярком солнце и пели свои самые веселые, самые красивые песенки. Так всегда бывает с нежными, любящими людьми; все живые существа, чьи голоса так же красивы, как голоса мужчин или женщин, и у которых есть свой собственный язык, хоть мы его и не понимаем, радостно приветствуют их – по-своему, но очень мило.

Король Маго гордился своим храбрым, добрым, красивым мальчиком и любил, когда тот красиво одевался; впрочем, всем людям в королевстве также нравились ясное лицо принца и его яркие одежды.

Однажды король поручил нескольким крупным торговцам обшарить все края, ближние и дальние, и отыскать самое большое и самое прекрасное перо, какое только видели люди. Это перо он повелел пришить к красивой шапочке цвета рубина и закрепить его брошью, сделанной из огромного бриллианта, а потом подарил шапочку сыну на день рождения.

Когда принц Зафир шел по улицам, люди издалека замечали огромное белое перо. Все радовались, когда видели его, бросались к окнам и дверям, стояли, кланяясь, улыбаясь и махая руками проходившему мимо прекрасному мальчику. Зафир всегда кланялся и улыбался в ответ, ведь он любил свой народ и купался в его любви.

При дворе короля Маго у Зафира была подруга, которую он очень любил. Ее звали принцесса Колокольчик, и она была дочерью другого короля, несправедливо лишенного престола жестоким и коварным врагом. Отец принцессы приехал к королю Маго просить помощи и, хотя и не получил ее, остался при дворе, где и умер, прожив там много лет. Король Маго не оставил маленькую сироту и вырастил как собственного ребенка. Подлого же узурпатора настигла страшная месть: на его владения напали великаны и убили самого правителя, его семью, а также всех людей, живших на той земле, и даже всех животных, за исключением диких, которые сами были похожи на великанов. Со временем пустые дома начали разрушаться, а прекрасные сады пришли в запустение и одичали. Неудивительно, что, когда по прошествии многих лет великаны устали от убийств и вернулись к себе домой в глухие земли, страна, принадлежащая принцессе Колокольчик, оказалась в таком запустении, что никто из попавших туда не догадывался, что в ней когда-то жили люди.

Принцесса Колокольчик была очень юной и очень красивой. Как и принц Зафир, она никогда не знала материнской любви, так как ее мать тоже умерла, когда девочка была совсем маленькой. Колокольчик была очень привязана к королю Маго, а принца Зафира любила больше всех на свете. Они были неразлучны, и не было в его душе ни одной мысли, о которой принцесса не знала бы еще до ее появления. Принц Зафир тоже любил подругу сильнее, чем можно выразить словами; ради нее он сделал бы все что угодно, какая бы опасность ему ни грозила. Мальчик надеялся, что, когда он станет мужчиной, а она – женщиной, Колокольчик выйдет за него замуж, и они будут вместе помогать королю Маго править королевством справедливо и мудро, делая все возможное, чтобы никто из его жителей не страдал и ни в чем не нуждался. Король Маго всячески поддерживал их в этом стремлении: он даже велел изготовить два маленьких трона и установить их по обе стороны от своего собственного. Когда Маго торжественно восседал на своем большом троне, двое детей сидели рядом и учились быть королем и королевой.

У принцессы Колокольчик были отороченная горностаем мантия, маленький скипетр и маленькая корона, совсем как у настоящей королевы, а у принца Зафира – меч, сверкающий, как вспышка молнии, который висел у него на поясе в золотых ножнах.

Придворные обычно собирались за троном короля, и среди них было много великих и добрых, но были и другие, тщеславные и эгоистичные.

Там был Флосбос, первый министр, очень старый человек с длинной бородой, похожей на белый шелк, владевший белой волшебной палочкой с надетым на нее золотым кольцом.

Там был Джанисар, командир стражников, с задорно торчавшими усами, носивший тяжелые латы.

Еще там был старый Туфто, придворный, который ничего не делал, только пировал в компании знатных аристократов и оказывал им почести, и все они, знатные и незнатные, его презирали. Этот был толстый глупый старик, на голове которого не было ни волос, ни даже бровей, и – о, как забавно выглядел он со своей большой лысой головой, белой и гладкой.

Там был Щеголиус, глупый молодой придворный, который считал, что одежда – самая важная вещь в мире, и поэтому одевался в самые красивые наряды, какие только мог достать. Но люди лишь улыбались, глядя на него, а иногда и смеялись, потому что уважают не за красивую одежду, а за то, что есть в самом человеке, который ее носит. Щеголиус всегда и везде старался протиснуться вперед, чтобы похвастать своей красивой одеждой; он думал, что, поскольку другие придворные не пытаются так же оттолкнуть его в сторону, значит, они признают за ним право быть первым. Однако это было вовсе не так: они лишь презирали франта и не хотели поступать так же, как он.

Там был также Чучелус, прямая противоположность Щеголиуса; он думал – или делал вид, будто думает, – что неаккуратность – это хорошо, и так же или еще больше гордился своими лохмотьями, как Щеголиус – красивым костюмом. Его тоже презирали – за тщеславие, что делало его смешным.

Еще там был Трещоткинс, который только и делал, что говорил с утра до ночи; он бы говорил и с ночи до утра, если бы нашел того, кто бы его слушал. Над ним тоже смеялись, потому что люди не могут все время говорить разумные вещи, если говорят слишком много. Глупости запоминаются, а умные мысли забываются, и поэтому таких чересчур болтливых людей начинают считать глупыми.

Но не следует думать, будто все при дворе доброго короля Маго были такими, как эти люди. Нет, там было много, очень много достойных, замечательных, благородных и отважных людей; но такова жизнь в каждой стране, даже в Стране-под-Закатом, что там есть люди глупые и умные, трусливые и храбрые, жадные и щедрые.

Дети, которые хотят стать людьми хорошими, благородными и даже великими, должны стараться хорошо узнать всех тех, с кем они встречаются – тогда они обнаружат, что нет никого, в ком не было бы много хорошего. Видя же в другом человеке большую глупость, или жадность, или трусость, или порок, или слабость, они должны внимательно посмотреть на себя. Тогда они увидят, что, возможно, в них самих тоже есть подобные недостатки, – хотя, быть может, эти качества проявляются не точно таким же образом, – и тогда они должны постараться побороть их в себе. Поступая так, они будут, взрослея, становиться лучше и лучше, а другие люди будут изучать их и, когда увидят, что у них нет недостатков, начнут их любить и уважать.

Итак, однажды король Маго восседал на троне, в парадных одеждах и с короной на голове, держа в руке скипетр. По правую руку от него сидела принцесса Колокольчик в своей мантии, в короне и со скипетром, а рядом лежала ее любимица, собачка по имени Смг. Сначала ее назвали Сумог, потому что собаку Зафира звали Гомус, и это было его имя, написанное задом наперед, но оказалось, что его невозможно выкрикнуть, а можно лишь произнести шепотом. Впрочем, в большем Колокольчик не нуждалась, так как Смг никогда не отходила от нее далеко, всегда находясь поблизости от своей хозяйки и следя за ней. Слева от короля на маленьком троне сидел принц Зафир со своим блестящим мечом и огромным пером на шапочке.

Маго издавал законы на благо своего народа. Вокруг него собрались все придворные, и множество людей стояло в зале, а еще больше – на улице возле дворца.

Внезапно послышался громкий шум – щелчки кнута и звуки рожка. Звуки все приближались, и люди на улице начали перешептываться. Поднялся громкий крик, и короля перестали слушать, потому что все повернули головы, чтобы посмотреть, кто это приближается. Наконец толпа расступилась, и в зал вбежал курьер – в сапогах со шпорами, весь покрытый пылью. Он опустился перед королем на одно колено и протянул монарху документ, который тот взял и нетерпеливо прочел. Люди молча ждали новостей.

Король был глубоко тронут, но понимал, что его народ встревожен, поэтому он встал и заговорил:

– Мой народ, беда и горе пришли на нашу землю. Из этого послания мы узнали, что в провинции Суб-Тегмин появился ужасный великан, который вышел из болот за Ничьей Землей и начал опустошать страну. Но не страшись, народ мой, так как сегодня вечером много вооруженных солдат выступит в поход и к закату завтрашнего дня, надеюсь, великан падет.

Люди склонили головы и тихо поблагодарили Маго, а потом разошлись по своим домам.

В тот же вечер отряд отборных храбрых солдат выступил на войну с великаном, и люди веселыми криками провожали их в дорогу.

Весь следующий день и следующую ночь народ и король очень тревожились, хотя и ожидали на следующее утро вести о том, что великан повержен. Но до темноты не пришло никаких известий, а потом в город вернулся всего один измученный воин – сплошь покрытый пылью и кровью и смертельно раненный.

Люди расступились перед ним, и воин, подойдя к трону, низко поклонился, а потом произнес:

– Увы, мой король! Я должен сообщить вам, что ваши солдаты убиты – все, кроме меня. Великан торжествует и движется к городу.

Сказав это, воин, терзаемый сильной болью от ран, несколько раз вскрикнул и упал, а когда его подняли, он был уже мертв.

Услышав печальное известие, люди зарыдали, и громче всех – вдовы погибших солдат. Издавая горестные крики, они подходили к трону короля, падали перед ним на колени и, высоко воздевая руки, повторяли:

– О, король! О, король! – больше они ничего не могли выговорить из-за рыданий.

Тут Маго ощутил сильную боль в сердце. Он попытался утешить подданных, но лучшим средством утешения были его слезы, потому что слезы друзей помогают облегчить горе. Обратившись к народу, он сказал:

– Увы! Наших солдат было слишком мало. Сегодня вечером мы пошлем армию, и, быть может, великан падет.

В тот вечер доблестная армия с многочисленными боевыми орудиями, развевающимися знаменами выступила под музыку оркестров в поход против великана. Во главе ее ехал командир Джанисар в стальных доспехах, инкрустированных золотом и сверкающих в лучах заката. Красно-белая сбруя его огромного вороного боевого коня выглядела великолепно. Рядом с ним какую-то часть пути проехал принц Зафир на своей белой лошадке.

Все люди собрались проводить армию и пожелать ей успеха, и многие глупцы, верящие в приметы на удачу, бросали вслед воинам старые башмаки. Один такой башмак попал в Щеголиуса, который, как всегда, пробрался в самый первый ряд, чтобы похвастаться, и подбил ему глаз, а вакса попала на его новый наряд и испортила его. Другой башмак – тяжелый, с металлическим каблуком – ударил Туфто, который беседовал с Джанисаром, прямо по лысой макушке и поранил ее, вызвав всеобщий смех.

Вы только представьте себе, как презирали этого человека, если люди смеялись, когда он оказался ранен! Старый Туфто очень рассердился и заплясал на месте, но от этого горожане захохотали пуще прежнего, потому что нет ничего смешнее, чем человек, который так злится, что теряет всякое самообладание.

Зато уходящую армию провожал всеобщий радостный крик. Даже бедные вдовы погибших солдат приветствовали воинов, а те смотрели на них и принимали твердое решение победить или умереть, как храбрецы, выполняющие свой долг.

Принцесса Колокольчик и король Маго поднялись на башню дворца и оттуда вместе смотрели, как уходят вдаль колонны солдат. Король вскоре вернулся в замок, а Колокольчик смотрела на шлемы, блестевшие в закатных лучах, пока солнце не ушло за горизонт.

В это время принц Зафир, который уже вернулся, пришел к ней. В сумерках, на вершине башни, когда внизу под ними, в городе, бились тысячи нетерпеливых, встревоженных сердец, а над головой раскинулось прекрасное небо, эти двое детей опустились на колени и помолились за успех армии завтра утром.

В ту ночь в городе никто не спал.

На следующий день людей охватила тревога, и по мере того, как проходил день, а никаких новостей не было, они тревожились все сильнее.

К вечеру вдалеке послышался какой-то шум, и жители города поняли, что там идет бой. В ту ночь по всему городу зажгли сторожевые костры, и ни один человек не лег спать, ожидая вестей.

Но никаких вестей не приходило.

Тогда горожан охватил столь великий страх, что лица мужчин и женщин побелели как снег, а их сердца стали такими же холодными. Долго, очень долго они молчали, потому что никто не смел заговорить. Наконец одна из вдов погибших солдат встала и сказала:

– Будь что будет. Я пойду на поле боя, посмотрю, как там дела, и принесу известия, чтобы успокоить ваши несчастные трепещущие сердца.

Тогда многие мужчины встали и сказали:

– Нет, так не годится. Будет позором для нашего города, если женщина пойдет туда, куда не смогли пойти мужчины. Это должны сделать мы.

Но вдова ответила им с грустной улыбкой:

– Увы! Я не боюсь смерти, потому что мой отважный муж убит, и не хочу жить. Вы же должны защищать город. Пойду я.

И в этот серый, холодный предрассветный час женщина вышла из города и направилась к полю боя. Она ушла и исчезла вдали, словно призрак Надежды, уходящий прочь от встревоженных горожан.

Поднялось солнце и все ярче светило на небе, пока не наступило время отдыха; но люди не обратили на него внимания, они всё смотрели и ждали.

Вскоре они увидели вдалеке фигуру бегущей женщины. Горожане кинулись ей навстречу и узнали вдову. Подбежав к ним, вдова закричала:

– Горе! Горе! Наша армия рассеяна, наши могучие воины погибли в расцвете сил. Великан торжествует, и я боюсь, что все потеряно.

При этом известии у людей вырвался громкий скорбный вопль, а потом наступила полная тишина – так велик был их страх.

Тогда король собрал весь свой двор и народ и стал держать совет, что лучше предпринять. Многие считали, что следует послать новую армию из тех, кто готов умереть, если понадобится, ради блага Страны, но многие были в растерянности.

Пока они спорили, принц Зафир сидел молча на своем маленьком троне; его глаза не раз наполнялись слезами при мысли о страданиях любимого народа. Теперь он поднялся и встал перед троном.

Воцарилось молчание.

Когда принц стоял, держа в руке шляпу, перед королем, его лицо выражало такую решимость, что у тех, кто это видел, невольно зародилась новая надежда.

– О, мой отец король, – сказал мальчик, – прежде чем вы примете решение, выслушайте меня. Если нашей Стране грозит опасность, справедливо будет, если первым ее встретит принц, которому доверяет народ. Если придется страдать от боли, кто должен чувствовать ее раньше него? Если кому-то суждено встретить смерть, конечно, она первым должна нанести удар по его телу. Отец мой король, подождите еще хотя бы один день и позвольте мне завтра выйти против великана. Эта вдова сказала, что сейчас он спит после сражения. Завтра я встречусь с ним в бою. Если чудовищу суждено погибнуть, тогда все будет хорошо. Если же погибну я, тогда настанет время рискнуть жизнями ваших людей.

Король Маго понимал, что принц Зафир сказал хорошо, и хотя ему было очень страшно видеть, что его любимый сын подвергает себя такой опасности, он не стал пытаться остановить его, а ответил:

– О, сын, достойный быть королем, ты произнес замечательные слова! Да будет так, как ты желаешь.

Затем люди ушли из зала, а король Маго и Колокольчик поцеловали Зафира. Принцесса сказала:

– Зафир, ты правильно поступил, – и с гордостью посмотрела на него.

Вскоре принц лег спать, чтобы как следует отдохнуть и наутро быть сильным.

Всю ночь кузнецы, оружейники и гранильщики драгоценных камней усердно и споро работали. До наступления дня горели печи и звенели молоты о наковальни, а руки искусных ремесленников трудились без устали. Утром они внесли в зал и выложили перед троном подарок принцу Зафиру: боевые доспехи, каких никто прежде не видывал.

Выкованные из стали и золота, они сплошь состояли из чешуек в форме листьев различных деревьев, отполированных так, что доспехи сверкали ярко, как солнце. Между листьями мастера укрепили драгоценные камни, а другие разместили прямо на них, будто капельки росы. Эти доспехи сверкали так, что слепили глаза того, кто на них смотрел: хитроумные оружейники нарочно сделали так, чтобы во время боя враг принца почти ослеп от их сияния, и его удары падали бы мимо цели. Шлем доспехов походил на цветок, и на нем выковали герб принца, а спереди прикрепили перо и большой бриллиант.

Когда Зафир облачился в эти доспехи, вид у него стал таким благородным и храбрым, что люди разразились криками восторга. Они кричали, что он непременно должен победить, и надежда вновь пробудилась в их сердцах.

Затем Маго благословил юного героя, а принцесса Колокольчик поцеловала его и подарила ему красивую розу, которую он прикрепил к своему шлему.

Под крики народа принц Зафир выступил на битву с великаном.

Его пес, Гомус, хотел пойти с принцем, но его нельзя было брать. Гомуса заперли, и он отчаянно выл, так как понимал, что его дорогому хозяину грозит опасность, и хотел быть рядом с ним.

Когда принц Зафир ушел, принцесса Колокольчик поднялась на вершину башни и смотрела ему вслед, пока он не отошел так далеко, что она уже не видела, как сверкают в лучах солнца его прекрасные доспехи. Прощаясь с Зафиром – а Колокольчик понимала, что, может быть, прощается с ним навсегда, – она не пролила ни слезинки, чтобы не огорчать своего любимого принца. Она знала, что Зафир идет на бой и ему потребуются вся его отвага и твердость. Вот почему последнее, что смельчак видел на лице принцессы, была улыбка, полная любви, надежды и доверия, и он отправился на битву, подкрепляемый мыслью о том, что ее сердце вместе с ним и что, хотя ее тело далеко, душа ее рядом.

Когда же принц ушел, по-настоящему ушел, скрылся из виду вдали и Колокольчик осталась стоять на башне одна, принцесса пролила много слез. Страх, что Зафир может погибнуть от руки злого великана, который уже уничтожил две армии, что она никогда больше не увидит любви в его дорогих, преданных глазах, никогда не услышит звуков его нежного, мягкого голоса, никогда не ощутит биения его большого, щедрого сердца, был так силен, что печаль в ее сердце едва не убила девочку. О, как горько рыдала Колокольчик!

Но пока она рыдала, ей пришла в голову мысль, что жизнь не зависит от сил людей или даже великанов; тогда принцесса осушила слезы, опустилась на колени и смиренно помолилась, а встав, получила утешение, как всегда бывает с людьми, когда они молятся от чистого сердца.

Затем Колокольчик спустилась в большой зал в поисках Маго; принцесса знала, что сердце правителя Страны обливается кровью из-за опасности, грозящей его сыну, и хотела утешить его, но в зале короля не оказалось. Тогда принцесса пошла в королевские покои и там наконец нашла Маго – также погруженного в молитву. Колокольчик опустилась на колени рядом, они обнялись – старый король и девочка-сирота – и помолились вместе, поддерживая и утешая друг друга, а потом принялись терпеливо ждать возвращения их любимого человека. Весь город тоже ждал возвращения принца, и ни днем, ни ночью никто в Стране-под-Закатом не сомкнул глаз.

А что же Зафир? Выйдя из города, он шел все дальше и дальше по направлению к великану, пока солнце в небесах не разгорелось так ярко, что его золотые доспехи засияли подобно пламени. Потом принц вошел под сень деревьев, но не останавливался даже в часы отдыха, а лишь без устали шел все вперед и вперед.

К вечеру он услышал и увидел странные вещи.

Казалось, земля вдалеке тряслась, сопровождаемая глухим грохотом, словно кто-то переворачивал камни или ломал деревья в лесу. То были шаги великана, который направлялся к городу. Но принц Зафир, хотя эти звуки были ужасными, не испугался, а храбро шел вперед. Потом ему стало попадаться множество живых существ, которые мчались прочь что было сил, – они бегали, летали и ползали быстрее всех своих собратьев и поэтому удрали от великана в первую очередь. Сотни и тысячи животных, больших и маленьких: те, кто ходят по земле, и все виды птиц поднебесных, и все насекомые, которые летают и ползают. Львы и тигры бежали рядом с лошадьми и овцами, мыши и крысы – рядом с кошками, волки – с ягнятами, а лисы – с курами, гусями и индюшками. Все испуганные настолько, что слабые уже не боялись сильных, а те не желали им навредить; и по мере того как великан и принц приближались друг к другу, их становилось все больше.

Однако, подбегая ближе, эти живые существа, казалось, понимали, что принц Зафир храбрее их, и они уступали ему дорогу. Самые слабые и те, кто боялся больше прочих, не продолжали бегство, а старались подойти к принцу как можно ближе, а многие даже повернули и пошли вслед за ним обратно, к великану, чтобы только быть возле Зафира.

Продолжив свой путь, принц вскоре встретил других животных: старых или раненых, которые не могли передвигаться так быстро, как молодые и полные сил, а также тех, кто по природе своей передвигался медленно. Они тоже не пытались бежать дальше, так как понимали, что будут в большей безопасности возле храброго человека, чем во время беспомощного бегства.

Потом принц Зафир увидел, еще очень далеко, нечто, напоминающее огромную гору. Она двигалась ему навстречу, и сердце мальчика быстро забилось, отчасти при мысли о предстоящем сражении, отчасти от надежды.

Великан подходил все ближе. Его шаги дробили скалы, а своей чудовищной дубиной он сметал леса, стоящие на его пути.

Живые существа за спиной у принца Зафира задрожали от страха и уткнулись мордами в землю: подобно некоторым людям, они, верно, думали, что если не видят чего-то нежелательного для себя, то оно перестает существовать. Очень глупо с их стороны.

Но вот великан подошел ближе, и принц Зафир понял, что час сражения настал.

Стоя лицом к лицу с врагом, таким могучим, какого ему еще не приходилось встречать, Зафир почувствовал то, чего никогда не чувствовал прежде. Дело не в том, что он боялся великана – в тот момент мальчик чувствовал себя таким смелым, что ради блага своего народа готов был с радостью принять самую мучительную смерть. Просто он увидел яснее, чем когда-либо раньше, что он – всего лишь песчинка, атом в огромном живом мире, и в одно мгновение осознал, что, если и одержит сегодня победу, то не из-за сильной руки и отважного сердца, но потому, что такова воля Того, Кто правит Вселенной.

Тогда принц Зафир помолился Создателю, смиренно прося даровать ему силу. Он сбросил свои роскошные доспехи, сияющие, подобно солнцу над землей, снял великолепный шлем и отложил в сторону сверкающий меч.

Это было прекрасное зрелище – мальчик, стоящий на коленях рядом с доспехами, что сверкали так красиво в ярких лучах заката, отбрасывая миллионы разноцветных бликов, и походили скорее на живое существо, чем на груду металла, золота и драгоценных камней. И все-таки она выглядела грустно, бедно и жалко рядом с мальчиком. Он стоял на коленях и смиренно молился, и в глубине его серьезных глаз горел свет правды и веры, которые жили в его чистом сердце и светлой душе.

Сверкающие доспехи выглядели как дело рук человеческих – рук добрых, верных людей; но прекрасный мальчик, стоящий на коленях, преисполненный веры и надежды, был созданием рук Бога.

Пока принц Зафир молился, он увидел всю свою прошлую жизнь, от самого первого дня, который помнил, до этого самого момента, когда он оказался лицом к лицу с великаном. Не было ни одной недостойной мысли, ни одного произнесенного им в сердцах слова, ни одного гневного взгляда, обидевшего другого человека, о которых он не вспомнил. Столь тесной толпой обступили они его и мелькали так быстро, что принц горько поразился их числу.

Всегда бывает так: из-за черствости нашей души или легкомысленности мы не замечаем все те неправедные поступки, которые совершаем, считая их незначительными. И с какой же горечью мы вспоминаем о них потом, когда опасность заставляет нас задуматься, сколь мало мы сделали для того, чтобы заслужить помощь, и сколь много – заслуживающего наказания.

Сердце принца Зафира очистилось раскаянием за все прошлые обиды, нанесенные другим, и он твердо решил в будущем быть хорошим. Когда же его покаянная молитва завершилась, он встал и почувствовал в своих руках силу, которой не знал прежде. Принц понимал, что это не его собственная сила и что он – лишь скромное орудие спасения своего возлюбленного народа, и сердце его преисполнилось благодарности.

Великан же вскоре увидел блеск золотых доспехов и понял, что новый противник уже рядом.

Он оглушительно взревел от гнева и ярости, и этот рев прозвучал подобно эху от удара грома, отразился от далеких холмов, прокатился по долинам и превратился в бормотание и тихое рычание, похожее на рычание диких зверей, в пещерах и горных твердынях. Таким ревом великан всегда начинал битву, чтобы устрашить своих врагов, но смелое сердце принца не затрепетало от страха. Напротив, услышав этот рев, он стал храбрее, чем когда-либо, ибо понимал, что сейчас мужество необходимо ему еще больше, чтобы люди, и даже король, его отец, и Колокольчик, не оказались во власти чудовища.

Пока ножищи великана вздымали пыль, уничтожая горы и леса и опустошая все вокруг, Зафир подобрал в русле ручья несколько круглых камешков и зарядил одним из них пращу, которую принес с собой.

Когда принц поднял руку и начал вращать пращу над головой, великан наконец-то увидел мальчика и, расхохотавшись, стал насмешливо тыкать в его сторону своими огромными пальцами, более грозными, чем когти тигра. Громоподобный смех великана был таким грубым, таким мрачным и кошмарным, что те животные, которые подняли робкие взгляды, чтобы наблюдать за схваткой, опять уткнулись головами в землю и задрожали от страха.

Но в те самые мгновения, когда великан насмехался над своим врагом, Судьба вынесла свой приговор.

Круглый камень со свистом сорвался с пращи, вращающейся вокруг головы принца Зафира. Он попал великану прямо в висок, и с тем же издевательским смехом на губах и с протянутой в насмешке рукой тот рухнул ничком. Падая, великан испустил вопль – один-единственный, но настолько громкий, что он прокатился по горам и долинам подобно раскату грома. Услышав этот звук, все живые существа снова съежились и лишились сил от ужаса.

Далеко от того места люди в городе услышали этот вопль, но они не знали, что он означает.

Когда огромное тело великана рухнуло на землю, она задрожала от удара на много миль вокруг, а огромная дубина, выпав из руки, повалила множество высоких деревьев.

Увидев это, принц Зафир пал на колени и вознес горячую молитву в благодарность за победу. Впрочем, молитва его длилась недолго: зная, как сильно волнуются король и весь народ, мальчик поднялся и, позабыв о доспехах, бросился бежать к городу, чтобы поскорее принести радостное известие.

Спустилась ночь, и дорога была темной, но принц Зафир, преисполненный веры, отважно шел вперед, во тьму, с надеждой в сердце.

Вскоре вокруг него собрались все живые существа, которые были благодарны ему за спасение, и пошли за ним следом. Там было много благородных животных – львы, тигры и медведи, а также более смирные звери; их большие горящие глаза сияли как лампы и освещали мальчику путь.

Однако по мере приближения к городу дикие звери начали останавливаться, тихо рыча с сожалением: хотя они и доверяли Зафиру, но боялись других людей. В конце концов принц Зафир пошел дальше один.

Как я уже говорил, той ночью никто в городе не сомкнул глаз. Во дворце король Маго и принцесса Колокольчик ждали и смотрели вдаль, держась за руки, а на улицах люди сидели вокруг сторожевых костров и осмеливались только переговариваться шепотом.

Ночь тянулась мучительно долго.

Наконец восточный край неба начал светлеть, а потом полоса красного огня вдруг прорезала горизонт, и встало солнце во всей красе. Наступил день. Люди, увидев свет и услышав пенье птиц, снова почувствовали надежду; и все же они с тревогой ждали возвращения принца. Ни король Маго, ни принцесса Колокольчик не смели подняться на башню, а терпеливо ждали в тронном зале, и лица их были бледны как смерть. Дозорные и те, кто к ним присоединился, смотрели на длинную дорогу, ожидая вот-вот увидеть золотые доспехи Зафира, сияющие в ярком утреннем свете, и огромное белое перо, которое все так хорошо знали, развевающееся на утреннем ветру. Они знали, что увидят его издалека, и поэтому лишь время от времени смотрели вдаль.

Внезапно все разом закричали, повскакивав с мест, а потом воцарилась напряженная тишина. Потому что – о радость! – среди них, лишенный блестящих доспехов и развевающегося пера, но живой и невредимый, стоял их любимый принц.

«ПОБЕДА!» – говорил весь его облик.

Зафир улыбнулся горожанам и поднял руки, словно благословляя их, а потом махнул рукой в сторону дворца короля, как будто хотел сказать: «Наш король! Он имеет право первым услышать новости».

Он направился прямо в тронный зал, и все жители города последовали за ним.

Когда король Маго и принцесса Колокольчик услышали крик и последовавшую за ним тишину, их сердца забились, и они в ужасе стали ждать, что будет дальше. Не выдержав напряжения, принцесса заплакала и, дрожа, уткнулась лицом в грудь короля. А потом Маго вздрогнул, и Колокольчик быстро оглянулась. О радость! Ее любимый Зафир входил в зал, а за ним шли горожане.

Король сошел с трона, обнял сына и расцеловал его, и Колокольчик тоже обняла его и поцеловала прямо в губы.

– О, мой отец король, о, мой народ! – заговорил принц Зафир. – Бог был милостив к нам, и Его рука даровала нам победу. Внемлите: великан пал в мощи своей!

Тут поднялся такой шум, что крыша дворца зазвенела. На крыльях ветра ликующий крик полетел над городом, а радостная толпа кричала снова и снова, пока эти звуки волнами не разнеслись по всему королевству, и в тот час в Стране-под-Закатом царила только радость. Король так гордился храбрым сыном, а принцесса Колокольчик еще раз поцеловала его и назвала своим героем.

В это самое время далеко в лесу лежал поверженный в мощи своей великан – самое омерзительное существо во всей Стране. По его мертвому телу бегали лисы и горностаи, вокруг ползали змеи, из дальних краев слетались к своей добыче стервятники, и все те злые существа, которые убегали от чудовища, пока оно было живо, спешили туда.

Недалеко от убитого великана, сияя в лучах солнца, лежали золотые доспехи. Огромное белое перо возвышалось над шлемом, покачиваясь от ветерка.

Когда люди пришли взглянуть на мертвого великана, они увидели, что там, куда пролилась его кровь, выросли зловонные травы, а доспехи, оставленные принцем, опоясывало кольцо красивых цветов. Прекрасней же всех был цветущий розовый куст – то роза, которую подарила Зафиру на прощанье принцесса Колокольчик, пустила корни, так что ныне шлем оказался заключен в венец из живых цветов.

Люди почтительно принесли доспехи домой, но принц Зафир сказал, что не золото, сталь и драгоценные камни, а верное сердце послужило ему лучшей защитой и что он не посмел бы снова надеть их. В память о победе над великаном было решено оставить доспехи в городском соборе, среди старых боевых знамен и шлемов древних рыцарей. Лишь перо, которое когда-то подарил Зафиру отец, принц снял со шлема и снова стал носить его на своей шапочке. А розовый куст пересадили в центр дворцового сада, и он вырос таким высоким, что множество людей могло укрываться от зноя под его цветущей кроной.

А еще ко дню рождения принца люди втайне приготовили ему сюрприз.

Когда Зафир встал поутру, чтобы идти в собор, все жители города выстроились вдоль его пути по обе стороны улицы. Каждый человек, и старый, и молодой, держал в руке розу – только одну, чтобы все жители города стали равными в глазах принца, которого они так любили; те, у кого было много цветов, делились ими с неимущими. Когда принц проходил мимо, каждый горожанин бросал ему под ноги цветок, со стебля которого предварительно срезали все шипы, чтобы Зафир не поранился. А потом люди вновь поднимали розы, к которым прикоснулись ноги их избавителя, и всю жизнь хранили их, как сокровища; и так случалось в каждый день рождения принца на протяжении всей его жизни. Когда же Зафир и Колокольчик поженились, жители города выстлали розами их путь от собора до самого королевского дворца.

Принц Роз, как нарекли Зафира, и его прекрасная жена жили долго и счастливо, окруженные всеобщей любовью. Когда дни короля Маго подошли к концу и он умер – как и положено всем людям, – они стали править Страной, как король и королева. Правление их было добрым и справедливым, ведь оба стремились сделать счастливыми других, – пусть даже отказывая в чем-то самим себе. И за это Бог благословил их мирной жизнью.

Невидимый великан

В Стране-под-Закатом время идет почти так же, как и здесь.

Много лет прошло, и много перемен случилось с тех пор, когда правил добрый король Маго. Люди, жившие в те времена, едва ли узнали бы свою прекрасную землю, если бы увидели ее снова.

Увы, перемены, о которых я говорю, были нерадостными. Любовь и уважение к королю остались в прошлом, люди стали более эгоистичными и жадными, стремясь урвать для себя всё, что только можно. Некоторые стали очень богатыми, но бедных было много больше. Большинство красивых садов пришли в запустение, а королевский дворец тесным кольцом окружили дома, и в некоторых из них ютилось очень много людей, каждый из которых мог позволить себе платить только за его часть. Словом, вся прекрасная Страна-под-Закатом изменилась, а жизнь ее населения стала печальной. Дороги перед правителем больше не устилали, как прежде, розами; люди почти забыли принца Зафира, умершего много лет назад, и смеялись над самой мыслью о великанах – они не боялись их, потому что никогда не видели. Некоторые говорили:

– Ерунда! Чего там бояться? Даже если когда-то и были великаны, сейчас их нет.

И поэтому люди пели, плясали и пировали, как прежде, и думали лишь о себе. Духи, охранявшие эту землю, очень, очень печалились. Их огромные белые крылья опускались, когда они стояли на своем посту у Портала Страны. Они прятали лица, а их глаза затуманились от постоянных слез, и они уже не замечали, проходят ли мимо них злые существа. Они пытались заставить людей думать о своих дурных поступках, но не могли оставить свой пост, и люди, слыша их стоны по ночам, говорили:

– Послушайте, как вздыхает ветерок; как это приятно!

У нас тоже всегда так бывает: когда мы слышим вздохи ветра, стоны и рыдания вокруг наших домов в тоскливые ночи, мы не думаем, что наши Ангелы грустят о наших неблаговидных поступках, но считаем, что просто надвигается гроза. Так и Ангелы Страны-под-Закатом вечно печалились, оплакивая свою немоту, так как, хотя они и умели говорить, их не слышали те, к кому они обращались.

Но был в Стране один добрый старик по имени Ноул. Жил он в глуши, вдали от города, в доме, построенном из огромных каменных блоков. Пока люди смеялись при мысли о великанах, Ноул качал головой, слушая их, и говорил:

– У Короля-Смерти много детей, и в болотах еще живут великаны. Пускай вы их не видите, но они там, и единственный оплот безопасности – там, где живут терпеливые, преданные сердца.

В городе было много больших старых домов во много этажей, и в этих домах жило много бедняков. Чем выше вы поднимались по крутой лестнице, тем беднее были жившие там люди, а в мансардах ютились такие бедняки, что с наступлением утра они не знали, смогут ли что-нибудь поесть за весь долгий день. Это было очень, очень грустно, и добрые дети заплакали бы, если бы увидели их страдания.

В одной из таких мансард жила в полном одиночестве маленькая девушка по имени Зайа. Она была сиротой, так как ее отец умер много лет назад, а бедная мать, которая давно работала из последних сил ради своей дорогой доченьки, ее единственного ребенка, тоже недавно умерла.

Когда бедняжка Зайа увидела, что мать ее лежит мертвой, она плакала так горько, так долго грустила и страдала, что совсем забыла о том, что ей не на что жить. Хорошо что бедные люди, жившие в том же доме, отдавали ей часть своей еды, чтобы она не умерла с голоду.

Через какое-то время Зайа попыталась начать работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Мать научила ее делать цветы из бумаги, и когда девушка набирала полную корзину таких цветов, то выносила их на улицу и продавала. Она делала разные цветы: розы и лилии, фиалки и подснежники, примулы и резеду и еще много красивых, милых цветов, которые растут только в Стране-под-Закатом. Некоторые цветы она мастерила по памяти, но иногда ей нужен был образец. Тогда Зайа клала в корзину бумагу, ножницы, клей и кисти, и все те вещи, которые могли ей понадобиться для работы, и шла в сад, принадлежащий одной доброй даме, где росло множество красивых цветов.

Иногда, вспоминая свою дорогую умершую мать, Зайа сильно грустила, и тогда слезы лились из ее глаз ручьем. Часто девушка чувствовала, что мать смотрит на нее с небес, или видела ее нежную улыбку в лучах солнца на воде; тогда сердце ее радовалось, и Зайа пела так прекрасно, что птицы прекращали петь сами и слетались к ней, чтобы послушать ее. Девушка очень подружилась с птицами, и иногда, когда она заканчивала петь песню, они вместе плакали, а потом птицы окружали ее кольцом и чирикали так, что становилось понятным – они просят ее:

– Спой нам еще. Спой еще!

И она пела, а потом просила спеть их, и получался настоящий концерт. Через некоторое время птицы так привыкли к Зайе, что залетали к ней в комнату и даже строили там гнезда. Куда бы ни шла Зайа, птицы летели вслед за ней, и видевшие это люди говорили:

– Посмотрите на эту девушку! Птицы знают ее и так любят. Должно быть, она и сама наполовину птица.

Из-за того, что так много людей говорили подобное, некоторые глупцы верили услышанному. Они качали головами, когда умные люди смеялись над ними, и говорили:

– Действительно, так и есть. Вы послушайте, как она поет – ее голос красивее птичьих.

Вот почему к Зайе прилипло прозвище Большая Птица, и вредные мальчишки на улице кричали ей вслед эти слова, желая причинить боль. Но Зайе не было неприятным данное ей имя. Напротив, она купалась в любви и доверии своих маленьких сладкоголосых любимцев и сама хотела, чтобы ее считали похожей на них. Да и то сказать, совсем недурно было бы некоторым избалованным мальчикам и девочкам стать такими же добрыми и безобидными, как маленькие птички, которые трудятся день-деньской ради своих беспомощных птенчиков: строят гнезда, приносят им еду и так терпеливо высиживают свои маленькие пестрые яйца.

Однажды вечером Зайа сидела в своей мансарде и смотрела на город. Стоял чудесный летний вечер, и из окна мансарды открывался прекрасный вид через много улиц на большой собор, шпиль которого поднимался в небо даже выше главной башни королевского дворца. Не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, и дым из печных труб поднимался прямо вверх, все выше и выше, пока не исчезал совсем. Но девушку не радовала эта картина напротив, ей было очень грустно и одиноко, ведь впервые за много дней все ее друзья-птицы вдруг покинули Зайю, и она не знала, куда они пропали.

Девушка вспоминала одну историю, которую когда-то рассказала ей покойная мать – как принц Зафир убил великана и гадала, каким был этот принц. «Как же, наверное, счастливо жили люди, когда Зафир и Колокольчик были их королем и королевой», – думала она. Потом девушка задумалась о том, были ли в те славные времена голодные дети, и правы ли люди, когда говорят, что сейчас больше нет великанов?

С этими мыслями она продолжала работать у открытого окна, но вскоре подняла взгляд от незаконченного цветка и посмотрела вдаль, через город. Картина, представшая взору Зайи, была столь ужасна, что девушка тихо вскрикнула от страха и изумления и высунулась из окна, приставив ладонь к глазам, чтобы лучше видеть.

В небе над городом она увидела огромную темную фигуру с поднятыми руками. Ее покрывали колоссальные одежды из тумана, растворяющиеся в воздухе, так что Зайа видела только лицо и страшные прозрачные руки. Эта фигура выглядела такой могучей, что город под ней казался детской игрушкой. А ведь она все еще находилась далеко от города.

Девушке показалось, что от страха у нее остановилось сердце, и она подумала: «Значит, великаны не умерли. Это один из них».

Быстро сбежав по длинной лестнице, Зайа выскочила на улицу и закричала:

– Смотрите! Смотрите! Великан! Великан! – с этими словами она указала рукой на фигуру, которая по-прежнему двигалась в сторону города.

Люди посмотрели вверх, но, ничего не увидев, рассмеялись и сказали:

– Девочка сошла с ума.

Бедная маленькая Зайа испугалась еще больше и побежала по улице с криками:

– Смотрите, смотрите! Великан, великан!

Увы, ее никто не слушал, все лишь повторяли: «Девочка сошла с ума» – и шли дальше по своим делам.

Потом девушку окружили вредные мальчишки и закричали:

– Большая Птица потеряла своих приятелей! Она видит в небе большую птицу и хочет ее достать!

И мальчишки принялись сочинять о Зайе стишки-дразнилки, а потом распевать их, приплясывая вокруг бедняжки.

Кое-как вырвавшись от насмешников, Зайа пустилась бежать. Выскочив из города, она устремилась в поля, простиравшиеся за ним, но по-прежнему видела перед собой огромную фигуру в воздухе.

Она бежала все дальше и дальше, и с каждым шагом небо становилась чуть темнее. Зайа видела только облака, но в них смутно вырисовывалась фигура великана, висящая в воздухе.

Холодный туман сомкнулся вокруг бедняжки; казалось, великан приближается, надвигается на нее. Зайа подумала обо всех бедных людях в городе, опустилась на колени и, умоляюще подняв руки, громко воскликнула:

– О, могучий великан! Пощади их, пощади!

Но великан продолжал двигаться вперед, будто ничего не слышал.

Девушка опять закричала:

– О, могучий великан! Пощади их, пощади!

Потом она склонила голову и зарыдала, а великан продолжал двигаться вперед, к городу, хотя и очень медленно.

Неподалеку, в дверях маленького домика, построенного из больших камней, стоял старик, но Зайа его не видела. Когда старик увидел, как девушка встала на колени и подняла руки, на его лице отразились страх и изумление. Когда же он услышал слова «О, могучий великан», старик пробормотал себе под нос:

– Этого я всегда и боялся. Значит, есть еще великаны, и это воистину один из них.

Потом он посмотрел вверх, но ничего не увидел и снова пробормотал:

– Я ничего не вижу, но эта девочка – видит; и все-таки я опасался, так как что-то мне подсказывало, что опасность существует. Поистине, знание делает человека еще более слепым, чем неведение.

Маленькая девушка, все еще не подозревая, что рядом с ней находится другой человек, снова крикнула голосом, исполненным страдания:

– О, могучий великан, не причиняй, не причиняй им зла! Если кто-то должен пострадать, пусть это буду я. Возьми меня и делай со мной все, что пожелаешь. Я готова умереть, но пощади их, могучий великан!

Но великан не слышал, зато Ноул – потому что именно он был тем стариком – почувствовал, как его глаза наполнились слезами, и сказал себе:

– О, благородное дитя! Как она отважна, раз готова пожертвовать собой!

И, подойдя ближе, он опустил ладонь на склоненную голову Зайи.

Почувствовав его прикосновение, Зайа вздрогнула и оглянулась, но увидев, что это Ноул, успокоилась – она знала, какой он мудрый и добрый, и понимала: если кто-то и может ей помочь, то только этот старик. И девушка прижалась к Ноулу, спрятав лицо на его груди, а он гладил ее волосы и утешал ее, хоть по-прежнему ничего не видел.

Холодный туман пронесся мимо, и когда Зайа взглянула вверх, то увидела, что великан миновал их и движется по направлению к городу.

– Пойдем со мной, дитя мое, – сказал ей старик, и они, поднявшись, вошли в его жилье, построенное из огромных камней.

Оказавшись внутри, Зайа вздрогнула: слишком уж дом Ноула походил на склеп. Старик почувствовал ее дрожь, так как все еще обнимал девушку за плечи, и сказал:

– Не плачь, малышка, и не бойся. Это место напоминает мне и каждому, кто сюда приходит, что в конце концов мы все окажемся в могиле. А для меня оно давно стало милым домом.

После этого маленькая девушка успокоилась и стала внимательно осматривать все вокруг. Она увидела всевозможные замысловатые инструменты и множество трав, которые сушились в пучках на стенах – как незнакомые ей, так и известные, лекарственные. Старик молча наблюдал за девушкой, пока не улетучился ее страх, а потом сказал:

– Дитя мое, ты видела черты лица великана, когда он проходил мимо?

– Да, – ответила Зайа.

– Можешь ли ты описать его лицо и фигуру? – задал новый вопрос Ноул.

И тут Зайа начала рассказывать ему об увиденном. Что великан такой огромный, что заполнил собой все небо. Что его громадные руки были вытянуты вперед, а пышные одежды окутывали тело, и их шлейф сливался с воздухом вдали. Что у него лицо сильного мужчины, безжалостное, но не злое; и что у него слепые глаза.

Услышав это, Ноул содрогнулся, так как понял, что это очень страшный великан; и сердце его облилось кровью от жалости к обреченному городу, так много людей в котором должно умереть во грехе.

И тогда Ноул и Зайа решили попытаться предупредить обреченных людей еще раз и, не откладывая, поспешили к городу.

Когда они вышли из маленького домика, Зайя увидела впереди великана – он двигался к городу. Старик и маленькая девушка поспешили дальше, и, когда прошли сквозь холодный туман, Зайа, оглянувшись, увидела великана позади.

Вскоре они пришли в город.

Странно было видеть этих двоих, что так спешили рассказать людям об ужасном бедствии, которое на них надвигается. Длинная белая борода и волосы старика и золотые локоны девушки развевались у них за спиной на ветру – так быстро они шли. Лица обоих были бледными, как смерть. Позади них, видимый лишь глазами девушки с чистым сердцем, медленно и неотвратимо продвигался вперед призрачный великан, висящий в вечернем воздухе, как темная тень.

Увы – жители города не видели великана и лишь насмехались над предостережениями старика и девушки, с издевкой говоря:

– Что за чепуха! Великанов давно уже нет на свете!

И они шли дальше по своим делам, со смехом и шутками.

Тогда старик поднялся на нижнюю ступеньку возле большого фонтана, возвышаясь над толпой, а девушка встала рядом с ним, и сказал так:

– О, люди, живущие в Стране, я хочу предупредить вас, пока еще не поздно. Эта девочка с чистым сердцем, настолько невинная, что даже птички, которые боятся людей, окружают ее без страха, сегодня ночью видела в небе фигуру грозного великана, надвигающегося на наш город. Для меня, как и для вас, в небе нет ничего, и все-таки послушайте, что я скажу. Ничего не зная о том, что еще один великан вторгся на нашу землю, я сидел задумчиво в своем жилище, и без всякой причины и основания мое сердце наполнилось внезапным страхом. Я встал и посмотрел на север и на юг, на восток и на запад, вверх и вниз, но не смог увидеть ничего опасного. И я сказал себе: «Мои глаза затуманили сто лет наблюдения и ожидания, и поэтому я ничего не вижу». И все же, о, люди, живущие в Стране, хотя столетний возраст лишил меня способности хорошо видеть то, что вокруг, он же сделал мой внутренний взор – взор моей души – более острым. Я снова вышел и увидел эту маленькую девушку, которая стояла на коленях и умоляла великана, невидимого для меня, пощадить город; но чудовище ее не слышало, а если и слышало, то не отвечало ей. Поэтому мы пришли, чтобы предостеречь вас. Девушка говорит, что великан подходит к городу, и потому я предостерегаю вас: прислушайтесь к ее словам, пока у нас еще есть время.

Но люди не слушали его; они опять насмехались, и издевались, и говорили:

– Смотрите, и эта девушка, и старик, – оба сумасшедшие.

С этими словами они разошлись по домам, и плясали, и пировали, как раньше. А потом появились негодные мальчишки, которые стали насмехаться над девушкой и стариком, говоря, что Зайа потеряла своих птиц и от того сошла с ума; и были новые издевательские песенки, исполненные с гримасами и ужимками.

Зайа была так опечалена судьбой бедных людей, что не обращала внимания на жестоких мальчишек. Видя, что она не смотрит на них, некоторые из сорванцов разозлились и, отойдя в сторонку, принялись швырять в старика и девушку всякую всячину, издеваясь пуще прежнего.

С печалью в сердце Ноул взял девушку за руку и увел ее из города в свой дом, построенный из больших камней. В ту ночь Зайа спала, окруженная ароматом сушеных трав, а старик держал ее за руку, чтобы ей не было страшно.

Утром Зайа проснулась рано и разбудила Ноула, уснувшего в своем кресле.

Подойдя к двери, девушка выглянула наружу, и сердце ее затрепетало от радости: там, словно поджидая свою любимицу, сидели ее птички, и их стало даже больше, чем прежде. Когда птицы увидели маленькую девушку, они громко, радостно запели и стали дурачиться и кружиться в воздухе, хлопая крылышками, и выглядели так забавно, что Зайа невольно рассмеялась.

Когда Ноул и Зайа съели свой скудный завтрак и покормили пернатых друзей, они с печалью в сердце отправились в город, чтобы еще раз попытаться образумить его жителей. Птицы летали вокруг них по дороге и, чтобы развеселить девушку и старика, пели так радостно, как только могли, хотя и у них и на сердце было тяжело.

Всю дорогу Ноул и Зайа видели перед собой огромного великана, похожего на тень, – он уже подошел к самой окраине города.

Как и в прошлый раз, вокруг девушки и старика собралась большая толпа горожан, но люди еще пуще смеялись над их предостережениями, а вредные мальчишки бросали камни и палки в птиц и даже убили некоторых из них. Бедная Зайа горько плакала, а на сердце у Ноула стало очень тяжело. Через некоторое время, когда они ушли от фонтана, Зайа посмотрела вверх и вздрогнула от радости и удивления, потому что огромного темного великана нигде не было видно. Она закричала от радости, а люди смеялись и говорили:

– Хитрая девчонка! Она видит, что мы ей не верим, и делает вид, будто великан ушел.

Кто-то сказал:

– Давайте бросим ее в фонтан. Это будет уроком для всех лжецов, которые хотят нас напугать.

С угрозами, горожане стали приближаться к Зайе. Бедная маленькая девушка прижалась к Ноулу. Старик очень помрачнел, когда она сказала, что больше не видит великана, и теперь замер, словно во сне, погрузившись в раздумья, но очнулся от прикосновения девушки и, сурово заговорив с людьми, велел им идти прочь. Тогда горожане напустились и на него, сказав: раз старик поддерживал ложь Зайи, его тоже следует окунуть в фонтан. Они окружили обоих, собираясь их схватить, и тот, который был их вожаком, уже протянул руку, но вдруг с тихим вскриком прижал ее к боку, а когда остальные обернулись и удивленно посмотрели на него, ужасно закричал. Потом, на глазах у всех собравшихся, лицо этого человека почернело, он упал на землю, корчась от страшной боли, а потом умер.

Завопив от ужаса, люди бросились бежать.

– Великан! Великан! Он и правда среди нас! – кричали они, и страх их лишь усиливался от того, что они по-прежнему не видели опасности. Но не успели люди покинуть базарную площадь, в центре которой находился фонтан, как многие упали замертво.

В центре площади стояли на коленях старик и маленькая девушка и молились, а птицы сидели вокруг фонтана, молчаливые и неподвижные, и не было слышно ничего, кроме криков людей вдалеке. Их вопли звучали все громче и громче, так как Великан-Чума был уже среди них, и бежать было уже слишком поздно.

Увы! Страна-под-Закатом в тот день услышала множество стенаний. Наступила ночь, но никто не спал – иные от страха, а другие от душевной боли, и не было покоя никому, кроме мертвых. Они распростерлись повсюду – неподвижные, безжизненные, и даже холодный свет луны и тени от плывущих облаков, облизывавшие тела, не могли придать им видимость жизни. И еще в течение многих дней в Стране-под-Закатом царили боль, горе и смерть.

Ноул и Зайа делали все, что могли, чтобы помочь бедным людям, но что они могли, когда по Городу бродил невидимый великан, и никто не знал, к кому он прикоснется своей холодной как лед рукой. Кое-кто из жителей пытался найти спасение за городскими стенами, но как бы люди ни старались, как бы быстро ни бежали, они все равно оставались во власти невидимого великана. То и дело чудовище превращало теплые сердца в лед своим дыханием и прикосновением, и люди падали замертво. Впрочем, великан пощадил некоторых беглецов, но часть из них умерли от голода, а остальные в унынии вернулись в город, чтобы встретить свой конец среди друзей. И с ночи до утра не было окрест ничего, кроме горя и стенаний.

А что же Зайя? Ее маленькие друзья-птички не оставили свою любимицу в трудный час. По-видимому, они замечали приближение великана, когда никто, даже сама девушка, еще ничего не видел, и сообщали ей о приближении опасности, словно умели разговаривать.

Сначала Зайа и Ноул каждый вечер возвращались в дом из больших камней, а с наступлением утра снова шли в город, утешая бедных больных людей, принося им пищу и лекарства, которые изготавливал искусный мудрец-Ноул. Так они сохранили много драгоценных жизней; спасенные ими люди были очень благодарны и после этого жили более праведной и не такой эгоистичной жизнью. Через несколько дней, однако, Зайа и Ноул обнаружили, что бедные больные нуждаются в помощи ночью еще больше, чем днем, и поэтому стали проводить в городе все время.

В ранний час, на рассвете, Зайа выходила на улицу подышать утренним воздухом, и там ее ждали ее пернатые друзья, только что очнувшиеся ото сна. Они пели радостные песни, подлетали к девушке, садились к ней на плечи и на голову и целовали ее. Если же она направлялась к тому месту, к которому ночью прикоснулся своей смертоносной рукой Великан-Чума, птицы порхали впереди нее и пытались помешать ей, крича на своем языке: «Вернись! Вернись!» Они клевали ее хлеб и пили из ее чашки до того, как Зайа начинала есть и пить, и, когда чувствовали опасность – ибо холодная рука великана прикасалась ко всему, – кричали: «Нет, нет!»; тогда девушка не притрагивалась к еде сама и не позволяла другим. Часто случалось так, что бедная маленькая птичка падала, трепеща крылышками, пока клевала хлеб или пила из чашки, и умирала; но даже тогда она радостно щебетала, глядя на свою хозяйку, ради которой была счастлива погибнуть. Когда же птички обнаруживали, что хлеб и вода чисты и не опасны, они беззаботно хлопали крылышками, весело смотрели на Зайю и издавали радостные звуки, выглядя так задорно, что бедная грустная девушка невольно улыбалась.

Одна из птичек всегда пробовала хлеб несколько раз, пока не убеждалась, что он хороший, так что у нее получался довольно плотный завтрак. Иногда она продолжала клевать до тех пор, пока Зайа не грозила ей пальцем с ласковым укором, говоря: «Не жадничай!», и тогда птичка отскакивала в сторону, делая вид, что она тут ни при чем. Другая, малиновка с грудкой цвета алого заката, любила Зайю так, что и представить себе невозможно. Когда она пробовала еду и понимала, что та хороша, птичка брала в клюв маленький кусочек, взлетала и клала его девушке в рот. А еще все птички, которые пробовали воду из чашки Зайи и понимали, что питье хорошее, поднимали головки, вознося благодарственную молитву Богу; с тех самых пор все маленькие птички поступают так и никогда не забывают поблагодарить Всевышнего, в отличие от некоторых неблагодарных детей.

Так жили Ноул и Зайа, хотя многие вокруг них умирали, а великан все еще оставался в городе. Погибло так много людей, что можно лишь удивляться тому, что кто-то из них уцелел, ведь только когда город начинает пустеть, его жители начинают задумываться о том, как много их обитало в нем прежде.

Бедняжка Зайа стала такой бледной и худой, что походила на тень, а спина Ноула из-за страданий последних недель согнулась сильнее, чем за сто прежде прожитых лет. Но несмотря на то, что эти двое устали и измучались, а многие птички погибли, они продолжали трудиться, помогая больным.

Однажды утром старик настолько ослабел, что уже не мог держаться на ногах. Испугавшись, Зайя спросила его:

– Ты болен, отец? – теперь она всегда называла Ноула отцом.

И – увы! – слабый и тихий, но бесконечно нежный голос ответил ей:

– Да, дитя, боюсь, конец мой близок. Отведи меня домой, чтобы я мог умереть там.

Услышав эти слова, Зайа тихо вскрикнула. Она упала перед стариком на колени, крепко обняла его и горько заплакала. Впрочем, у нее было мало времени на рыдания, потому что Ноул с трудом поднялся на ноги; видя, что ему нужна помощь, девушка вытерла слезы и подставила Ноулу свое плечо.

Старик взял свой посох и, поддерживаемый Зайей, кое-как дошел до фонтана в центре рыночной площади. Там он присел на нижней ступеньке, словно у него внезапно кончились силы. Почувствовав, что Ноул становится холодным как лед, Зайа поняла, что великан прикоснулся к нему своей леденящей рукой.

Тогда, сама не зная, почему, девушка взглянула вверх – туда, где в последний раз видела великана, когда они с Ноулом стояли возле фонтана. И – о чудо! Пока она смотрела туда, держа Ноула за руку, она увидела, что ужасная темная фигура, которая так долго оставалась невидимой, все более ясно вырисовывается на фоне облаков. Лицо великана было суровым, как и всегда, а его глаза по-прежнему оставались слепыми.

И тогда, все еще крепко держа Ноула за руку, Зайа крикнула:

– Не его, не его! О, могучий великан! Не его! Только не его!

Склонив голову, бедная маленькая девушка заплакала, и сердце ее наполнилось таким страданием, что на слепые глаза темного великана тоже навернулись слезы, которые упали, подобно росе, на лоб старика.

– Не горюй, дитя мое, – прошептал Ноул. – Я рад, что ты снова видишь великана, ибо у меня есть надежда, что теперь он покинет наш город и избавит его от страданий. Я – последняя жертва, и потому умру с радостью.

Тогда Зайа встала перед великаном на колени и сказала:

– О, пощади его! Сжалься! Возьми меня, если хочешь, но пощади его!

Лежащий старик приподнялся на локте и сказал ей:

– Не горюй и не ропщи на судьбу, моя малышка. Я искренне верю, что ты бы с радостью отдала свою жизнь вместо моей. Но мы должны отдавать ради блага других людей то, что для нас всего дороже. Благослови тебя Господь, моя малышка, и всего тебе хорошего. Прощай! Прощай!

И, как только последнее слово сорвалось с его губ, Ноул стал холодным как смерть, и душа его отлетела, а Зайа опустилась на колени и стала молиться. Когда же она вновь посмотрела вверх, то увидела, что темный великан уходит прочь.

На ходу он обернулся, и девушка почувствовала, что его слепые глаза смотрят в ее сторону, будто великан старается разглядеть ее. Потом он поднял огромную призрачную руку, все еще окутанную туманным саваном, словно благословляя Зайю, и ей показалось, что ветер донес до нее то ли стон, то ли эхо слов:

– Невинность и преданность спасут землю.

Прошло немного времени, и она разглядела вдали, как мрачный Великан-Чума приблизился к границам Страны, прошел сквозь Портал, охраняемый Ангелами, и скрылся в лежащей за ним пустыне – навсегда.

Строитель Теней

Одинокий Строитель Теней вечно смотрит из своей одинокой обители. Стены там из облаков, а вокруг и сквозь них, постоянно меняясь на ходу, проходят неясные тени всего того, что было прежде.

Этот мрачный, медленно вращающийся, движущийся круг называется Процессией Мертвого Прошлого. В нем все точно такое же, каким было в большом мире. Ни в чем нет перемен, потому что каждый момент, который проходит, посылает свою тень в эту неясную Процессию. Здесь есть движущиеся люди и события – заботы – мысли – прихоти – преступления – радости – печали – места – сцены – надежды и страхи, и все то, что составляет в сумме жизнь с ее светом и тенью. Каждая картина природы, где обитает тень – а она обитает всюду, – имеет здесь свой туманный фантом. Здесь есть все картины, самые прекрасные и самые печальные: тьма, набегающая на залитую солнцем ниву, когда спелые колосья колышутся на ветру, наклоняясь и распрямляясь; рябь на гладкой, как стекло, поверхности летнего моря; темное пространство, лежащее за пределами широкой лунной дорожки на воде; кружево, сплетенное из сияния и мрака, искрящееся на дороге, по которой осенью идет путник, когда лунный свет падает сквозь голые ветви нависших над ней деревьев; прохладная, освежающая тень под густыми деревьями летом, когда солнце печет спины работающих косарей; темные тучи, наплывающие на луну и скрывающие ее свет, который снова прорывается сквозь них, холодный и пустой; фиолетово-черный сумрак, встающий над горизонтом, когда в летнее время надвигается дождь; темные ущелья и мрачные провалы, в которые с шумом низвергается водопад, чтобы потом влиться в лежащие внизу озера, – все эти теневые картины и тысячи других, появляющихся днем и ночью, кружатся в Процессии среди того, что было прежде.

А еще здесь есть каждый поступок, когда-либо совершенный человеческим существом, каждая мысль, хорошая и плохая, каждое желание, каждая надежда, – все тайное отображено и стало навечно записью, которую невозможно стереть. В любой момент Строитель Теней может вызвать одним взмахом руки любого, спящего или бодрствующего, чтобы увидеть то, что изображено в Мертвом Прошлом, этой смутной, таинственной дали, которая окружает его одинокое жилище.

В движущейся вечно процессии Мертвого Прошлого есть лишь одно место, где нет кружащихся призраков и где исчезают облачные стены. Там лишь великая чернота, плотная и глубокая, полная мрака, а за ней лежит огромный реальный внешний мир.

Эта чернота называется Врата Ужаса.

Процессия берет свое начало далеко от этих Врат, а когда проходит свой путь по кругу, то снова поворачивает в темноту, и теневые призраки растворяются в таинственном мраке.

Иногда Строитель Теней проходит сквозь состоящие из пара стены своего жилища и смешивается с рядами Процессии, а иногда, вызванная взмахом его призрачной руки, из тумана бесшумными шагами выходит фигура и останавливается рядом с ним. Иногда из толпы спящих Строитель Теней вызывает душу, которой снится сон; тогда живой и мертвый ненадолго застывают лицом к лицу, и люди называют это сновидением о Прошлом. Когда такое случается, друг встречается с другом, а враг – с врагом, и в душу спящего приходят давно позабытое счастливое воспоминание или страдание и раскаяние. Но ни один призрак не проходит сквозь туманную стену, кроме Строителя Теней, и ни одно человеческое существо – даже во сне – не может войти в тот полумрак, где движется Процессия.

Так живет одинокий Строитель Теней в своем сумраке, и его обиталище посещают лишь призраки прошлого. Его народ – только в прошлом, ибо, хотя Строитель создает тени, они не живут с ним. Его дети сразу же уходят к себе домой, в большой мир, и он больше никогда их не видит, до тех пор, пока в положенное время они не вливаются в Процессию Мертвого Прошлого и, в свою очередь, не доходят до туманных стен его дома.

Для Строителя Теней не существует ни ночи, ни дня, ни времен года; лишь вечно молчаливая Процессия Мертвого Прошлого ходит вокруг его обители.

Иногда он сидит и размышляет, неподвижно уставившись в одну точку и ничего не замечая, и тогда в море царит безоблачный покой или черный ночной мрак. Долгие месяцы он почти никогда не смотрит в направлении далекого севера или юга, и там царит лишь безмолвие арктической ночи. Когда же сонный взгляд снова становится осмысленным, тяжелое молчание смягчают звуки жизни и свет.

Иногда, с застывшим, хмурым лицом и тяжелым взглядом, в котором сверкают темные молнии, Строитель Теней решительно принимается за дело, и во всем мире собираются в отряды плотные, быстрые тени. Над морем проносится черная буря, тусклые огни мерцают в лачугах далеко на тоскливых болотах, и даже в королевских дворцах мелькают, пролетают и ложатся на всё вокруг – да, и на сердца самих королей тоже – темные тени, ведь на Строителя Теней в такие минуты страшно взглянуть.

Время от времени, закончив работу, Строитель Теней медлит, глядя на нее словно бы с любовью. Его душа стремится к детям, порожденным его волей, и мастер охотно сохранил бы рядом с собой хоть одну тень, чтобы развеять свое одиночество. Но в такие моменты у него в ушах всегда звенит голос Великого Настоящего, призывая поспешить. Гулкий голос гремит: «Вперед, вперед!», и при его звуках завершенная тень ускользает из рук Строителя Теней и, пройдя невидимой через Врата Ужаса, тает в огромном мире за ними, где она должна сыграть свою роль. Когда, после завершения своего срока жизни, эта тень приходит и занимает место в рядах Процессии Мертвого Прошлого, Строитель Теней узнает ее – ведь он помнит всё, – но в его мертвом сердце не вспыхивает искра любящего воспоминания, ибо он способен любить лишь настоящее, которое вечно ускользает из его рук.

О, до чего же одинокую жизнь ведет Строитель Теней; и в странном, печальном, торжественном, таинственном, молчаливом мраке, который окружает его, он вечно трудится над своей одинокой задачей.

Но иногда и у Строителя Теней бывают свои радости. Возникают тени-младенцы, и солнечные картинки, озаренные нежностью и любовью, рождаются от его прикосновения и ускользают прочь.

Когда Строитель Теней занят своим делом, перед ним лежит пространство, в котором нет ни света, ни тьмы, ни радости, ни горя. То, что прикасается к нему, исчезает, как тают кучки песка в волнах прилива или слова, написанные на воде. В нем все прекращает существовать и становится частью великого Небытия; эта ужасная граница таинственного называется Пределом. Все, что попадает туда, исчезает, а то, что появляется из него, получает завершение и переходит в большой мир, чтобы идти своим путем. Перед Пределом и сам Строитель Теней – ничто; даже он не может ни поколебать всепоглощающее могущество Предела, ни управлять им. Занимаясь своей работой, Строитель лишь посылает призыв, и тогда из неосязаемого небытия Предела является объект его воли. Иногда тень возникает сразу в полном объеме и внезапно исчезает во мраке Врат Ужаса, а иногда растет постепенно и незаметно, становясь все более четкой, а потом растворяется во тьме.

Одинокий Строитель Теней работает в своем одиноком жилище; вокруг него, за стенами из пара, вечно движется по кругу Процессия Мертвого Прошлого. Он уже вызывал из Предела бурю и затишье, и они уже миновали; теперь, в этот спокойный момент задумчивости, Строитель Теней снова и снова загадывает желание до тех пор, пока небытие Предела не посылает ответ его тоскливому одиночеству.

Из Предела вырастает тень ножки младенца, нетвердой походкой идущего в мир; потом возникает маленькое округлое тельце и большая голова, и вот уже тень младенца идет вперед неуверенными шагами, пошатываясь. Позади него быстро появляются руки матери, с любовью тянущиеся к нему на помощь, оберегая от падения. Один шаг, второй – младенец теряет равновесие и падает, но материнские руки быстро подхватывают его и нежно поднимают. Дитя поворачивается и снова ковыляет прямо в объятия матери.

Он пробует пойти снова, так что внимательные материнские руки наготове. На этот раз младенцу не нужна помощь, но, когда бег закончен, дитя из тени снова с любовью прижимается к материнской груди. А потом снова делает усилие, и шагает смело и твердо, но руки матери дрожат, опущенные вдоль туловища, а по щеке ее, пусть и озаренной радостной улыбкой, катится слеза.

Тень младенца поворачивается, отходит прочь, в сторону. Затем по туманному Небытию, на которое ложатся тени, пробегает мерцающая тень крохотной машущей ручки, и тень маленьких ножек твердой походкой уходит дальше, в туманный сумрак Врат Ужаса, пока не исчезает в нем. А вот тень матери не двигается; ее руки прижаты к сердцу, любящее лицо молитвенно обращено вверх, и по щекам катятся крупные слезы. Потом ее голова склоняется все ниже, когда маленькие ножки пропадают из поля ее зрения; все ниже склоняется рыдающая мать и в конце концов ложится на землю. Прямо на глазах у Строителя Теней эти тени исчезают, и остается лишь ужасное небытие Предела. А вскоре в Процессии Мертвого Прошлого, которая движется вокруг призрачных стен, появляются тени, прежде бывшие матерью и ее младенцем.

Потом из Предела выступает мальчик, шагая пружинистой энергичной походкой; его тень падает на вуаль из тумана, а одежда и осанка выдают в нем моряка. Рядом с его тенью идет другая – тень матери. Она постарела и похудела, словно от того, что все время наблюдала за сыном, но все равно осталась прежней. Старые, любящие руки аккуратно расправляют смявшийся платок, свободно обрамляющий открытое горло; руки мальчика тянутся к матери и обхватывают ее лицо, приближая к себе, чтобы поцеловать. Руки матери взлетают и обнимают сына, и они прижимаются друг к другу, сливаясь в тесном объятии.

Мать целует своего сына еще и еще; они стоят, будто никак не могут расстаться.

Внезапно мальчик оборачивается, будто слышит чей-то зов. Мать теснее прижимается к нему, стараясь удержать, он нежно сопротивляется и в конце концов высвобождается из объятий. Мать делает шаг вперед, протягивает к нему худые руки, дрожащие от горя. Мальчик останавливается и преклоняет колено; затем, встав, машет шапкой, смахивает с глаз слезы и спешит дальше, а мать снова опускается на колени и рыдает. А потом тени матери и ее ребенка, выросшие с течением времени, еще раз медленно уходят через Врата Ужаса и кружатся среди призраков Процессии Мертвого Прошлого, причем мать упорно следует за быстрыми шагами сына.

Во время наступившей за этим долгой паузы все меняется прямо на глазах у Строителя Теней. От Предела поднимается туман, похожий на тот, что иногда висит над поверхностью тропического моря, но мало-помалу он рассеивается, и вперед выдвигается большой черный нос могучего корабля. Тени огромных парусов смутно отражаются в холодных морских глубинах, а сами паруса бессильно обвисли в мертвом штиле. На фальшборт облокотились неподвижные фигуры людей, ожидающих ветра, и по темным теням моряков, прячущихся от солнца и обмахивающихся широкополыми шляпами, становится понятно, что жара стоит ужасная.

Потом вдали за кораблем, над горизонтом, появляется черная туча. Пока что она не больше человеческой ладони, но стремительно приближается. И еще вдалеке, прямо по курсу корабля, поднимается, едва различимый над гладкой поверхностью воды, край вырастающего из темной глубины кораллового рифа.

Люди на борту судна не видят ни тучи, ни рифа – укрывшись под навесами, они вздыхают, ожидая прохладного бриза.

Все быстрее набегает темная туча, все стремительней несется вперед, по мере приближения становясь все более черной и огромной.

Лишь тогда на корабле замечают опасность. Тени людей начинают быстро носиться по палубе и торопливо подниматься по теням снастей. Огромные паруса опадают и прекращают хлопать на ветру, когда сильные руки сворачивают их один за другим.

Но, как бы споро ни работали руки людей, буря налетает быстрее.

Она летит вперед, а за ней по пятам спешит ужас: черная тьма, и огромные волны в клочьях пены, яростно разбивающиеся и летящие над водой под самое небо, где кипят и кружатся громадные тучи; а в центре этих летящих, мелькающих, сводящих с ума теней качается тень корабля.

Когда черная тьма неба окутывает мир, порыв теневого шторма влетает во Врата Ужаса.

Строитель Теней смотрит и ждет. Он видит циклон, бушующий среди теней Процессии Мертвого Прошлого, и даже его мертвое сердце чувствует тяжесть и горюет о храбром мальчике-моряке, заброшенном в морские просторы, и о его матери, в тревожном одиночестве ждущей его на берегу.

Из Предела снова выходит тень. Вначале очень, очень слабо видимая – здесь, на одинокой голой скале, которая вырастает из сверкания и блеска окружающих ее морских глубин, солнце светит ярко, и очень мало места для теней, – по мере приближения она вырастает, и Строитель Теней видит мальчика-моряка. Он истощен и худ, а его одежда превратилась в тряпье. Заслонив глаза ладонью, он смотрит вдаль – туда, где безоблачное небо опускается навстречу бурлящему морю. Но над горизонтом не видно ни одной точки, и не блеснет вдалеке, точно лучик надежды, белый парус.

Долго, очень долго смотрит мальчик вдаль, пока, измученный, не садится на камень, склонив голову в приступе отчаяния. Когда уровень моря понижается, он встает и собирает с камней моллюсков, облепивших их во время прилива.

Так проходит день, и наступает ночь; в тропическом небе повисают звезды, похожие на яркие светильники. В прохладной тишине ночи покинутый мальчик-моряк спит и видит сны. Ему снится дом: любящие руки, протянутые ему навстречу, накрытые для пиршества столы, зеленые поля, и качающиеся ветки, и счастье жизни под защитой материнской любви. Потому что во сне Строитель Теней вызывает его спящую душу и показывает ему все эти счастливые картины, неустанно проходящие в Процессии Мертвого Прошлого, и этим утешает мальчика, не давая ему отчаяться и умереть.

Так проходит много томительных дней; мальчик-моряк все живет на одинокой скале.

Вдалеке он видит гору, которая поднимается над водой. Однажды утром, когда чернеющее небо и насыщенный солью воздух обещают шторм, эта гора кажется ему ближе, чем прежде, и он решает рискнуть добраться до нее вплавь.

Пока он собирается с духом, разражается шторм и сметает мальчика с одинокой скалы. Он плывет, отважно сражаясь с волнами, и как раз в тот момент, когда силы его на исходе, ярость стихии выбрасывает страдальца на мягкий песок пляжа. Шторм уносится прочь, а мальчик-моряк идет вглубь суши, где находит укрытие в пещере среди скал и проваливается в сон.

Строитель Теней, который видит все происходящее в виде теней на облаках, на земле и в море, радуется в своем мертвом сердце тому, что, возможно, одинокая мать будет ждать не напрасно.

Так проходит еще много изнурительных дней. Мальчик, превратившийся в молодого мужчину, живет на одиноком острове; у него отросла борода, он одет в платье из листьев. Дни напролет он трудится, добывая себе пропитание, а все остальное время наблюдает с вершины горы, не приближается ли корабль. Когда одинокий моряк стоит над морем, солнце создает его тень на склоне горы; по мере того как оно опускается все ниже над водой, тень эта становится все длиннее, пока наконец не превращается в темный потек, тянущийся вниз по склону, до самого прибоя.

С каждым днем на сердце у одинокого моряка становится все тяжелее, а время течет, и бесчисленные изнурительные дни сменяют тягостные ночи. И вот наступает момент, когда он начинает слабеть. В конце концов смертельная болезнь побеждает, и моряк долго, мучительно умирает.

Затем эти тени уходят, и из Предела вырастает тень старой женщины, худой и измученной, одиноко сидящей в домике на крутой скале. По ночам в окне домика горит лампа, чтобы потерявшийся сын знал, что его ждут, и сумел найти дорогу к материнскому дому, а мать сидит у лампы и ждет, пока, обессиленная, не засыпает.

И тогда Строитель Теней призывает ее спящую душу взмахом своей призрачной руки.

Она стоит рядом с ним в одиноком жилище, а вокруг них, сквозь туманные стены, движется вперед Процессия Мертвого Прошлого. Строитель Теней поднимает прозрачную руку и указывает матери на призрак ее сына. Но глаза матери опережают даже эту призрачную руку, которая вызывает все тени бушующего шторма; не успевает она подняться, как мать видит своего сына среди Теней Прошлого. Материнское сердце наполняет несказанная радость, ведь ее мальчик жив и здоров, хоть и стал пленником тропических морей. Увы, она не знает, что в туманной Процессии участвуют только те, кого уже нет, и что хотя в прошлом одинокий моряк жил, в настоящем – в этот самый момент – он, возможно, умирает или уже мертв.

Мать тянет руки к своему сыну, но в тот самый момент ее спящая душа перестает видеть призрачную Процессию и исчезает из одинокого жилища Строителя Теней. Причиной всему – боль, которую испытывает мать, узнав, что ее мальчик жив, но так одинок и так отчаянно нуждается в помощи. Сердце матери переполняет страдание, и она просыпается с горестным криком. Потом встает и смотрит в рассветный сумрак за догорающей лампой. Она знает, что во сне видела сына, что он жив и ждет помощи, и в ее сердце разгорается великая решимость.

Тогда из Предела быстро выплывает много теней.

Одинокая мать спешит к далекому городу.

Мрачные люди отказывают коленопреклоненной женщине, умоляющей их, воздев руки к небу, но они ей сочувствуют.

Жестокие люди гонят просящую мать от своих дверей.

Буйные шайки злых, жестоких детей преследуют спешащую женщину на улицах.

Тень страдания ложится на материнское сердце.

Приближается темное облако отчаяния, но оно очень далеко, так как не может подлететь к яркому солнечному свету материнской решимости.

Тоскливые дни, полные миллионов их собственных теней.

Одинокие ночи, черная нужда, холод, голод и страдание.

И сквозь все эти сгущающиеся тени – быстрая тень летящих материнских ног.

Очень длинная вереница таких картин вплетается в Процессию, пока мертвое сердце Строителя Теней не превращается в лед, а его горящие глаза не начинают с яростью взирать на тех, кто причиняет страдание матери и подвергает испытаниям ее преданное сердце.

Все эти тени уплывают в черный туман и исчезают во мраке Врат Ужаса.

А потом из тумана вырастает еще одна тень.

В кресле сидит человек. Мерцающий огонь искрами пронизывает его изображение, заставляя тень на стене комнаты изгибаться в причудливом танце. Человек стар – его широкие плечи сгорблены, а широкое сильное лицо избороздили морщины прожитых лет. В комнате находится еще одна тень, тень матери, – она стоит у стола и рассказывает свою историю; ее худые руки указывают вдаль, туда, где, как она знает, в плену у южных морей томится ее сын.

Старик встает; энтузиазм материнского сердца растрогал его, и в памяти всплыла старая любовь, и энергия, и отвага юности. Его большая рука поднимается, сжимается в кулак и сильно бьет по столу, будто дает обещание. Мать опускается на колени и целует эту большую руку, а потом выпрямляется.

Входят другие люди и поспешно удаляются, получив инструкции. А затем появляется много других теней; их движения, быстрота и целеустремленность обещают жизнь и дарят надежду.

На закате, когда на воду гавани ложатся длинные тени от мачт, большой корабль отправляется в плавание по тропическим морям. Тени людей быстро снуют вверх и вниз по снастям и палубе, крутят кабестан, поднимая якорь, и большой корабль уходит к закату.

На его носу, подобно статуе Надежды, стоит мать, нетерпеливо глядя на далекий горизонт.

Затем эта тень исчезает.

Большой корабль несется вперед, белые паруса раздувает ветер; на носу стоит мать и все время смотрит вдаль.

Налетает шторм, корабль мчится, опережая порывы ветра, но мать не уходит. Она стоит с вытянутой рукой, указывая путь, и рулевой, держась за качающийся штурвал, повинуется этой руке.

И эта тень тоже исчезает.

Быстрой чередой проходят тени дней и ночей, а мать все ищет своего сына, и картины успешного путешествия растворяются в смутной, туманной тени, сквозь которую ясно видна только одна фигура на носу корабля – смотрящая вперед мать.

Потом из Предела вырастают тени горного острова и приближающегося к нему корабля. На носу стоит на коленях мать, она смотрит вдаль и указывает куда-то рукой. На воду спускают лодку, и люди нетерпеливо прыгают в нее, но мать опережает их всех. Лодка подходит к острову, выплывает на мелководье, и люди высаживаются на горячий белый песок.

А что же мать? Она сидит на носу лодки. Во время долгих, мучительных часов ожидания она видела во сне, как ее сын стоит вдалеке и смотрит в море; видела, как он радостно машет руками, когда корабль появляется на горизонте; как он стоит на пляже и ждет; как он бросается в полосу прибоя, и первое, чего должен коснуться одинокий моряк, – это любящие руки матери. Но – увы! – все это было лишь в ее снах. На вершине горы нет никого, кто бы радостно махал руками; никто не стоит у края воды и не бросается встречать ее через полосу прибоя. Сердце матери леденеет от страха.

Неужели она опоздала?

Моряки выходят из лодки; они утешают мать, пожимая ей руки и прикасаясь к ее плечам. Она же просит их поторопиться и остается стоять на коленях в лодке.

Проходит время. Моряки поднимаются на гору, ищут, но не находят пропавшего мальчика-матроса. Медленно, еле волоча ноги, они возвращаются к лодке.

Мать издали слышит их шаги и поднимается навстречу. Они идут, повесив головы. Мать в отчаянии воздевает руки и, почти теряя сознание, опускается в лодку. В то же мгновение Строитель Теней призывает к себе ее дух из бесчувственной оболочки и показывает ей на неподвижную фигуру, которая проносится мимо в Процессии Мертвого Прошлого. А затем душа матери летит назад быстрее света, заново наполненная радостью.

Мать поднимается в лодке, а потом выпрыгивает на сушу, и мужчины в изумлении следуют за ней, когда она бежит вдоль берега.

Мать останавливается напротив входа в пещеру, незаметного из-за плетей колючего кустарника. Здесь, не оборачиваясь, она знаком приказывает морякам ждать. Мужчины подчиняются, а мать входит в пещеру.

Несколько мгновений из Предела вытекает мрачная тьма, а затем возникает и уходит одна очень печальная картина…

Тусклая, темная пещера. Измученный человек лежит на спине, а объятая горем мать склонилась над его хладным телом. Она кладет руку на ледяную грудь, но – увы! – не ощущает биения сердца любимого сына. Сердце матери разбито, и в отчаянном порыве она падает на тело сына, крепко прижимая его к себе.

Мертвое сердце Строителя Теней чувствует боль; отвернувшись от грустной картины, он с тревогой смотрит туда, где из Врат Ужаса должны выйти мать и дитя, чтобы присоединиться к постоянно растущим рядам Процессии Мертвого Прошлого.

Медленно, очень медленно приближается тень остывшего тела моряка, но легкие ноги матери бегут быстрее света. Она протягивает руки, силу которым дает любовь, и эти тонкие руки хватают проходящую мимо тень сына и выдергивают ее обратно, за Врата Ужаса, возвращая в жизнь – к свободе и любви.

И теперь одинокий Строитель Теней знает, что руки матери сильнее хватки Смерти.

Как Семерка сошла с ума

На берегу реки, текущей через Страну-под-Закатом, стоит прекрасный дворец, в котором живет один из великих людей.

Берег круто вырастает из стремительно текущей воды, а огромные деревья на склоне такие высокие, что их ветви качаются на одном уровне с башнями дворца. Это очень красивое место, где трава упругая, короткая, густая, как бархат, и зеленая, как изумруд. Маргаритки в ней сияют, как упавшие звезды, рассыпанные по газону.

Много детей жило, взрослело и становилось мужчинами и женщинами в старом дворце, и у них было много домашних любимцев. Среди их питомцев было много птиц, потому что птицы разных видов любили это место. В одном из углов парка находился участок, который называли Кладбищем Птиц. Трава там вырастала особенно зеленой, а среди памятников пестрело множество цветов. Здесь хоронили всех домашних любимцев, когда они умирали.

У одного из мальчиков, когда-то живших здесь, был любимый ворон. Мальчик нашел его с поврежденной лапкой, принес домой и ухаживал за ним, пока ворон не выздоровел, хотя бедняга на всю жизнь остался хромым.

Этого мальчика звали Острик, а птицу назвали Мистер Галка. Как вы можете себе представить, ворон любил мальчика и никогда не покидал его. В спальне Острика для него поставили клетку, и каждый вечер после захода солнца ворон удалялся туда и устраивался на ночлег. Надо вам сказать что птицы добровольно ложатся спать в одно и то же время и в этом не похожи на детей. Если вы хотите наказать птицу, вам достаточно просто разбудить ее в неурочный час. А представьте себе, что вы хотите наказать мальчика или девочку тем, что не позволите им лечь спать на закате или не дадите встать ранним утром? Ну, то-то же.

Итак, когда наступало утро, ворон просыпался, потягивался, моргал, хорошенько встряхивался всем телом и после этого чувствовал себя бодрым и готовым начать день. Птице гораздо легче встать утром, чем мальчику или девочке. Мыло не может попасть ей в глаз, гребень не запутается в волосах, а шнурки на ботинках никогда не затягиваются в узлы. Возможно, все это просто потому, что она не пользуется мылом, гребнем и шнурками; а если бы пользовалась, то, возможно, также не избежала бы мучений.

Когда Мистер Галка заканчивал приводить себя в порядок, он взлетал на кровать, чтобы разбудить своего хозяина и заставить его встать; признаюсь вам, что первая из этих двух задач была более легкой. Когда мальчик шел в школу, птица летела рядом с ним всю дорогу, сидела на дереве поодаль, пока не заканчивались уроки, а потом точно так же следовала за ним домой.

Острик очень любил Мистера Галку и иногда пытался заставить его залететь в классную комнату во время урока, но ворон был очень мудрый и не соглашался.

Однажды во время урока, вместо того чтобы решать примеры, – на этот раз ему было необходимо умножить число 117 649 на 7, – Острик вновь пытался заставить Мистера Галку влететь в класс. Мальчик и ворон смотрели друг на друга, и Острик жестами звал птицу к себе, однако Мистер Галка не шевелился; он сидел снаружи, в тенечке, так как день был очень жаркий, склонив голову набок и с пониманием глядя на хозяина.

– Лети сюда, Мистер Галка, – сказал Острик, – и помоги мне решить этот пример.

Мистер Галка в ответ только каркнул.

– Семью девять – семьдесят семь… или семьдесят девять… нет, девяносто семь… Ох, я не знаю! Как бы я хотел, чтобы цифра семь никогда не была изобретена! – пробормотал Острик.

– Кар! – произнес Мистер Галка.

День, как я уже сказал, был очень жарким, и Острику страх как хотелось спать. Он подумал, что, возможно, смог бы справиться с примером, если бы сперва немножко отдохнул – просто для того, чтобы подумать. Рассудив так, мальчик опустил голову на стол, что было не слишком удобно, так как его лоб лежал аккурат на цифре семь, написанной в тетради. По крайней мере, сам Острик думал именно так. Вот почему он отодвигался в сторону до тех пор, пока его голова не свесилась с края парты. А потом начало происходить нечто странное.

Надо вам сказать, что как раз в тот момент учитель собирался рассказать детям одну историю, и все они устроились поудобнее, чтобы слушать. Ворон же сидел на подоконнике открытого окна, склонив голову набок и закрыв один глаз – тот, что был ближе к классной комнате, – поэтому можно было подумать, будто он спит, но на самом деле Мистер Галка слушал внимательнее, чем любой из школьников.

Впрочем, все ученики были рады послушать историю – все, кроме троих: двух мальчиков и девочки. У одного из мальчиков затекла нога, а у девочки был полный карман лимонных тянучек, и ей хотелось их поскорее съесть, но она боялась, что ее заметят, а тянучки таяли. Что же до третьего мальчика, то он разрывался между желанием поспать и послушать историю Учителя, и поэтому он не мог сделать ни того, ни другого.

Меж тем учитель начал свой рассказ:

– Как-то раз алфавитный доктор…

– А кто такой «алфавитный доктор»? – тут же перебил его Острик.

– Алфавитным, – ответил тот, – называют доктора, который лечит больные буквы.

– А разве буквы болеют? – удивился Острик. – И чем же?

– О, у них много заболеваний. Разве ты никогда не пишешь кривое «о», или заглавную «А» с хромой ножкой, или «т», у которой кривая спина?

Весь класс хором отозвался:

– Он пишет такие буквы! Часто пишет!

А самый крупный и вредный мальчик в классе по имени Ёршик даже добавил:

– Очень часто. Собственно говоря, всегда.

– Ну вот, – улыбнулся учитель. – Должен же кто-то выправлять все эти буквы, верно?.. Итак, как-то раз алфавитный доктор сел пить чай. Он очень устал, потому что весь день был занят со своими пациентами.

– И что же он делал? – снова перебил его Острик.

– Я могу тебе сказать. Ему пришлось вставить пропущенную букву «и» и поправить сломанную руку буквы «Б», из-за чего она выглядела как «В».

Так вот, только он принялся за чай, как кто-то забарабанил в дверь, и в комнату влетел конюх. Задыхаясь от бега, он выпалил: «Ох, доктор, идемте скорее! У нас произошло нечто ужасное!»

«Где это – у нас?» – спросил доктор.

«О, ну вы знаете, в конюшне для чисел».

И опять Острик не смог удержаться от вопроса:

– Что такое «конюшня для чисел»?

– Как следует из самого ее названия, – объяснил учитель, – это такая конюшня, где живут разные числа.

– А почему они живут в конюшнях? – удивился Острик.

– Потому что они быстро бегают.

– И насколько быстро?

– Возьми заданный тебе пример, реши его – и сразу увидишь. Или хотя бы посмотри на свою таблицу умножения: она начинается с «дважды два», но не успеешь ты добраться до конца страницы, как, гляди-ка, уже «двенадцатью двенадцать»[3]. Разве это не быстрый бег? Поэтому-то числа и приходится держать в конюшне, иначе они разбегутся, и их больше никто не увидит. В конце дня они все возвращаются домой и переобуваются, а потом их привязывают, и они ужинают.

Так вот, конюх из конюшни для чисел был очень нетерпелив.

«Что же случилось?» – спросил его доктор.

«О, сэр, это все бедная Семерка».

«Что с ней?»

«Она смертельно больна. Мы уж и не надеемся, что она оправится от болезни».

«Какой болезни?» – спросил доктор.

«Идите и увидите сами», – ответил конюх, и доктор поспешил на конюшню, захватив с собой фонарь, так как ночь была темная.

Когда он подошел ближе, то услышал очень странный звук – будто кто-то хрипит и задыхается, охает и кашляет, смеется и издает дикие потусторонние вопли – и все это одновременно.

«Ох, скорее же!» – торопил конюх.

Когда доктор вошел в конюшню, то увидел, что бедной Семерке явно очень плохо. Изо рта ее текла пена, и вообще она явно была безумна. Медсестра из Грамматической деревни держала ее за руку, пыталась сделать кровопускание, пока подковщик, то есть человек, который прикрепляет ноги к буквам и цифрам, чтобы они могли стоять прямо и не уставать, – объяснил учитель, по выражению лица Острика понимая, что тот собирается задать очередной вопрос, – удерживал на полу обезумевшую страдалицу. Все прочие числа, бывшие в конюшне, заламывали руки, вытягивали шеи или помогали держать Семерку.

Стараясь ее утихомирить, медсестра произнесла:

«Тихо, тихо, дорогая, не надо так шуметь. Вот идет добрый алфавитный доктор, он вылечит твое безумие и сделает нормальной».

«А я не хочу делаться нормальной!» – громко возразила Семерка.

«Но, милостивая государыня, – сказал доктор, – так не может продолжаться. Ведь вы наверняка не настолько безумны, чтобы настаивать на том, чтобы остаться безумной?»

«Настолько!» – так же громко произнесла Семерка.

«Тогда, – заявил доктор добродушным тоном, – если вы настолько безумны, что настаиваете на этом, мы должны попытаться вылечить вас хотя бы наполовину. Тогда вы станете достаточно нормальной, чтобы хотеть стать нормальной, а уж дальше дело в шляпе».

– Что-то я уже ничего не понимаю, – заявил Острик.

– Тихо! – закричали остальные ученики, а учитель продолжал:

– Доктор вынул стетоскоп, телескоп, микроскоп и гороскоп и начал лечить при помощи всего этого бедную безумную Семерку.

Сначала он приложил стетоскоп к подошве ее ноги и начал говорить в него.

«Этот инструмент используют не так, – заметила медсестра. – Вам следует приложить его к грудной клетке и слушать».

«Вовсе нет, моя дорогая мадам, – мягко возразил доктор. – Так поступают с нормальными людьми, но когда больной безумен, то заболевание, конечно же, требует противоположного метода лечения».

Затем он взял телескоп и посмотрел в него, чтобы увидеть, как близко от него пациентка, потом с помощью микроскопа определил, насколько она мала; а после всего нарисовал ее гороскоп.

– Зачем он его нарисовал? – не утерпел Острик.

– Разве ты не понимаешь, мой дорогой мальчик? – ответил учитель. – Разумеется, обычно гороскоп составляют, но так как бедняжка была безумна, гороскоп надо было рисовать.

– А что такое гороскоп?

– Посмотри в словаре, – посоветовал учитель и продолжил рассказ: – После того, как доктор перепробовал все инструменты, он произнес:

«Я использовал их, чтобы определить серьезность этого заболевания. Сейчас же настала пора выяснить его причину. Первым делом расспросим пациентку. Дорогая мадам, почему вы настаиваете на своем безумии?

«Потому что я так хочу», – ответила Семерка.

«О, дорогая мадам, это невежливый ответ. А почему вы так хотите?»

«Я не могу вам сказать почему, – отвечала Семерка, – пока не произнесу речь».

«Так произнесите ее».

«Нет, я не стану говорить до тех пор, пока меня не освободят. Как можно произносить речь, когда все эти люди держат меня?»

«Мы боимся вас отпустить, – сказала медсестра, – вы убежите».

«Не убегу».

«Вы это обещаете?» – спросил доктор.

«Обещаю».

«Отпустите ее, – приказал доктор, и после его слов под пациентку подложили кусок ковра, а подковщик сел ей на голову, как обычно делают, когда лошадь падает на улице. Затем все отошли в сторону, после чего подковщик тоже встал и присоединился к остальным. И вот, после долгих усилий, Семерка встала на ноги.

«Мы вас слушаем», – сказал доктор.

«Я не могу начать, – возразила Семерка, – пока на стол не поставят стакан воды. Вы когда-нибудь слышали, чтобы речь произносили без стакана воды?»

Требуемое принесли.

«Леди и джентльмены», – начала Семерка и замолчала.

«Чего вы ждете?» – спросил доктор.

«Аплодисментов, конечно, – ответила Семерка. – Вы когда-нибудь слышали о речи без аплодисментов?»

Все присутствующие зааплодировали.

«Я – сумасшедшая, – произнесла Семерка, – потому что предпочитаю быть сумасшедшей; и я никогда не смогу, не захочу, не решу, не стану и не буду никем, кроме сумасшедшей. В конце концов, того, как со мной обращаются, достаточно, чтобы сделать безумным кого угодно».

«Помилуйте! – воскликнул доктор. – Как же с вами обращаются?»

«Утром, в полдень и вечером со мной обращаются хуже, чем с рабом. Во всем курсе обучения нет никого, кому пришлось бы выносить столько же, сколько выношу я. Я все время работаю на износ и никогда не ворчу. Я часто бываю кратным, часто – множимым. Я готова терпеть свою роль в качестве результата, но не то, как со мной обращаются. Меня неверно складывают, неверно делят, неверно вычитают и неверно умножают. С другими числами не обращаются так, как со мной, и, кроме того, они не сироты, как я».

«Сироты? – переспросил доктор. – Что вы хотите этим сказать?»

«Я хочу сказать, что у других чисел много родственников, и лишь у меня нет никого, кроме старика Единицы, который, во-первых, не считается, а во-вторых, я всего лишь его пра-пра-пра-пра-правнучка».

«Что вы имеете в виду?» – спросил доктор.

«О, этот старик все время тут. Вокруг него все его дети, а я – всего лишь шестое поколение».

«Гм!» – произнес доктор.

«Вот, скажем, число Два, – продолжала Семерка, – никогда не попадает в неприятные истории, а Четыре, Шесть и Восемь – его кузены. Число Четыре близко к Шести и Девяти. Число Пять – наполовину десятичное, у него никогда не бывает неприятностей. А я? Я – несчастная, со мной плохо обращаются, и я так одинока!» Тут бедная Семерка низко склонила голову и залилась слезами.

Когда учитель добрался до этого места, его прервали, так как маленький Острик тоже заплакал.

– А ты-то чего ревешь? – спросил его грубиян Ёршик.

– Я не реву, – возразил Острик и заплакал еще сильнее, а учитель продолжал свой рассказ:

– Алфавитный доктор попытался развеселить бедную Семерку.

«Послушайте, послушайте!» – сказал он.

Семерка перестала плакать и посмотрел на доктора.

«Нет, – произнесла она, – вы должны сказать “говорите, говорите”, а “послушайте, послушайте” – я».

«Несомненно, – ответил доктор, – вы бы так и сказали, если бы были в здравом уме; но вы, видите ли, не в здравом уме, а когда ты безумен, ты всегда говоришь не то, что должен».

«Это неверно», – возразила Семерка.

«Я понимаю, – сказал доктор, – но не спорьте. Если бы вы были в здравом уме, вы бы сказали “это верно”, но вы говорите “это неверно”, имея в виду, что вы со мной согласны».

Казалось, Семерка была довольна, что ее так поняли.

«Нет, – сказала она, – что значит да».

«Значит, – продолжал доктор, – если вы скажете “говорите, говорите”, когда здравомыслящий человек сказал бы “послушайте, послушайте”, то, конечно, я должен сказать “послушайте, послушайте”, если я хочу сказать “говорите, говорите”, потому что я разговариваю с безумной.

«Нет, нет», – ответила Семерка, что означало «да, да».

«Что ж, тогда продолжайте свою речь», – велел доктор.

Семерка достала носовой платок и заплакала.

«Леди и джентльмены, – продолжала она, – я снова должна защищать дело бедного числа, подвергающегося дурному обращению. Меня, безродной сироты…»

Тут Острик перебил учителя.

– Что значит «беспородной»?

– Не «беспородной», а «безродной», – ответил тот.

– А в чем разница?

– Послушай, мальчик, если ты и дальше будешь перебивать меня, то почувствуешь разницу между «спором» и «поркой»! – рассердился тот, и Острик умолк, а учитель снова заговорил:

– Итак, бедная Семерка продолжила свою речь:

«Я умоляю вас проявить жалость к несчастному числу. О, вы, мальчики и девочки, подумайте о бедном, покинутом числе, у которого нет ни дома, ни друзей, ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры, ни дяди, ни тети, ни племянника, ни племянницы, ни сына, ни дочери, разочарованном и одиноком».

Тут Остряк издал ужасный вопль.

– Почему ты кричишь? – спросил учитель.

– Я так хочу, чтобы бедная Семерка стала счастливой. Я даже готов отдать ей часть своего обеда и уложить спать в свою кровать.

Учитель повернулся к старосте.

– Острик – добрый мальчик, – сказал он. – Зададим-ка ему на следующую неделю выучить умножение семи на ноль. Быть может, это его утешит.

Мистер Галка, сидящий на окне, подмигнул сам себе и запрыгал со сдержанным веселым карканьем, тряся крыльями; казалось, он обнимает сам себя и смеется. Потом ворон тихонько впорхнул в класс и спрятался на книжном шкафу, а учитель продолжал свой рассказ:

– Итак, через какое-то время Семерке стало лучше, и она пообещала, что избавится от безумия. До того как доктор ушел домой, каждый из Алфавита и Чисел подошел и пожал руку бедной Семерке, пообещав, что отныне будет добрее к ней.

Ну, дети, что вы думаете об этой истории?

Все ученики наперебой закричали, что это было прекрасно, история им понравилась и что они тоже постараются быть добрее к бедной Семерке в будущем. И только грубиян Ёршик заявил самым последним:

– Что-то я во все это не очень верю. А если это правда, тогда я бы хотел, чтобы Семерка умерла; нам всем было бы без нее лучше.

– Неужели? – спросил учитель. – Почему?

– Потому что она бы нас не беспокоила, – ответил Ёршик.

Когда он это произнес, ворон издал какой-то странный крик, но никто не обратил на него внимания, кроме Острика, который сказал:

– Мистер Галка, хоть мы с тобой любим бедную Семерку.

Ворон терпеть не мог Ёршика, потому что тот бросал в него камни и пытался выдергивать перья из хвоста, и, когда Ёршик говорил, казалось, карканье ворона означает: «Вот погоди!» Пока никто не смотрел на него, Мистер Галка украдкой взлетел и спрятался в стропилах крыши.

Вскоре уроки закончились, и Острик собрался идти домой, но он не смог найти Мистера Галку. Мальчик подумал, что ворон потерялся, и очень огорчился; тем вечером он отправился в постель со слезами на глазах.

А что же Мистер Галка? Когда школа опустела и ее заперли до утра, ворон тихонько спустился со стропил, подскакал к двери и прислушался, опустив голову. Потом взлетел, сел на ручку двери и посмотрел в замочную скважину, но снаружи было темно и тихо. Тогда Мистер Галка взлетел на письменный стол учителя, захлопал крыльями и закукарекал по-петушиному, только очень тихо, чтобы никто не услышал. После этого он облетел весь класс, ненадолго останавливаясь у больших таблиц умножения, переворачивая страницы книг когтями и что-то доставая из них своим острым клювом.

В это невозможно поверить, но ворон воровал все цифры «семь», находящиеся в классе; он даже убрал семерку с циферблата часов, стер ее с грифельных досок учеников и смахнул крыльями с классной доски.

Мистер Галка знал, что если убрать из классной комнаты все семерки, то больше никто не сможет использовать эту цифру без его разрешения. Надо сказать, ему не удалось уничтожить все семерки за один раз. Птица трудилась всю ночь до самого утра, и, когда работа наконец была закончена, до начала уроков осталось совсем немного времени. К тому же, уничтожая семерки, ворон все больше раздувался и в итоге увеличился по сравнению с естественным размером ровно в семь раз. С трудом втиснувшись в свой потайной уголок среди стропил, Мистер Галка принялся ждать.

Пришло время начинать занятия, но школа была по-прежнему пуста. Лишь по прошествии целого часа появились сперва учитель и его помощники, а потом и все мальчики и девочки.

Когда все расселись по местам, учитель сказал:

– Сегодня вы все сильно опоздали.

– Простите, сэр, мы ничего не могли поделать, – хором ответили дети.

– Почему же не могли?

И вновь хор ответил:

– Меня не разбудили.

– В котором часу вас будят каждое утро?

Казалось, ученики хотели ответить, но промолчали.

– Что же вы молчите? – спросил учитель.

Дети шевелили губами, но никто не проронил ни звука. Ворон в своем углу тихо каркнул, смеясь про себя.

– Почему вы не отвечаете? – снова спросил учитель. – Учтите, если я сейчас же не получу ответа, то запру вас всех в классе.

– Простите, сэр, мы не можем сказать, – робко произнес один ученик.

– Почему?

– Потому что…

Тут его перебил Острик:

– А почему вы сами пришли так поздно, сэр?

– Что ж, мой мальчик, хоть мне очень жаль признаться в этом, я действительно опоздал. Все дело в том, что слуга не постучал в мою дверь в обычный час.

– В какой час, сэр? – уточнил Острик.

Казалось, учитель собирается что-то ответить, но он молчал и после долгой паузы произнес:

– Очень странно…

Тогда Ёршик заметил довольно развязным тоном:

– Значит, мы вовсе не опоздали. Вы здесь, и мы здесь – вот и всё.

– Нет, не всё, – возразил учитель. – Начало занятий в десять, а сейчас одиннадцать. Мы потеряли целый час.

– Как же мы его потеряли? – спросил один из учеников.

– Это-то меня и озадачивает. Что ж, подождем немного – и увидим.

И тогда Острик вдруг предположил:

– Может, его кто-то украл?

– Что украл? – хором спросили ученики.

– Я… не знаю, – сказал Острик, и дети рассмеялись.

– Ничего смешного. Кое-что действительно украли: посмотрите на мой урок! – сказал Острик и поднял вверх учебник. И вот что в нем значилось:

7 × 11 = 17

7 × 12 = 14

7 × 13 = 21

7 × 14 = 28

7 × 15 = 35

7 × 16 = 42

7 × 17 = 49

7 × 18 = 56

7 × 19 = 63

7 × 10 = 70

Все ученики столпились вокруг Острика и уставились в его учебник. Все, кроме Ёршика, потому что он смотрел на школьные часы.

– С часов что-то пропало, – сказал он, и действительно, часы выглядели не так, как обычно.

Учитель, который до этого тихо постанывал, уронив голову на свой стол, поднял взгляд.

– Что случилось с часами? – спросил он.

– Что-то пропало.

– Действительно, на них только одиннадцать цифр. Одной не хватает, – сказал учитель.

– Нет, нет! – воскликнули ученики.

– Перечисли их, Ёршик, – приказал учитель.

– Один, два, три, четыре, пять, шесть, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать.

– Совершенно верно, – сказал учитель, – вы видите, что их двенадцать. Нет, не двенадцать… да, двенадцать… нет… да… что здесь происходит?! – и он оглядел всех в классе, а потом снова опустил голову на стол и застонал.

Тем временем ворон тихонько прокрался вдоль стропил и оказался над письменным столом учителя. Остановившись, Мистер Галка достал очень тяжелую цифру семь и бросил ее прямо на учительскую голову. Отскочив от лысины на макушке Учителя, цифра упала на стол перед ним. Как только учитель увидел ее, он тут же понял, чего ему все это время недоставало. Он быстро накрыл семерку промокашкой, а потом обратился к Ёршику:

– Ёршик, ты сказал, что в часах чего-то не хватает. Ты по-прежнему в этом уверен?

– Да, конечно, – ответил тот.

– Очень хорошо. А помнишь, как вчера ты сказал, что хотел бы, чтобы одна цифра умерла в сумасшедшем доме?

– Да, помню, и я все еще хочу этого.

– Что ж, именно эту цифру ночью кто-то украл.

– Ура! – крикнул Ёршик и подбросил свой учебник к потолку. Он попала в бедного Мистера Галку, который держал в клюве наготове еще одну семерку, готовый сбросить ее. Книга выбила семерку из клюва, и та упала прямиком в кепку Острика, которую он держал в руке. Мальчик достал ее оттуда, наклонился и погладил.

– Бедная Семерка, – сказал он.

– Дай мне эту цифру! – потребовал Ёршик.

– Не дам. Она моя.

– Тогда я отберу ее силой, – сказал Ёршик и схватил Острика, не стесняясь учителя.

– Отпусти меня. Я не отдам тебе бедную Семерку! – с плачем закричал мальчик.

– Ёршик, выйди вперед, – приказал учитель.

Ёршик повиновался.

– Сколько будет семью семь?

Ёршик не ответил. Да и как он мог ответить, раз у него не было семерки.

– А я знаю, – вызвался Острик.

– Конечно, он знает, – презрительно усмехнулся Ёршик. – У него же есть цифра.

– Семью семь будет сорок девять, – продолжал Острик.

– Правильно, – подтвердил учитель. – Налицо явный прогресс.

С тех пор Острик перешел в число лучших учеников класса, а Ёршик оказался среди худших.

– Ну, а если сорок девять умножить еще на семь? – спросил учитель, но все молчали. – Ну же, отвечайте, – не отставал от детей наставник, и тогда Острик предложил:

– А вы сами скажите, сколько это будет, сэр?

– Что ж, мой мальчик, мне очень жаль, но я тоже не могу ответить. Господи, до чего же странно и нелепо! – с этими словами учитель снова опустил голову на письменный стол и застонал громче прежнего.

В это мгновение Мистер Галка взял следующую семерку и уронил ее на пол перед Остриком.

– Триста сорок три, – быстро произнес мальчик; теперь он мог сосчитать, ведь у него была еще одна цифра.

Учитель посмотрел на него и громко рассмеялся, а потом воскликнул:

– Ура-ура!

Когда же сверху упала третья семерка, ворон, сидевший на стропилах, вдруг начал раздуваться. Он уже стал всемеро крупнее, чем был, и начал приподнимать листы шифера на крыше школы. Все ученики посмотрели вверх, а Ёршик даже рот раскрыл от удивленья. И именно в этот рот Мистер Галка, стремящийся поскорее избавиться от семерок, уронил еще одну цифру.

– Две тысячи триста один! – выплюнул Ёршик.

Мистер Галка бросил ему в рот еще одну семерку, и Ёршик, еще сильнее брызгая слюной, произнес:

– Шестнадцать тысяч восемьсот семь!

Тогда ворон принялся швырять в него семерки так быстро, как только мог; и каждый раз, когда он бросал цифру, Мистер Галка становился все меньше и меньше, пока не достиг своих естественных размеров. А Ёршик продолжал из последних сил выкрикивать числа, брызжа слюной и задыхаясь, пока лицо его не почернело, и он не упал в обморок, добравшись до «семьдесят девять тысяч семьсот девяносто два миллиарда двести шестьдесят шесть тысяч двести девяносто семь миллионов шестьсот двенадцать тысяч один».

И лишь тогда Острик открыл глаза и обнаружил, что все это время он спал, свесив голову с края парты.

Ложь и лилии

Кларибель мирно и счастливо жила с матерью и отцом с того времени, когда была совсем крошкой, до того, когда в десять лет пошла в школу.

Ее родители были хорошие, добрые люди, которые любили правду и всегда старались выбирать верные пути. Они учили Кларибель всему хорошему, а ее мать, Фридолина, каждый день ходила навещать и утешать больных и брала дочку с собой.

Когда Кларибель пошла в школу, она стала еще счастливее, потому что у нее теперь не только был свой дом, как и раньше, но и появилось много новых друзей, ее ровесников, с которыми она познакомилась и которых полюбила. Наставница, которая учила детей, была очень хорошей, очень милой и очень старой, с красивыми седыми волосами и добрым лицом, выражение на котором никогда не было строгим и суровым, за исключением тех случаев, когда кто-нибудь из учеников говорил неправду. Тогда улыбка исчезала с ее лица, и это было похоже на перемену в небе, когда солнце уже село; тогда старушка становилась мрачной и молча плакала. Если ребенок, который поступил плохо, приходил, сознавался в своем проступке и обещал никогда-никогда больше не лгать, улыбка возвращалась на лицо наставницы, подобно солнечному свету. Но если ребенок упорствовал во лжи, ее лицо становилось суровым и оставалось в памяти лжеца, даже когда старушки не было рядом.

Каждый день наставница рассказывала детям о красоте правды и о том, что ложь – черная, ужасная вещь. Она также рассказывала им истории из Великой Книги, и была среди них одна, которую старушка особенно любила и все ее ученики тоже. Это была история о прекрасном Городе, где после смерти будут жить хорошие люди.

Детям никогда не надоедало слушать об этом Городе, похожем на яшму, прозрачную, как кристалл, с двенадцатью воротами, на которых написаны их названия; обычно они расспрашивали наставницу об Ангеле, который измерял Город золотой тростинкой. В конце рассказа голос наставницы всегда становился очень серьезным, а дети затихали и теснее прижимались друг к другу в страхе, ведь старушка говорила, что за пределами этого прекрасного Города навсегда приговорены стоять те, «кто любит и говорит неправду». А добрая наставница рассказывала о том, как ужасно было бы стоять там, снаружи, и лишиться всей той красоты и вечного великолепия, которые находятся внутри. И все это из-за проступка, которого ни одно человеческое существо не должно допускать, – из-за лжи. Люди не слишком сердятся, даже если человек виноват, но сразу же сознался в этом; но если вину усугубляет ложь, тогда всех охватывает справедливый гнев. И если мужчины и женщины – даже отцы и матери, нежно любящие своих детей, – гневаются, то насколько же сильнее будет гнев Бога, против которого совершает грех солгавший?

Кларибель любила эту историю и часто плакала, когда думала о бедных людях, которым придется навечно остаться вне стен прекрасного Города, но она и помыслить не могла, что сама способна солгать. А меж тем, когда люди считают себя очень хорошими, им грозит опасность согрешить, ведь если мы не будем всегда остерегаться зла, то наверняка сделаем что-нибудь не так. Вот почему никогда не лгавшая Кларибель не опасалась зла, и вот почему ее легко было ввести в искушение. А случилось это так.

Все ученики решали задачи. Некоторые, хорошо знавшие арифметику, справились с заданием и получили верный ответ, другие решили задачу, но ответ не сходился с учебником, а третьи застряли и не сумели получить совсем никакого ответа. Парочка особенно избалованных детей даже не попытались получить ответы, а просто нарисовали картинки на своих грифельных досках и подписались. Кларибель попыталась решить свою задачу, но не смогла вспомнить, сколько будет девятью семь. Вместо того чтобы начать с «дважды один – два» и двигаться дальше, она разленилась, бросила задачу и начала рисовать, но и это занятие вскоре ей наскучило. Девочка посмотрела в окно, придумывая, что бы нарисовать, и увидела внизу на окне красочные цветы, которые изобразили там, чтобы дети во время уроков не отвлекались на прохожих. Кларибель остановила взгляд на одном из этих цветов, лилии, и стала ее рисовать.

Скуро-Искуситель увидел, что девочка смотрит в окно, и начал свое коварное дело. Чтобы помочь ей совершить то, чего не должна, он принял форму лилии и еле заметно проступил на грифельной доске, так, чтобы Кларибель только оставалось обвести контур – и вот рисунок готов. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы нарисовать лилию, и, если бы Кларибель сделала это сама и в соответствующий момент, ее бы похвалили; но даже хорошее дело становится плохим, если сделать его не вовремя. Так и произошло.

Вскоре наставница попросила учеников показать ей результат занятия. Когда Кларибель принесла ей свою доску, она понимала, что поступила нехорошо, и жалела о своем поступке, но жалела только потому, что боялась наказания. Когда наставница спросила у девочки ответ, та опустила голову и сказала, что не смогла решить задачу.

– А ты пробовала? – спросила наставница.

– Да, – ответила Кларибель, думая о том, что некоторое время она действительно пробовала это сделать.

– Ты теряла время зря? – прозвучал следующий вопрос. – Может, ты занималась еще чем-нибудь, кроме своей задачи?

Тут Кларибель поняла, что у нее будут неприятности из-за того, что она бездельничала, если она в этом признается. Забыв о Яшмовом Городе и о тех, кто обречен остаться за его прекрасными воротами, девочка ответила, что весь урок занималась только задачей. Наставница поверила ей – ведь раньше Кларибель всегда говорила правду – и сказала:

– Полагаю, ты запуталась, мое милое дитя; позволь мне тебе помочь, – и она была так добра, что показала девочке, как решить эту задачу.

Возвращаясь на свое место, Кларибель повесила голову, потому что она знала, что солгала, и, хотя об этом никто не узнает, ей было грустно. Она чувствовала себя так, будто уже стоит у стен сияющего Города. Но даже в тот момент все было бы хорошо, если бы она бросилась к наставнице и сказала: «Я поступила дурно, но я исправлюсь». Увы, Кларибель этого не сделала, и с каждой прошедшей минутой сделать это становилось все труднее.

Вскоре уроки закончились, и Кларибель грустно побрела домой. Ей не хотелось играть, потому что она солгала, и на сердце у нее было тяжело.

Когда пришло время ложиться спать, девочка устало легла в постель, но не могла уснуть, не могла молиться и лишь горько плакала. Она сожалела о том, что сказала неправду, и считала, что ее сожаления недостаточно, чтобы опять стать счастливой. И тут Кларибель услышала голос своей совести: «Прошу тебя, завтра же признайся в обмане».

И вновь увы – она подумала, что в признании нет необходимости, так как грех уже в прошлом и своим обманом она никому не причинила зла. И все же Кларибель знала, что не права. Если бы кто-нибудь спросил наставницу, та бы, наверное, сказала: «Так всегда бывает, дорогие детки. Грех невозможно избыть, не испытав перед тем стыда, потому что без стыда и раскаяния нельзя очистить душу».

В конце концов, наплакавшись, Кларибель уснула. А пока она спала, Ангел-Дитя прокрался в ее комнату и пролетел над ее веками, так что даже во сне она увидела его волшебный свет и вспомнила о Городе, похожем на яшму, прозрачную, как кристалл, с двенадцатью воротами, на которых написаны их названия. А еще в том сне был Ангел с золотой тростинкой, и Кларибель была так счастлива, что совершенно забыла о своем грехе. Но Ангелу-Дитя были ведомы все ее мысли, и он становился все меньше и меньше, пока весь его свет не погас. Спящей же Кларибель показалось, что все кругом потемнело, и она поняла, что стоит за воротами прекрасного Города. А прекрасный Ангел, который держал в руке золотую тростинку, встал на зубчатой стене и произнес ужасным голосом:

– Кларибель, оставайся за стенами; ты лжешь и любишь ложь.

– О, нет, – возразила Кларибель, – я вовсе не люблю ее.

– Тогда почему ты не сознаешься в своем проступке?

Кларибель молчала; она не хотела признавать свой грех, и на сердце у нее было тяжело. Тогда Ангел поднял золотую тростинку и – глядь! – на ее конце распустилась прекрасная лилия. А потом Ангел сказал:

– Лилии растут только для чистых душ, которые живут в Городе, а ты должна оставаться за его пределами, среди лжецов.

Увидев, как яшмовые стены перед ней поднимаются все выше и выше, Кларибель поняла, что они стали для нее вечной преградой и что ей суждено навсегда оставаться за пределами прекрасного Города. Тогда ее охватили боль и ужас; она наконец осознала, как сильно согрешила, и ей нестерпимо захотелось признаться в этом.

Скуро увидел, что девочка раскаивается – ведь он тоже умел читать мысли Кларибель, – и попытался стереть сон о прекрасном Городе, но Ангел-Дитя проник в ее душу и озарил ее своим светом. И тогда семя раскаяния в детской душе проросло и расцвело.

Проснувшись рано поутру, Кларибель тут же пошла в школу, повинилась наставнице в своем грехе и вновь обрела счастье.

Все дальнейшую жизнь она любила лилии, потому что помнила о своей лжи, о раскаянии и о том, что лилии растут в Яшмовом Городе, который предназначен только для чистых душ.

Замок Короля

Когда бедному Поэту сказали, что та, которую он любит больше всех на свете, его жена, лежит больная и тень опасности накрыла ее, его охватило глубокое отчаяние.

Несколько предыдущих недель Поэт провел в одиночестве: жена уехала далеко, в дом, где раньше жила, чтобы повидать престарелого дедушку, пока тот не умер. И уже несколько дней сердце Поэта сжимала странная тоска. Он не знал ее причины, понимая только (ибо обладал даром всех поэтов глубоко сопереживать), что его любимая больна, и с тревогой ждал известий. Когда же известие пришло, Поэта охватило глубокое отчаяние: хоть он и ждал грустных вестей, потрясение оказалось для него слишком сильным.

В печали и тревоге он вышел в сад, который долгие годы выращивал для Нее. Там, среди ярких цветов, где старые статуи выделялись мягкой белизной на фоне тисовых изгородей, Поэт лег в высокую нескошенную траву и, уткнувшись в нее лицом, зарыдал.

Он думал о прошлом – как он завоевал свою жену и как они любили друг друга. Как же грустно и жестоко, что сейчас она далеко и ей грозит опасность, а его нет рядом, чтобы утешить ее или хотя бы разделить с ней боль!

Много, очень много воспоминаний посетило Поэта.

Они напомнили о трудных годах, печальных и одиноких, о которых он забыл за годы радостной жизни в своем прекрасном доме.

О том, как в юности они встретились и полюбили в тот же миг, но его бедность и ее высокое положение не позволяли им соединиться.

Как он боролся и трудился все эти изнурительные годы, поднимаясь по крутой каменистой дороге к славе и богатству, напрягая все силы с одной лишь мыслью – завоевать такое место в истории своего времени, чтобы оно позволило ему прийти к любимой и сказать: «Я люблю тебя», а ее гордым родственникам: «Я достоин этой девушки, потому что я тоже стал великим».

Как среди всех этих мечтаний о счастливых временах, которые, быть может, однажды наступят, он молчал о своей любви. Как был лишен возможности видеть возлюбленную, слышать ее голос и даже не хотел знать, где она живет, из опасения, что это помешает ему достичь своей цели в жизни.

Как со временем судьба вознаградила его за труд и терпение – так всегда бывает с теми, кто работает честно и с одной целью. Как мир узнал его имя и Поэта стали уважать и любить за то, что этот человек помогал слабым и измученным, собственным примером делал чистыми помыслы тех, кто прислушивался к его словам, и отметал прочь любую низость величием и простотой своих благородных мыслей.

Как вслед за славой пришел успех и как в конце концов в сердце, измученном любовными сомнениями, родилась мысль, что он наконец-то достиг величия, которое дает ему право просить руки той, кого он любит.

Как он вернулся в родной город и обнаружил, что девушка до сих пор свободна. Как наконец-то осмелился сказать ей о своей любви, а она прошептала в ответ, что тоже ждала все эти годы, потому что знала, что однажды он придет за ней.

Как его новобрачная приехала вместе с ним в дом, который он строил для нее все эти годы. Как они жили в нем, и были счастливы, и осмеливались надеяться, что проживут долгие грядущие годы в безграничной радости и довольстве. И как даже потом, когда у Поэта стало меньше сил после долгих лет неустанного труда, забот и надежд, он все равно продолжал верить в долгие годы счастья, которые еще впереди.

Но – прощай, надежда! Кто может знать, что нам готовит грядущий день? Совсем недавно дорогая жена покинула его здоровой, уехав исполнить свой долг; а теперь она лежит больная, и он не в силах ей помочь.

Казалось, из жизни Поэта исчез солнечный свет. Долгие годы он ожидал и терпеливо продолжал совершать добрые дела, пока они не увенчались любовью, а теперь эти годы казались всего лишь мимолетным сном, и все было напрасно.

Теперь, когда смертная тень нависла над любимой, казалось, что эта туча висит и над ним самим, окружая их обоих темной бездной рока.

– Зачем, о, зачем, – спрашивал бедный Поэт у незримого воздуха, – пришла к нам любовь? Зачем пришли покой, радость и счастье, если темные крылья погибели укрыли тенью все вокруг нее и оставили меня рыдать в одиночестве?

И долгие, горькие, одинокие часы провел он в стонах, слезах и ропоте на судьбу, уткнувшись лицом в высокую траву. А потом к нему пришли люди и, со слезами на глазах, принесли известие куда более горькое, чем прежде.

При звуках их голосов Поэт приподнял голову, и люди прочли в его больших, темных, нежных глазах безумие. Он печально улыбнулся, словно не вполне понимал смысл услышанного – ведь люди как можно мягче пытались сообщить, что его любимая умерла.

Они сказали:

– Она ушла в Долину Тени, – но Поэт, по-видимому, не понял.

Они прошептали:

– Она услыхала Музыку Сфер, – но он все равно не понял.

Тогда они грустно сообщили ему:

– Теперь она обитает в Замке Короля.

Он пристально посмотрел на них, будто спрашивал: «В каком Замке? Какого Короля?»

И тогда люди склонили головы, отвернулись, пряча слезы, и прошептали тихо:

– В Замке Короля-Смерти.

Поэт не сказал ни слова, поэтому люди снова повернули к нему заплаканные лица и увидели, что он поднялся на ноги и стоит с выражением решимости на лице. Потом он мягко произнес:

– Что ж, тогда я пойду и найду мою любимую, чтобы жить с нею там, где она пребывает ныне.

– Вы не можете туда пойти, – возразили люди. – Она по ту сторону Портала, в Стране Смерти.

Серьезные, любящие глаза Поэта горели решимостью, когда он ответил:

– Куда ушла она, пойду и я. Через Долину Тени я проложу свой путь. В моих ушах тоже прозвучит Музыка Сфер. Я буду искать и найду мою возлюбленную в чертогах Замка, и крепко обниму ее даже перед ужасным ликом Короля Смерти.

Услышав эти слова, люди снова склонили головы и, зарыдав, воскликнули:

– Увы нам! Увы!

Поэт же повернулся и пошел прочь. И даже тогда люди готовы были последовать за ним, но он подал им знак, чтобы они не двигались с места, и ушел один, наедине со своим горем.

Отойдя на некоторое расстояние, Поэт повернулся и помахал рукой на прощанье. Постоял немного с поднятой рукой и повернулся к людям спиной. Внезапно его поднятая рука замерла и куда-то указала. Проследив за ней взглядом, друзья Поэта увидели, что далеко за Порталом проcтирается безлюдное пространство. Там, в пустоте над болотами, подобно пелене мрака, на далеком горизонте висел туман. И именно туда указывала рука Поэта, а в его печальных глазах, омраченных потерей, мелькнула искра счастья – очень, очень слабая, – словно вдали он заметил какой-то знак или надежду на встречу с утраченной любовью.

Быстро шагал печальный Поэт сквозь жаркий день.

Наступило Время Отдыха, но он все шагал вперед, ни разу не останавливаясь – ни ради отдыха в тени, ни ради еды, ни чтобы смочить пересохшие губы ледяной водой из прозрачного ручья.

Измученные путешественники, отдыхавшие в прохладной тени возле фонтанов, поднимали усталые головы и смотрели на него сонными глазами, когда он быстро шагал мимо, не замечая никого. Поэт просто шел дальше, целеустремленно глядя вперед, словно проблеск надежды настойчиво звал его из-за туманов далеких болот.

Так он шагал по жаре весь день и всю молчаливую ночь. Когда едва забрезжил рассвет и бледный свет еще не взошедшего солнца озарил восточную часть неба, а горизонт черной линией проступил на фоне холодного утреннего света, Поэт подошел к Порталу. Там, как обычно, стояли Ангелы, несущие свою вахту, и – о чудо! – незримые людскому глазу, они были видны ему.

Когда Поэт подошел, Ангелы с жалостью посмотрели на него и широко распростерли свои огромные крылья, словно желая укрыть несчастного. Он заговорил, и слова, идущие прямо из его пораженного горем сердца, слетали с бледных губ:

– Скажите, о, охраняющие Страну, проходила ли здесь моя любимая, идущая в Долину Теней, чтобы услышать Музыку Сфер и поселиться в Замке Короля?

Ангелы у Портала склонили головы в знак подтверждения, а потом повернулись и взглянули в противоположную от Страны сторону – туда, где далеко в пустынном краю влажные туманы выползают из безжизненной груди болот. Они знали, что бедный одинокий Поэт отправился на поиски своей любимой, поэтому не стали чинить ему препятствий и даже не пытались уговаривать остаться. Они очень жалели этого человека, чья любовь была так велика, и поэтому просто расступились, чтобы он мог беспрепятственно пройти через Портал. И Поэт пошел дальше в бесплодную пустыню, на поиски Замка Короля и своей любимой.

Некоторое время он шагал через сады, которые затмевали даже сады Страны. Все в них было так прекрасно, что воздействовало на чувства подобно ароматам Островов Благословенных.

Коварство Короля-Смерти, который правит Царством Зла, велико. Он приказал сделать дорогу от Портала полной очарования. Те, кто сойдет с пути, предопределенного для добра, видели вокруг себя такую красоту, что от радости забывали мрак, жестокость и грех пустыни.

Но по мере того как Поэт шел дальше, эта красота начала меркнуть. Чудесные сады выглядели так, словно за ними вдруг перестали ухаживать заботливые руки, и вместо прекрасных цветов всюду буйно разрослись сорняки. Дорога перестала быть тенистой аллеей под раскидистыми ветвями, а бархатная трава под усталыми ногами Путника превратилась в тропу из острых камней, открытую жгучим лучам солнца. Цветы, утратив аромат, стали ниже, стелясь по земле, зато по обе стороны от тропы поднялся высокий болиголов, отравляя воздух своим вредоносным запахом. В темных ложбинах, где стояли лужи темной воды, росли большие грибы, и всюду возвышались деревья с ветками, напоминающими скелеты, и розовые кусты без листьев, в тени которых нельзя задерживаться, если не хочешь умереть.

Потом путь преградили громадные скалы. Обойти их можно было только по узким извилистым тропкам, над которыми нависли острые утесы грозящие в любую минуту обрушиться и погрести под собой путника. Все кругом потемнело, и в этом сумраке густой туман, поднимающийся с далеких болот, принимал странные очертания. С далеких гор доносился рев диких зверей, живущих в берлогах и пещерах, и воздух заполнился устрашающими звуками ночи.

Но бедный Поэт не обращал внимания ни на ужасные картины, ни на пугающие звуки. Он все шел вперед, не думая о ночных страхах. Он не ощущал ужаса, потому что не боялся ни темноты, ни и смерти. Он стремился к своей любимой в Замок Короля и в нетерпеливых поисках позабыл все естественные страхи.

Так шел он вперед сквозь долгую ночь, поднимаясь по крутым склонам и проходя невредимым в тени громадных скал. Дикие звери бродили вокруг него с яростным ревом, их глаза горели, как огненные звезды в ночной темноте. С высоких скал ползли огромные питоны и свешивались вниз, готовые схватить свою жертву. Из расселин в горных склонах и глубоких провалов на скалистой дороге выползали ядовитые гады и готовились нанести удар. Но хотя все эти опасные твари подбирались близко, ни одна не решалась напасть – они знали, что одинокий пришелец направляется в Замок Короля.

А Поэт без устали шагал все дальше и дальше, не останавливаясь.

Когда наконец рассвело, солнце осветило печальную картину. По каменистой дороге шагал бедный, одинокий Поэт, все дальше и дальше, не замечая ни холода, ни голода, ни боли. Его босые ноги оставляли на каменистой дороге кровавые следы, а со всех сторон вокруг него, не обгоняя и не отставая, по вершинам горных кряжей крались дикие звери, считающие человека своей добычей и не смеющие тронуть того, кто шел в Замок Короля.

В воздухе кружились зловещие птицы, которые обычно следят за умирающими и заблудившимися людьми, – стервятники с голыми шеями, внимательными глазами и голодными клювами. Их огромные крылья лениво хлопали в безжизненном воздухе, пока они летели вслед за странником. Стервятники терпеливы, и они ждут, когда добыча упадет.

Из провалов в жерлах черных гор быстро и бесшумно появлялись притаившиеся там змеи. Выполз питон, свиваясь в колоссальные кольца и показывая нелепую маленькую плоскую голову. Выполз удав со всей родней, которая с силой хватает добычу и душит ее в своих смертоносных объятиях. Выползли кобры и все те змеи, яд которых убивает жертву. И еще выползли и притаились в ожидании самые опасные змеи – те, что завораживают жертву странным, магическим взглядом и медленной грацией приближения; и мелкие гады, принимающие окраску травы, листьев, сухих веток или заросшего пруда, где они обитают, чтобы неожиданно напасть на ни о чем не подозревающую жертву; и крупные проворные змеи, что свисают со скал или ветвей, крепко обвиваясь вокруг опоры и с быстротой молнии нанося удар сверху вниз, точно хлыст.

Все эти смертоносные животные устремлялись к отважному путнику, чтобы напасть на него, но когда узнавали, что человек этот идет к ужасному Замку Короля, и видели, как бесстрашно он движется вперед, то не решались атаковать. Смертоносные питон и удав застывали на месте, свернувшись в огромные петли, и бездействовали, словно окаменев на время. Кобры втягивали обратно ядовитые зубы. Мягкие, глубокие, серьезные глаза завораживающей змеи затуманивала меланхолия, так как она чувствовала, что здесь ее умение зачаровывать не принесет ей победу. Свисающие с ветвей или скал змеи останавливались на середине броска и повисали в воздухе, напоминая слабо натянутые веревки.

Многие следовали за странником до самой пустыни в надежде, что им подвернется возможность его уничтожить, но и в ней его поджидало не меньше опасностей. По мере того как он уходил все дальше, каменистая дорога становилась темнее и забирала все круче. Поднимался зловещий, леденящий туман. А потом на пути Поэта в этой лишенной дорог глуши стали появляться странные и ужасные вещи.

Мандрагоры – наполовину растения, наполовину люди – оглушали путника отчаянными, пронзительными воплями, но, лишенные возможности причинить ему зло, лишь тщетно тянули к нему свои призрачные руки. Гигантские шипы вырастали из тропы, пронзая многострадальные ступни Поэта и разрывая его плоть; но отважный безумец, даже ощущая боль, не обращал на нее внимания. На протяжении этого долгого ужасного путешествия в голове его была лишь одна мысль, кроме страстного желания найти свою любимую. Он думал о том, что дети человеческие могли бы много узнать из этого путешествия к Замку Короля, которое начинается так чудесно, среди душистых садов и в прохладной тени раскидистых деревьев. В сердце своем Поэт говорил со множеством людей, и ныне с его губ лились слова, похожие на музыку, – песнь о Золотых Вратах, которые Ангелы называют Истиной:

Остановись у тех закатных врат!

Не зря на страже Ангелы стоят.

Хоть широко распахнут вход в Портал,

Еще уйти черед твой не настал.

Прохладой и цветами манит сад —

За ним долины мрачные лежат.

Останься! Будь доволен тем, что есть,

В пустыне дикой ужасов не счесть.

Вот так преодолевал все преграды бедный, убитый горем Поэт с босыми, разбитыми в кровь ногами. Он упорно шел все вперед и вперед, к Замку Короля, на поиски своей любимой, и с каждым шагом хищные твари, которых он оставлял за спиной, словно бы исчезали. Шакалы и подобные им трусливые звери уползали прочь. Львы и тигры, медведи и волки и все прочие отважные и жестокие хищники сперва приглушенно рычали, а потом и громко ревели, задирая головы и топорща усы, а их большие белые клыки злобно щелкали от бессильной ярости. Они еще некоторое время следовали за человеком, но вскоре один за другим стали замедлять шаг и отставать, пока бедный Поэт не пошел дальше в полном одиночестве.

Кружащиеся в воздухе стервятники громко кричали, замирая на месте, а потом тоже прекращали преследование.

Дольше всех продержались змеи. Извиваясь и неприметно скользя вперед, они упорно преследовали странника, находя радость и надежду в кровавых следах, которые он оставлял за собой на скользких камнях. И все же наступил такой момент, когда ужасы тех мест, по которым шел Поэт, – мрачные ущелья, из которых дует ядовитый ветер, наполняющий отчаянием даже логова хищных зверей, бесплодные пустоши и опустевшие долины – остановили даже змей, заставив их повернуть назад, полных горького разочарования.

Затем начались места, где оставалось все меньше растений. Даже сорные травы росли более чахлыми и слабыми. Еще дальше их сменили бесплодные, голые скалы, где самые ядовитые травы, которые принимали призрачные очертания под влиянием мрака и ужаса, теряли способность причинять вред, который длится дольше жизни самого растения, и даже смертоносный анчар не мог пустить корни в зараженную землю. А еще дальше, у самого входа в Долину Тени, даже твердые предметы теряли свою плотность и таяли, превращаясь во влажный, холодный туман, носящийся над землей.

Погруженный в печаль Поэт уже не чувствовал твердой почвы под кровоточащими ступнями. Он шагал по теням и среди теней, все вперед и вперед, через Долину Тени, стремясь к своей любимой в Замок Короля.

Долина Тени казалась бесконечной, окруженная бурлящим туманом, сквозь который не мог проникнуть ничей взор и увидеть высочайшие горы, между которыми лежала Долина. И все-таки они были там: гора Отчаяние с одной стороны и гора Страх – с другой.

До сих пор бедный, сбитый с толку разум Поэта не обращал внимания на опасности, страхи и страдания вокруг, разве что они учили его чему-то. Но теперь, хотя его со всех сторон окутывали испарения Долины Тени, странник невольно вспомнил о встретившихся на пути ужасах. Его окружали чудовищные фантомы, бесшумно встающие в тумане и опять исчезающие раньше, чем он мог полностью осознать их жуткий смысл.

Потом в его душе зародилась пугающая мысль…

Возможно ли, что его любимая совершила путешествие сюда? Неужели ей пришлось вынести страдания, выпавшие на долю его самого? Было ли необходимо, чтобы ее пугали все эти кошмары?

Подумав о своей любимой, вытерпевшей такие страдания и ужасы, Поэт издал горестный вопль, прозвеневший в тишине, вспоров туман Долины и эхом отразившись в пещерах гор Отчаяние и Страх.

Этот дикий крик, вырвавшийся из самого сосредоточения страдающей души, пронесся над Долиной и звучал, пока населявшие ее тени людей на мгновение не пробудились от смертного сна. Смутными тенями носились они по Долине Тени, то тая, то вновь возвращаясь к жизни, пока вся Долина еще раз не оказалась населенной призраками.

О, каким страданием наполнилась в тот час душа несчастного печального Поэта!

Но когда прошел первый приступ боли, странник понял, что мертвых не терзают кошмары того путешествия, которое он совершил, и все ужасы перехода к Замку Короля существуют только для живых. При этой мысли на него снизошел такой покой, что даже там, в мрачной Долине Тени, он услышал тихую музыку, что прозвучала в пустынном мраке, подобно Музыке Сфер.

Потом бедный Поэт вспомнил слова друзей о том, что его любимая прошла через Долину Тени, познала Музыку Сфер и ныне пребывает в Замке Короля. «Раз я сейчас нахожусь в Долине Тени и слышу Музыку Сфер, значит, вскоре я должен увидеть и Замок Короля» – решил он и двинулся вперед, окрыленный надеждой.

Но увы! – сама надежда превратилась в новую боль, которой он до этого не ведал.

До сих пор Поэт шел вслепую, не разбирая дороги и не видя того, что было рядом, – лишь бы двигаться вперед и достичь своей цели. Теперь же темнота таила в себе новые опасности: путник постоянно думал о том, что может помешать его миссии, и эти мысли сильно замедляли его, так что мгновения казались ему столетиями, лишенными надежды. Поэт с нетерпением ждал конца пути – того момента, когда в конце Долины Тени он наконец увидит высокие башни Замка Короля. С каждым шагом в его душе росло отчаяние, и вместе с тем все громче звучала в ушах Музыка Сфер.

Вперед, только вперед спешил несчастный Поэт, как безумный. Мрачные тени, заполонившие туман, шарахались прочь, когда он проходил мимо, предостерегая, тянули к нему руки с длинными, темными, смертельно холодными пальцами. Казалось, в этой горькой тишине они твердили ему: «Вернись! Вернись!»

Все громче и громче гремела Музыка Сфер. Все быстрее и быстрее бежал Поэт среди обступившего его сумрака зловещей долины, и тени людей, растворяющиеся перед ним в воздухе, жалобно стенали, предостерегая: «Вернись! Вернись!» Но в ушах человека все громче звучала вызывающая смятение музыка, и он бежал дальше, пока наконец природа не взяла свое и измученное тело не упало на землю – бесчувственное, кровоточащее, одинокое.

Через некоторое время – насколько долгое, он даже не догадывался – Поэт пришел в себя.

Сначала он не мог понять, где находится; и смущенные чувства не могли ему в этом помочь.

Поэта окружали мрак, холод и печаль. Ни ветерка в воздухе, ни единого движения пролетающего облачка. Ни голоса, ни шевеления живого существа на земле, в воде и в воздухе. Ни шороха листвы или качающихся ветвей – все молчало, было мертвым и пустынным. Среди вечных мрачных гор вокруг лежала долина, лишенная всего, что жило и росло.

Текучий туман, полный множества людских теней, исчез. Даже внушающих ужас кошмаров пустыни больше не было. Поэт огляделся по сторонам, и одиночество обрушилось на него с такой силой, какой он прежде и вообразить не мог. Ему захотелось даже, чтобы налетела буря или раздался рев лавины, который нарушил бы это ужасное, гнетущее молчание.

Тогда Поэт понял, что он миновал Долину Тени; Музыка Сфер более не звучала, и странник подумал о том, что теперь ему будет тяжело шагать по печальному Королевству Смерти.

Он огляделся, страшась не увидеть Замка Короля, где пребывает его Любимая, и застонал, услышав обретенный голос своего сердца: «Не здесь! О, только не здесь, среди этого ужасного одиночества».

В окружающей Поэта тишине эти слова отразились от далеких гор, и пустота ожила, заполненная эхом: «Не здесь! О, не здесь».

Внезапно звуки эха смолкли, и по темному небу прокатился ужасный раскат грома. Очень далеко, над бесконечным серым горизонтом пролетел он, возвращаясь, нарастая и замирая, пока не превратился сперва в угрожающее ворчание, а потом – в ужасный звук, напоминающий слово: «Вперед!»

Поэт опустился на колени и со слезами радости приветствовал это проявление Высшей Силы, которая правит немым отчаянием глуши. Он понял, что в Долине Тени прозвучал могучий голос Небесного повеления. Потом поднялся на ноги и с обновленным сердцем двинулся вперед, а раскат грома замер вдали, и снова воцарилась одна лишь тишина отчаяния.

Так шло время, но не было отдыха усталым ногам. Вперед, все время вперед шел Поэт, и лишь одно воспоминание подбадривало его – эхо грома по-прежнему отдавалось у него в ушах: «Вперед! Вперед!»

Дорога становилась все менее каменистой, высокие утесы стали ниже и не такие массивные, а к самому их подножью подступила болотная жижа. Наконец пики и пропасти пустынных гор исчезли, и дальше путь странника пролег по пустынному бездорожью, где не было ничего, кроме топкого болота.

Все дальше шел он, вперед и вперед, спотыкаясь, как слепой, на усталых ногах по бесконечной дороге. Все ближе подступала к его душе чернота отчаяния. Пока Поэт блуждал среди гор, его радовала слабая надежда, что в любую минуту, за очередным поворотом дороги, может оказаться конец пути. Его взору мог открыться какой-нибудь вход, Замок Короля мог замаячить вдали, в вышине – или даже совсем близко. Но теперь, на унылой равнине, среди молчаливых болот, окружающих его, странник понимал, что Замок не мог стоять так, чтобы он его не заметил.

Он немного постоял, выпрямившись, а потом медленно повернулся вокруг своей оси, обводя нетерпеливым взором горизонт. Увы! – он не увидел ничего, кроме черной линии в том месте, где печальная земля смыкалась с ровным небом. Все, все вокруг превратилось в безмолвную темноту.

И все же Поэт медленно шел вперед, тяжело и часто дыша. Усталые ноги дрожали и почти уже не держали его, а жизненные силы быстро покидали измученное тело. Одна лишь отчаянная мысль осталась в его бедной голове: в Замке Короля он должен найти свою любимую.

В какой-то момент Поэт споткнулся и упал. Его ноги не наткнулись на какое-то препятствие, скитальца просто подкосила его собственная слабость. И все же он быстро поднялся и двинулся дальше, слепо следуя к своей цели, страшась того, что если упадет снова, то, быть может, уже не сумеет подняться. Но все же, спотыкаясь и падая вновь и вновь, страдалец все-таки продвигался вперед, не останавливаясь ни на миг.

Наконец он так ослабел, что, упав, уже не смог подняться и лежал, все больше слабея. И в тот же миг, когда его страстные глаза подернулись пленкой смерти, наступило облегчение: Поэт понял, что в этой гонке он прошел всю дистанцию до конца и скоро встретит любимую в чертогах Замка Короля.

Странник высказал свою мысль в пустоту, окружающую его, и голос его звучал слабо, больше напоминая стон ветра перед бурей, когда он шелестит в камышах серой осенью:

– Еще немного. Скоро я встречусь с ней в Чертогах Короля, и мы навсегда будем вместе. Ради этого стоит пройти Долиной Тени и выслушать Музыку Сфер, полную горестной надежды. Какая разница, что Замок еще далеко? Ноги мертвых шагают быстро, а для летящей души всякое расстояние – всего лишь шаг. Теперь я не боюсь увидеть Замок Короля, потому что там, в самом главном зале, встречусь с моей любимой, чтобы никогда уже больше не расставаться.

Произнося эти слова, Поэт чувствовал, что конец его близок.

Из болота впереди него наползал холодный туман. Он бесшумно поднимался выше и выше, окутывая пустошь до самых дальних границ и приобретая все более глубокие, темные оттенки, словно внутри его был спрятан Дух Мрака, который становился все более могущественным по мере распространения влажной пелены.

Глазам умирающего Поэта казалось, что наползающий туман – это замок из тени. Вот перед ним выросли высокие турели и хмурая цитадель. Вот проявились ворота с глубокими нишами, обрамленные башнями, похожие на череп. Далекие стены парили в молчаливом воздухе. От самой земли, на которой лежал обессилевший Поэт, тянулась темная, неясно видимая, широкая дорога, уходящая во мрак ворот Замка.

Умирающий Поэт поднял голову. Его быстро слабеющим глазам помогали лучше видеть любовь и надежда, так что взор страдальца проник сквозь темные стены цитадели и пугающий мрак ворот. И там, в огромном Чертоге, где собирает своих придворных сам Король Ужасов, он увидел женщину, к которой стремился. Она стояла в рядах тех, кто терпеливо ждал, когда их возлюбленные последуют за ними в Страну Смерти.

Поэт знал, что ждать осталось совсем недолго, и был терпелив, хотя и лежал, окруженный Вечно Безлюдными Пустошами.

Из-за далекого горизонта сочился слабый свет, словно там вставал рассвет нового дня. Он разгорался все ярче, и Замок вырисовывался все яснее, пока в конце концов, не явился во всем своем холодном великолепии на фоне восходящей зари.

Умирающий Поэт в последнем усилии поднялся с земли, чтобы, стоя прямо и смело, как и подобает мужчине, встретиться лицом к лицу с мрачным Королем-Смертью.

Далекое солнце наступающего дня поднялось над краем горизонта.

Луч света взлетел вверх.

В тот миг, когда он упал на вершину цитадели Замка, дух Поэта полетел по мощеной дороге. Он пронесся через призрачный портал Замка и радостно встретился с родной душой, которую так любил.

И тогда быстрее вспышки молнии весь Замок растаял и исчез, а над Вечно Безлюдными Пустошами спокойно и ярко засияло солнце.

В Стране за Порталом тоже поднималось солнце наступающего дня. Так же ярко и спокойно засияло оно над прекрасным садом, где в высокой летней траве лежал Поэт, холоднее мраморных статуй вокруг.

Чудо-ребенок

Далеко на краю большого залива, уходящего вглубь суши от бескрайнего моря, стояла мирная деревушка.

Ее жители-хлеборобы вели счастливую, обеспеченную жизнь. Они рано поднимались, поэтому прохладным ранним утром слушали песнь жаворонка, невидимого в рассветной вышине: он пел утренний гимн, который никогда не забывает. Когда же незаметно приходил час заката, жители деревни возвращались в свои дома, радуясь отдыху, который приносила с собой ночь.

Осенью, когда начиналась пора урожая, хлеборобы трудились допоздна, и у них была такая возможность, ибо в то время доброе Солнце и его супруга Луна договорились, что будут помогать тем, кто убирает урожай. Вот почему солнце не заходило в эти дни немного дольше, а луна вставала с постели на горизонте немного раньше, и света для работы было всегда достаточно. И вот почему красная, широкая, круглолицая луна, которая смотрит вниз на работающих хлеборобов, зовется Луной Жатвы.

Хозяином одного поместья в этой деревне был очень хороший, добрый человек, который всегда помогал бедным. В час обеда двери его особняка стояли открытыми, и все, кто голоден, мог войти, сесть за стол, и его принимали как желанного гостя.

У этого Хозяина поместья было трое детей: Сиболд, Мэй и совсем маленький мальчик, младенец – он недавно появился и еще не получил имени.

Сиболду только что исполнилось восемь лет, а Мэй осталось два месяца до шести. Они очень любили друг друга как и положено брату и сестре и всегда играли вместе. Мэй считала, что Сиболд большой и сильный, и всегда соглашалась делать все, чего бы он ни пожелал.

Сиболд любил находить разные вещи и обследовать окрестности, и двое детей побывали во всех уголках владений их отца.

У брата с сестрой были свои потаенные убежища, о которых не знал никто, кроме них. Некоторые из этих убежищ были очень странными, чудесными местами. Одно располагалось в полом стволе дуба, где обитало столько белок, что ветки напоминали улицы городка, по которым зверьки сновали взад-вперед.

Другое место дети выбрали на вершине скалы, и до него можно было добраться по узкой тропинке между густыми зарослями плюща. Там находилось нечто вроде громадного кресла из камня, на котором могли сесть только они вдвоем; дети часто брали с собой обед и сидели полдня, глядя поверх верхушек деревьев вдаль – туда, где на сверкающем море лежала белая линия горизонта. В такие часы они поверяли друг другу свои мысли, рассуждая о том, что бы им хотелось сделать сейчас, а что – позже, когда они вырастут.

Было у брата с сестрой и еще одно место, самое любимое из всех. Оно находилось под большой плакучей ивой. Это было могучее дерево, уже прожившее несколько сотен лет. Оно возвышалось над другими деревьями, там и сям растущими на лугу. Длинные, густые, раскидистые ветви ивы опускались так низко, что даже зимой, когда листья уже опадали и ветви были голыми, сквозь них почти ничего невозможно было рассмотреть.

Когда на иве появлялся новый весенний наряд, все дерево, от самой вершины до покрытой мхом земли, из которой оно росло, превращалось в сплошную зеленую массу; и под нее трудно было забраться, даже зная как. Все дело в том, что в одном месте опущенная к земле ветка давным-давно сломалась во время сильной бури, которая повалила много деревьев в лесу, но ветки, свисающие рядом с ней, выпустили новые зеленые побеги и заполнили пустое пространство тонкими прутиками. Летом листья скрывали его сплошной зеленой массой, но тот, кто знал о бреши, мог раздвинуть веточки и попасть в естественную беседку.

Ах, это была самая прекрасная беседка на свете! Как бы жарко ни грело солнце снаружи, в ней всегда было свежо и приятно. От земли до самой «крыши» из переплетенных темных ветвей все в ней было окрашено нежно-зеленым цветом, потому что свет просачивался сквозь листья, становясь мягким и нежным. Сиболд и Мэй думали, что таким видят снизу море русалки, которые поют и расчесывают свои длинные волосы золотыми гребнями в холодных океанских глубинах.

В траве вокруг этого огромного дерева росли прекрасные цветы. Астры с широкими разноцветными лицами, которые смотрели прямо на солнце, не моргая, а вокруг них и над ними порхали великолепные бабочки, чьи крылья напоминали радугу, или хвост павлина, или закат солнца, или еще что-то столь же прекрасное. Сладкая резеда, над которой с благодарным жужжанием кружились пчелы. Анютины глазки со своими нежными, большими личиками, дрожащими на стройных стеблях. Тюльпаны, открывающие рты навстречу солнцу или дождю, потому что тюльпан – жадный цветок, бутон которого раскрывается все шире, пока в конце концов не откроется так широко, что головка распадается на части, и цветок погибает. Гиацинты, колокольчики которых собраны на одном стебле, напоминая большое семейство во время праздника. Огромные подсолнухи, чьи опущенные лица сияют, как и подобает детям их отца-солнца.

А еще там были крупные маки с беззаботно растопыренными листьями, сочными стеблями и большими ярко-красными цветами, которые растут и клонятся вниз так, как им нравится, и при этом выглядят такими свободными, беспечными и независимыми. Сиболд и Мэй любили эти маки и каждый день приходили посмотреть на них. На клумбах среди подстилки из мха, откуда поднималась большая ива, они вырастали до громадных размеров – такие высокие, что, когда дети стояли, держась за руки, рядом с клумбой, маки поднимались над ними так высоко, что Сиболд не мог дотянуться до алых цветов, даже встав на цыпочки.

Однажды после завтрака Сиболд и Мэй взяли с собой обед и отправились на весь день в лес. У детей были каникулы, к тому же в доме недавно появился их новорожденный братец, младенец, и все были заняты уходом за ним, так что брату с сестрой удалось увидеть его лишь мельком.

Держась за руки, Сиболд и Мэй обошли все свои любимые места. Они заглянули в дупло дуба, поздоровались со всеми белками, которые жили на дереве, и рассказали им о новорожденном, что появился в доме. Потом пошли на скалу, сели рядом на сиденье и стали смотреть на море.

Некоторое время дети грелись под лучами жаркого солнца и беседовали об их дорогом маленьком братике, которого увидели. Они гадали, откуда он взялся, и решили, что будут все время искать, пока тоже не найдут ребенка. Сиболд сказал, что младенец, должно быть, прибыл из-за моря, и Ангелы положили его на грядку петрушки, а няня нашла его там и принесла в дом, чтобы утешить бедную больную маму. Потом дети подумали о том, как им удастся переплыть море, и решили когда-нибудь увеличить кораблик Сиболда. Тогда они сядут в него и уплывут за море, а уж там поищут еще одного младенца – только для себя.

Вскоре брат с сестрой устали сидеть на солнцепеке и, держась за руки, стали бродить по лугу, глядя на бабочек, пчел, птиц и на прекрасные цветы, пока не пришли туда, где росла огромная ива и где естественные клумбы с воздушными цветами были полны ярких красок и ароматов. На одной клумбе вырос новый цветок. Сиболд его знал и сказал Мэй, что это тигровая лилия; услышав это название, девочка боялась подойти к ней, пока брат не сказал, что лилия не может ее укусить, ведь это всего лишь цветок.

Дети пошли дальше, и по дороге Сиболд срывал для Мэй цветы с каждой клумбы; когда же они уходили от тигровой лилии, он сорвал и ее, но, поскольку Мэй все еще побоялась цветка, нес его сам.

Наконец брат и сестра подошли к большой клумбе из маков. Цветы выглядели такими яркими и прохладными, несмотря на их пламенеющий цвет, и такими беззаботными, что Мэй и Сиболд одновременно подумали, как хорошо было бы нарвать их побольше и взять с собой в ивовую беседку: они собирались пообедать там и хотели сделать беседку веселой и нарядной.

Но сначала они вернулись к дубу, так как Сиболд предложил сделать маленького братца Королем Пиршества и увенчать его короной из дубовых листьев. Так как самого младенца там не будет, дети решили положить эту корону в такое место, где ее было бы хорошо видно.

Подойдя к дубу, Мэй воскликнула:

– Ой, посмотри, Сиболд, посмотри, посмотри!

Сиболд посмотрел и увидел, что множество белок сидит почти на всех ветках, по две пары на каждой, закинув за спину пушистые хвосты, и поедают орехи так, что за ушами трещит.

Когда белки увидели брата с сестрой, они не испугались, потому что дети никогда не делали им ничего плохого. Все зверьки одновременно издали какой-то хриплый крик и смешно подпрыгнули. Сиболд и Мэй рассмеялись, но им не хотелось тревожить белок, поэтому они собрали столько листьев, сколько хотели, и вернулись обратно к клумбе с маками.

– Сиболд, дорогой, – сказала Мэй, – мы должны нарвать много маков, потому что наш милый крошка их очень-очень любит.

– Откуда ты знаешь? – спросил Сиболд.

– Ну а как же может быть иначе? – ответила она. – Мы с тобой любим маки, а он – наш брат, поэтому он, конечно же, любит их тоже.

И Сиболд рвал маки, некоторые – вместе с прохладными зелеными листьями, пока у каждого в руках не оказалось по огромному букету. Затем дети набрали других цветов и вошли в ивовую беседку, чтобы поесть. Сиболд сходил к источнику, который появился в саду, а потом пробежал вдоль него до моря. Там он набрал в чашку воды и понес назад, стараясь не расплескать, возвращаясь в беседку. Мэй раздвинула для брата ветки, а когда он прошел внутрь, снова их отпустила. Занавес из листьев закрыл их со всех сторон, и двое детей, оказавшись одни в ивовой беседке, принялись ее украшать. Они перевили листьями свисающие ветки и сделали из них гирлянду, которой обвили ствол дерева, потом воткнули маки в разные уголки, так высоко, как только сумели достать, а в завершение Сиболд поднял Мэй, и она поместила тигровую лилию в щель ивового ствола выше всех остальных цветов.

Потом дети уселись поесть. Они очень устали и проголодались, так что получали большое удовольствие от отдыха и еды. Им не хватало лишь одного: чтобы их новорожденный братик был здесь, и они бы сделали его Королем Пиршества.

Закончив обед, Мэй и Сиболд почувствовали, что их совсем разморило, поэтому легли рядом, взявшись за руки и положив головы на плечи друг друга, и уснули, а красные маки кивали головками вокруг них.

Через некоторое время дети проснулись. Судя по их ощущениям, снаружи беседки было скорее раннее утро, чем конец дня. Усталость прошла, сна не было ни в одном глазу, и оба они были такими бодрыми, что им не терпелось отправиться в новую экспедицию, еще более длительную, чем обычно.

– Пойдем-ка к источнику, – сказал Сиболд, – и проверим, как там моя лодочка.

Так они и сделали. Лодочка оказалась на месте, и все ее белые паруса были подняты.

– Давай подтянем ее к берегу? – предложил Сиболд.

– Зачем? – удивилась Мэй.

– Потому что тогда мы сможем отправиться в плавание, – ответил ее брат.

– Но лодочка нас не выдержит, она слишком маленькая, – возразила Мэй, которая очень боялась, но не хотела в этом признаться.

– И все же давай попробуем, – сказал мальчик. Он взялся за веревку, которой лодка была привязана к берегу, и начал тянуть. Веревка была очень длинной, и казалось, будто Сиболд подтягивал лодку к берегу очень долго. Удивительно, но по мере того как суденышко подплывало все ближе, оно становилась все больше. Когда лодочка уткнулась носом в берег, дети увидели, что она достаточно большая, чтобы вместить их обоих.

– Что ж, садимся, – сказал Сиболд.

Теперь Мэй почему-то уже не боялась. Она забралась в лодку и увидела, что внутри лежат шелковые подушечки, красные, как маки. Сиболд присоединился к сестре и отвязал веревку, которая удерживала лодку у берега. Сев на корме, мальчик взялся за руль, а Мэй опустилась на подушечку, держась за борта. Ласковый ветер наполнил белые паруса, и лодка начала отходить от берега. Крохотные волны разбегались от ее носа, так что Мэй слышала «хлюп-хлюп-хлюп», когда они ударялись о лодку, а потом отскакивали от нее.

Ослепительно сияло солнце, а вода была синей, как небо, и такой прозрачной, что дети видели, как в глубине мечутся рыбки. Травы и деревья, что росли под водой, смыкали и размыкали свои ветви, а их листья шевелились так же, как шевелятся листья деревьев на суше, когда дует ветер.

Некоторое время лодка плыла вперед, прочь от суши, пока не пропала из виду ива, возвышавшаяся над другими деревьями. Потом путешественники опять подошли к берегу и двинулись дальше, все время держась настолько близко, чтобы ясно видеть все, что там находится.

Ландшафт был очень разнообразным, и каждое мгновение взору детей открывалось что-то новое и прекрасное: то выдающаяся вперел скала, вся покрытая свисающими растениями, которые почти касались воды; то пляж, белый песок на котором блестел и сверкал под солнцем, а волны приятно журчали, набегая на берег и снова отступая, будто играли сами с собой в салочки; то темные деревья с густой листвой, свисающей над водой, сквозь плотную тень которой сияли яркие пятна в вышине, откуда лился на поляну солнечный свет.

Зеленая, как изумруд, трава сбегала к самой кромке воды, а примулы и лютики, растущие у края берега, наклонялись и почти целовались с маленькими волнами, поднимавшимися им навстречу. Большие кусты сирени дыханием своих гроздей розовых и белых цветов наполняли сладким запахом воздух на много миль кругом, и ракитник, казалось, льет бесконечные потоки золотистых цветов, свисающих с гибких зеленых ветвей. По стволам гигантских пальм, листья которых бросали прохладную тень на землю, непрерывно сновали обезьяны, срывая кокосы и бросая их вниз. А еще там были алоэ с огромными стеблями, усыпанными пурпурными и золотыми цветами, потому что был тот самый год раз в сто лет, в который только и расцветает это растение, и маки, громадные, как деревья, и лилии с цветками крупнее палаток.

Дети глаз не могли оторвать от всех этих чудес, но главное чудо ждало их впереди. Вскоре они подплыли к поляне, заросшей изумрудной травой в тени гигантских деревьев, где возвышались, свисали с ветвей деревьев или кустились все цветы, какие только существуют на свете. Высокие стебли сахарного тростника поднимались вдоль кромки крохотного ручья, питаемого кристально чистым источником и текущего по руслу из ярких камешков, похожих на драгоценные камни, а рядом пальмы поднимали свои могучие головы, и их большие листья отбрасывали тень даже в этой тени.

Увидев это место, брат и сестра одновременно воскликнули:

– О, как красиво! Давай остановимся здесь.

Наверное, лодочка поняла их желание, потому что не успели дети даже прикоснуться к рулю, а она уже повернула и тихо направилась к берегу.

Сиболд вылез первым и перенес сестренку на землю. Потом мальчик решил привязать лодку, но, как только Мэй покинула ее, все паруса сложились сами собой, якорь прыгнул за борт, и не успели путешественники и рта раскрыть, а их суденышко уже стояло пришватованным у берега.

Взявшись за руки, брат с сестрой отправились исследовать поляну и все, что на ней было.

Мэй прошептала:

– О, Сиболд, какое славное место! Интересно, есть ли здесь петрушка?

– Зачем тебе петрушка? – удивился он.

– Потому что, если бы здесь была хорошая грядка петрушки, мы, возможно, нашли бы младенца. О, Сиболд, мне так хочется младенца!

– Ну хорошо, давай поищем, – согласился брат. – Кажется, здесь есть все виды растений, а раз так, то должна быть и петрушка. – Сиболд всегда отличался логикой.

И вот дети пошли искать по поросшей травой долине и конечно, вскоре нашли под раскидистыми листьями лимона большую грядку петрушки – самой крупной петрушки, какую когда-либо раньше видели.

Сиболд был очень доволен и сказал:

– Ну вот, похоже, это то, что нужно. Знаешь, Мэй, меня всегда удивляло, как Младенец, который настолько крупнее петрушки, может в ней спрятаться. А ведь он именно прячется, потому что дома я часто хожу поглядеть на эту грядку и никогда там не нахожу младенца, а вот няня всегда находит, стоит ей только поискать. Только вот ищет она нечасто. Если бы мне везло так, как ей, я бы искал все время.

Тут Мэй почувствовала, что желание найти младенца охватило ее с новой силой, и она сказала:

– О, Сиболд, мне так хочется получить младенца! Надеюсь, мы его найдем.

Как только она это произнесла, дети услышали странный звук – тихий, очень тихий смех, будто улыбка, превратившаяся в музыку. Мэй так удивилась, что на мгновение застыла; ей и в голову прийти не могло, что теперь делать, поэтому девочка просто указала рукой в ту сторону, откуда звучал смех, и прошептала:

– Смотри, смотри!

Сиболд бросился туда, поднял лист громадной петрушки, а там – о радость! – лежал самый прекрасный младенец, какого только можно себе вообразить. Мэй тут же опустилась на колени, взяла младенца на руки и стала укачивать, напевая: «Спи-усни, малыш», а Сиболд покорно слушал. Тем не менее через какое-то время он потерял терпение и сказал:

– Послушай, это ведь я нашел младенца, и значит, он мой.

– О, не говори так, – возразила Мэй. – Я первая его услышала. Он мой.

– Нет, мой, – не уступал Сиболд.

– Мой, мой, – твердила Мэй; и она, и ее брат начали слегка сердиться.

Внезапно они услышали тихий стон – словно у мелодии разболелись зубки. Оба в тревоге посмотрели вниз и увидели, что бедный младенец мертв. Детей охватил ужас: они заплакали, стали просить друг у друга прощения и обещать, что больше никогда-никогда не будут ссориться. После этого ребенок открыл глазки, серьезно посмотрел на них и сказал:

– Больше никогда не ссорьтесь и не сердитесь друг на друга. Если вы снова рассердитесь, хоть один из вас, не успеете и глазом моргнуть, как я умру, да-да, и меня похоронят.

– Честное слово, я больше никогда-никогда не стану сердиться, – пообещала Мэй. – По крайней мере, постараюсь.

А Сиболд произнес:

– Уверяю вас, сэр, что никакая провокация, вызванная любым стечением обстоятельств, не заставит меня совершить подобное злодеяние.

– Как он красиво говорит! – заметила Мэй, а младенец по-приятельски кивнул мальчику, будто хотел сказать: «Ладно, старина, мы друг друга поняли».

Некоторое время все молчали, а потом младенец поднял на Мэй свои голубые глаза и попросил:

– Пожалуйста, маленькая мама, спой мне еще!

– А что бы ты хотел послушать, кроха? – спросила Мэй.

– О, любой пустячок. Что-нибудь жалостливое, – ответил он.

– В каком-то определенном стиле?

– Нет, спасибо, все, что на ум придет. Я предпочитаю что-нибудь простенькое: любую мелодию, начинающуюся с хроматической гаммы с последующими квинтами и октавами, пианиссимо – экселерандо – крещендо – вплоть до нарушающей гармонию перемены к доминанте уменьшенной ноны[4].

– Ох, прошу тебя, кроха, прости меня, – смиренно попросила Мэй. – Я пока всего лишь играю гаммы и не понимаю, о чем ты говоришь.

– Посмотри, и увидишь, – сказал ребенок, взял палочку и нарисовал на песке несколько нот.

– Я не знаю ничего из этого, – вздохнула Мэй.

Как раз в этот момент на полянку выбежал маленький желто-коричневый зверек, который гнался за крысой. Оказавшись напротив детей, он внезапно издал звук, похожий на выстрел из пистолета.

– Ну а теперь знаешь? – спросил ребенок.

– Нет, милый, но это не имеет значения, – ответила Мэй.

– Очень хорошо, дорогая, – улыбнулся Ребенок и поцеловал ее, – пой все, что тебе нравится, только пусть эта музыка идет прямо из твоего любящего сердечка. – С этими словами он поцеловал девочку еще раз.

И тогда Мэй спела что-то такое милое и красивое, что и Сиболд, и младенец заплакали, да и сама девочка не смогла сдержать слез. Мэй не знала ни слов, ни мелодии и имела лишь смутное представление, о чем эта песня, но та была очень, очень красивой. Все время, пока девочка пела, она качала на руках младенца, а он обвивал своими маленькими пухлыми ручками ее шею.

Когда она закончила петь, чудесный ребенок сказал:

– Клап-клап-клап, М-клап!

– О чем это он? – в отчаянии спросила она у Сиболда, так как видела, что младенец чего-то хочет.

Как раз в тот момент голова красивой коровы показалась над кустами с протяжным: «Муу-уу-уу». Прекрасный ребенок захлопал в ладоши, и Мэй присоединилась к нему, а потом сказала:

– О, я теперь знаю! Он хочет, чтобы его покормили.

Корова без приглашения вошла на полянку, и Сиболд предложил:

– Полагаю, Мэй, лучше мне ее подоить.

– Да, пожалуйста, дорогой, сделай это, – обрадовалась его сестра; она опять начала тискать младенца, целовать его и укачивать, обещая ему, что скоро его покормят. Все это время девочка сидела спиной к Сиболду, но младенец внимательно наблюдал за дойкой, и его голубые глаза сияли от радости. Почти сразу же он начал смеяться, да так бурно, что Мэй оглянулась. Оказывается, Сиболд, пытаясь подоить корову, тянул ее за хвост. Она же, кажется, не обращала на него никакого внимания и продолжала щипать траву.

– Ну, леди! – сказал Сиболд. Корова в ответ замахала хвостом.

– Ну же, – настаивал мальчик, – поторопись и дай нам молока; этот кроха хочет есть.

– Дорогой младенец не должен ничего желать даром, – отвечала она.

Мэй показалось очень странным, что корова умеет говорить, но так как Сиболд не показывал удивления, она тоже промолчала. Сиболд же тем временем спорил с коровой:

– Но, миссис корова, если он не должен ничего хотеть даром, почему вы вынуждаете его желать?

На это корова ответила:

– Не вините меня. Вы сами виноваты. Попробуйте как-нибудь иначе. – И она разразилась хохотом. Хохотала она очень смешно: сначала громко, но постепенно ее смех становился все больше похожим на смех ребенка, так что Мэй скоро уже не могла различить их голоса. Потом корова прекратила смеяться, но ребенок продолжал.

– Над чем ты смеешься, кроха? – спросила Мэй. Как и Сиболд, она ничего не могла вспомнить о дойке. Ей это показалось очень странным, потому что дома она часто видела, как доят коров.

– Так у вас ничего не выйдет, – сказал младенец.

Тогда Сиболд начал поднимать и опускать хвост коровы, как ручку насоса, но от этого младенец расхохотался еще сильнее.

Внезапно, сама не зная, как это случилось, Мэй увидела, что поливает младенца молоком из лейки, а он лежит на земле, и Сиболд придерживает его головку. Младенец хохотал и курлыкал, как безумный, а когда лейка опустела, сказал:

– Большое спасибо вам обоим. Никогда в жизни не получал такого удовольствия от обеда.

– Это очень странно, дорогой кроха! – шепотом произнесла Мэй.

– Очень, – подтвердил Сиболд.

Пока они разговаривали, среди деревьев послышался ужасный шум – сперва очень далекий, но с каждой секундой приближающийся к ним, он был похож на звуки, которые издают кошки, когда пытаются изобразить гром. Эти звуки так и гремели в деревьях:

– Мя-а-у-у-бум-р-пс-с-с! Я-а-аоу-ио-пс-с-с!

Мэй очень испугалась, и Сиболд тоже, но он не хотел в этом признаться. Мальчик считал, что должен защищать маленькую сестренку и младенца, поэтому встал между ними и тем местом, откуда доносились звуки. Мэй же крепко прижала к себе ребенка и сказала:

– Не бойся, дорогой кроха. Мы никому не позволим тебя обидеть.

– Но кто это? – спросил младенец.

– Хотела бы я знать, – ответила девочка. – Тсс, вот он идет.

Как раз в этот момент огромный злой тигр перепрыгнул через вершины самых высоких деревьев и остановился, злобно глядя на детей своими большими, зелеными, горящими глазами.

Мэй смотрела на жуткого зверя широко раскрытыми от ужаса глазами. Она заметила, что тот смотрит не на нее и не на Сиболда, а на младенца. Это ее испугало еще больше, и девочка прижала к себе ребенка еще крепче. Тем не менее она заметила, что глаза тигра с каждой секундой становятся все менее сердитыми, пока наконец не стали такими же добрыми и покорными, как у ее любимого кота.

Потом тигр замурлыкал. Это было похоже на кошачье мурлыканье, только громкое, как барабанная дробь. Однако девочка ничего не имела против: казалось, в громоподобных звуках, издаваемых тигром, звучат ласка и нежность. Затем зверь подошел ближе и, присев перед чудо-ребенком, стал очень осторожно лизать его пухлые ручки своим огромным, шершавым красным языком. Младенец рассмеялся, похлопал тигра по большому носу, подергал его торчащие усы и сказал:

– Здо`рово, здо`рово!

Тигр же продолжал вести себя очень странно. Он улегся на спину и несколько раз перекатился по траве, а потом встал и замурчал еще громче. Его длинный хвост вытянулся вверх, а кончик его качался взад-вперед, так что даже сбил большую гроздь винограда, висящую на дереве над ним. Казалось, зверя переполняет радость; снова подойдя и склонившись над ребенком, он замурлыкал, совершенно счастливый. В конце концов, он лег, не прекращая мурлыкать, и, улыбаясь, стал наблюдать за ребенком, будто охранял его.

Тут издалека донесся еще один пугающий звук. Он напоминал чудовищно громкое шипение – громче, чем шипение пара. Казалось, то шипело целое стадо гусей. Потом раздался треск ломающихся веток и стволов подлеска и еще страшный шум, какого дети никогда прежде не слышали, – будто по земле волочили что-то очень-очень тяжелое.

И снова храбрый Сиболд встал между этим звуком и Мэй, а девочка опять прижала к себе младенца, чтобы защитить его от опасности. Тигр же встал и выгнул спину, как сердитый кот, готовый прыгнуть на того, кто сейчас появится.

И вот над вершинами деревьев появилась голова огромного змея, с разинутой пастью и маленькими глазками, которые горели, как огненные искры. Его челюсти были такие громадные, что, казалось, делили всю голову пополам, а между ними высовывался большой раздвоенный язык, с которого капал яд. Вслед за этой чудовищной головой появились огромные извивающиеся кольца тела змея, которым не было конца. Гад уставился на чудо-ребенка, и Мэй увидела, что крохотный младенец указывает пальцем на землю, будто приказывает змею лечь у его ног. Тигр издал низкое рычание, а после с довольным мурлыканием вернулся на свое место, чтобы наблюдать и охранять, а громадный змей осторожно подполз и свернулся на поляне, словно и он тоже собирался охранять чудо-ребенка.

В третий раз пугающий звук раздался с воздуха. Что-то захлопало громче, чем удары грома, и небо вдали потемнело: то пала на землю тень от распахнутых крыльев могучего стервятника. Птица плавно снизилась, и тигр опять встал и выгнул спину, готовясь прыгнуть ей навстречу, а змей приподнялся на своих могучих кольцах и открыл громадную пасть, будто вот-вот нападет.

Но когда стервятник увидел младенца, он тут же утратил злобность и завис в воздухе, опустив голову, словно в знак покорности. После этого змей опять свернулся в кольца и улегся, как раньше, тигр вернулся к своим обязанностям стража, а стервятник приземлился на поляне и тоже принялся охранять младенца.

Мэй и Сиболд с изумлением смотрели на прекрасного мальчика, которому покорились все эти чудовища.

И в четвертый раз раздался страшный шум – на этот раз с моря: плеск и шум волн, будто к берегу плывет нечто огромное. Оглянувшись, дети увидели двух чудовищ: акулу и крокодила. Хищники вышли из моря на сушу. Акула прыгала, била хвостом и скрежетала тремя рядами огромных зубов, а крокодил полз, переваливаясь на коротких кривых ногах; его ужасная пасть открывалась и закрывалась, а зубы щелкали.

Когда эти двое подобрались близко, тигр, змей и стервятник встали на защиту ребенка, но стоило чудищам увидеть младенца, как они тоже покорно поклонились ему и стали охранять: крокодил ползал по пляжу, а акула плавала вдоль берега взад и вперед, как часовой. Мэй же и Сиболд смотрели на прекрасного ребенка и не переставали удивляться. Они ждали, что же будет дальше.

И вот снова послышался ужасный шум, еще более пугающий, чем прежде, – рокот, доносящийся из самых глубин земли. Немного поодаль от детей вдруг появилась гора, вершина ее раскрылась, и оттуда с ревом, что был громче шума бури, вырвались огонь и дым. Громадные столбы черного пара поднялись вверх и повисли в небе, словно темное облако, раскаленные докрасна камни огромных размеров вылетали из кратера, падали обратно и исчезали, а по склонам горы текли потоки горящей лавы и вырывались гейзеры кипящей воды.

Сиболд и Мэй страшно испугались, и Мэй еще крепче прижала дорогого младенца к груди.

Грохот от пылающей горы становился все оглушительнее, густая огненная лава стремительно текла вниз, а над кратером появилась голова огненного дракона, чьи глаза походили на раскаленные угли, а зубы – на языки пламени. Тигр, змей, стервятник, крокодил и акула – все приготовились защищать чудо-ребенка. Но когда огненный дракон увидел мальчика, он тут же присмирел и покорно выполз из пылающего кратера. Огненная гора снова ушла под землю, лава исчезла, а дракон остался стоять на страже вместе с остальными.

Сиболд и Мэй удивились больше прежнего и смотрели на младенца с еще большим любопытством. Внезапно Мэй обратилась к брату:

– Сиболд, я хочу тебе кое-что сказать на ушко.

Мальчик наклонил голову, и она очень тихо прошептала:

– Я думаю, что этот кроха – Ангел!

Сиболд с благоговением посмотрел на ребенка и ответил:

– Я тоже так думаю, дорогая. Что же нам делать?

– Не знаю, – призналась Мэй. – Как ты думаешь, он не рассердится на нас за то, что мы зовем его крохой?

– Надеюсь, не рассердится, – ответил Сиболд.

Мэй на секунду задумалась, потом ее лицо осветила радостная улыбка:

– Он не рассердится, Сиболд. Знаешь, мы его нечаянно позабавили.

– Это правда, – согласился мальчик.

Пока они беседовали, всевозможные животные, птицы и рыбы выходили на поляну, двигаясь рука об руку – разумеется, как могли, потому что ни у кого из них рук не было. Первыми пришли лев и ягненок, поклонились ребенку, а потом отошли и улеглись рядышком. Следом появились лиса и гусь, ястреб и голубь, волк и еще один ягненок, потом пес и кот, кошка и мышка, а потом еще одна лиса и журавль, заяц и черепаха, щука и форель, воробей и червяк и еще много-много других, пока они не заполнили всю поляну. Все они сидели на поляне парами, в полном мире и согласии друг с другом, и смотрели на чудо-ребенка.

Мэй снова прошептала Сиболду:

– Послушай, но если он – Ангел, нам следует относиться к нему с большим уважением.

Сиболд кивнул в знак согласия, поэтому девочка покрепче прижала к себе младенца и сказала:

– Не правда ли, мистер кроха, все они кажутся такими красивыми и милыми, когда сидят вот так?

Прекрасный ребенок ласково улыбнулся и ответил:

– Это так.

– Мне бы хотелось, дорогой кроха, – продолжала Мэй, – чтобы они всегда вели себя так, не дрались и не ссорились. Ой! Прошу прощения. Я хотела сказать – мистер кроха.

– Почему ты просишь у меня прощения? – спросил ее ребенок.

– Потому что я назвала тебя «кроха», а не «мистер кроха».

– А почему ты должна называть меня мистером?

Мэй не стала говорить: «Потому что ты – Ангел», как ей бы хотелось. Она лишь крепче обняла ребенка и прошептала в его розовое ушко:

– Ты знаешь.

Тот обнял ее ручками за шею, поцеловал и произнес очень тихо и очень ласково слова, которые девочка потом помнила всю свою жизнь:

– Это правда, я знаю. Всегда будь милой и доброй, дорогая девочка, и даже Ангелы будут знать твои мысли и слушать твои слова.

Мэй почувствовала себя очень счастливой. Она взглянула на Сиболда, а тот нагнулся и поцеловал ее, назвав «милой сестренкой»; и все пары животных, и все ужасные существа, стоящие на страже, все вместе произнесли:

– Правильно!

Потом они замолчали, и каждый по очереди издал звук, который они обычно издавали, чтобы показать, что счастливы: мурлыкали и каркали, гоготали и пищали, хлопали крыльями и виляли хвостами.

– Ох, как это мило! – воскликнула Мэй. – Посмотри, дорогой кроха!

На самом деле она опять хотела сказать «мистер», но ребенок предостерегающе поднял пальчик, а, услышав желаемое, улыбнулся и сказал:

– Правильно, ты должна называть меня просто крохой.

И снова все животные в один голос крикнули:

– Правильно, ты должна говорить просто «кроха»! – а потом выразили свою радость тем же способом, что и раньше.

Тогда Мэй обратилась к ребенку, и, хотя она собиралась говорить шепотом, голос ее почему-то прозвучал очень громко:

– О, дорогой кроха, я так хочу, чтобы они всегда жили счастливо и мирно, как сейчас. Нельзя ли сделать так?

Прекрасное дитя открыло ротик, и все живые существа тут же приложили когти, или крылья, или плавники к ушам и приготовились внимательно слушать. Когда же младенец заговорил, его слова казались тихими, но очень звучными, словно эхо далекого грома, разносимое над водой на крыльях музыки:

– Знайте, дорогие дети, и знайте все, кто внемлет: мир на земле между всеми живыми существами настанет только тогда, когда дети человеческие проведут один час в полной любви и гармонии друг с другом. Стремитесь, о, стремитесь вы все и каждый из вас к тому, чтобы это произошло.

Пока он говорил, воцарилась торжественная тишина и всё на поляне замерло. Затем всем присутствующим показалось, что чудо-ребенок воспарил из рук Мэй и поплыл по воздуху по направлению к морю. Все живые существа тут же выстроились в шеренгу по обе стороны от него, и он плыл между ними, а Мэй и Сиболд шли следом, держась за руки.

Младенец ждал их у кромки моря. Он поцеловал обоих, и к берегу тут же приблизилась их лодочка. Якорь сам собой втянулся на борт, раскрылся белый парус, и свежий бриз задул в сторону дома.

Чудо-ребенок опустился на нос лодки, а Сиболд и Мэй заняли свои прежние места и послали воздушный поцелуй всем живым существам, оставшимся на суше, которые танцевали на поляне, не сводя глаз с прекрасного мальчика.

Брат с сестрой сидели, взявшись за руки, а лодка бесшумно, но очень быстро плыла вперед, и казалось, что, когда она оставляла за кормой очередной чудесный ландшафт, тот исчезал в сером тумане.

Вскоре дети увидели свой ручей и огромную иву, возвышающуюся над всеми другими деревьями на берегу.

Лодка подошла к берегу. Чудо-ребенок поднялся в воздух и поплыл к ивовой беседке, а Сиболд и Мэй пошли за ним следом.

Когда за ними опустился занавес из листвы, фигура чудо-ребенка словно начала таять, с каждым мигом становясь все более прозрачной. Напоследок взглянув на детей с любовью, Ребенок взмахнул крохотными ручками, словно благословляя их, и растаял в воздухе.

Сиболд и Мэй долго сидели, держась за руки, и размышляли, пока оба не почувствовали, что им ужасно хочется спать. Обнявшись, они легли на землю и тут же уснули, окруженные со всех сторон маками.

Занесенные снегом

Записки гастролирующей театральной труппы

Правдивость – или, скорее, точность – этих историй можно признавать или не признавать, как будет угодно Читателю. Я их предлагаю в качестве фантазий.

Брэм Стокер

Происшествие

Некоторое время казалось, что поезд ползет, спотыкаясь, среди сугробов. Время от времени он неожиданно прибавлял скорость, когда снежные заносы расступались, точно так же, как на лесопилке дисковая пила начинает работать с удвоенной скоростью, когда бревно распилено, или как винт корабля начинает стремительно вращаться, когда отхлынет волна. Затем на пути вставал следующий сугроб, и скорость угрожающе падала. Подняв штору, администратор выглянул наружу и, глядя на снежную пустыню, заметил:

– Веселенькая ночка; особенно приятное место, чтобы тебя занесло снегом. Насколько хватает глаз, нет ни одного дома между Северным морем и Гримпенской трясиной. Вот мы наконец-то и попались. Похоже, на этот раз мы застряли окончательно! – заключил он, так как медленное движение поезда совсем прекратилось. Остальные члены труппы замерли в тревожном ожидании, и, когда они увидели, как кондуктор резким рывком распахнул дверь с подветренной стороны салона, раздался общий вздох облегчения: что угодно лучше, чем состояние неизвестности, в которое их погрузили два последних часа медленного и неравномерного продвижения вперед. Кондуктор стряхнул с себя толстый слой снега, вошел и закрыл дверь.

– С сожалением должен вам сообщить, дамы и господа, что мы наконец остановились. Мы боролись со снегом с момента отъезда из Абердина, и машинист надеялся, что мы сможем добраться хотя бы до Перта. Но такие заносы нам не по зубам. Мы простоим здесь до рассвета, если не сможем найти для вас неподалеку какой-нибудь кров.

Практичный ум администратора сразу же нашел другой выход:

– А почему бы не вернуться в Абердин? Мы расчистили пути до этого места и теперь сможем двинуться по ним обратно.

– В обычных условиях – да, но только не при таком ветре и снегопаде. В жизни не видел ничего подобного. Боюсь, мы не сможем проехать и мили. Во всяком случае, кочегар отправился на разведку, и мы скоро узнаем, чего нам следует ожидать.

– Скажите машинисту, чтобы пришел сюда, – велел администратор. – Я бы хотел знать точно, какие у нас есть варианты.

Когда кондуктор открыл дверь, резкий порыв ледяного ветра ворвался внутрь, и вся труппа задрожала. Они были слишком несчастны и слишком встревожены, чтобы что-то сказать, поэтому никто не прервал молчание, пока кондуктор не вернулся вместе с машинистом, закутанным в шарф; его черная промасленная одежда блестела еще больше от потеков тающего снега.

– Где мы находимся? – спросил администратор.

– Примерно в десяти милях отовсюду, насколько я могу понять. Снегопад такой сильный, что ничего не разглядеть даже в десяти футах. Кстати, кочегар вернулся. Он не смог отойти от поезда и на двадцать ярдов.

– Тогда, полагаю, нам не приходится ждать помощи, пока буран не стихнет?

– Никакой!

– И нам придется провести ночь в поезде, а вы не сможете обеспечить нам никаких удобств?

– Точно.

После этих слов раздался всеобщий стон, а администратор продолжал:

– Тогда мы должны сделать все, что сумеем, чтобы хотя бы согреться. Например, развести здесь костер.

– Что?! Развести костер в вагоне железнодорожной компании и сжечь все дотла?! – воскликнул охранник и добавил решительно: – Вы этого не сделаете!

– И кто нам помешает? – столь же решительно ответил администратор.

– Я!

– Неужели? И как вы это сделаете?

– Властью, данной мне Большой Северной железнодорожной линией, представителем которой я являюсь, официально предупреждаю вас: я запрещаю разводить огонь в вагоне.

Объявив это, охранник замолчал, чрезвычайно довольный собой. Администратор же достал из кармана блокнот и написал несколько слов, а потом учтиво произнес:

– Но вы же понимаете, что в таком случае мне не остается ничего другого, кроме как призвать вас, как представителя вашей компании, выполнить условия договора и высадить нас в Лондоне.

– Вы же знаете, я не могу этого сделать.

– Значит, вы это признаете и, я думаю, надеетесь, что общее положение о форс-мажоре освобождает вас от обязательств?

– Ага!

– Тогда прочтите эту бумагу; вы видите, что это официальное уведомление. Если вы надеетесь на форс-мажор, то и мы тоже, причем у нас гораздо более серьезный форс-мажор, чем у вас! Поэтому мы разведем здесь костер и, если потребуется, будем драться за него с вашими людьми. Брук, иди в вагон к рабочим и позови их сюда.

Мальчик-посыльный отправился выполнять поручение, а администратор, видя, что кондуктор готов сдаться, продолжал уже более добродушным тоном:

– Мы не нанесем ущерба, и вы сами скоро убедитесь в этом. Но и умирать здесь, как крысы в ловушке, мы не собираемся. Нам нужен огонь, и мы так всё организуем, чтобы не нанести ущерба. Все наши люди придут сюда; кстати, и ваши тоже могут прийти и погреться вместе с нами, когда здесь станет тепло.

– Ага! Когда станет, – пробормотал машинист. Администратор улыбнулся.

– Вот увидите, – заметил он, – я поставлю этот спектакль. Вы же можете посмотреть и получить подсказку, как действовать, когда в следующий раз застрянете в снегу.

В этот момент дверь резко распахнулась, и в вагон вбежало полдюжины рабочих сцены, монтажников и бутафоров, возглавляемых механиком сцены и заведующим реквизитом. Замыкал шествие заведующий багажом. Ноги у всех были облеплены снегом.

Администратор тут же заговорил, пока не началась драка:

– Тихо, ребята! Дорогу завалило снегом, и нам придется довольствоваться теми удобствами, какие удастся создать. Мы должны развести здесь костер. Рагглз, – обратился он к реквизитору, – вы можете принести из багажных вагонов какие-нибудь вещи?

– Это легко, сэр! Мы не слишком перегружены, так что по вагонам можно пройти.

– А вы, Хемпич? – этот вопрос был обращен уже к механику сцены.

– То же самое, сэр. Мы тоже не очень загружены.

– Прекрасно! Но для начала мы должны развести костер в этом вагоне.

Здесь его перебил кондуктор:

– Никакого костра здесь не будет! Только через мой труп.

– Тихо, приятель! – произнес администратор, поднимая руку. – Все будет в порядке. Только подождите немного, и вы в этом убедитесь, а нам не придется бить вас по голове или связывать. Теперь, Хемпич, вытащите вон тот железный лист и положите его на полу с подветренной стороны вагона напротив окна. Да, вот здесь. Вы увидите, кондуктор, что это предохранит пол. А вы, Рагглз, принесите добрый кусок ваяльной глины из реквизита «Пигмалиона» и сделайте круг на полу, чтобы угли не рассыпались во все стороны. Потом, Хемпич, возьмите полдюжины железных скоб и положите их на сценические боксы или на поленья. На получившуюся платформу мы поставим один из каминов; подойдет любой. Затем, Рагглз, вы пристроите над ними дымоход из «Людовика Одиннадцатого» с защитной стенкой и соорудите из асбестовой ткани трубу, которую выведете в окно; можно изолировать ее глиной. Машинист принесет нам горящих углей из паровоза, а один из плотников может взять пилу и распилить участок ограды, сделанной из старых шпал, я его видел неподалеку.

Железнодорожники были умными людьми и признали безопасность и удобство этого плана, поэтому беспрекословно отправились к паровозу за углями. Когда они вернулись, администратор обратился к заведующему багажом:

– Хорошо бы принести пару корзин с мехами из «Майкла Строгова»; они помогут нам устроиться поудобнее. А теперь, дамы и господа, вам лучше достать ваши запасы провизии. Я вижу, вы все запаслись едой для поездки в Лондон, так что мы можем поужинать. У меня есть большая бутылка шотландского виски, и мы проведем время так весело, как только сумеем.

Все засуетились, и, хотя некоторое время в салоне стоял смертельный холод, пока различные заказанные вещи вносили в вагон, импровизированный камин был построен так быстро, а пламя горело так хорошо, что вскоре стало тепло и уютно. Машинист принес кое-что из своих личных запасов, в том числе плоский чайник, который, наполненный тающим снегом, вскоре уже шипел на огне. Заведующий реквизитом принес посуду из театральных запасов, и ужин начался в обстановке всеобщего комфорта и хорошего настроения.

Когда с ним было покончено, члены труппы приготовили пунш и чай и, пустив их по кругу, закурили трубки и сигары, а сами, закутавшись в меха, как можно ближе придвинулись к огню.

Прошло не так уж много времени, и гул общей беседы начал стихать, а отдельные редкие реплики ознаменовали переход к полному молчанию. Еще несколько минут спустя администратор прервал его, внезапно разразившись речью, которая, казалось, разбудила дремлющие таланты его спутников.

Проблема домашних любимцев

– Однажды мне уже приходилось провести некоторое время с труппой в салоне-вагоне, и это был не совсем удачный опыт.

– О, расскажите нам о нем! – попросила ведущая актриса. – Нам здесь предстоит провести по крайней мере несколько часов, и это поможет убить время.

– Точно, точно! – подхватили остальные члены труппы; они всегда были готовы слушать то, что говорит администратор. Тогда администратор встал и поклонился, прижав руку к сердцу, будто стоял на авансцене, потом снова сел и начал свой рассказ.

– Это случилось много лет назад – около десяти, как мне кажется, – когда я вез на гастроли основную труппу, которая ставила «Откровения светского общества». Некоторые из вас вспомнят эту пьесу. Она долго шла как в городе, так и в сельской местности.

– Я ее хорошо знаю, – перебил его «благородный отец». – Когда я был «ведущим юношей», я играл роль Джоффри д’Альмонтьера, негодяя-француза, в пьесе труппы старого Джорджа Бакнила «Семья Смолл», где Эванжелина Деструд играла роль леди Маргарет Скеффингтон. И это была чертовски хорошая пьеса. Я часто удивляюсь, почему никто не возобновит ее постановку. Она стоит дюжины этих дрянных, сентиментальных…

– Тише, тише! – закричали ему все остальные, заставив прервать негодующую речь. Администратор же продолжал:

– В тот раз у нас была эпидемия собак.

– Чего?

– Как?

– Собак?

– Ох, объясните же! – послышались восклицания труппы.

– Собак и других животных, – кивнул администратор. – Но лучше я начну с самого начала. Во время предыдущих гастролей я возил спектакль «Урок креста». Так как мы рассчитывали на сбор у благочестивой публики, я счел за лучшее создать видимость достойного морального облика труппы, поэтому специально выбирал актеров семейных. С нами отправились только такие люди, и неважно, какими старыми и уродливыми были бы женщины, – я знал, что они встретят радушный прием у тех зрителей, на которых мы делали ставку. Но я не ожидал того, что произошло: они все взяли с собой детей. Я бы ничего не имел против, если бы дети были постарше, ведь тогда они могли бы пополнить толпу зрителей. Я бы даже платил им гонорар. Но мои актеры взяли младенцев и малышей, которые нуждались в постоянном присмотре. Вы не поверите, сколько юных нянек и служанок из работных домов и других заведений мы везли с собой. Когда я приехал на вокзал и увидел поезд, который выделил мне инспектор, то глазам своим не поверил. Из всех окон высовывались няньки с младенцами на руках, а платформу заполняли старухи и детишки. Все они ворковали, хохотали, и плакали, и щелкали пальцами, и вытирали слезы, и махали платочками. Почему-то к поезду прибежало множество гуляющей публики, так как день был воскресный, и эта толпа все росла. Мне ничего не оставалось делать, как только запереться в своем купе, опустить штору и молиться, чтобы мы отправились вовремя.

Когда мы добрались до Манчестера, где начинались гастроли, посмотреть на актеров собралась обычная воскресная публика. Едва поезд заскользил по дуге Биржи, я выглянул в окно и с удовольствием увидел людей, которым не терпелось первыми увидеть «знаменитую театральную труппу, играющую “Урок креста”», как броско гласили наши афиши. Но тут я заметил, как по всем лицам шеренги пробежало выражение удивления, подобно ветерку, пробегающему по пшеничному полю, а потом на всех лицах, у мужчин, женщин и детей, сверкнули белозубые улыбки. Я посмотрел назад и опять увидел тот же чертов парад младенцев, болтающихся в окнах. Толпа разразилась веселыми криками; я подождал, пока они столпились вокруг младенцев, а потом сбежал к себе в гостиницу.

То же самое повторялось снова и снова на протяжении всего турне. В каждом городе, куда мы приезжали и откуда уезжали, собиралась такая же толпа; мы приезжали и уезжали под взрывы хохота. Я бы не возражал, если бы это приносило нам пользу, но почему-то многие люди оказывались разочарованы и желали получить обратно свои деньги, когда приходили смотреть пьесу, в которой задействована толпа младенцев, и обнаруживали, что они не участвуют в спектакле. Я тихонько поговорил с некоторыми актерами труппы насчет того, нельзя ли отправить часть малышей домой, но все они мне ответили, что уже все организовали и не могут изменить свои распоряжения насчет детей. Только одна молодая супружеская пара меня повеселила. Я знал, что они только что поженились. С ними была маленькая девочка, лет трех, которую они нарядили мальчиком. Когда я их разоблачил, они откровенно сказали мне, что, так как у всех остальных были с собой дети, они решили, что будут слишком выделяться на общем фоне, поэтому взяли девочку напрокат у одной бедной родственницы и пообещали нести за нее ответственность во время турне. Это меня рассмешило, и я больше ничего не смог сказать.

И потом, все эти дети имели еще один недостаток: не было ни одной эпидемии детской болезни на сто миль вокруг нас, которую не подхватил бы кто-то из них – корь, коклюш, ветрянка, свинка, стригущий лишай – все, что угодно, пока поезд не только стал похож на детские ясли, но и запах в нем стоял, словно в яслях и больнице одновременно. Поверите ли, вся сеть железных дорог Англии была усыпана бутылочками с сосками и сухариками.

– Ох, мистер Бенвиль Нонплассер, как вы можете? – запротестовала ведущая актриса на роли старух. Администратор же продолжал:

– Прямо перед окончанием гастролей я собрал всю труппу и объявил, что больше никогда не позволю брать в мои турне ни одного младенца; во всяком случае, в свой особый поезд. И это решение я выполнял с того дня по настоящее время.

Наше же следующее турне было совсем иным. Мы ставили, как я уже говорил, «Откровения высшего света», и, конечно, состав исполнителей был другим. Нам нужно было создать стильный, аристократический эффект, поэтому мы взяли с собой много актеров-любителей из высшего общества. Большие роли, конечно, были поручены профессионалам, а все мелкие – великосветским любителям. Это было не слишком приятное время, поскольку они без конца завидовали друг другу. Великосветские любители, как обычно, считали себя более талантливыми, чем настоящие актеры театра, и некоторые напускали на себя вид, который вас бы рассмешил. Могу вам сказать, они вели себя так бестактно, что выводили из себя наших людей. Сначала я пытался сохранять мир, поскольку эти любители придавали пьесе как раз ту атмосферу, которая нам была нужна, но через некоторое время это привело к разделению на два лагеря, и я обнаружил, что все время делаю что-то не так. Что бы я ни делал, что бы ни доставал, все хотели получить это; и при том не допускалось ничего, что могло бы принести хоть малейшее преимущество одной из сторон конфликта. Наконец мне пришлось решительно настаивать на каждом своем решении, и всякий раз при этом где-то таилась опасность, так что мне приходилось постоянно быть настороже, чтобы не остаться вообще без труппы. Мне кажется, я не мог даже на час избавиться от постоянных жалоб завистников друг на друга. Конечно, предотвратить ссору заблаговременно не составляло для меня большого труда, да вот беда – они постоянно возникали в новом месте, и зачастую я узнавал о причинах, только когда было уже слишком поздно что-то делать. Но главное: запретив после предыдущего тура младенцев во время гастролей, я не подумал о том, что необходимо запретить что-то еще, и в результате внезапно обнаружил, что у нас возник взрыв числа домашних животных.

У моей тогдашней ведущей актрисы, мисс Флоры Монтрессор, которая ездила со мной в турне семь раз и стала признанной фавориткой всей провинции, был маленький золотистый той-терьер, которого она брала с собой повсюду, пока работала со мной. Часто другие члены труппы спрашивали своего администратора, нельзя ли им тоже взять с собой собаку, но он всегда им отказывал, говоря, что железнодорожники этого не разрешают и что лучше не настаивать, поскольку мисс Монтрессор занимает привилегированное положение. Этого всегда было достаточно в обычной труппе, но у всех новых ее членов были свои домашние любимцы, и после первого турне, когда их внимание обратили на это нарушение правил, они просто предъявили собачьи билеты и сказали, что сами за них заплатят. Все прочие тут же воспользовались поданным примером, и еще до начала следующей поездки во всей труппе не осталось ни одного человека, не везущего с собой домашнего любимца. В основном это были собаки, и довольно странные, от крохотного той-терьера до огромного мастифа. Железнодорожники не были готовы к их появлению – для них потребовался бы багажный вагон нового типа, – и я тоже, поэтому ничего тогда не сказал, зато в следующее же воскресенье собрал всю труппу и заявил, что не смогу позволить этому продолжаться. Вокзал превратился в нечто вроде собачьей выставки, и я почти не слышал собственных слов из-за лая, тявканья и воя. Там были всевозможные представители семейства собачьих, – мастифы и сенбернары, колли и пудели, терьеры и бульдоги, скай-терьеры, таксы и кинг-чарльз-спаниели, – но не только. Один мужчина держал на поводке кота в серебряном ошейнике, у другого была ручная лягушка, а у нескольких человек – белки, белые мыши, кролики, крысы, канарейка в клетке и ручная утка. Наш Второй Купец из фарса завел себе поросенка, но тот сбежал на станции, и он не успел его догнать.

Пока я говорил, труппа молчала, и все подняли свои билеты на собак – все, кроме мисс Флоры Монтрессор, которая тихо произнесла: «Но ведь вы много лет назад разрешили мне брать с собой моего песика…»

Итак, я понял, что ничего нельзя поделать, разве что устроить скандал, а мне этого не хотелось. Поэтому я ушел к себе в купе, чтобы обдумать эту проблему.

Вскоре я пришел к заключению, что требуется преподать всем некий наглядный урок, и тогда меня осенила гениальная идея: надо самому завести домашнего любимца!

Мы тогда ехали в Ливерпуль, и в начале недели я тайком отправился к своему старому другу Россу, импортеру животных, чтобы посоветоваться с ним. В молодости мне пришлось иметь дело с цирком, и я подумал, что в данном случае могу с пользой применить свои знания. Росса не оказалось дома, поэтому я спросил одного из его служащих, не порекомендует ли он мне домашнее животное, путешествие вместе с которым не доставит удовольствия нервному человеку. У парня отсутствовало чувство юмора, и он сразу же предложил тигра. «У нас имеется прекрасный взрослый экземпляр, – сообщил он, – только что из Бомбея. Свирепый до невозможности. Нам приходится держать его отдельно от всех остальных, потому что, когда мы помещаем его в одну клетку с любым другим тигром, он нагоняет на них такой ужас, что те готовы из шкуры выпрыгнуть».

Такое средство показалось мне чересчур радикальным: я не хотел закончить свое турне на кладбище или в психушке, поэтому попросил кого-то более смирного. Служащий пытался соблазнить меня пумами, леопардами, крокодилами, волками, медведями, гориллами и даже молодым слоном, но ни один из этих зверей не показался мне подходящим. Как раз в тот момент вернулся сам Росс и повел меня посмотреть кое-что новенькое.

«Только что доставили удавов из Суринама, – сказал он, – общим весом в три тонны. Самые прекрасные экземпляры, какие мне попадались!»

Когда я посмотрел на этих змей, мне стало не по себе, хотя опыт молодости немного приучил меня к подобным животным. Они лежали в ящиках, как на дынных грядках, и были накрыты только стеклянной рамой, которая даже не запиралась. Огромная, скользкая, разноцветная масса, сложенная во много раз и свернутая во множество колец. Если бы там и сям не высовывались головы, то можно было бы подумать, что это всё – одна огромная рептилия. Росс увидел, как я слегка отпрянул, и попытался меня подбодрить: «Тебе нечего бояться. При такой погоде они наполовину погружены в спячку. Сейчас довольно холодно, и даже если бы мы их подогрели, они бы не проснулись».

Мне удавы все равно не понравились, особенно когда один из них делал глотательное движение, проталкивая внутрь пищу, которую переваривал в данный момент, – крысу, или кролика, или что-то еще, – и все масса начинала слегка шевелиться, колыхаться и извиваться. Но потом я подумал о том, как мило эти змеи смотрелись бы среди моей труппы, и тут же согласился на предложение Росса взять их напрокат в следующее турне. Один из его помощников должен был приехать к моим рабочим в Карлайл, куда мы направлялись, чтобы забрать их обратно.

Я договорился с железнодорожной компанией и арендовал на эту поездку один из их больших экскурсионных салонов-вагонов, чтобы все члены труппы путешествовали вместе, а не размещались в отдельных купе и не образовывали группировки. Когда они собрались на станции, все были недовольны, но тем не менее никто открыто не ворчал. Накануне я пустил слух, что я и сам еду вместе с ними и приготовил для них «гостинец». Актеры явно ожидали чего-то вроде пикника и буквально засыпали носильщиков и заведующего багажом вопросами, прибыли ли уже мои вещи. Я же из предосторожности договорился с людьми Росса, чтобы мои чемоданы грузили в последний момент, и лично дал на чай кондуктору, попросив его быть готовым отправиться сразу же после прибытия моего багажа. Наш особый поезд шел по расписанию скорого и не делал остановок между Ливерпулем и Карлайлем.

Так как время отправления приближалось, труппа расселась по местам, которые они уже успели занять в салоне; при этом первые из прибывших разместились в самых дальних концах. Вагон оказался естественным образом разделен на два лагеря, а собаки, принадлежащие обоим, находились в центре. Когда помощник администратора объявил, как обычно: «Посадка закончена», последние члены труппы заняли свои места. Тогда вдоль платформы быстро проехала тяжелая тележка, окруженная несколькими мужчинами. На ней стояли два больших ящика с незапертыми крышками, и так как рабочих рук было много, их быстро подняли в салон-вагон. Один ящик поставили напротив двери с наружной стороны вагона, а второй – внутри за входной дверью, которую он загородил.

Затем эту дверь захлопнули и заперли, раздался свисток кондуктора, и мы отправились.

Нет нужды упоминать о том, что все это время собаки лаяли и выли изо всех сил, а некоторых из них с трудом удерживали хозяева, не давая им броситься друг на друга. Кот нашел убежище на полке для шляп и стоял там, шипя и размахивая распушившимся хвостом. Лягушка мирно сидела в своей коробке рядом с хозяином, а крыс и мышей вообще не было видно в клетках. Когда внесли мои ящики, некоторые собаки припали к земле и задрожали, а другие яростно залаяли, и их с трудом удалось сдержать. Я достал воскресную газету и начал спокойно читать ее, ожидая дальнейших событий.

Некоторое время рассерженные псы продолжали лаять, а один из них, мастиф, просто вышел из-под контроля. Его хозяин крикнул мне: «Я не смогу его долго удерживать! Должно быть, в том ящике что-то такое, что его взбесило».

«В самом деле?» – ответил я и продолжал читать.

Затем некоторые члены труппы встревожились; один из них подошел и с любопытством посмотрел на ящик, потом нагнулся, с подозрением принюхался и отпрянул. Это пробудило любопытство остальных, и еще несколько человек подошли и наклонились, принюхиваясь. Потом они начали перешептываться, пока одна дама не спросила у меня напрямик: «Мистер Бенвиль Нонплассер, что в том ящике?»

«Всего лишь мои домашние любимцы», – ответил я, не поднимая глаз от газеты.

«Очень неприятные животные, независимо от породы! – заметила она горячо. – Они пахнут прескверно».

На это я ответил: «У всех свои причуды, моя дорогая: у вас – свои, у меня – свои. Поскольку все члены труппы взяли с собой животных, я тоже решил завести собственных питомцев. Несомненно, вы со временем их полюбите. Собственно говоря, лучше вам начать это делать уже сейчас, так как они, вероятно, с этого момента будут путешествовать вместе с вами постоянно».

«Можно нам посмотреть?» – спросил один из юношей. Я кивнул в знак согласия, когда он наклонился, чтобы поднять крышку, остальные сгрудились вокруг него – все, кроме мужчины с мастифом, руки которого были заняты этим буйным зверем. Молодой человек поднял крышку. Стоило ему увидеть то, что находится внутри, как пальцы его сами собой разжались, и крышка откинулась назад, открыв содержимое ящика. Толпа с содроганием отскочила, а некоторые женщины завизжали. Я боялся, что они привлекут ненужное внимание, так как мы подъезжали к станции, поэтому тихо произнес: «Лучше бы вам вести себя как можно тише. Ничто так не раздражает змей, как шум. Слыша громкие звуки, они считают, что наступил подходящий момент для поисков добычи!»

Это смелое утверждение, наверное, подтвердило то, что удавы сонно приподняли головы и слабо зашипели, после чего мои актеры ринулись в дальние углы салона-вагона, налетая друг на друга. К этому моменту хозяин мастифа выбился из сил, сражаясь с могучим животным. Так как я хотел, чтобы они как следует усвоили этот урок, я сказал: «Лучше заставьте собак замолчать. В противном случае, за последствия я не отвечаю. Если этот мастиф умудрится напасть на змей, что он и пытается сделать, они выпрыгнут наружу и будут сражаться, а тогда…» – я многозначительно замолчал, так как в подобный момент молчание – это лучшее красноречие. Всеобщий страх отразился на побелевших лицах актеров, а тела пробила дрожь.

«Боюсь, я больше не могу удерживать его!» – задыхаясь, произнес мужчина с мастифом.

«Тогда, – сказал я, – пусть ваши спутники, у которых есть собаки, попытаются вам помочь. Если они этого не сделают, будет слишком поздно!»

Несколько человек подошли к владельцу мастифа, и с помощью веревок им удалось надежно привязать зверя к ножке скамьи.

Видя, что все наполовину парализованы страхом, я снова водрузил на место крышку ящика, и мои актеры вздохнули свободнее. Когда же они увидели, что я буквально сел на ящик, на лицах некоторых появилось нечто вроде улыбки. Я, впрочем, продолжал требовать, чтобы они заставили замолчать своих животных, а так как сделать это было почти невозможно, у них нашлось чем заняться.

Признаться, я и сам сначала немного нервничал. Ударь какой-нибудь удав головой в крышку ящика, и я сей секунд отскочил бы в сторону, однако мои змейки оставались совершенно спокойными, и у меня прибавилось смелости.

Несколько часов прошло мирно, не считая эпизодов, когда кто-то из многочисленных животных нарушал спокойствие. Пение канарейки, например, вызвало у некоторых актеров сердитые проклятия, но им было далеко до взрыва всеобщего гнева, который пал на хозяйку утки, когда молчаливая до того птица вдруг произнесла свое скромное «кря-кря».

«Заставьте же замолчать вашего проклятого питомца!» – послышался сердитый шепот измученного хозяина мастифа. При этом многие из тех, которые уже успели успокоиться, улыбнулись.

Когда часы подсказали мне, что мы уже приближаемся к Карлайлю, я встал на ящик и произнес маленькую речь: «Дамы и господа, я считаю, что сегодняшний эпизод, хоть и был неприятным, окажет полезное действие. Вы поняли, что каждый из вас в чем-то несет ответственность за всеобщее благосостояние и что за эгоистичное удовлетворение собственного удовольствия в мелочах рано или поздно приходится платить. Когда я спорил с каждым из вас по поводу ваших животных, вы предпочитали поступать по-своему и даже зашли так далеко, что смирили свои личные и групповые разногласия, вызванные завистью, и объединились против меня. Поэтому я решил продемонстрировать вам свои трудности радикальным способом! Я своего добился?»

Какое-то время все молчали; потом некоторые заулыбались и утвердительно закивали, а я продолжал: «Теперь, надеюсь, вы все отнесетесь к этому эпизоду с таким же понимаем, как я к происходящему раньше. В любом случае, я принял решение: домашние питомцы вместе с младенцами будут включены в список нежелательных участников наших турне. Что же касается оставшейся части поездки, учтите: если кто-то еще приведет домашнее животное помимо собранных здесь, я тоже сделаю это; думаю, вы уже поняли, что я умею подбирать себе любимцев. Тот, у кого есть возражения, может прямо сейчас расторгнуть контракт. Кто-нибудь хочет высказаться?»

Некоторые пожали плечами, но не раздалось ни звука, и я понял, что одержал полную победу. Тем не менее спускаясь с ящика, я поймал взгляд мисс Монтрессор, полный слез. Она так жалобно смотрела то на меня, то на своего маленького песика, что я вынужден был прибавить: «Запрет не касается мисс Монтрессор, которая получила разрешение возить с собой собаку еще два года назад. Конечно, я не собираюсь лишить ее этой привилегии теперь».

И ни одна живая душа мне не возразила.

– Следующий! – произнес помощник администратора, мистер Рэгг, должность которого вынуждала его быть напористым; обычно он брал на себя ответственность, которой его никто не наделял и которой от него не требовали. В данный момент, в результате, так сказать, естественного отбора, он с молчаливого согласия труппы присвоил себе роль ведущего.

Все молчали, так как сеанс только начался, и никто не хотел выступать добровольцем. Остроглазый Рэгг с одного взгляда разобрался в ситуации и, повернувшись к ведущей актрисе, сидящей слева от администратора, сказал:

– Придется вам выступить следующей, мисс Венейблз. Очередь будет передаваться вместе с вином – разумеется, если у нас в этой поездке есть вино.

Намек не пропал даром для ведущего комика – он быстро открыл крышку своей фляжки и подтолкнул ее, вместе с рюмкой и бутылкой воды, к покрасневшей девушке.

– Вот, – сказал он, – местное вино.

Мисс Венейблз сделала слабый жест протеста, но администратор уже налил в бокал немного виски, щедро разбавив его водой. Ведущая актриса поблагодарила его за любезность изящным легким поклоном, а потом обвела всех присутствующих умоляющим взглядом.

– С удовольствием сделаю все, что смогу, для всеобщего блага, – сказала она, – но я в полной растерянности, ибо искренне не знаю, что вам рассказать. В моей жизни было не так много приключений, и я не могу вспомнить ничего такого, что заслуживало бы вашего внимания…

Тут один из «юных джентльменов», который тайно восхищался ею издалека, вдруг выпалил:

– Зато я знаю кое-что, что заинтересовало бы нас всех.

– И что же это? – быстро спросил ведущий.

«Юный джентльмен» вспыхнул и с опаской посмотрел на объект своего восхищения. Когда же мисс Венейблз вопросительно посмотрела на него, нахмурив брови, он ответил, слегка запинаясь:

– Это была какая-то шутка… нечто… я не знаю, что это было… это произошло на спектакле «Ее милость прачка», как раз перед тем, как я присоединился к труппе. Кто-то взял со всех участников слово хранить тайну, поэтому никто не захотел рассказать мне, почему все они называли мисс Венейблз «реквизитом Коггинза».

Услышав это, девушка весело рассмеялась:

– О, это сделала я. Знаете, история вышла презабавная. Сама я ничего не имела против, но в ней был замешан еще один человек – бедняга Коггинз. Отличный парень, он так близко принимал к сердцу постоянные насмешки труппы, что даже хотел уволиться. Я знала, что у него жена и дети, и он бы не ушел с хорошей работы, если бы не был сильно задет. Вот почему я взяла со всех обещание не рассказывать, откуда взялось это прозвище. Но я-то словом не связана и поэтому, если хотите, расскажу вам эту историю. К тому же все это произошло так давно, и Коггинз теперь – процветающий строитель в Мидлендс.

– Расскажите, расскажите! – воскликнули все, почувствовав прилив любопытства. И ведущая актриса начала рассказ.

Реквизит Коггинза

– К моменту участия в пьесе «Ее милость прачка» я совсем еще недавно вышла на сцену в первый раз и играла множество маленьких ролей из одной-двух реплик. Иногда я играла роль без слов, а иногда были слова без роли.

– Vox et praeterea nihil,[5] – пробормотал еще один молодой человек, который учился в средней школе.

– Одна из тех ролей, что со словами, была ролью королевы, которая лежала в кровати в комнате рядом с салоном, представленным на сцене. Край кровати было немного видно, и я должна была высунуть руку с письмом и произнести две фразы. Моя служанка брала письмо, дверь закрывалась – и это всё. Конечно, мне не нужно было одеваться для этой роли, разве что я надевала маленький шелковый жакетик с кружевами и один рукав, якобы от ночной сорочки, поэтому обычно я выходила из кулисы прямо перед своей репликой и забиралась на кровать. Потом приходил реквизитор с покрывалом, расшитым королевскими гербами, набрасывал его на меня и подтыкал край со стороны публики. Обычно эту работу поручали Коггинзу, а так как у него было много работы – пьеса предусматривала большое количество реквизита, – он добирался до меня только в самый последний момент, делал свое дело и убегал до того, как откроется дверь и войдет служанка. Коггинз был отличным парнем – серьезным, вежливым, пунктуальным и рассудительным, да к тому же невозмутимым, как скала. На сцене царила тишина, и то, что выглядело моей спальней, оставалось почти в полной темноте. Зрители должны были видеть за ярко освещенным салоном эту погруженную в тень комнату, видеть, как из-за балдахина кровати появляется белая рука с письмом, и слышать сонный голос, какой бывает у только что пробудившегося человека. Не было возможности поговорить, да и нужды в этом не было: Коггинз хорошо знал свое дело, а ассистент режиссера и его помощники настаивали на полной тишине. После нескольких спектаклей, когда я поняла, насколько внимательно Коггинз относится к работе, я пожелала ему спокойной ночи, когда проходила мимо него у служебного входа, и дала ему шиллинг. Он, казалось, немного удивился, но приподнял шляпу c безукоризненной вежливостью. С тех пор мы всегда здоровались друг с другом, каждый по-своему, и он иногда получал шиллинг, который всегда принимал с некоторым удивлением. В других эпизодах своей вечерней работы я часто сталкивалась, или, точнее, «соприкасалась» с Коггинзом, но он никогда не проявлял такую же деликатность и приветливость, как тогда, подтыкая одеяло в спектакле «Ее милость прачка». Эта пьеса, как вы знаете, долго не сходила с подмосток Лондона, а потом ее весь сезон играла первая труппа. Конечно, администратор взял с собой всех необходимых людей из тех, кто работал в Лондоне, и среди них оказался безупречный, невозмутимый Коггинз.

Проработав месяц в самых разных условиях, мы все так хорошо выучили свои реплики, что умели очень точно рассчитывать время и часто являлись на места в последний момент перед своей репликой. Моя собственная роль была для этого особенно удобной, и, боюсь, я начала слишком точно отсчитывать нужный момент – я ложилась на свое место за секунду или две до того, как появлялся Коггинз с королевским покрывалом.

Наконец, однажды во время спектакля в театре Лидса «Гранд» – вы знаете, какой это огромный театр и как там трудно попасть на нужный этаж, – я переступила границу безопасности. Я болтала в гримерке с Берди Сквирс, когда по коридору промчался посыльный с криками: «Мисс Венейблз, мисс Венейблз. Вы опаздываете! Поторопитесь, иначе возникнет пауза!» Я бросилась к двери, помчалась по коридору и оказалась за кулисами как раз вовремя, чтобы встретиться с невозмутимым Коггинзом, но на этот раз его невозмутимость куда-то подевалась. Как обычно, у него через руку было перекинуто покрывало, но другой рукой он яростно жестикулировал.

«Сюда! – кричал он шепотом группе других рабочих сцены. – Кто, черт подери, взял мой реквизит?!»

«Твой реквизит? – переспросили они. – Дьявол! Ты шутишь. Разве он не у тебя на руке?»

«Это? С ним все в порядке, – ответил он. – Я имею в виду не покрывало. Мне нужно то, что я им должен накрыть».

«Ну, так разве ж там нет кровати? Не теряй голову и не дури!»

Больше я ничего не слышала, так как проскользнула мимо и забралась на кровать. Коггинз, очевидно, решил, что нельзя пренебрегать этой частью его обязанностей. Он отвечал не за фигуру на кровати, а только за покрывало, и вот покрывало-то следовало положить на место. Изумление на его лице, когда он обнаружил, что покрывало не лежит так ровно, как во время первой попытки, меня позабавило. Я услышала, как он бормочет себе под нос: «Это такая шутка, да? Вот так взять и положить реквизит обратно. Ну, я с ними поговорю, когда закончится акт!»

Коггинз был крепким парнем, и я слышала, что раньше он профессионально занимался боксом, поэтому мне захотелось самой увидеть последствия его огорчения. Наверное, это было несколько жестоко с моей стороны, но я и сама была огорчена. Я была новичком на сцене и до сих пор испытывала некий интерес к Коггинзу. Мне виделось нечто романтичное в его нежной, ежевечерней преданности своей работе, центральной фигурой которой была я. Он был выходцем из народа, а я – из высшего общества, но он был мужчиной, а я – женщиной, а преданность мужчины всегда нравится женщине. Я часто принимала близко к сердцу романтичный смысл высказывания Клода Мелнотта в ответе Полины[6] ее воздыхателю: «Вот что королева Наварры ответила бедному Трубадуру: “Покажите мне того оракула, который может сказать народам, что я красива”».

Но тут до меня начало доходить, что Коггинз, мой друг и скромный почитатель, вовсе мной не интересуется. Моя роль в пьесе завершалась до окончания сцены, и поэтому, когда двери закрывались, я покинула свое место, однако не ушла к себе в гримерку, как обычно, а подождала, чтобы посмотреть, что будет делать Коггинз. Как правило, он приходил и забирал покрывало, так оказалось и теперь; и тут на его лице снова появилось выражение раздраженного удивления, когда он обнаружил, что покрывало ровно лежит на кровати. Бедный малый пробормотал: «Значит, они опять украли реквизит? Ну, сейчас я с ними разберусь…»

Когда он забрал королевское покрывало, пришли двое других рабочих, чтобы, как обычно, поднять и унести кровать, ведь королевская спальня больше не участвовала в пьесе. Так как до конца пьесы делать было больше нечего, я пошла к двери на сцену под тем предлогом, чтобы спросить, нет ли для меня писем, но на самом деле потому, что там обычно собирались рабочие, когда не были заняты на сцене, и именно там я ожидала развязку. Несколько плотников и реквизиторов курили у служебного входа, и вскоре к ним подошел Коггинз с угрожающим, воинственным видом.

«Послушайте, парни, – начал он, – я кое о чем хочу у вас спросить и намерен получить ответ прямо сейчас! Кто из вас надо мной подшутил?!»

«Ты о чем это? – ответил один из рабочих не менее агрессивно. Он был из местных и выглядел драчуном. – В чем ты нас обвиняешь?»

Коггинз, понимая, что с противником следует считаться, отвечал так спокойно, как только мог: «Я хочу знать, кто шутит шутки с моим реквизитом!»

«С каким реквизитом, Коггинз?» – спросил один из его дружков.

«Ты знаешь это не хуже меня; с тем, что я накрываю этим покрывалом на кровати».

Мужчины разразились хохотом и осыпали его градом шуточек:

«О, так вот какой у тебя реквизит, Коггинз! Интересно, что скажет твоя женушка, когда услышит об этом!»

«Это же не реквизит, это девушка!»

«Что ж, парни, когда дело дойдет до развода, мы сможем подтвердить, что на кровати его никто не ждал. Когда старый судья услышит, что наш Коггинз не видит разницы между реквизитом и девушкой, он встанет и скажет: “Невиновен. Заключенный покидает суд, ничем не запятнав своей репутации”».

Коггинз смертельно побледнел и спросил с озадаченным видом: «Парни, это все какой-то розыгрыш или что?»

«Никакого розыгрыша, – ответил один из них. – Ты хочешь сказать, что не знал, что каждый вечер закутывал в одеяло одну из юных леди?»

«Нет! – горячо заверил их Коггинз. – Откуда мне знать? Я всегда появлялся как раз в тот момент, когда надо было накрыть кровать покрывалом и подоткнуть его. Там темно, и никто мне ничего не говорил! Как мне, черт возьми, было догадаться, что та чертова штука – живая?»

Это было сказано так искренне, что я не сдержалась и рассмеялась. Коггинз сердито оглянулся, но, увидев меня, снял кепку и поздоровался как обычно.

«Это и есть твой реквизит, Коггинз!» – произнес один из мужчин, и бедный реквизитор лишился дара речи.

Конечно, все над ним немилосердно насмехались, и надо мной тоже. Разные члены труппы приобрели привычку подходить ко мне при каждом удобном случае и, пристально посмотрев в глаза, дотронуться до меня, а потом удивленно воскликнуть: «Вы поглядите, эта чертова штука живая!»

По-видимому, Коггинз с некоторыми из них выяснял отношения при помощи кулаков. Многие недели он ходил с по крайней мере одним подбитым глазом, и в таком же состоянии появлялись не только большинство мужчин в труппе – мы оставляли после себя множество побитых мужчин, куда бы ни приезжали. Я понимала, что бесполезно говорить что-то по этому поводу самой, равно как и просить друзей не использовать столь славный повод для насмешек – с таким же успехом можно просить ветер не дуть на гумно. Но через некоторое время нам пришлось сжалиться над беднягой Коггинзом, так как он подал заявление об уходе. Я знала, что у реквизитора есть семья и он ни за что не ушел бы с хорошего места, если бы его так не достали, поэтому решила поговорить с ним об этом. Думаю, в его объяснении было больше неосознанного юмора, чем в самом факте ошибки, но Коггинз одновременно вызывал сочувствие и показывал себя, по его мнению, истинным джентльменом.

«Есть две вещи, мисс, от которых я не могу уйти, – начал он. – Моя жена – хорошая женщина, она прекрасно заботится о детях. Только вот она считает, что в мире нет другого такого Коггинза, а поскольку мне приходится надолго уезжать из дома на гастроли, она думает, что есть и другие, такие же глупые женщины. Словом, она немного ревнива, и, если бы услышала, что я каждый вечер укутываю одеялом красивую юную леди в кровати, она бы задала мне жару. И, кроме того, мисс, – надеюсь, вы меня простите, но я хочу поступить правильно, если смогу: я не зря бросил плотницкое дело и подался на сцену; я кое-что узнал о повадках знати. Я работал в театре герцога Йоркского, когда они играли пьесу, в которой показывали, как поступают в высшем свете: если по вине мужчины у девушки начинаются неприятности, пусть даже несерьезные, и над ней начинают потешаться приятели, он обязан жениться на ней и все исправить. Вы же понимаете, мисс, раз я уже женат, я не могу поступить правильно… поэтому я уволился и должен искать другую работу…»

– Вас устроит история о мертвом младенце? – спросила швея, обводя вопросительным взглядом компанию. – Я знаю одну такую, совершенно пронзительную.

Последовавшее молчание было весьма выразительным. Никто не сказал ни слова; все задумчиво смотрели на огонь. Второй комедиант вздохнул, и швея продолжала задумчивым и извиняющимся тоном, словно думала вслух, а не выступала перед публикой:

– Я не слишком много знаю о младенцах – у меня никогда детей не было, и только отчасти потому, что я не была замужем. Все равно случая родить ребенка как-то не подворачивалось – замужней или незамужней…

Тут костюмерша, которую в труппе звали просто Ма, почувствовала себя обязанной, в качестве признанной матроны компании, высказаться на эту тему:

– Ну, младенцы – интересные существа, и живые, и мертвые. Правда, не знаю, когда от них больше шума – от живых, умирающих или мертвых. Мне кажется, шум есть всегда – вопли, плач или скорбные рыдания, что бы вы ни делали. Поэтому, дорогие мои, лучше принимать все таким, как оно есть, и извлекать наибольшую пользу.

– Ставлю на кон свою бессмертную душу, – сказала вторая комедийная актриса, – Ма рассуждает здраво!

Повинуясь инстинкту профессии, все зааплодировали, а Ма заулыбалась, оглядываясь вокруг. Ей редко доставались аплодисменты.

– Ладно, тогда поехали дальше, – произнес энергичный ведущий. – Выберите собственную тему, миссис Ригллуорт – или, правильнее сказать, мисс Ригллуорт, как мне следует вас называть после вашего недавнего признания в том, что вы не были замужем.

Швея откашлялась, прочищая горло, и выполнила все подготовительные действия, присущие неопытным выступающим. Во время возникшей паузы прозвучал низкий голос трагика:

– Мертвые младенцы всегда веселят. Мне они нравятся на стенах Академии. Самый низкий бас из «Менестрелей Кристи», когда он выводит припев «Колыбелька опустела; младенец умер», наполняет меня восторгом. В такую ночь, как эта, в окружении ярких проявлений губительных сил Природы, это как раз подходящая тема. По-моему, те снежные призраки, которые бушующая метель швыряет в окна нашей тюрьмы, – это стук пальчиков мертвых младенцев, которыми они посылают леденящий холод в наши сердца.

Все члены труппы, особенно женщины, задрожали; тут же последовали различные комментарии.

– Господи! – воскликнула костюмерша.

– Кости, – таково было прозвище трагика, – никогда не упустит случая. Он захочет, чтобы об этом написали пьесу, – сказал комик из фарса. Трагик бросил на него гневный взгляд и тяжело засопел, но ничего не сказал и удовольствовался тем, что одним глотком допил остатки своего пунша.

– Наполните Кубок смерти! – произнес второй комик мрачным тоном. – Эй, Денди, – он обратился к «ведущему юноше», – передай виски!

Присущее швее желание угодить публике заставило ее приступить к выполнению задания.

– Что ж, мистер Бенвиль Нонплассер, – начала она, – а также вы, дамы и господа, надеюсь, вы не ждете от меня многого с точки зрения литературы? Если бы речь шла о пришивании пуговиц – неважно, куда именно! – я могла бы рассказать много забавных историй, если бы память моя не была такой дырявой, а также если бы дамы не возражали, – хотя румянец так идет им, моим милым! Или если бы мне надо было что-то делать с иголкой и ниткой, даже в спешке, в темноте, а меня ждали бы на сцене…

Тут ее перебил комик, который произнес вкрадчиво:

– Продолжайте, дорогая. Сейчас не время и не место возражать против чего-либо. Румянец дам пойдет им на пользу и заставит нас всех почувствовать себя снова молодыми. Кроме того, – тут он подмигнул поочередно всем в труппе, – юмор, сознательный или подсознательный, в различных ситуациях, которым будет пронизано ваше эпизодическое повествование, сделает усопшего гомункулуса еще более пугающим.

– Какой вы злой, мистер Парментир, – шепнула ему «поющая субретка»[7]. – Если она заставит нас покраснеть, вы будете за это отвечать.

– Я принимаю ответственность! – галантно ответил он ей и прибавил вполголоса суфлеру: – И мне не понадобится никакая страховка от разбойного нападения от Ллойда[8], чтобы защититься от этой опасности.

Швея тем временем продолжала:

– Ну, что касается мертвого младенца, сама мысль о котором заставляет меня плакать, и его бедной молодой матери, которая все холодеет, несмотря на горячие припарки…

Ее голос начинал приобретать гнусавость, который у женщин из ее класса является одновременно прелюдией и причиной слез, поэтому администратор быстро перебил рассказчицу:

– Мы просто в восторге от младенца, но не могли бы вы в качестве вступления к этой истории поделиться с нами какими-нибудь личными воспоминаниями? Младенец, видите ли, не мог быть вашим собственным, и, следовательно, о нем вы могли только слышать от кого-то…

– Благослови вас Бог, сэр, но мне нечего вспомнить.

– Ну, что угодно, о чем вы слышали или что видели в театре. Ну же, вы уже давно занимаетесь этим делом; неужели вы никогда не видели ничего героического?

– Чего бы, например, сэр? С героями-то мне редко приходится встречаться…

– Ну, например, неужели вы никогда не были свидетелем того, как находчивость, или изобретательность, или смелость, или умение терпеть боль спасали положение?

– О, да, сэр, я видела все это вместе, но оно не имело никакого отношения к мертвому младенцу.

– Ну, так расскажите нам сперва, как это случилось и как находчивость, готовность, и умение терпеть боль спасли положение.

С этими словами администратор обвел труппу многозначительным взглядом, а швея начала свой рассказ.

Стройные сирены

– Первое шоу, с которым я выехала в составе труппы мистера Слопера «Светская девица», называлось «Сирены». Видите ли, когда этот спектакль поставили в первый раз, в обществе были в моде высокие талии, тонкие губы и почти плоский бюст, и дам, игравших в первой постановке, выбирали в соответствии с этими требованиями. Господи! Это были худющие девицы, просто кожа да кости. Какие трико они носили! Их ноги напоминали пустой шланг для воды; казалось, их уместно было наматывать на катушку. А что до бюстов, их можно было положить под гладильный пресс без особого ущерба, разве что остался бы небольшой бугорок, как от складки на резине. Но пьеса так долго шла в театрах, что мода поменялась, и теперь светским щеголям начали нравиться полненькие, поэтому девушки тоже изменились. Некоторые восполняли пробел плотными трико и специальными корсетами, приподнимающими грудь, которые убирают плоть с живота и перемещают ее под шею, пока не добьются модного стандарта. Господи, чего я только ни навидалась, чего только девушки ни делали, чтобы выглядеть более толстыми, чем их создала природа! Во всяком случае, после двух первых гастролей мистер Слопер решил добиться большего соответствия с модой. «Лови волну!» – вот какой у него был девиз, поэтому состав актеров, нанятых для нового варианта «Светской девицы», был потрясающий!

В костюмерной обычно считалось, что существует стандарт двадцатого размера, и тех, кто ему не соответствовал, не брали на роль. Конечно, гардероб театра или гастролирующего шоу не годился для «Стройных сирен», – так теперь стали называть пьесу. Нам пришлось сделать на заказ многочисленные трико, и, когда их доставили, тот молодой человек, который их привез, смеялся до слез. Он даже хотел остаться и посмотреть, как их надевают, но я его прогнала. Никогда в жизни не видела таких трико. Они были сотканы с таким перекосом, что у меня упало сердце, когда я подумала о том, как мы будем поднимать на них петли; потому что полной девушке приходиться делать это гораздо чаще, чем стройной, не говоря уже о том, что при надевании их приходится растягивать гораздо сильнее. Но трико – это еще не худшее. Вы помните, миссис Соломон, есть эпизод, когда в высшем обществе собираются разыгрывать сценки из Ват-хо, и все переодеваются пастушками? Мистер Слопер не хотел тратить лишние деньги, поэтому он пошел в лавку «Моррис Ангел», захватив с собой меня и миссис Бейльби, костюмершу «Стройных сирен». Старик Моррис вытащил все атласные бриджи, какие у них были на складе. Конечно, большая часть из них не годилась нашим малышкам, но нам удалось выбрать несколько подходящих для дам большого размера. Они подошли кое-кому из массовки, а основным исполнителям их, разумеется, сшили на заказ. Они, в конце концов, были ненамного больше, чем бриджи от «Ангела», потому что наши дамы, хоть и довольно объемистые, любили плотно облегающие вещи. Разумеется, на генеральной репетиции они выглядели так, будто их расплавили и влили в бриджи. Мистер Слопер, режиссер-постановщик и некоторые джентльмены из синдиката, которые пришли посмотреть репетицию, веселились без конца, да и мы хохотали, глядя и слушая, что они говорили, какие шуточки отпускали и как девушки бегали за ними и награждали игривыми шлепками. А вы говорите «краснеть»! Бросьте! Самым недовольным из всех, кому не понравились эти шуточки и насмешки, оказался мистер Сантандер, который собирался вывозить труппу в качестве администратора, – его прозвали «Чмок» Сантандер. Одну из девушек, свою подружку, он поставил на главную роль, хотя остальные девушки говорили, что она не имеет права на такое повышение. Но девушки почти всегда ведут себя так, когда одну из них вдруг начинают продвигать и оказывать ей поддержку. Чего мы только не наслушались и не навидались лишь потому, что кого-то из девушек поставили в первый ряд! Когда мисс Амонтильядо – так ее звали – одевали в костюмерной, – потому что мистер Сантандер настаивал, чтобы ее одевали тщательно, – я запомнила замечание миссис Бейльби. «Ну, мисс, – сказала она, – нельзя отрицать, что вы очень красивая и видная актриса!» Ее слова были истинной правдой, и скрыть это было невозможно ни в костюмерной, ни на сцене, а уж тем более в первых рядах партера. Сидящие там джентльмены никогда не уходили к своему виски с содовой, или к пиву и картам, или чтобы покурить, пока мисс Амонтильядо не удалялась в свою гримерку, а большинство даже купили себе новые театральными бинокли – даже те, кто никогда не пользовался ими прежде.

Итак, во время генеральной репетиции мистер Слопер произнес, пытаясь говорить очень серьезно: «Леди, вы должны постараться проявить осторожность; помните, что вы имеете большой вес!»

На этой фразе его речь закончилась, так как он поперхнулся смехом и смеялся, пока джентльмены из синдиката не подошли и не похлопали его по спине, а после тоже покатились со смеху.

Когда мы начинали сезон, мистер Сантандер послал за мной и заговорил о мисс Амонтильядо; он сказал, что, если с ней что-то будет не так, это будет стоить мне моего места. Я ответила ему, что сделаю все, от меня зависящее, а потом отвела мисс Амонтильядо в сторону на пару слов.

«Мисс, – говорю я, – когда прекрасная, крепкая молодая дама вроде вас ходит в таких бриджах, она искушает судьбу. Вы двигаетесь так свободно, – говорю я, – а атлас – это в лучшем случае всего лишь атлас. И хотя обычно завязки пришиты и сверху, и снизу, на ваших бриджах завязки сделаны по кругу. Так что на вашем месте я бы не рисковала», – говорю я.

А она смеется и отвечает: «Ладно, бабуля», – потому что она была юной дамой и всегда добродушно и ласково разговаривала с теми, кто ниже ее по положению, – а что бы вы сделали на моем месте?

«Ну, мисс, – говорю я, – будь я так богато одарена, как вы, я бы велела вшить в них прочную тесьму, которая не лопнет, и тогда не будет заметно, если случится худшее».

Она же только смеется в ответ, протягивает мне шесть пенсов и говорит: «Вы добрая старушка, Шмыгалка, – так меня прозвали некоторые из молодых актеров, – и я скажу Чмоку, как хорошо вы обо мне заботитесь. Тогда он, может быть, прибавит вам жалованье».

И мистер Сантандер, и мисс Амонтильядо волновались перед первым представлением, и в гримерках заключали пари насчет того, как она исполнит свой танец, во время которого высоко задирает ноги. Вы помните, миссис Соломон, как развивалось действие в той пьесе и как, к всеобщему удивлению, юная девушка из высшего света внезапно заткнула своим танцем за пояс всех профессиональных танцоров. Когда мисс Амонтильядо оделась к первому акту в свой костюм пастушки, я ей говорю: «Прошу вас, мисс, будьте осторожны».

И мистер Сантандер добавляет: «Слушайся ее».

«О, со мной все в порядке, – отвечает она. – Смотри, Чмок».

Тут она подпрыгивает и садится на шпагат, да так внезапно, что у меня чуть сердце не выпрыгнуло, а потом опять вскакивает на свои каблучищи – никто и глазом моргнуть не успел!

В этот момент я слышу, как по коридору бежит мальчик-посыльный и кричит: «Мисс Амонтильядо! Мисс Амонтильядо!»

«Я тут», – отвечает она, и, когда мальчишка вбегает в комнату, наша прима прикладывает руки к голове и кланяется так низко, что ее волосы едва не касаются пола. И – представьте себе! – когда она сгибается пополам, я слышу ужасный треск – ее бриджи лопаются по шву и расходятся так, что в прореху можно просунуть швабру.

«Ну что, мисс, добились своего?» – говорю я, а она одновременно и смеется, и плачет, потому что для нее это не шутка – вот так поставить под угрозу свою главную сцену на первом же представлении. Мистер Сантандер рвет на себе волосы, которых и так немного осталось, и ужасно ругает ее, угрожая разорвать с ней контракт, потому что он не был джентльменом, это уж точно. И все это время мальчик-посыльный орет: «Мисс Амонтильядо, на сцене будет пауза!», а сам хохочет до слез, нахальный маленький павиан!

Я понимала, что нужно что-то сделать, и очень быстро, поэтому схватила большую иглу для шитья парусины, которой мы сшивали брезент, и тесьму для лестничных ступенек и починки балетных тапочек. Это ведь дело серьезное – порвать бриджи на такой полной девочке, когда те сидят на ней так плотно. Я попыталась схватить обе стороны прорехи и свести вместе, но – видит Бог! – она была такой широкой, что я не смогла этого сделать. Костюмерша была со мной, она пыталась помочь, но ничего не вышло. Потом мистер Сантандер подошел и тоже попытался, но без толку. Тогда я схватила за волосы мальчишку-посыльного и заставила его тоже тянуть края прорехи, ведь он мотоциклист, и у него крепкие пальцы. Потом пришел на помощь газовщик с двумя парами клещей, но что бы мы ни делали, нам не удавалось соединить края прорехи.

Мы пришли в отчаяние, а время шло; до нас доносилось улюлюканье зала, возмущенного задержкой, а помощник режиссера бегал взад и вперед, сыпал проклятиями и кричал: «Что, черт возьми, происходит? Где эта проклятая девица? Почему она медлит?»

В этот самый момент на меня снизошло вздохновение. Это было вздохновение, и больше ничего, ведь на карту был поставлен успех бедной девушки и, в чуть меньшей степени, ее положение.

«Дорогая, – сказала я, – ложитесь на диван лицом вниз, положите грудь на подушки, а ноги вытяните так, чтобы каблуки болтались в воздухе».

Она мгновенно поняла, что я задумала, и плюхнулась на диван, а мальчик-посыльный подсунул диванный валик ей под ноги. Боже, она так сильно прогнулась, что я услышала, как с треском лопнула тесьма того безобразного пояса, который был на ней надет.

Но, дамы и господа, мы спасли положение – эта поза оказалась удачной. Два края прорехи прижались друг к другу так тесно, как близнецы в поцелуе, и вы не успели бы ахнуть, как я уже схватила иголку и сшила их прочными стежками. Я так спешила, что некоторые стежки прихватили кожу вместе с атласом, но мисс Амонтильядо была мужественной девочкой, и она взвыла, но не шевельнулась. Не было времени перерезать дратву, и как только я сделала последний стежок, она вскочила – при этом стежки распороли ее кожу – и выскочила на сцену с болтающейся сзади иголкой. Учтите, кровь в ней бурлила, и она вылетела на сцену как ни в чем не бывало.

Надо было слышать, каким ревом встретили ее парни в зале!

Впрочем, это не имеет ничего общего с тем, что я собиралась вам рассказать о том мертвом младенце…

– …О, к черту мертвого младенца! – воскликнул второй комик. – Засуньте его в бутылку и держите на полке, пока она не понадобится. После такого примера истинного, живого мужества, о котором вы нам только что поведали, мы не желаем слушать о мертвецах!

– Следующий! – воспользовавшись паузой, провозгласил ведущий.

Комик из фарса, который был следующим на очереди, нервничал все больше по мере того, как приближался его черед; было очевидно, что в арсенале этого актера не нашлось оружия, пригодного для создания повествования экспромтом. Некоторые из тех, на которых он привык оттачивать свое остроумие, знали, инстинктивно или по опыту, об этой слабости товарища и начали мстить за все то, что претерпели от него. Они стали подбадривать комика, как казалось, искренне и весело, но – со скрытой иронией, которая делала его еще более чувствительным к тому, что угрожало его ощущению собственной значительности.

– Встряхнись, старик!

– Давай, остряк!

– Нет, сначала выпей. После этого ты всегда становишься более забавным!

– Что ты имеешь в виду? – возмущенно спросил комик. – Что ты имеешь в виду своим «после этого»? Хочешь сказать, когда я пьян, или перебрал, или что?

– Я всего лишь пошутил! – с упреком ответил суфлер, так как это неудачное замечание принадлежало ему.

Тут вмешался актер, игравший жестокого отца, который обычно служил мишенью для шуток комика:

– Возможно, он хотел сказать, что твои намерения становились более забавными после того, как подворачивалась возможность быть забавным в действительности.

Комик не придумал достойного ответа, поэтому отплатил той же монетой:

– На твоем месте, старина, я бы перешел на «ирландца», потому что после «шотландца» тебя трудно понять!

– Время! – крикнул ведущий, стремясь предотвратить начинающуюся ссору. – Бутылка – или я должен называть ее «эстрада»? – принадлежит мистеру Парментиру.

Комик несколько секунд задумчиво смотрел в огонь, потом провел ладонью по волосам и, сердито окинув взглядом аудиторию, начал:

– Полагаю, вам известно, дамы и господа, что все считают, будто актер, играющий в фарсе, должен всегда смешить…

– Ха-ха! – разразился совершенно мефистофельским смешком трагик, а потом продолжал: – Если и считают, то это ошибка; или, в лучшем случае, уже опровергнутое представление. Несомненно, юмор – это последнее качество, которого следует ожидать от комика, не говоря уже об актере, играющем в фарсах. Но, конечно, может быть, я предубежден; лично я никогда не ценил это ярмо.

– Ти-ши-на! Ти-ши-на! – голосом судебного пристава произнес бдительный мистер Рэгг, а «ведущий юноша» шепнул суфлеру:

– На этот раз Кости отомстит ему за пальчики мертвых младенцев!

Комик же продолжал:

– Что ж, если ждать юмора в личной жизни, то его не всегда можно дождаться, как очень правильно заметил Кости в своей лучшей манере «сбей с ног и вынеси»; однако мы можем обмануть публику своим искусством и публичными высказываниями. – Он прочистил горло и перешел непосредственно к рассказу.

Новая отправная точка для искусства

– Помню, как однажды меня призывали проявить чувство юмора при обстоятельствах, когда я чувствовал, что развеселиться так же трудно, как поймать летучую мышь на удочку.

Члены труппы, с натренированным инстинктом слушателей, – а все актеры должны уметь сделать вид, что они им обладают, – одновременно сделали нетерпеливое движение, выражающее напряженное внимание. Одновременность и согласованность этого движения – искусство, но за ним скрывался дух правды, так как все чувствовали: все предстоящее – реально. Комик, обладающий натренированным инстинктом актера, ощутил контакт с аудиторией и позволил себе чуть более свободную манеру повествования:

– За неимением лучшего я играл Мошенника в пьесе «Шокрон»[9]. Мне дали эту роль потому, что я умел изображать ирландский акцент. У нас была жалкая труппа, и мы ездили по таким же жалким городишкам, достаточно захолустным, чтобы оказывать нам хороший прием. В конце концов мы очутились в маленьком городке к западу от Алленских болот[10]. Это были глухие места, и жили там бедняки; зал, в котором мы играли, представлял собой ужасную дыру, а кабак, в котором мы жили и называемый там гостиницей, был настоящим кошмаром. Грязь на полу застыла коркой, и нам казалось, что под ногами у нас песок. Что же касается кроватей…

– Ох, не надо, мистер Парментир, это слишком ужасно! – взмолилась ведущая актриса с содроганием, и рассказчик, кивнув, продолжал:

– Во всяком случае, зрители – сколько бы их там ни было – были хорошие. Они не привыкли к игре актеров, и, по-моему, большинство из них принимали то, что видели, за реальность, – конечно, пока занавес был поднят. Мы играли три вечера; на второй, когда я вышел, крепкий молодой человек подошел ко мне и спросил с ужасным ирландским акцентом: «Сэр, можно вас на два слова?»

«Ясно дело, можно, – ответил я, стараясь говорить с таким же акцентом, как он. – И на двадцать можно, если хотите!»

«Тогда отойдем в сторонку», – сказал он и, взяв меня за руку, перевел на противоположную сторону улицы, где мы были одни.

«В чем дело?» – спросил я.

«Я вас видел, сэр, сегодня вечером на поминках. Клянусь, это было здорово. Уверен, настоящему покойнику они бы понравились, а вот его друзьям – не очень. Я подумал, не согласитесь ли вы нас выручить, по-соседски?»

Он произнес эти слова очень почтительно, а в его манерах чувствовались доброта и обаяние, свойственные ирландцам, поэтому я ответил со всей доступной мне сердечностью, что постараюсь, и спросил, как я могу это сделать. Лицо молодого человека просветлело, и он ответил:

«Сегодня у нас поминки. Настоящие поминки, ваша честь, в Кенаге, неподалеку, и вдова просто ужас как горюет. Если бы можно было как-то развлечь ее на поминках, это бы ее немного подбодрило. У нас народ простой, сэр, все местные парни и девчонки, но будет полно виски и табака, и, если бы пришел такой знатный человек, как вы, ему все были бы рады».

Это решило дело! Для того, кто принял меня за знатного человека, я был готов сделать что угодно! Говорю вам, нужно некоторое время таскаться по тем местам, где мы ездили, и сносить презрение, которым там награждали актера во времена моей молодости, чтобы в полной мере оценить влияние таких слов на нашу самооценку. Я сказал приятелям, что иду на местную вечеринку, так как не хотел сразу ронять свое достоинство, и отбыл вместе со своим новым другом. Мы поехали на повозке без рессор, запряженной осликом. Впрочем, какова дорога, такова и карета! В повозке лежала связка соломы, и сидеть мне было довольно удобно, за исключением тех моментов, когда колеса попадали в необычно глубокую колею – тогда меня подбрасывало так, что я не мог удержаться от крика.

В конце концов мы остановились напротив маленького домика, стоявшего ярдах в ста от дороги. Свет лился из окошек и открытой двери и казался очень ярким в сплошной темноте ночи. Как сумел, я стряхнул с себя солому и слез с повозки. Из темноты, подобно демону-привратнику, появился мальчик и увел ослика с повозкой. Казалось, он растворился в пространстве, потому что, когда они исчезли в просвете живой изгороди, колеса тут же перестали стучать по мягкому дерну. Мой друг предупредил: «Осторожно, сэр! Тропинка немного неровная!»

Он был прав, так и было! По пути я с трудом, спотыкаясь, преодолел, по-видимому, русло ручья, усыпанное странными, бугристыми валунами. Мы подошли к дому, и свет из него несколько разогнал тьму, а когда мы приблизились к выступающему крыльцу, белый овал открытой двери справа заслонила фигура человека, который вышел нас встречать. Это была пожилая женщина с седыми волосами, в белом чепце и в черном платье. Увидев мою одежду, она присела в реверансе и сказала с достоинством, присущим большинству ирландских женщин в моменты сдержанности и всем добрым женщинам – в горе: «Добро пожаловать, ваша честь. Сердечно вам благодарна за то, что посетили наш дом в минуту горя!»

«Да хранит вас всех Господь!» – произнес мой чичероне[11], снимая берет.

Я повторил это приветствие, чувствуя в горле некоторое стеснение, и мы вошли в дом вслед за женщиной.

Комната была приличных размеров, потому что я попал не в крестьянскую хижину, а в довольно большой фермерский дом. Внутри сидело человек тридцать-сорок мужчин и женщин, старых и молодых. Почти все мужчины курили, некоторые – короткие трубки, черные, как ваша шляпа, другие – длинные, глиняные, явно взятые из груды, которая лежала на столе рядом с большим батоном лимерикской халы. Табак был крепким, как и легкие курильщиков, поэтому в комнате стоял плотный дым, и его кольца колебались каждый раз, когда порыв ветра влетал в открытую дверь. В очаге горела огромная куча торфа, над которой висел громадный черный чайник, пыхтящий паром, как локомотив. В воздухе висел аромат пунша из виски – несколько больших кувшинов этого напитка стояло в разных местах комнаты. Гости пили из самых разнообразных сосудов: стеклянных, глиняных, жестяных и деревянных; каждый из них, по-видимому, принадлежал всем сразу, так как время от времени его хватал тот, кто сидел ближе. Так как сидячих мест для стольких людей явно не хватало, многие женщины, как старые, так и молодые, сидели на коленях у мужчин – с самым безразличным видом и совершенно благопристойно.

Мой чичероне, которого со всех сторон окликали именем Дэн, взял со стола трубку и набил ее. Одна из девушек, вскочив со своего «живого табурета», щипцами достала из огня кусочек горящего торфа и протянула ему, чтобы он прикурил. Потом Дэн глотнул пунша из ближайшего сосуда, обвел взглядом комнату и повторил приветствие: «Да хранит вас всех Господь!»

Сама вдова силой усадила меня в кресло, которое для этого освободил могучий на вид молодой парень, на каждом колене у которого сидело по девушке. Затем она подала мне порцию горячего пунша в одном из немногих стеклянных бокалов без ножки, который вытерла краем своего передника перед тем, как наполнить. Еще она дала мне трубку, табак и сама принесла кусочек горящего торфа для трубки, когда я ее набил. Это было явным проявлением учтивости к чужаку – долг, которым, несмотря на горе, нельзя было пренебречь.

Почти все присутствующие казались веселыми; некоторые смеялись, и я невольно почувствовал, что инстинкт и цель данного мероприятия должны каким-то образом уравновешивать мрачность и горе, центром которых был черный гроб, стоящий на двух стульях посередине комнаты. Сам я невольно растрогался и помрачнел, глядя на него. Крыша была закрыта неплотно и слегка сдвинута вниз, открывая застывшее, восковое лицо покойника, лежащего внутри. На крышке гроба лежало распятие из черного дерева с белой фигурой и какими-то цветами, среди которых выделялся белоснежной красотой букет аронника[12].

Наверное, мне и в самом деле стоило выпить пунша, чтобы прийти в себя: было нечто настолько трогательное во всем этом – глубокое горе, сдерживаемое с такой суровой решимостью, сочувствие стольких друзей, которые своим присутствием помогали, как могли, отражать холод смерти теплом живых и любящих сердец, – что я чуть не сломался. Было ясно, что здесь раньше звучала музыка, так как на столе лежала флейта, а в углу стояло несколько волынок. Я сидел тихо и ждал, потому что опасался, в своем неведении, задеть чувства скорбящих своим поступком или бездействием. Я чувствовал некоторую неловкость, занимая один целое кресло, когда все другие сидения в комнате несли двойную или тройную нагрузку, и поймал себя на том, что начинаю думать, захочет ли одна из девушек подойти и сесть на мое колено. Но ни одна не подошла.

– Продемонстрировали хороший вкус! – заметил трагик с угрюмой улыбкой, снова прикладываясь к своему пуншу.

– Вот именно, Кости! – резко ответил комик. – Они продемонстрировали хороший вкус! Вспомни, что это был не кабацкий сброд, к которому ты привык, а порядочные, уважаемые люди, которые, возможно, давно знали друг друга и не думали плохо о соседях и о самих себе. Они бы не унизились до фамильярности с чужаком, особенно если ошибочно думали, будто их гость принадлежит к высшему обществу.

В любом случае они показали хороший вкус, по моим представлениям или по меркам трагика, так что я сидел в торжественном одиночестве и постепенно мирился с этим фактом при помощи пунша из виски. Сдержанность, вызванная присутствием постороннего, вскоре исчезла, и я с интересом слушал их музыку – старинные мелодии с веселым ритмом, в которых тем не менее всегда таилась грустная нотка. Это особенно ясно чувствовалось в игре волынок, потому что ирландские волынки отличаются от шотландских тем, что добиваются мягкости тона, невозможной для тех. Возможно, вы не знаете, что ирландские волынки берут половинные ноты, а шотландские – только целые.

Тут в непосредственной близости от музыкального руководителя послышалось что-то вроде сдавленного фырканья и прозвучало тихое замечание, в котором слышались слова «яйца» и «курицу». Комик бросил в ту сторону быстрый взгляд, но ничего не сказал и продолжал после паузы:

– Тогда Дэн встал и произнес: «Вдовушка, этот джентльмен – самый смешной комик, какого мне доводилось видеть. Может, ты не будешь против, если он покажет нам свое умение?»

Вдова мрачно кивнула и ответила: «Что ж, раз уж Его честь так по-отечески к нам отнесся, мы все будем ему признательны. И какие же шутки Его честь может показать?»

Я почувствовал, как у меня упало сердце. Вы знаете, что я не склонен краснеть от стыда…

– Так и есть! Только когда выпьешь! – вставил Трагик. Комик улыбнулся. По тихому «ш-ш-ш!», пробежавшему по вагону, он понял, что слушатели на его стороне, поэтому удержался от остроумного ответа и продолжал: – Как правило, не склонен, но всему свое время. Тогда, в присутствии смерти, о которой настойчиво напоминали мне свечи вокруг гроба, мигающие сквозь дым, мне показалось, что шутки сейчас неуместны. Смех же Дэна, когда он заговорил, вызвал у меня почти отвращение.

«О, – сказал этот малый, – он удивительно смешной человек! Я видел сегодня, как он играл, и думал, что у меня от смеха пуговицы от штанов отлетят».

«А что он делал, Дэн?» – спросила одна из девушек.

«Клянусь Богом, он представлял покойника. Смешнее я ничего в жизни не видал».

Его прервали отчаянные рыдания вдовы, которая, накрыв голову передником, села рядом с гробом; она тянула к покойнику руку, пока не коснулась его мраморной щеки, и стала раскачиваться взад-вперед, заливаясь слезами. Все ее самообладание, казалось, рухнуло в одно мгновение. Некоторые из молодых женщин из сочувствия к ней тоже залились слезами, и вся комната тут же превратилась в сцену безграничного горя.

Однако же сама цель организации поминок требовала бороться с горем и его бурными проявлениями. Те в комнате, кто был сильнее и опытнее, переглянулись и тут же приняли меры. Один старик обнял рукой вдову, с большим трудом поднял ее на ноги и отвел обратно на прежнее место в углу у очага, где она еще немного посидела, раскачиваясь, но уже молча. Каждый из тех парней, у которого на коленях сидела плачущая девушка, обхватил ее руками и принялся целовать и утешать, и вскоре рыдания прекратились. Тот же старик, который подходил к вдове, произнес, почти извиняющимся тоном: «Не обращайте на нее внимания, соседи! Конечно, так все женщины себя ведут, когда у них душа болит. Бедняжкам тяжело, да, все время держаться, и на них нельзя сердиться, когда они срываются. А мы, мужчины, ведем себя иначе!»

Мужчина этот всем своим видом выражал железную решимость, но его дрогнувший голос показал мне, что самообладание дается ему не без усилий.

«Кто он?» – спросил я у сидящего рядом человека.

«Да ведь это брат покойника, сэр!» – ответили мне. Это слова оправдания сопровождались покачиванием головы, кивками и выражениями сочувствия и симпатии:

«Воистину, так и есть!»

«Видит Бог, это правда!»

«Женщины, в конце концов, – всего лишь женщины!»

«Бедное создание; да облегчит Господь ее страдания!»

Под эти восклицания Дэн продолжал говорить как ни в чем не бывало. То, что его усилия не пропали даром, подтверждали повеселевшие лица всех присутствующих.

«Ничего смешнее в жизни не видал! Он сам был покойником, но совсем не мертвым. Ну и странные же получились поминки! Покойник ухитрялся выпить пунш у плакальщицы, стоило ей только задремать».

Тут плакальщица, которая сидела на низкой табуретке рядом с гробом вдали от очага, услышала сквозь сон, что ее подозревают в пренебрежении своими обязанностями. Она мгновенно проснулась и, бросив на говорящего сердитый взгляд, заявила: «Плакальщицы не спят до тех пор, пока над могилой не будут сказаны все слова». Затем, словно для того, чтобы показать, что она сама вовсе не спит, добрая женщина подняла вой. Начавшись на тихой и печальной ноте, этот звук становился все громче и пронзительней, пока, казалось, от него не зазвенели и задрожали даже стропила дома. С этого мгновения плакальщица весь остаток ночи время от времени принималась завывать, выбирая такие моменты, когда перерыв в событиях придавал наибольшее значение ее скорбным обязанностям. Тем не менее никто не считал ее профессиональные труды помехой, а продолжал так, будто ничего не происходит. Нет, сначала собравшиеся смущались, но через некоторое время плач стал для них ничуть не большей помехой, чем тиканье стенных часов, свист ветра или шум и плеск волн. А Дэн продолжал: «Потом он взял табак и швырнул его в физиономии полицейским».

«Для чего же он это сделал? Только зря потратил табак на таких типов», – спросила сурового вида женщина.

«Наверняка чтобы вывести их из строя!»

«Вывести их из строя! Табаком! Табаком! – язвительно произнесла она. – Не таким бы я способом выводила из строя полицейских; хоть, впрочем, они и так никуда не годятся. Их надо ветками терна по черепу, и покрепче!»

Последовала короткая пауза, которую прервала старуха, сказав рассудительно: «Кто бы мог подумать, что на поминках разыгрывают комедии! Может, и так, но только я полсотни лет хожу на поминки и еще никогда не видела там комедий».

Услышав такое, Дэн сразу же бросился защищать свой выбор: «Все потому, что этот джентльмен не был настоящим покойником. Если бы вы его видели, как я в тот вечер, вы бы животы надорвали от смеха, ручаюсь!»

«Покойники вообще-то серьезные, – заметил старик. – Думаю, было бы хорошо побывать на веселых поминках, чтобы немного развлечься».

Похоже, Дэну не понравилось, что его все время прерывают. В парне взыграл импресарио, и ему явно хотелось осуществить то, что он считал своим вкладом в развлечение, поэтому он пустился в объяснения: «Может, и так, но разве вы не понимаете, что это был не настоящий покойник, а человек, который только притворялся покойником? Это была постановка, а Его честь – самый лучший комик из всех, каких я видел».

– Ограниченные возможности вызывают ужасные последствия! – пробормотал трагик, но никто не обратил на него внимания, и комик продолжал свой рассказ:

– Дэн повернулся ко мне и говорит: «Не могли бы вы, Ваша честь, сделать что-нибудь забавное?»

«Упаси Бог! – отвечаю я. – Я не могу развлекать людей в присутствии покойника, это было бы неуважением!»

«Выкиньте это из головы, сэр, – говорит тогда брат покойника, – конечно, все эти друзья и соседи пришли сюда из уважения, и все-таки они изо всех сил стараются развеселить бедную вдовушку, которую мало что может утешить в ее горе. И помочь ей забыть горе – это уж наверняка доброе дело!»

Что ж, то явно было правдой, и я уступил требованию, сказав, что изо всех сил постараюсь их позабавить. Только мне надо минутку подумать, с их позволения. С деликатностью, присущей ирландцам, эти добрые люди начали беседовать друг с другом, якобы оставив меня в покое, как я того хотел. Дэн улыбался всем вокруг с сознанием, что его усилия вот-вот увенчаются успехом, и заметил ради всеобщего блага: «Представьте только: на тех поминках, о которых я вам рассказывал, был один странный момент – все девушки на сцене одна за другой подходили и целовали покойника!»

Раздался всеобщий ропот недоверчивого изумления, и девушки начали перешептываться и отбиваться от тех мужчин, у которых сидели на коленях.

«От тебя не убудет, Кэтти!» – заметил один молодой парень сидящей рядом с ним девушке, но она резко ему ответила: «Этот обычай был бы хорош для тебя, дружок, потому единственный твой шанс получить поцелуй – лежать в гробу!»

Последовали невидимый щипок и звонкая пощечина, от которой у любого менее крепкого человека, чем этот молодой ирландец, голова болела бы весь день. Было ясно, что все говорили обо мне, так как следующие замечания касались меня и моей работы.

«Подумать только! Какая интересная вещь эти представления! – сказал один мужчина. – Я видел одно на ярмарке в Лимерике. Там выступали куры и выглядели довольно мило».

«А я однажды видел, как человек на ярмарке в Баллинаслоу Хейфере извлекал музыку из ящика, и с ним была обезьянка, одетая генералом!»

«А я видел собак, которые взбирались по лестнице, и притворялись мертвыми, и прыгали через обруч на высоту твоей головы. Интересно, сэр, – обратился ко мне раасказчик, – вы не могли бы немного попрыгать через обруч? Имейте в виду, смотреть на это очень забавно, и бедняжке вдове такое очень помогло бы».

Я не мог вынести подобного; чересчур унизительно было сравнение нашего Искусства с трюками кур, обезьян и собак, будто мы все равны. Но у всех говоривших были такие добрые намерения, что я решил исполнить для них комическую песенку и спел «Ты там, Мориарти!»[13], насколько хватило способностей. С точки зрения актерского мастерства это был успех, хотя песенка прославляла полицейских и была, как я понял, когда уже начал ее петь, совершенно неподходящей к событию. Добрые ирландцы оказались великолепными слушателями, и, начав их развлекать, я почувствовал, что могу всецело им довериться, поэтому продолжал и старался изо всех сил. Но до чего же ужасно сперва было стоять там, смотреть на мертвеца в гробу и видеть вдову с опухшими от слез глазами, распятие, цветы и поминальные свечи. И это перед ними я пытался ломать комедию! Это было самое ужасное, что я испытал в жизни и испытаю когда-либо впредь. Сначала я чувствовал себя извергом, хамом, негодяем и зубоскалом одновременно. Фактически могу сказать, что в именно в тот ужасный момент я понял, что значит быть трагиком! И, лишь увидев, как вдова медленно отняла от лица передник, а ее несчастные, измученные глаза ярче блестят сквозь слезы, я начал понимать, насколько благотворна цель поминок. Под конец я продекламировал им «Шеймуса О’Брайена»[14], и веселье разгорелось, как лесной пожар.

Так мы встретили рассвет. Когда серый свет просочился в узкие окна и открытую дверь, а догорающие свечи стали выглядеть жалко, мужчины уже клевали носом, а многие девушки крепко спали в их объятиях, положив головы на плечи кавалеров, обтянутые ворсистой байкой, и приоткрыв во сне алые губы. Я тоже ужасно устал к тому моменту, когда вышел из дома и отправился обратно в Феней на повозке с сеном, запряженной осликом, но я чувствовал, что мои усилия не пропали даром: большая компания друзей – а теперь они стали мне настоящими друзьями – отправилась провожать меня до проселочной дороги. Бедная вдова с благодарностью смотрела мне вслед и махала рукой из открытой двери, освещенная первыми розовыми лучами восходящего солнца, сулящими проблеск надежды.

Когда стихли аплодисменты, администратор встал и произнес:

– Дамы и господа, прежде чем мы продолжим, я хочу увидеть одну вещь: как два моих добрых друга пожмут друг другу руки. Два очень хороших человека, два лидера и представителя великих направлений в искусстве, которое всем нам дорого и представлять которое – наше призвание: трагедии и комедии. Я не считаю это таким уж необходимым, так как в тесном сотрудничестве, обусловленном нашей работой, мы можем безжалостно поддразнивать друг друга. Но здесь присутствуют несколько посторонних людей, вот эти джентльмены, – тут он указал на железнодорожников, – и они наши гости. Мне бы не хотелось, чтобы они подумали, будто осыпание друг друга пассажами, полными иронии и сатиры, которое только что имело место между двумя опытными представителями трагедии и комедии, нарушает их добрую дружбу.

Оба упомянутых актера признали справедливость его слов, встали и протянули друг другу руки.

– Остряк, старина, пью за твое доброе здоровье и твою семью, и пусть они будут здоровы и благоденствуют, – произнес трагик.

– Кости, мой старый приятель, – ответил комик, – пью за гвоздь в твоем гробу и за отсутствие волос на твоей голове. Когда я смотрю на твои гиацинтовые локоны и вижу силу и симметрию той формы, которой так гордятся все твои товарищи, я думаю, что это равноценно проявлению чувств, самому далекому от недоброжелательства.

И эти двое, которые на самом деле были старыми и испытанными друзьями, хотя и непрерывно сражались друг с другом, сердечно пожали друг другу руки. Администратор понял, что инцидент исчерпан.

– Следующий! – произнес он, указывая на суфлера рукой, которая не держала кружку горячего грога, и тот начал:

– Наверное, я должен рассказать о моем личном опыте, который связан с театром. Жаль, что мои возможности так ограничены; если бы я мог рассказать о приключениях моей юности во время наводнений и на полях сражений, «я бы мог поведать такую повесть», от которой вас «обдало бы стужей, и каждый волос встал стоймя, как иглы на взъяренном дикобразе»[15].

– Кстати, насчет наводнений: о каком это наводнении вы говорили с Остряком недавно ночью? Кажется, эта тема вас обоих очень заинтересовала, – произнес «благородный отец».

– Ах, это, – ответил суфлер, усмехнувшись. – Занятный случай, но его нельзя назвать историей в полной мере. Кроме того, хотя я был там, все, что произошло, не касалось меня лично. Мистер Хаппл тоже был там, и он может рассказать больше: я знал лишь о том, как выбирались из наводнения и что сказал дирижер, а он слышал признания.

– Сейчас не об этом, – возразил ведущий. – Потом мы до него дойдем.

– Да-да, расскажите о вашей роли.

Это предложение внес администратор, поэтому суфлер воспринял его как приказ или по крайней мере как указание режиссера.

– Мистер Бенвиль Нонплассер, любое ваше пожелание должно быть выполнено, – ответил он, низко поклонившись.

Мик-Дьявол

– Это произошло в восьмидесятых годах. Я тогда работал в Америке, в «Виндзорской театральной компании». Между прочем, был вторым ведущим актером, но – увы, времена меняются! Итак, мы съездили на север, на восток и на запад, и как раз начиналась последняя четверть восьмимесячного турне, когда труппа прибыла в Новый Орлеан. В тот год выдалась необычно сухая осень, и уровень воды в реках упал до такого уровня, какого не видали уже много лет. Земля вся спеклась и потрескалась, деревья сгубил суховей, а трава и подлесок стояли бурые, как папоротник в декабре. Воды` в Миссисипи осталось так мало, что под набережными стали видны трубы, а бурлящие водовороты под ними выглядели густыми, как гороховый суп. Мы договорились играть три недели, до, во время и после Марди Гра[16], а поскольку вот уже два месяца давали разовые выездные спектакли, все рады были передохнуть на одном месте. Никто не может представить себе, пока не попробует сам, как это утомительно – менять место жительства каждый день, да пусть даже через день. Иногда это все так изматывает, что просыпаешься утром и не понимаешь, где находишься, даже если накануне вечером не работал на сцене вместе с остальными.

Прямо перед Марди Гра погода изменилась. На два дня установилась душная, влажная жара, и это было самое ужасное из всего, что я испытал. Сухим было остаться решительно невозможно, и я каждый вечер боялся, что у актеров потечет грим. Просто чудо, как не отклеивались усы, а что касается молодого красивого румянца на девичьих щеках – ну, «божество намерения наши довершает, хотя бы ум наметил и не так»[17]. Затем полил дождь. Боже мой, что это был за дождь, в смысле его количества и качества! Казалось, небо заполнили ангелы, которые лили воду из ведер. Земля была такой твердой, что сначала дождь не впитывался в нее, а стекал ручьями и реками. Вы знаете, что за город Новый Орлеан. Его верхушка чуть возвышается над водой, пока уровень реки низкий, но, когда Миссисипи поднимается, сточные трубы переполняются, река выходит из берегов и заливает город. Мы ничего не имели против дождя – хотя он портил наше выступление на улицах, зато охлаждал воздух, а это уже много значило.

Я нигде не видел более уродливых улиц, чем в Новом Орлеане. Теоретически это восхитительный город, и если бы я привел одни голые факты, то ввел бы вас в заблуждение. Например, что бы вы подумали об улицах, по обеим сторонам которых текут потоки воды, и вы постоянно слышите их журчание, когда идете по ним? Звучит мило, правда? Но ведь весь город – это глина, и вода от нее мутная; ручьи, текущие вдоль улиц, полны грязи, в которой лениво вращаются разнообразные отбросы. Стоит копнуть на фут на любой улице, и найдете воду; вот почему газовые трубы проложены по воздуху, а покойников хоронят выше земли в оштукатуренных склепах, похожих на хлебопекарные печи.

Итак, дождь все шел, и Миссисипи все поднималась, пока не дошла до уровня выше набережных, и мы начали гадать, когда город затопит. Однажды, увидав, как основания берегов начинают прогибаться, я обрадовался, что этой ночью мы покинем Новый Орлеан. Мы направлялись в Мемфис, и наш поезд должен был отправиться по расписанию в час ночи. У входа я встретил участкового инженера, который шагал взад и вперед, немилосердно жуя сигару, и мы с ним разговорились. Я видел, что инспектор встревожен, и спросил его, чем именно. Он рассказал мне по секрету – «между нами», как он выразился, – что на том участке долины, по которому мы должны были проезжать, случился подмыв полотна, и поэтому нам придется ехать в объезд. Естественно, поскольку и я должен был ехать с ними, я тоже забеспокоился и стал расспрашивать, инспектора, делая вид, будто совсем не боюсь. Он клюнул и объяснил мне, в чем проблема.

«Видите ли, я опасаюсь за участок Байу-Пьер. Там есть болотистый промежуток шириной в пару миль, через который переброшен мост на рамных опорах, и вам предстоит по нему проехать. Эти опоры беспокоят меня и в лучшие времена, потому что почва там настолько ненадежная, что в любой момент может что-то случиться. Но теперь, после двух недель дождей, когда Миссисипи поднялась выше набережных и разлилась по полям, это проклятое место будет похоже на морской лиман. Мост не предназначен для такой погоды, и вода наверняка его затопит, а состав, идущий по нему, будет подвергаться большому риску. Непонятно, на месте ли сам мост, и если какая-то его часть исчезла, смытая водой, или разрушена, тогда только Всевышний спасет поезд! Больше ничего не могу сказать, потому что все его пассажиры погибнут, как крысы в ловушке!»

Отрадно это было слышать одному из тех самых пассажиров, как полагаете? Я не знал, что говорить и делать, поэтому с трудом задал вопрос, стараясь не выдать себя: «Как долго добираться до Байу-Пьер?»

«Ну, если вы выедете, скажем, часа в три, то окажетесь там около полудня или чуть раньше!»

Я попрощался с инспектором и сел на поезд, твердо намереваясь проснуться очень рано и постараться придумать себе дело в каком-нибудь из местных городков часов этак в десять.

Спал я не очень хорошо и отключился, лишь когда серый рассвет начал проникать под темную шторку моей спальной полки. Мне снилось множество тревожных видений. Последним, помню, приснился огромный крокодил, вылезающий из бушующего потока. Он сжал меня челюстями и начал крутить с чудовищной скоростью. Некоторое время я пытался придумать, что делать. Нельзя было отрицать, что мы неслись с бешеной скоростью: я ясно слышал стук колес. Затем я с ужасом вспомнил, что крокодилы передвигаются не на колесах, и спрыгнул со своей полки даже быстрее, чем в тех случаях, когда негр-носильщик брался своей черной ладонью за мое лицо, или дергал меня за пальцы ног. Казалось, мы несемся ужасно быстро. Вагон бросало из стороны в сторону, и мне пришлось держаться, иначе меня бы швыряло от стенки к стенке, как на море во время шторма. Я выглянул в окно и увидел пальмы, кипарисы и большие пучки висячего флоридского мха на виргинских дубах, мимо которых мы проносились. Было очевидно, что в ближайшем будущем поезд не собирается останавливаться. Я взглянул на часы – они показывали около одиннадцати. Тогда я пробежал по вагону назад и забарабанил в дверь гостиной, где удобно устроился наш администратор. Он крикнул: «Войдите!» Очевидно, я поверг его в изумление, когда ворвался к нему в пижаме и в диком возбуждении.

«Ну, мистер Галлимант, в чем дело?» – спросил он коротко, вставая.

«Вы знаете, – спросил я, – что мы будем проезжать по мосту-эстакаде, залитому водой, и что мост этот вообще может смыть?»

«Нет, – ответил он совершенно спокойно, – не знаю! Кто забил вам голову такими глупыми разговорами?»

«Инженер этой железной дороги, вчера вечером», – ответил я, не подумав.

«Рассказал вам вчера вечером? – саркастически произнес администратор. – Так почему же вы не поставили меня в известность раньше? О, понимаю: вы хотели сами сойти с поезда вовремя и позволить всем остальным столкнуться с опасностью. Отрицать бесполезно, я вижу это по вашему лицу. Тогда позвольте мне вам сказать, что если бы вы сошли и отстали, то нашли бы свою полку занятой, когда догнали бы нас. Понимаете?»

Я очень хорошо понимал, что сочувствия от него не дождешься, поэтому побежал по поезду в поисках кондуктора, которого нашел в наблюдательном пункте последнего вагона. Несколько членов нашей труппы, видя меня в таком волнении, поняли: что-то случилось, – и последовали за мной.

Когда мы ворвались к кондуктору, который делал записи в своей книге, он поднял глаза и спросил: «Ну и что с вами всеми случилось?»

«Эй вы, остановите поезд! – закричал я. – Мы хотим сойти, пока не утонули!»

«О, неужели? – спокойно произнес он. – И откуда же вы знаете, что вам предстоит утонуть?»

«Потому что, – ответил я горячо, – мы собираемся проехать по мосту на рамных опорах через Байу-Пьер, а он под водой. Кто знает, какая его часть может быть смыта или обрушиться?»

Кондуктор улыбнулся.

«А знаете, – сказал он мне, – вы проявили большие познания как в топографии, так и в проблеме. И поэтому вы хотите сойти с поезда? Так вам это не удастся. Сказать, почему? Мику Девлину поручили вести этот поезд, потому что он самый рисковый машинист на нашей линии. Его прозвали Мик-Дьявол, и сейчас он гонит поезд вперед, выжимая из него все, на что тот способен. Послушайте, он делает чистых семьдесят миль в час. Мик свою работу знает, и, думаю, вам всем надо не суетиться, а сидеть смирно, пока наш Дьявол держит руку на дросселе».

– За удачу Мика! – с энтузиазмом воскликнул машинист паровоза.

– Тихо, тихо! – закричали остальные, которые заинтересовались этой историей, и суфлер продолжал:

– Я спросил кондуктора: «А почему ему надо ехать так быстро?»

«Вот теперь вы заговорили правильно, – ответил он, – и, раз уж вы так много знаете, я вам скажу еще больше. Мик знает, что делает; то, чего он не знает о локомотивах, мостах и наводнениях, и знать не стоит. Понимаете? Мы сегодня переберемся через участок Байу-Пьер и, возможно, проедем по мосту последними до того, как начнется наводнение. Вы знаете о некоторых опасностях, но далеко не столько, сколько знает Мик. Кто-то ввел вас в заблуждение рассказами о болотах, а вы поверили ему даже не как Евангелию, но как всем Евангелиям вместе взятым. Инженер участка – специалист постоянный, и он смотрит на свою работу с точки зрения статичной силы, а особая область Мика – это динамика, понимаете? Он знает все об опасностях, о которых вам наболтал инженер, и рискует вслепую, так как ничего не может поделать. Если где-то смыло часть моста или произошло обрушение, то мы все в любом случае отправимся в мир иной. Но есть и другие опасности, о которых знает Мик, знаю я и, возможно, инженер участка тоже о них знает, хоть и не говорит, потому что они выходят за рамки его профессиональных интересов».

«Какие еще другие опасности?» – выдохнул я, изображая всю доступную мне невозмутимость, потому что в дверях столпилось много людей со смертельно бледными лицами. Кондуктор ответил с улыбкой: «Наверно, лучше мне объяснить, – здесь он искренне рассмеялся, – хотя, должен сказать, некоторые из вас считают довольно утомительным слушать лекцию о грядущих опасностях, пока некий безумный ирландец увлекает вас всех к гибели. Ну, да будет так! Ваш собственный босс подписал контракт, железнодорожная компания дала на него согласие, а мы с Миком взялись его выполнить. Наш диспетчер сказал, что мы должны высадить вас в Нэшвилле, невзирая на наводнение, и мы это сделаем, если будет на то воля Господа. А какова воля Господа, мы постараемся узнать точно. Понимаете, этот потоп продолжается уже почти неделю. Наводнения на таком большом участке, как Байу-Пьер, как правило, обладают недостаточной силой, чтобы смыть мост напрочь, как это делает море или большая река. Но оно может его ослабить. Вода постоянно создает водовороты вокруг основания свай и размывает известковый раствор между кирпичами быков[18]. Их очень много у того моста, к которому мы приближаемся, потому что, хотя вы с трудом в это поверите, когда увидите его, это всего лишь плоская долина, по которой там и сям бегут ручейки. Но только не в дни наводнений. Тогда быки или кирпичная кладка таким образом ослабевают, хоть и продолжают стоять, как раньше, пока не получат удар – и вдруг все разваливается на куски. Вы понимаете, что это значит? Каждый бык держит кусок моста; и если он рушится, то рушится весь мост. Вы когда-нибудь думали о собственном весе поезда? Такой, как наш – паровоз с тендером, тормоза, товары, пассажиры, – весит больше полумиллиона фунтов. Поместите его внезапно на одну из этих качающихся свай или на один из ослабевших быков, и что произойдет? Вся эта чертова штука рассыплется, развалится, согнется или скрючится; и все это, заметьте, при отсутствии постоянного напора воды, которая смоет остатки известкового раствора, когда он развалится. Поэтому, проехав по мосту, мы вызовем тот подмыв и обрушение, которого опасается инженер участка».

Кочегар сделал паузу, и сквозь биение собственного сердца и пульсирующую боль в голове я услышал прерывистые женские стоны и рыдания – все были слишком напуганы, чтобы кричать. Снаружи доносился мерный грохот колес и пыхтение паровоза, мчащегося на всех парах. Кондуктор пристально вгляделся в наши лица, а потом продолжал: «Так вот, Мик все это знает, и он также знает, как свести риск к минимуму. Этим он сейчас и занят; вот почему он мчит с такой скоростью! Мик идет напролом!»

«Зачем?» – выдохнула одна из дам, с глазами, круглыми от испуга, как у птички. Кондуктор одобрительно кивнул.

«Хороший вопрос! Мне нравится видеть разумных людей, которые не позволяют страху подчинить себя. Что ж, мэм, я вам объясню зачем… Вся опора не может рухнуть в одну секунду; все то, на создание чего понадобилось время, разрушается тоже за какое-то время, даже если его взрывать динамитом. Наше давление велико, но оно не займет много времени. Чем быстрее мы движемся, тем это время короче. Когда дела пойдут совсем плохо, когда потребуется последнее прикосновение, чтобы всё рухнуло, мы уже понесемся дальше, и обрушение произойдет позади. Я видел, как Мик провел поезд по воде глубиной в три фута во время наводнения на одной из веток Пэн-Хэндл, и чувствовал, как последний вагон поднялся на последнюю опору в тот момент, когда другая позади нас рухнула. Пусть никто из вас не боится! Мик – правильный человек на правильном месте, и если вам суждено прорваться сегодня, то он вас вытащит. Если нет – мы все будем счастливчиками по сравнению с ним! Говорят, утонуть – это относительно легкая смерть. А вот если локомотив упадет вниз головой, как и случится, если что-то пойдет не так, то в котлах останется достаточно пара, и они будут достаточно раскочегарены, чтобы сварить машиниста вместе с помощником раньше, чем они утонут!..

Ну, пока! Я иду в передний багажный вагон, чтобы быть рядом с Миком. Мы слишком давно работаем вместе, чтобы расстаться в конце, если он наступит. Вот и приехали! Мы въезжаем в Байу-Пьер, и, пока будем ехать через мост, вам остается только молиться и исповедоваться в своих грехах. После этого… но, думаю, пока об этом не стоит волноваться».

И он ушел, оставив после себя ощущение мужественной доблести, которое заставило меня устыдиться своего страха.

Скорость заметно снизилась, хотя мы по-прежнему двигались очень быстро; затем послышался странный звук, нечто вроде шипящего вопля, когда быстро вращающиеся колеса взбили воду.

Я вышел на заднюю платформу и, осмотревшись, увидел, как берег, который мы покинули, с каждой секундой уходит все дальше. Карликовые пальмы слились в одну массу, а кипарисовые рощи и виргинские дубы уменьшились до размеров кустарника. Вокруг нас простиралась пустыня быстро бегущей воды; огромный пенистый желтый прилив, по которому там и сям плыли кучи мусора – бревна, сено, мертвый скот, всевозможные отбросы. С обеих сторон была одна и та же картина. Перегнувшись через перила, я смог разглядеть только дальний берег – смутную линию на горизонте. Мы двигались по разливу с огромной скоростью, и наш локомотив, словно нос корабля, создавал впереди волны, которые уходили назад с флангов, пока мы неслись вперед. Время от времени мы ощущали дрожь или внезапный толчок, будто что-то отрывалось или проваливалось под нами, но состав каким-то чудом несся вперед, и по мере того, как берег, который мы оставили, исчезал вдали, а противоположный становился все ближе, наше настроение улучшалось, а страх покидал нас.

С какой радостью почувствовали мы под собой твердую землю и услышали опять прежний громкий стук колес! Визг же тормозов, когда мы чуть позже въехали на сухие рельсы, прозвучал для нас музыкой. Казалось, паровоз пыхтит, как животное, пережившее сильный стресс, а его повелитель, Мик-Дьявол, с веселым, беззаботным и учтивым видом приподнял кепку в ответном приветствии, когда мы все высыпали наружу и прокричали ему троекратное «ура» в истинно англосаксонском духе.

– Мистер Хаппл, – сказал ведущий, – так как мы узнали от Галлиманта, что вы находились в поезде, пересекавшем Байу-Пьер, и что вы слышали некие признания, может быть, вы расскажете нам что-нибудь о том, что там произошло?

Все хором начали просить, и голоса дам были самыми настойчивыми. Признания других людей всегда интересны. Второй комедиант осознал лежащую на нем ответственность и оказался вполне к ней готовым, поскольку незамедлительно начал свой рассказ.

Под страхом смерти

– Наша маленькая группа составляла большую часть труппы. Никто из них не беседовал с участковым инженером, поэтому не был готов, спасая свою шкуру, удрать, не намекнув на опасность спутникам. Я и не подозревал раньше о том, насколько храбр наш друг!

– Время! – предостерег ведущий рассказчика. Тот весело кивнул и продолжал:

– Только когда мы реально оказались в воде, кое-кто из них начал беспокоиться. Действительно, сначала никто не обратил на это внимания, так как нам и раньше часто приходилось перебираться через разлившиеся реки. Но когда скорость упала и колеса в воде начали стучать по-другому, все бросились к окнам и выглянули наружу. Некоторые весельчаки сочли, что настал подходящий момент напугать девушек и подшутить над робкими мужчинами. До сих пор, пока беспокоились лишь немногие, это удавалось им без труда, но всеобщее удивление быстро перерастало в ужас, и, похоже, под его влияние попали все. Желтая вода, которая, казалось, текла одновременно в обе стороны мимо нас, пока мы пересекали поток; пугающий плеск колес, который доносился из раскрытых окон; фырканье и пыхтенье паровоза; нарастающий страх и ужас на побледневших лицах окружающих – все шло к истерике.

Самым проказливым из мужчин был юный Гатакр, дублер Хантли Вавасера, в то время – нашего ведущего актера на роли юношей. Он делал вид, будто ужасно боится, пригибался, прятал лицо и стонал, одновременно подмигивая нам. Но вскоре, по мере того как водная пустыня становилась все шире, Гатакр начал бросать в окно все более тревожные взгляды, и я заметил, как у него побелели губы. В одно мгновенье он стал смертельно бледным и, резко подняв руки, буквально взвыл от ужаса, а потом начал молиться самым униженным образом. Некоторые из нас почувствовали такое отвращение, что захотели дать ему пинка, но на девушек поведение недавнего зубоскала оказало ужасное влияние. Вся эта паническая истерика нарастала постепенно, а вот разразилась в одно мгновение, и через полминуты весь вагон стал похож на уголок публичного раскаяния на молельном бдении «возрожденцев»[19].

Рад заявить, что за этими исключениями пассажиры были в основном людьми храбрыми и разумными, они сохранили трезвую голову и пытались заставить своих друзей вести себя так же. Мне кажется, что действительно прекрасные женщины бывают особенно хороши, когда помогают своим слабым сестрам. Я хочу сказать – действительно помогают, когда эта работа не совсем приятная. Я не считаю помощью женщине, когда ее щедро поливают чужими духами и расшнуровывают корсет, а затем оборачиваются к мужчинам, беспомощно наблюдающим за этим, и присвистывают, словно говоря: «Ну вот, я с самого начала знала, что с ней не так». Мы все знаем, как наши женщины помогают друг другу, так как все мы товарищи, и девушки – лучшие из нас. Но в тот раз женская часть труппы несколько запаниковала, и даже те, кто сохранил трезвую голову и старался не позволить другим впасть в истерику, побледнели и зашатались, одним глазом все время следя за желтым потоком, струящимся под нами.

Я определенно никогда не слышал таких откровений, как во время исповедей некоторых из них, и скажу вам, что слушать их было не слишком приятно. Часть наших мужчин рассердила и унизила мысль о том, что мы могли быть настолько беспомощными. Мы подходили к некоторым девушкам и пытались «встряхнуть» их, чтобы вернуть им рассудок, но – Господи благослови! – это было совершенно бесполезно. Чем больше мы их трясли, тем больше вытряхивали из них такого, что лучше бы оставить несказанным. Показалось даже, будто признания были чем-то вроде гальки, которую можно вытрясти из человека, как зерна кукурузы из лошадиной торбы. Все случилось так адски неожиданно, что ни у кого не было времени подумать. Только что все мы были собранными и веселыми, а в следующее мгновение эти бедняжки принялись выбалтывать самые ужасающие и душераздирающие тайны. И мы никак не могли их остановить! Теперь мне кажется забавным, что никому из нас не пришло в голову просто отойти и оставить их в покое. Во всяком случае, мы не отошли, и положение стало совсем отчаянным. К счастью, бедным девушкам не надо было сознаваться ни в чем таком, что казалось дурным большинству из нас. Конечно, были одна или две неприятных и болезненных истории, но мы все запретили себе о них вспоминать, и с того дня по сей день они не играли никакой роли, за исключением одного случая: жена рассказала мужу одну старую историю. Я так и вижу сейчас эту сцену – ужас в ее серых глазах, его хмурое бледное лицо, казавшееся еще более бледным по сравнению с волосами. «Солнце и Тень» – так мы называли их.

Рассказчик внезапно прервался, несколько мгновений молчал, а потом продолжал:

– Но это их личное дело, и, хотя все закончилось плохо, никто из нас никогда и словом не упоминал об этом.

– Неужели никто из мужчин ни в чем не признался? – спросила «поющая субретка». В ее тоне слышалась нотка воинственного вызова, которая всегда становится заметной, когда в смешанном обществе всплывает тема женщины вообще. Второй комедиант с улыбкой ответил:

– Конечно, моя дорогая! Я думал, вы поняли, что я говорил о юных дамах обоего пола. Вспомните, что первым – в сущности, тем, кто это начал, – был, как все считали, мужчина.

Подобные моменты, видите ли, составляют болезненную сторону инцидента. Неприятно слушать, как люди говорят такие вещи, о которых, как вы знаете, они будут потом горько сожалеть. Но была и другая сторона, одновременно интересная и забавная: то, как в признаниях проявились разные характеры и как они начинались. Если бы мы уже и так все не знали – я говорю о себе, – мы сумели бы отличить слабости различных сторон и получить знание таких вещей, какие люди страстно надеются скрыть. Полагаю, что именно такие моменты открывают нам самих себя или должны открывать, если у нас хватит благоразумия воспользоваться подходящим случаем. Во всяком случае, доминантная нота каждой личности прозвучала так явно, что сцена стала чем-то вроде сада характеров с живыми цветами!

Когда смолкли аплодисменты, последовавшие за этим поэтическим сравнением, раздался хор разочарованных, негодующих голосов:

– И это все?

– Зачем останавливаться именно тогда, когда становилось интересно?

– Вообразите только: закончить такой материал неясными общими рассуждениями!

– Не можете ли вы рассказать нам еще немного о том, что они говорили?

– Какой смысл рассказывать нам о признаниях, если вы не говорите, в чем именно они признались?

– Там было нечто, настолько компрометирующее вас или кого-то другого, что вы заколебались?

– Именно так, – ухмыльнулся второй комик. – Если бы было нечто компрометирующее, я бы с удовольствием рассказал об этом, особенно и безусловно, касайся оно меня самого. Но ни в каких признаниях, когда-либо написанных или сказанных, не было так мало компрометирующего, как в этом случае. За одним исключением, о котором я уже сказал и по поводу которого на наших устах лежит печать молчания, там не было ничего, что запятнало бы образ сержанта полиции архангелов. Конечно, я исключаю того юношу, который поднял шум. Не было ни одного или ни одной из «исповедовавшихся», кто не скомпрометировал бы себя, но эти грехи оказались такими странными! Я и не знал, что во всем диапазоне зла так много безгрешной испорченности!

– Что вы имеете в виду? – спросила ведущая актриса и широко распахнула глаза, изображая изумление. – Приведите же нам хоть какие-то примеры, чтобы мы сумели вас понять.

– А! Я так и думал, что вы именно этого хотите! – ответил рассказчик и подмигнул. – Вам хотелось бы услышать признания, хорошие или плохие, или, скорее, плохие даже хуже, и самим рассудить с точки зрения барометрического зла. Хорошо! Я расскажу вам все, что помню.

Там была наша ведущая актриса, имени которой я не называю. Она играла на сцене, насколько мне известно, двадцать восемь лет и исполняла вторые роли, когда я впервые познакомился с ней в Галифаксе, в «Капризе Уэбстера» – это была популярная пьеса в репертуаре графства Йоркшир. Так вот, сия дама призналась, что обманула не только публику, но и друзей, даже своих дорогих друзей из труппы, и хочет это исправить и получить их прощение перед смертью. Ее грехом было тщеславие, так как она обманула их насчет своего возраста. Она утверждала, что ей двадцать девять, но теперь, в свой последний час, с каплями предсмертного пота на лбу, когда холод бушующего наводнения уже стучится в самую душу, она хочет признаться. Конечно, сказала она, все мы понимаем, как тяжело женщине говорить правду насчет своего возраста; по крайней мере, дамы ее поймут. Одним словом, она хочет сознаться: в действительности ей тридцать три года. Затем актриса опустилась на колени, приняла картинную позу, которую, как она часто говорила своим друзьям, она прославила в «Ист Линн»[20], воздела руки и стала умолять нас о прощении. Вы знаете, почти все присутствующие были так растроганы ее необычайным самопожертвованием в момент испытания, что отвернулись и закрыли лица руками. Я сам видел, как плечи некоторых из них дрожали от сдерживаемых эмоций.

Что ж, пример ведущей актрисы оказался заразительным; едва она успела опуститься на колени, как эстафету принял наш ведущий «юноша». Издав душераздирающее рыдание, из тех, что так украшали его роль в пьесе «Блудный сын Азраэль», он вытянул перед собой руки с переплетенными пальцами и, глядя вверх, на галерку – я имею в виду крышу или что он там видел над собой своим то ли внешним, то ли внутренним взором, – принялся оплакивать свое притворство, порожденное гордыней. Оказалось, этого достойного джентльмена переполняла безбожная гордость, когда его впервые приняли на работу в театр, и он взлетел, если можно так выразиться, подобно ракете, миновав более низкие уровни своей профессии, и занял блестящее место в ее первых рядах. Но даже этот факт не ограничил его чрезмерную гордыню. Это порочное качество, которое, как и зависть, «глумится над своей добычей»[21], росло по мере роста его успеха, который, казалось, падал на молодого человека с неба, подобно гигантским снежинкам. Когда один обозреватель, последователь Антиохейской церкви из Мид-Мадленда, отозвался о нем как о «восходящем театральном гении, которому предназначено снять со скрытого покрывалом лица Мельпомены кажущуюся нестираемой тень, которую отбрасывает на него некомпетентность артистов новой пуританской эры», наш герой ощутил восторг от мысли, что на его плечах лежит это бремя – нести знамя искусства, и его долг и гордость – пронести его среди народов и развернуть перед взором правителей. Ах, но это был еще не самый тяжкий его грех, так как с годами, когда величие его бурной юности перешло в великолепие мужественной молодости, он еще больше возгордился тем божественным даром идеальной физической красоты, о которой ему поведали полные обожания взоры женщин и их страстные признания в любви, как устные, так и письменные. Этот дар включал в себя голос, одновременно нежный и мощный, который послужил причиной того полного энтузиазма хвалебного отзыва репортера местной газеты «Бутл», где имелся такой выдающийся пассаж: «Редкий, если не уникальный случай, когда в интонациях человеческого голоса, каким бы ни был его физический антураж, удается найти одновременно тонкость лиры, точность офиклеида[22] и раскатистый, рокочущий гром трубы и фагота». О, такие вещи действительно вызывают гордость, которая является в лучшем случае слабостью бедного человечества. И все же ее следует держать в узде, пропорционально ее природной силе. «Mea culpa! Mea culpa!»[23] – воскликнул он тоном, который заставлял трепетать зал на спектаклях «Раскаяние дона Альвазара» или «Монах из Мадрида». Он продолжал, ибо гордость не имеет границ, но пытается, когда ею страдают отважные и цельные натуры, взять бастион самого Олимпа. Он был горд – о, так горд, что в этот ужасный момент, стоя рука об руку со своим братом, Смертью, видел свою земную незначительность. Именно играя роли, которые принесли ему наибольшую славу, он из самых лучших и чистых намерений убеждал нас, что пытался завоевать голубую ленту театральных вершин, исполняя роль Гамлета в Лэдброк-холле. Он нашел оправдание своим столичным устремлениям в поразительных словах из пьесы «Хроника поразительных событий в Вестбурн Гроув и соседних приходов»: «Триумф нашего самого молодого “Гамлета” поражает не меньше, чем его многочисленные успехи в менее великих и прославленных театральных постановках!»

Исповедующегося прервал ведущий комик-купец, который сказал: «Время, старина. Есть и другие, кто хочет получить возможность сделать публичное признание перед лицом близкой смерти», – а наш штатный «злодей» добавил: «Хорошая мысль – исповедоваться для рецензии, и свежая к тому же. Во всяком случае, это вносит некоторое разнообразие и избавляет от необходимости делать вид, будто читаешь рецензию, всякий раз, когда разводишь человека на выпивку».

Ведущий «юноша» злобно посмотрел на тех, кто его перебил, с тем выражением лица, с которым обычно исполнял роль Жоффруа Плантагенета[24] в пьесе «Растерянный узурпатор». Он уже собирался излить на них свой гнев, когда наша ведущая «поющая субретка», которая незаметно готовилась к своей очереди, распустив черные волосы, бросилась на колени с пронзительным воплем и, заломив руки, подобно «молящейся девственнице», закричала, прерывая себя глухими рыданиями и задыхаясь от страданий: «О, Силы, которым дан бесценный дар руководить жизнью девы! Обратите свой всепрощающий взор на проступки той, которая, хоть и без злого умысла, но из-за простодушия своей невинной юности, всепобеждающей жестокости молодости и недомыслия пала жертвой страстной, но достойной уважения любви герцогов и маркизов! Peccavi! Peccavi!! Peccavi!!!»[25] С этим последним восклицанием она упала ниц и забилась в конвульсиях, но, видя, что никто не бросается ей на помощь, на секунду замерла, а потом бесславно поднялась и удалилась на свое место, изображая рыдания и обижаясь в душе.

Однако едва сия дама произнесла свою речь, как две новые претендентки на честь исповедоваться постарались привлечь к себе внимание. Одна из них была дублершей предыдущей, а вторая – ведущей «старухой». Обе были уже не молоды – старше сорока лет, не слишком привлекательны и довольно упитанны. У обеих был низкий голос, и так как ни одна из них сначала не желала уступать, их признания были очень шумными и переплетались друг с другом. Тем не менее ни одна не упустила возможность раскаяться. Обе бросились на колени, справа и слева от прохода, подобно коленопреклоненным фигурам у гробницы елизаветинских времен. Мы все стояли неподалеку, и полное восхищения сочувствие выражалось в наших сдавленных вздохах и все более широких улыбках. Это была честная борьба. Первая «старуха» сражалась за свое положение, а это сильно стимулирует усилия; вторая пыталась завоевать новую высоту своих олимпийских амбиций, что также весьма окрыляет. Обе говорили так громко и так быстро, что никто из нас не понимал ни слова. Тем не менее ни одна не хотела сдаваться до тех пор, пока наш трагик, уже начинавший отчаиваться и подозревать, что ему не удастся прорваться со своей собственной исповедью, не набрал в грудь воздуха и не выступил перед нами в духе своего прославленного монолога Манфреда из «Бури в Альпах». Если вы помните, в этом монологе ему приходится заглушать звуки грома, фагота, ветра и дождя, не говоря уже о лавинах, хотя обычно он пережидает, пока они стихнут. Женщины продержались, сколько могли, и в конце концов, чувствуя себя побежденными громом трагика, объединились против общего врага и истерично визжали в унисон, сколько хватило дыхания.

Признание нашего трагика было бесконечно длинным. Жаль, что я не могу вспомнить слово за словом всю его речь, с частыми повторами любимых выражений и с особым выделением согласных. Мы все молчали, потому что хотели запомнить для дальнейшего использования то, что он говорил. Будучи трагиком, он начал, разумеется, с Юпитера: «О, ты, могучий, восседающий на увенчанных тучами высотах Олимпа и взирающий на призрачный лик могучей Гестии, сидящей в туманной колеснице, будь милостив! Услышь призывы сердца, чьи самые мощные изречения явились олицетворением самого благородного языка самых великих бардов. Слушай, о, сын Сатурна! О, муж Юноны! О, отец Талии и Мельпомены! О, брат Нептуна и Плутона! О, возлюбленный Леды, Семелы, Данаи и целого созвездия небесных красавиц, увенчавших любовью многочисленные воплощения твои, о, бог со множеством сердец! Услышь печальный глас того, кто посвятил себя Искусству Росция[26]! Слушай голос, который прежде вещал громогласно изумленному миру, а теперь притих и жалобно лепечет в глубочайшем сожалении! Услышь, как я оплакиваю утраченные возможности жизни, лишенной успеха! Когда я думаю, что ноги моей коснулся шар успеха, и я, в своем надменном равнодушии, оттолкнул его от себя, словно малоценную вещь, хорошо понимая, что за все эти годы такой гений, как я, должен был вызвать аплодисменты восторженного мира, что я могу сказать и как объявить о степени или даже названии моего греха? Услышь же меня, о могучий Юпитер…

Именно в этот момент мерный плеск и стук погруженных в воду колес сменились обычным грохотом, так как мы покинули железнодорожный мост и выскочили на путь за ним. Первым обрел дар речи суфлер, который произнес: «Вы провели атаку слишком медленно, мистер Монтрезор[27]. Немного жалко, что занавес пришлось опустить раньше, чем это молитва началась в полную силу!»

Наступила пауза, главным образом использованная для поглощения остатков спиртного в кружках и их пополнения. Ее прервал голос одного из молодых людей, сидящего на некотором расстоянии от очага и довольно далеко от суфлера. У этого молодого человека были длинные волосы и литературные амбиции. Иногда он даже сам с собой говорил, как литератор или актер.

– Как мал этот мир! Вам известно, что из того самого эпизода, о котором только что говорил мистер Хаппл, возникло странное обстоятельство? Если бы я был следующим на очереди, я бы мог сделать из этого подобающий вывод.

– Вывод или не вывод, – послышалось ворчание швеи, на которую пунш оказал убаюкивающее действие, окутав сном, словно плащом, – он не мог бы сравниться с мертвым младенцем, о котором я собиралась вам рассказать!

Ведущий положил конец угрозе новых воспоминаний, тряхнув ее за плечо.

– Проснитесь, милая леди, – сказал он, – и познайте, как низок этот мир. Думаю, мы можем признать, – прибавил он, оглядывая всех, – что в таком исключительном случае возможно нарушить очередность и попросить Тумаки быть следующим.

«Тумаки» было прозвищем мистера Горацио Спарбрука, полученным им за попытку ввести реализм в текст роли Гаспара из пьесы «Леди из Лиона», заменив этим словом «побои».

– Мистер Хаппл упомянул, что во время того памятного путешествия через затопленный Байу-Пьер было сделано некое признание. Могу я спросить, вы сами его слышали?

Все проявили большое любопытство, и все лица повернулись ко второму комедианту в ожидании ответа. После паузы тот нехотя произнес:

– Да, это признание слышали многие, и я в том числе. Кажется, никто в тот момент не обратил на него внимания, однако результат оказался болезненным. Всего несколько слов, но они имели большое значение. После этого мы ни разу не видели, чтобы пара разговаривала друг с другом, а по окончании тех гастролей они оба уволились, и больше я никогда их не видел. Кто-то мне сказал, что они оба покинули сцену. Хотел бы я знать, как вы об этом узнали? Те из нас, кто видел эту сцену и слышал сказанное, молчаливо договорились никогда не вспоминать об этом. И я не вспоминал, до этого момента.

– Это был высокий, приятной внешности мужчина с пучками седых волос?

– Тогда они были черными, такими же черными, как у Костей. Прошу прощения, старина, – кивнул он трагику, а молодой человек продолжал:

– А она была интересная женщина с орлиным профилем? Очень хороша собой, стройная, с густыми белыми волосами и серыми глазами, сияющими подобно звездам?

– Да, прекрасные серые глаза, большие и яркие, как светочи, но волосы у нее были золотистые. Эти двое были самой красивой молодой парой, какую мне доводилось видеть, и до того дня, по-моему, просто обожали друг друга. Говорю вам, то, что случилось в том турне, стало горем для нас всех.

Молодой человек очень мрачно произнес:

– Если бы мы знали всё так же, как знает Всевышний, возможно, мы бы сожалели о некоторых вещах больше, а о других – меньше. Я лишь догадался, что Байу-Пьер стал местом того признания; вторая же часть этой истории пришла с другого конца света.

При этих словах все задрожали от предвкушения. Вот хорошая история, способная пробудить живой интерес! В вагоне воцарилась тишина, подобная тишине падающего снега за его стенами.

Наконец

– Когда я был молодым – да, я и сейчас еще не очень старый, но тогда был очень юн, и все это кажется мне таким далеким, – я однажды свалял дурака. Это был не очень плохой поступок, не преступление, но я очень его стыдился, так как мои родственники были высокопоставленными людьми и занимали важные посты в стране. Когда я вернулся, я боялся рассказать о нем девушке, с которой был помолвлен. Она была умной и инстинктивно понимала: что-то не так – поэтому спросила меня, что случилось. Я отрицал, говорил, что все в порядке. Это меня окончательно доконало, так как я знал, что моя нареченная – чистая девушка и что ее устроит только правда или ничего. А так как мне не хотелось признавать себя еще и лжецом, а не только ослом, я рванул в Австралию. Что я там делал, вас не касается в любом случае это было вполне невинно. Я упомянул об этом только для того, чтобы вы что-то поняли позднее. Я был студентом-медиком, и мне так нравилась эта работа, что у меня с тех пор возникла любовь ко всему, связанному с ней.

На корабле, на котором я плыл, была медсестра, ехавшая в качестве сестры-распорядительницы в одну из больниц Мельбурна. Молодая женщина, но с совершенно седыми волосами, она обычно спускалась в третий класс, в котором я плыл, и старалась быть полезной его пассажирам. Я стал чем-то вроде добровольного помощника доктора, который признал во мне бывшего джентльмена – а среди пассажиров третьего класса редко встретишь джентльмена, уверяю вас, – и помог мне устроиться с чуть большим комфортом. Помогая ему, я и познакомился с медсестрой, и мы с ней стали добрыми друзьями. Она очень мне сочувствовала и хорошо понимала, что я страдаю из-за чего-то. Поддавшись естественному стремлению всех женщин помочь – благослови их Господь! – она вскоре выведала мою тайну. Однажды ночью – никогда ее не забуду, ту тяжелую, душную ночь с луной в золотом ореоле над тихим морем – мы засиделись допоздна, прямо над винтом, который шумел под нами, но это беспокоило нас не больше, чем тиканье часов. Таинственность места и жажда сочувствия, которая часто бередила мне сердце, одержали надо мной верх, и я открыл моей подруге душу, чего не делал ни до, ни после этого. Когда я замолчал, то увидел, что ее большие глаза сияют, а по щекам слезы катятся. Она повернулась ко мне, взяла мою руку двумя своими ладонями и сказала: «О, почему вы ей не рассказали обо всем? Она бы простила всё-всё и любила бы вас за это еще больше всю вашу жизнь. Именно скрытность причиняет боль! Благородные натуры острее всех это чувствуют. Я знаю, знаю это слишком хорошо, мне говорит об этом горечь моего разбитого сердца».

Я видел в этой женщине печаль, гораздо более сильную, чем моя, и старался утешить ее. Мне казалось, что ей, как и мне самому, принесет облегчение рассказ о своей беде, и я уговорил ее мне довериться. Она мне рассказала, что в молодости убежала с мужчиной, которого, как ей казалось, она любила; они жили в гражданском браке, но через некоторое время она узнала, что у него есть жена. Она хотела сразу же бросить его, но любовник терроризировал ее, угрожая убить, если она попытается уйти от него. Поэтому ей пришлось оставаться с этим человеком до тех пор, пока с ним не произошел несчастный случай и она не освободилась. Потом ее ребенок родился мертвым, и она осталась совсем одна.

Здесь рассказчика прервала швея, которая заметила тихим голосом:

– Он говорит и о моем мертвом младенце!

– Тихо, тихо! – произнес ведущий, и молодой человек продолжал:

– Она сменила имя и, после нескольких попыток найти работу, оказалась на театральной сцене. Там она влюбилась, по-настоящему влюбилась, в человека, которого уважала, и когда обнаружила, что он тоже любит ее, то побоялась рассказать о мрачной главе своей жизни из страха потерять его. Женщина решила, что все это в прошлом, и так как не осталось никаких следов, никому об этом знать не нужно. Она вышла замуж, родила дочь и была очень счастлива. Но через пару лет, когда супруги возвращались домой после гастролей и она снова должна была увидеть свою маленькую дочь, в минуту огромной опасности, когда все признавались в грехах прошлого, бедняжку затянуло в этот истерический водоворот, и она рассказала мужу обо всем. Казалось, он был уязвлен в самое сердце, но не сказал ни слова упрека. Тогда и она тоже почувствовала, что должна молчать, и между ними стал расти барьер. Добравшись до Англии – ведь дом это всего лишь название, а не реальность, – они уже не могли разговаривать без напряжения, и обоим стало ясно, что им остается только расстаться. Муж захотел забрать себе ребенка и, когда они обсуждали этот вопрос, сказал, что хочет увезти ее далеко, туда, где она никогда не узнает о том, что произошло. «О, я так любила его, – рыдала она, – и подумала, что не могу дать ему ничего, кроме моего ребенка. Эта девочка, когда вырастет, никогда не узнает позора своей матери. Горькое искупление моего обмана, но больше я ничего не могла сделать. Возможно, Господь зачтет это мне, и моему ребенку, и мужу, которого я люблю, и каким-то образом обратит это на пользу в выбранный Им подходящий момент».

Я утешал ее, как мог, хотя мало что в этом мире могло утешить бедняжку, разлученную с мужем, которого она все еще любила, и с дочерью. Мы крепко подружились и часто писали друг другу; и где бы я ни скитался, я давал ей знать о том, где нахожусь.

Я пас стада в сельской глуши и вел утомительную жизнь бродяги.

Сто путей истопчет нищий Младший Сын

Прежде, чем добудет собственный очаг, —

Загрустит в пастушьей хижине один

И к разгульным стригалям придет в барак…[28]

Однажды я оказался в уединенном месте на краю небольшой бухточки. Это был прелестный уголок, и хозяин участка явно не жалел времени и сил, чтобы его украсить, так как все изначально растущие там деревья и цветы были показаны в самом выгодном свете, а особенно приятно было видеть садовые цветы, выращенные на плодородной почве. Мой работодатель, мистер Макрэ, был в некотором роде оригиналом, но в первую очередь он был джентльменом, и моя жизнь благодаря ему стала совсем другой, чем во время работы пастухом. Он также вскоре понял, что прежде я был джентльменом, и поселил меня в доме, а не в грубом сарае во дворе, где обычно живут наемные работники. О, какой комфорт и роскошь – жить в настоящем доме с настоящими постелями и настоящей едой после топчана и пресных лепешек собственного приготовления! Мистер Макрэ был очень добрым, но суровым в некоторых вопросах. Он просто молился на свою маленькую дочь, хорошенькую веселую девочку с золотистыми волосами и большими серыми глазами. Когда я их увидел, мне показалось, что я знал их всю жизнь. Казалось, для отца вся жизнь сосредоточилась в этом ребенке, но и с ней он бывал суровым и даже жестоким до такой степени, равной которой я никогда не знал. Однажды вечером, после ужина, малютка примостилась подле него и играла с ним в своей обычной забавной манере. Отец задал ей какой-то незначительный вопрос, и она попыталась уклониться от ответа. Мистер Макрэ мгновенно сделался суровым и задал еще несколько вопросов с такой жестокой яростью, что девочка испугалась. Как это свойственно женщинам, она попыталась прибегнуть к игривости, как к оружию против гнева, но отец не поддался на это. Он отмахнулся от игры и продолжал свой инквизиторский допрос. Мне было совершенно ясно, что ребенку нечего скрывать, но она испугалась, в страхе уступила своей женской слабости и солгала. Это была невинная маленькая ложь, скорее даже нежелание сказать правду, но отец, казалось, разозлился до белого каления. Его глаза пылали гневом. Тем не менее, он овладел собой, но его холодный гнев был бесконечно хуже горячего. Очень нежно обняв девочку, он спросил: «Малышка, ты знаешь, что я люблю тебя?»

«Да, папочка!» – прозвучал милый голосок сквозь потоки слез.

«И ты знаешь, что я могу причинить тебе боль только ради твоего же блага, дорогая?»

«Да, папочка! Но папочка, о, папочка, не делай мне больно, не надо!»

«Я должен, малышка моя, должен! Тебе придется на всю жизнь запомнить, что такое ложь и что удел лжеца – огонь на земле или в аду. Лучше, если ты узнаешь это сейчас, чем будешь страдать потом и причинять страдания другим людям!»

Мистер Макрэ нагнулся к очагу, держа руку девочки в своей; ее жалкие попытки вырваться не могли одолеть его могучей хватки. Видя, что я инстинктивно подошел ближе, потому что хотел защитить ребенка, он мрачно махнул мне рукой: «Не вмешивайтесь. Необходимо, чтобы мой ребенок усвоил один маленький урок, это спасет ее от более тяжелого испытания в будущем».

С железной решимостью, плотно сжав губы и побледнев, как смерть, он на мгновение прижал розовые пальчики девочки к горячим прутьям каминной решетки. Не обращая внимания на крики боли, он держал их там целую секунду или две, а потом отдернул дочку, теряющую сознание, назад. Ребенок любил отца и верил ему; несмотря на этот жестокий поступок, она льнула к нему, рыдая так, будто ее маленькое сердечко разрывалось. Макрэ крепко прижал ее к себе, а потом очень нежно снял со своей шеи ее руку. Подошел ближе к огню и со словами «Видишь, малышка, нет такой твоей боли, которая не станет моей болью!» сунул свою собственную правую руку в самый центр пламени. Он держал ее там несколько секунд, не дрожа, а добрая девочка закричала, бросилась к нему и вытащила его руку из огня.

«О, папочка, папочка, папочка! – рыдала она. – Это моя ложь заставила тебя так страдать!»

Поскольку я – живой человек, я увидел, как радость вспыхнула в глазах отца, хотя боль, испытываемая им, должна была быть мучительной. Второй рукой он погладил ребенка по золотистым локонам и произнес: «Моя малышка, стоило вытерпеть боль, чтобы ты узнала такую великую истину».

Мне оставалось лишь промолчать перед лицом такого великолепного героизма, и я предложил свои небольшие познания в медицине, чтобы им помочь. Мистер Макрэ весело согласился, и, когда я принес растительное масло и корпию, он сначала заставил меня забинтовать ожог ребенка, и только после этого позволил заняться его рукой. У него был сильный ожог, и я опасался, что все может закончиться очень плохо, однако он притворялся беспечным и старался развеселить девочку. Я старался ему помочь, и хотя рука очень пострадала, он полностью владел ею.

В ту ночь мистера Макрэ так сильно лихорадило, что я настоял на том, что посижу рядом с ним. Мне удалось немного облегчить его страдания, и он был за это благодарен, потому что говорил со мной свободнее, чем когда-либо раньше. Он несколько раз ходил посмотреть, как спит девочка. Вернувшись после одного из этих визитов с мокрыми глазами, он лег в постель и тихо сказал: «Бедная крошка! Да простит меня Господь, если я поступил неправильно, но я считал, что так будет лучше! – Потом он повернулся ко мне и продолжал: – Полагаю, вы считаете меня не просто жестоким, а настоящим злодеем. Но если бы вы знали, как я ценю правду, вы, быть может, отнеслись бы ко мне более снисходительно. Именно ложь сломала жизнь ее матери и мою, и я хочу уберечь девочку от подобного несчастья. Мы с ее матерью любили друг друга, и наша жизнь казалась безупречной. Но однажды, в минуту смертельной опасности, когда мы неслись через бурлящий поток во время наводнения, она призналась мне, что та невинность, которая меня сначала очаровала, была всего лишь ложью, театральной игрой; что она любила другого мужчину до того, как встретила меня, и жила с ним во грехе. Но хватит! Эта страница моей жизни закрыта навсегда».

Он больше ничего не сказал, и, конечно, я никогда больше с ним об этом не говорил. Потом мне показалось странным, что два человека, которых я знал, пострадали от одного и того же – как и я сам когда-то, – но мне и в голову не приходило, что они как-то связаны между собой.

После той ночи мы еще больше подружились, так как стали лучше понимать друг друга. Я полюбил девочку почти так же сильно, как если бы она была моей собственной дочерью. Все это время я много работал и мало развлекался, но обещал побаловать себя, когда поеду в Уорроу, близлежащий город на другой стороне залива, – я узнал от Доры, моей подруги-медсестры, что она работает в тамошней больнице сестрой-распорядительницей.

Время, когда я обещал устроить себе отпуск, приближалось, когда маленькая Дора (девочку звали так же, как и мою подругу) заболела лихорадкой. Белая женщина, которая жила с нами, заболела одновременно с ней, и мы с Макрэ вынуждены были сами ухаживать за ними. Реки разлились, и залив стал напоминать море; слуги-аборигены, увидев в доме больных лихорадкой, сбежали. Хотя температура не поднималась высоко, лихорадка оказалась скоротечной, и через несколько дней женщина умерла, а девочке становилось все хуже и хуже, и ее жалобные стоны было невыносимо слушать. Отец ее часы напролет сидел, обхватив голову руками, и стонал. Однажды вечером я услышал, как он говорит сам с собой, что, будь с нами женщина, которая ухаживала бы за малышкой, Дору можно было бы спасти. Это подсказало мне одну идею: нужно попытаться привезти сюда мою подругу, больничную сестру-распорядительницу.

Я сказал Макрэ, что ненадолго уеду, взял свою кобылу по кличке Дикая Мэг, переплыл разлившуюся реку и рано утром на полном скаку влетел в Уорроу. Я поехал прямо в больницу и спросил сестру. Когда она вышла, сердце мое подпрыгнуло, а в душе словно раздался крик. Как будто соприкоснулись два конца электрического провода. Измученное личико малютки-Доры, которое я видел прошлой ночью на подушке, повторяло бледные черты женщины, стоящей передо мной. Теперь я все понял. Мужчина с его историей; женщина с ее историей; ребенок, оторванный от матери; мать, которая солгала! Само Небо послало меня, приехавшего с другого конца света и держащего в руке два конца этой нити судьбы. Я рассказал медсестре о больной девочке, которая умирает; она зарыдала, но сказала, что долг не позволяет ей покинуть пост. Тогда я описал девочку и одинокого мужчину, и в ее глазах вспыхнул свет. Надежда забрезжила в увядшем сердце! Она не произнесла ни слова, но знаком велела мне подождать и исчезла за зданием больницы. Через минуту она вновь появилась, ведя за повод великолепного чалого коня.

«Поехали!» – сказала она и вскочила в седло.

Мы весь день скакали, не говоря ни слова. Уже под вечер мы подъехали к заливу, как раз когда налетела гроза, и наводнение в одно мгновение превратилось в бушующий поток. Но мою подругу ничто не могло испугать, и она смело въехала в воду. Я последовал за ней, и мы вместе сражались с водной стихией, рискуя жизнью. С большим трудом мы добрались до противоположного берега, однако оба наших доблестных коня пали, когда мы уже видели дом. Мы вбежали в него, она впереди, я за ней. Когда мы появились в дверях, Макрэ вскочил на ноги с воплем: «Дора, Дора, дорогая моя, ты пришла наконец! Теперь девочка должна выжить!»

И с этими словами он без чувств упал на пол.

Мистер Спарбрук умолк и оглядел слушателей. Некоторые из женщин вытирали глаза и шмыгали носом, грудь у них вздымалась, а мужчины вяло уговаривали их: «Ну-ну! Полно!» Единственным услышанным замечанием был комментарий костюмерши:

– Мистер Блоуз сегодня в ударе. Он сделает из этого спектакль. Он был в Австралии, скажите пожалуйста! Ну, а я знала этого господина с самых малых лет, когда его мать держала лавку и торговала пудингами в Ипсвиче, рядом с театром, и уверяю вас, он никогда в жизни не покидал Англию!

– Вы – следующий по списку, – сказал ведущий мистеру Хемансу, второму «благородному отцу», который потягивал свой горячий грог с неестественно мрачным видом.

– Увы, я это знаю! Мне жаль вас всех, но следует выполнить долг. Полагаю, мне нет необходимости бродить по полям романтических историй? – При этом он украдкой взглянул на последнего рассказчика.

– Вы изложите нам факты, старина, – сказал ведущий. – После всех этих героических историй немного убогого реализма будет кстати. Если бы вам удалось рассказать нам о чем-нибудь забавном, мы были бы признательны.

– Что-то вроде истории о мертвом младенце? – спросил мистер Хеманс, и его лицо на мгновение озарил насмешливый огонек в глазах.

– Дамы и господа, и вы тоже, мистер Бенвилль Нонплассер, сэр, как только пожелаете, я готова рассказать о мертвом младенце, чего раньше избегала, если…

– Никаких младенцев в моем рассказе! – резко прервал швею второй «благородный отец», который не намеревался в самом начале отвлечь себя таким образцом реализма. – Благодарю вас, но я собирался поведать почтенному собранию один смешной эпизод о живом младенце. Скажу даже, об очень живом младенце.

– Конечно! Конечно! Тише! Ш-ш-ш!

– Продолжайте! – кивнул ведущий готовому начать рассказчику.

– Возможно, некоторые из вас знают, что я не всегда был актером! И что даже сейчас я не актер, – быстро прибавил он, видя, что трагик вынул изо рта трубку, готовясь отпустить едкий комментарий. – Имея склонность к сцене и особенно к высокой трагедии, я, естественно, стал коммивояжером, так как считал, что самообладание и чистое, неразбавленное, непревзойденное нахальство – это именно те качества, которые я должен культивировать самым старательным образом!

– Послушайте! – начал было трагик, приподнимаясь со своего места, однако, не видя сочувствия на лицах членов труппы, снова сел и глубоко затянулся, а рассказчик продолжал:

– После этого я перешел к профессии гробовщика, так как вскоре понял, что мрачность – наиболее важное качество из всех шаблонных приемов, если мои амбиции когда-либо осуществятся. Тем не менее было странно, что я не преуспел ни в одной отрасли трагического искусства. Клиенты считали меня чуть-чуть слишком мрачным, а потому подозревали в несерьезности, прикрытой внешней мрачностью. Я обнаружил, что крупные центры цивилизации не спешат конкурировать в борьбе за мои зрелые усилия, поэтому, плавая по морям, постепенно приблизился к тому месту, где садится солнце, временно зарабатывая скудное пропитание тем, что рекламировал в окрестностях Черных гор новый лечебный центр, предназначенный для восстановления разрушительных последствий солнечных ударов или обморожений. И вот там-то все это и случилось… – он сделал хорошо рассчитанную паузу, а потом продолжил свой рассказ.

Досужая болтовня

– Однажды вечером мы ехали по западному участку Скалистых гор по железнодорожному полотну, где каждая плохо уложенная шпала грозила оставить нас без зубов.

Путешествие в этой части света, конечно, вызывало очень большие трудности в те времена, о которых я говорю. Пассажирами были в основном мужчины – все изнуренные работой, все слишком нервные и нетерпимые ко всему, что мешало их работе или полноценному отдыху. Во время ночных перегонов постели спальных вагонов стелили рано, а так как все ночные поезда состояли исключительно из спальных вагонов, нам только и оставалось, что сразу же улечься и попытаться проспать как можно больше времени. Так как большинство из нас было обессилено дневной работой, то это всех устраивало.

Погода стояла плохая; все вокруг кашляли и чихали, что делало пассажиров раздражительными, тем более что большинство из них сами принимали участие в хоре из приглушенных звуков, доносящихся из-под пледов и из-за занавесок, но невозможно было выделить каждого нарушителя тишины в отдельности. Однако через некоторое время перемена позы – стоя, сидя или лежа – оказывала некое успокоительное воздействие, и периодический храп начинал вносить разнообразие в монотонность раздражающих звуков.

Вскоре поезд остановился на очередной станции. Затем последовали длительные периоды коротких рывков назад и вперед, таких неопределенных, которые особенно мешают некрепкому сну, после чего в спальный вагон вошли два новых пассажира – мужчина и маленький ребенок. Ребенок был совсем крохой, таким маленьким, что в своем невежестве бросал вызов всем правилам поведения в общественных местах. Он играл по своим правилам, а так как был крайне рассержен и одарен исключительно могучими легкими, то факт его присутствия и эмоциональное состояние, хотя его причина и оставалась тайной, стали очевидны всем. Храп прекратился, и его место заняли приглушенные стоны и ворчание; кашель, казалось, возобновился с новой раздражающей силой, и отовсюду доносилась возня недовольных, но бессильных людей. Занавески сердито отдергивали в сторону, кольца пронзительно звякали о металлические прутья, и нахмуренные лица с горящими глазами и поджатыми губами свирепо смотрели на нарушителя спокойствия, как теперь мы запоздало определили наше прежнее состояние. Новый пассажир, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он упорно продолжал попытки утихомирить ребенка: пересаживал его с одной руки на другую, подбрасывал и баюкал.

Меня очень забавляло раздражение моих соседей по вагону. Сам я не страдал простудой, и поэтому раньше мне мешали издаваемые ими звуки; кроме того, я вернулся в вагон после обеда с клиентами, во время которого мы выпили приличное количество местного вина. Когда у мужчины большая семья – с сожалением должен сказать, что в то время моя первая жена кормила седьмого, – у него вырабатывается определенное безразличие к детским капризам. По правде говоря, он совсем не сочувствует ребенку, приберегая жалость для других людей. Все младенцы зловредны, и естественная испорченность людей, как утверждает древнее проклятие, находит выход в громогласном выражении ими своих чувств.

Признаюсь, что вид плачущего ребенка, особенно сердито плачущего – если, разумеется, он не мешает мне заниматься своим делом, – доставляет мне удовольствие, одновременно вызывая философские мысли, юмористические рассуждения, воспоминания и любопытство.

– О, мистер Хеманз, как ужасно с вашей стороны говорить подобные вещи! – воскликнула ведущая актриса. – Вы же на сам деле не думаете так! Уж я-то знаю, что нет никого, кто любит маленьких детей больше вас и кто относится к ним лучше!

На это рассказчик ничего не ответил, а лишь протестующе поднял руку, с милой улыбкой, и продолжил:

– Этот младенец был особенно ярким представителем своего класса. Казалось, он не чувствует никаких угрызений совести, уважения к родителям, естественной привязанности, и ничто не способно смягчить его злобу. Он вопил, он ревел, он ныл, он орал. В его тоне смешались основные идеи непристойности, сквернословия и богохульства. Он лупил сжатым кулачком по лицу отца, скрюченными пальчиками пытался выцарапать ему глаза, бодал его головой, как тараном. Он лягался, вырывался, извивался, как змея, корчился и бился в конвульсиях с такой силой, что временами от напряжения лицо его становилось почти черным. Все это время стойкий отец просто пытался успокоить чадо, меняя положение и шепча ему: «Ну-ну, малыш!»; «Тихо! Лежи спокойно, детка!»; «Отдыхай, солнышко, отдыхай!» Это был высокий, худой, терпеливый на вид угловатый мужчина с большими грубыми руками и огромными ступнями, которыми он все время переступал, уговаривая младенца, так что и отец, и ребенок ни секунды не оставались в покое.

По-видимому, все это оказывало завораживающее воздействие на большинство мужчин в вагоне. Занавески многих полок раздвинулись, явив множество хмурых лиц. Я тихонько хихикал про себя и пытался скрыть свою веселость, чтобы не испортить развлечения. Долгое время никто ничего не говорил, пока в конце концов один длиннобородый смуглый мужчина с яростными глазами, чем-то похожий на старейшину мормонов, не произнес: «Послушайте, мистер! Что это у вас там за крикун? Ни у кого из вас, парни, нет ружья?»

Со всех полок послышался хор голосов, заявлявших о своем согласии:

«Этого проклятого крикуна следует убить!»

«Воет хуже собак в прериях на полную луну!»

«Когда меня разбудил его вой, я решил, что они опять меня окружили!»

«Ничего, парни, возможно, это тайное благословение. Какая-то беда надвигается на нас в этой поездке, а после такого умирать будет легко!»

«Мне жаль, джентльмены, если она доставляет вам неудобства!» – произнес несчастный отец.

Эти слова были настолько неуместны, что раздался взрыв хохота, от которого, казалось, задрожал вагон. К западу от Миссисипи жизнь суровая, по крайней мере, так было прежде, и идеи соответствующие. Хохот, который прозвучал, был хриплым и грубым, и в тот момент даже худой мужчина почувствовал это. Он только попытался еще крепче прижать девочку к себе, словно стараясь защитить ее от града насмешливых шуточек, раздавшихся после этого.

«Неудобства! О, ничуть! Это самый успокоительный поток сладких звуков, какие я когда-либо слышал».

«Настоящая патока!»

«Умоляю, не будем мешать этому концерту своим сном!»

«Выдай нам еще немного своей музыки!»

«Нет ничего милее дома, где вопит младенец!»

Прямо напротив того места, где ходил взад-вперед мужчина с младенцем, находилась полка с юным великаном, которого я приметил еще в начале вчера. Казалось, молодой человек не замечает всей этой суматохи, но теперь шторки его полки резко раздвинулись, и он, привстав на локте, спросил сердито: «Скажите, а где ее мать?»

Мужчина ответил тихим, усталым голосом, даже не оглядываясь: «Она в багажном вагоне, сэр, в своем гробу!»

Ну, слышали бы вы, как разом затихли все эти люди! Вопли младенца, грохот и шум поезда казались неестественными помехами этой глубокой тишины. В одно мгновение молодой человек в нижнем белье из фланели, оказался на полу рядом с мужчиной.

«Послушайте, незнакомец, – сказал он, – если бы я знал об этом, то откусил бы себе язык раньше, чем заговорил! И теперь я смотрю на вас, бедняга, и вижу, как вы измучены! Дайте мне ребенка, а сами залезайте на мою полку и отдыхайте. Нет-нет, вам нечего бояться, – добавил он, так как увидел, что отец слегка отпрянул и крепче прижал к себе ребенка. – Я из большой семьи и часто нянчил младенцев. Давайте ее сюда! Я о ней позабочусь и поговорю с кондуктором, чтобы вас позвали, когда придет время».

Молодой человек протянул большие ладони, и отец без единого слова отдал малышку на его попечение. Держа ее одной рукой, другой добросердечный великан помог отцу залезть на свою полку.

Как ни странно, девочка больше не сопротивлялась. Возможно, молодая кровь или молодое тело отчасти заменили ей тепло и мягкость материнской груди, по которой она скучала, или свежие, молодые нервы успокоили младенца, а истрепанные нервы горюющего отца ее только раздражали. Как бы там ни было, малышка с мирным вздохом прислонилась к молодому человеку, ее голова упала на его плечо, и в одно мгновение она крепко уснула.

И всю ночь молодой великан во фланелевой пижаме бесшумно ходил в носках взад и вперед по вагону со спящим младенцем на груди, пока на его полке лежал, забывшись сном, усталый и убитый горем отец.

Последовала долгая пауза. Кое-кто шмыгал носом, а по лицам многих текли слезы. Первой заговорила ведущая актриса. На ее лице застыло нежное выражение, а тоска в ее голосе проникла прямо в сердце каждого:

– Может быть, тело матери было далеко от того места, где спали ее младенец и муж, но мне почему-то кажется, что душа ее находилась поблизости.

Снова наступила долгая пауза, которую прервал комик:

– Так вот что вы называете смешной историей! Это довольно странная смешная история, если она вызвала у нас такие чувства. Посмотрите на меня! – и он продемонстрировал свои глаза, припухшие от слез.

Следующей нарушила молчание швея, и голос ее выдавал большую тревогу, когда добрая женщина спросила:

– Младенец умер, сэр?

И вот тут все в вагоне покатились со смеху, выпуская наружу сдерживаемые чувства. Рассказчик огляделся вокруг с самодовольной улыбкой на лице и заметил:

– Ну, если она и впрямь была не смешной, какого дьявола вы все хохочете?

– По-моему, вы следующая, моя дорогая, – обратился ведущий к «поющей субретке».

– Ох, я бы хотела, чтобы кто-то продолжил вместо меня, – запротестовала та с милым смущением или отлично изображая его. – Я так стесняюсь!

– Это состояние предшествует успеху субретки! – перебил ее трагик. Девушка улыбнулась ему с беспомощной жеманностью и спросила:

– А нельзя ли дать шанс моей дублерше?

– Только не мне! – быстро отозвалась та. – Я не против подменить тебя в роли, если произойдет несчастный случай. Но когда тебе было нужно, ты прекрасно играла свои роли сама, и теперь, если нетвердо знаешь роль, сама же и провалишься!

– Совершенно справедливо! – сказал суфлер, который, как правило, недолюбливал дублерш. Администратор кивнул в знак одобрения, поэтому «поющая субретка», оглядев труппу умоляющим взглядом, принялась рассказывать.

Фальшивый официант

– Начиная свою картеру, я честолюбиво желала сиять на сцене в качестве лирической героини – нет, сэр, не на Шафтсбери-авеню[29]! – Это было ответом на то, что трагик снова вынул трубку изо рта, готовясь к новому едко-саркастичному замечанию. – Я собиралась выступать в Гранд-Опера, не меньше. В то время я была не слишком высокого мнения о комедии, считая ее вульгарной! – Тут трагик что-то одобрительно проворчал. Не оборачиваясь, рассказчица продолжала: – Да-да, столь же вульгарной, сколь и смехотворной! Нечего смеяться, мальчики и девочки, это было, когда я была молода – очень молода, теперь-то я другого мнения и о том, и о другом.

Итак, в Парижской консерватории мне сказали, что я могла бы иметь успех, если бы что-нибудь произошло с моим горлом – например, мой голос стал бы неправдоподобно высоким. Увы, ничего подобного не случилось, и мне пришлось искать другой путь к успеху. В то время я не знала, что во мне скрыты такие таланты в жанре комедии, которые с тех пор вознесли меня на нынешние высоты карьеры. Однако все это не имеет значения, я лишь хочу объяснить, как я стала близкой подругой великой певицы Хильды, моей сокурсницы. Она взлетела, если хотите, подобно ракете, и планка никогда не опускалась, пока не упала в ее могилу! В дни своего успеха Хильда никогда не забывала обо мне и, когда узнавала, что я нахожусь в том же городе, что и она, или недалеко от него, всегда приглашала меня приехать и пожить с ней. Иногда это было для меня приятным разнообразием, потому что я переживала то взлеты, то падения. Она была добрым созданием и умела принимать те почести, которые так и сыпались на нее, с истинным величием. Впрочем, время от времени они, должно быть, тяготили Хильду, потому что, когда я к ней приезжала, она любила делать вид, будто я – выдающаяся звезда, и сажала меня напротив себя за обедом или за ужином после спектакля, когда мы оставались вдвоем, и увешивала меня великолепными драгоценностями, подаренными ей королями и королевами. Сначала мне это нравилось, но через несколько лет, когда тщета этого мира обожгла меня, я начала чувствовать в глубине души горькую насмешку. Конечно, я ни за что на свете не дала бы подруге понять свои чувства, потому что это глубоко ранило бы ее; так что ничего не менялось, и старая детская игра продолжалась до самого конца.

Именно когда я была вместе с Хильдой в Чикаго, со мной и произошло странное приключение. Может, кто-то из вас о нем слышал?

С этими словами рассказчица обвела присутствующих вопросительным взглядом. Недолгое молчание прервал голос трагика:

– Они о нем забыли, моя дорогая, – те, кто еще держится на ногах!

– Кости, когда наносите ответный удар, пусть даже женщине, не следует бить ниже пояса! – произнес один из молодых людей, тот, что учился в Оксфорде. Трагик злобно взглянул на него: возмутительное самомнение юноши, который казался сердитым, и, по-видимому, говорил серьезно, было беспрецедентным. Подумать только, молодой человек делает выговор трагику! Тем не менее Кости чувствовал, что не прав, и молча ждал продолжения. «Поющая субретка» дерзко оглядела слушателей, но губы ее слегка дрожали, а непролитые слезы туманили глаза – удар был чувствительным. Вздохнув, она продолжала:

– Нельзя отрицать, это случилось давно, но я помню все так ясно, будто это было вчера! Я осталась одна в номере-люкс у Хильды. Он находился в «Аннексе», там все апартаменты выходят в коридор и запираются на обычный американский замок. Хильда пела в «Фиделио»[30] и забрала служанок с собой. Я осталась дома, потому что мне «было не по себе», как выражаются американцы, и я не принимала участия в «Роковом наследстве» – спектакле, который наша труппа давала в тот вечер в «Маквикерсе». Я лежала в удобном кресле и дремала, когда услышала, как в замке повернулся ключ. Я не оглянулась, так как каждый номер обслуживал отдельный официант, и подумала, что он пришел, чтобы узнать, не хочу ли я выпить кофе, как делал обычно примерно в это же время, когда мы бывали дома. Однако официант не заговорил со мной, как делал всегда, поэтому я сонно позвала: «Фриц!»

Ответа не было.

«Думаю, Фриц, – сказала я, – сегодня я бы выпила вместо кофе чашечку чаю».

Он по-прежнему не отвечал, поэтому я оглянулась и увидела, что это действительно официант, но мне он не знаком.

«О, – сказала я, – я думала, это Фриц. Где он?»

«Он ушел, мадам! – с безукоризненной вежливостью ответил мужчина. – Сегодня вечером у него выходной, но я его заменяю».

«Тогда, – сказала я, – будьте любезны принести мне чаю, и поскорее. У меня болит голова, и чай мне может помочь».

Сказав это, я снова откинулась в своем кресле.

Прошло несколько секунд, однако я не слышала, чтобы официант выходил, поэтому оглянулась и сказала: «Прошу вас, поторопитесь», – его медлительность меня раздражала. Он вновь не пошевелился, а все стоял там и в упор смотрел на меня. Я немного испугалась, потому что мне показалось, что у этого мужчины дикий взгляд, как у человека, загнанного в угол или отчаявшегося. В комнате Хильды послышался шорох – это делали свою работу горничные. Я быстро встала и пошла к двери, намереваясь выйти к ним и попросить прислать кого-нибудь вместо этого нового официанта, который к тому моменту начал казаться мне безумным. Однако едва я взялась за ручку двери, как тонкий, пронзительный, тихий голос за моей спиной яростно произнес: «Стойте!»

Я обернулась и посмотрела прямо в дуло револьвера, направленного мне в голову. На секунду меня буквально парализовало, и я не могла закричать, а затем поняла, что единственный способ справиться с сумасшедшим – это оставаться спокойной и хладнокровной. Позвольте мне вам сказать, тем не менее, что быть спокойной и хладнокровной при определенных обстоятельствах совсем нелегко. Тогда я бы отдала свое годовое жалованье, чтобы иметь возможность быть взволнованной и возбужденной.

Голос раздался снова: «Садитесь туда!»

Официант указал рукой на табурет возле пианино. Я подчинилась, и тогда он сказал: «Я вас знаю: вы – актриса, “поющая субретка”! Пойте!»

В столь неприятный момент было некоторым утешением узнать, что мои профессиональные способности получили признание, пусть даже у психа. Когда я посмотрела на него, желая узнать, что я должна петь, то увидела, что глаза мужчины зверски вращаются. Я решила, что лучше не задавать вопросов, поэтому сразу же запела замечательную песенку «Поцелуй Джорджа не похож на поцелуй папочки», которую я прославила в комедии-фарсе «С Запада». По-видимому, сначала песня ему не понравилась. Некоторые из вас ее, возможно, слышали – конечно, в ранней молодости. – Тут рассказчица с упреком взглянула на трагика. – Сначала в ней звучит удивление, а потом голос поднимается все выше с каждым куплетом. Это песня, которая требует актерской игры, и в те дни я заканчивала припев на высокой ноте, как бы выражающей внезапное удивление, будто тебя вдруг ущипнули. «Интер-оушн» назвал это «воплем мисс Пескод». Парни на галерке обычно подхватывали песню, и последние куплеты зрители всегда подпевали хором.

Очевидно, мой приятель-псих не слышал этой песни, хотя я целый месяц пела ее в Чикаго три раза в неделю, поэтому я догадалась, что, раз он знает, что я актриса, он, наверное, видел меня в каком-то другом городе. Тем не менее официант проникся духом песни, и, когда услышал конец первого куплета, его лицо расслабилось, и он воскликнул: «Здорово! Здорово!» С этого момента он заставлял меня исполнять припев к каждому куплету по нескольку раз и сам подпевал мне. Казалось, он доволен моим послушанием, потому что, хоть и по-прежнему держал в руке револьвер, но в меня больше не целился.

Посреди одного из куплетов дверь спальни чуть приоткрылась – так тихо, что я этого не заметила. Мне следовало понять, что горничные явно меня слушали. Это был мой шанс, и я повелительно и резко крикнула: «Войдите!»

Дверь тут же захлопнулась – так быстро, что на этот раз громко хлопнула; в ту же секунду дуло револьвера поднялось и уставилось на меня.

«Тихо! – раздался яростный шепот. – Это угощение – для меня одного. Тот, с кем я его разделю, умрет!»

Я попыталась продолжить петь, но внезапно меня охватил такой ужас, что я вынуждена была приложить руки ко лбу, чтобы только прийти в себя. В это момент я услышала, как щелкнул замок входной двери – очевидно, горничные ушли.

Я посмотрела на официанта. Он ухмылялся со злобным восторгом. Совсем обессилев, я опустилась на пол, и тогда псих произнес, вращая глазами: «Для меня одного! И немедленно! Весь этот завораживающий музыкальный восторг от голоса мастера сцены! – Он наставил на меня револьвер. – Вставай, “поющая субретка”! Пой! Пой для меня! Пой ради спасения своей жизни!»

Поразительно, как правильно использованный револьвер способен вдохнуть новые силы! Знаю только, что, когда у меня будет мой собственный театр, я подарю такой ассистенту режиссера. Это будет быстрая и чудесная помощь!

– Правильно! Правильно! – с энтузиазмом одобрил рассказчицу ассистент режиссера. Она же улыбнулась и продолжала:

– Итак, я быстро встала и продолжила петь песню с того места, где остановилась. Нельзя было шутить при данных обстоятельствах. Я пела так хорошо, как только могла, а псих подхватывал припев с радостным пылом, которого я не понимала. Мне очень хотелось впиться в него ногтями!

Когда он пропел хором со мной всю песню дважды, я начала уставать. Для меня это была не шутка, и если бы дикая игра не казалась мне вопросом жизни или смерти, я бы не могла продолжать. Когда я запротестовала, официант нахмурился, и его рука с револьвером поднялась. Несколько секунд подумав, он сказал: «Можешь пять минут отдохнуть от пения, но продолжай играть».

Я подчинилась и, подумав, что какая-нибудь веселая мелодия успокоит официанта, заиграла шотландский рил[31]. Выбор оказался удачным, потому что он начал щелкать пальцами и топать ногами, отбивая ритм. Все это время мой мозг лихорадочно работал, и у меня мелькнула мысль, что я бы могла при помощи музыки заставить этого типа двигаться так, как я хочу, а то и придумать какой-нибудь способ избавиться от него. Эта мысль внушила мне такую надежду, что почти полностью овладела мной, и я начала смеяться. Но как только мои пальцы остановились, рука с револьвером вновь поднялась и раздался повелительный шепот: «Играй, иначе тебе конец!»

Природа – это природа, а необходимость – это необходимость, и полагаю, что истерика – это результат борьбы между ними. Во всяком случае, я продолжала играть рил и при этом все время хохотала, вращаясь на табуретке. Вскоре меня прервал новый приказ: «Время!»

Я оглянулась; дуло револьвера смотрело на меня.

«Пять минут прошло, “поющая субретка”, делай свою работу! Следуй своему призванию! Упражняйся в своем искусстве! Пой!»

«Что мне петь?» – в отчаянии спросила я, и он ответил с сардонической улыбкой на лице: «Пой опять ту же песню. У тебя будет время придумать что-то другое, пока будешь ее петь!»

Что делать, пришлось мне подчиниться. Раньше эта песенка казалась мне очень забавной, хоть и немного заунывной, но теперь я воспринимала ее как полную унылой чепухи фальшивку – сентиментальную, пустую и грубоватую. После того дня я уже не могла исполнять ее без тошнотворного чувства унижения.

– Конечно, конечно! – произнес трагик, но на него все зашикали, и он умолк. «Поющая субретка» с упреком взглянула на насмешника и продолжала:

– Вскоре псих-официант подошел ко мне ближе и прошептал: «Не останавливайся! Если хоть на секунду замолчишь, тебе конец. Вот идет Фриц, я слышу его шаги».

«Должно быть, у него прекрасный слух, – подумала я. – Но безумцы все такие…»

«Когда он откроет дверь, скажи, что ты разучиваешь песни и тебя нельзя беспокоить. Помни, я за тобой слежу! Стоит тебе запнуться, и вы с ним обречены! Я на все способен! Эта музыка – только для меня, и я об этом позабочусь!»

Псих ушел в спальню, оставив дверь слегка приоткрытой. От наружной двери его нельзя было увидеть, но он меня видел прекрасно, и я его тоже. Его револьвер целился мне в голову, а на злобном лице застыло мстительное, угрожающее выражение. Я понимала, что этот человек убьет меня, если я не буду делать то, что он хочет, поэтому, когда Фриц открыл дверь, крикнула как можно любезнее – есть какая-то польза в театральном образовании: «Я репетирую, Фриц, и не хочу, чтобы мне мешали. Мне ничего не понадобится, пока не вернется мадам».

«Гут!» – любезно отозвался Фриц и сразу же удалился.

Затем мой безумный друг вышел из спальни и сказал, скаля зубы в мрачной ухмылке: «Что ж, ты продемонстрировала смелость и мудрость, “поющая субретка”; теперь пой!»

Итак, я все пела и пела; спела все песни, которые могла вспомнить, пока совсем не выбилась из сил: мне с большим трудом удавалось сидеть прямо, а голова моя кружилась. Маньяк же все больше впадал в безумие. Так как я пела все тише, он целился в меня из пистолета и заставлял продолжать под страхом смерти. У него начало дергаться лицо, глаза бешено вращались, а губы конвульсивно дергались, когда он кричал яростным шепотом: «Продолжай! Пой! Пой! Быстрее! Быстрее! Быстрее!»

Да, он заставлял меня петь все быстрее и быстрее, отбивая ритм своим револьвером, пока я не начала задыхаться. До определенного момента меня поддерживал только смертельный ужас, но вот наступил миг, когда не помогал даже он. Последнее, что я видела, когда падала без чувств, было хмурое лицо официанта и подпрыгивающее дуло револьвера, а в ушах моих слышался крик: «Быстрее! Быстрее!»

Следующее, что я помню, – голос Хильды, который доносился словно издалека. Я узнала этот голос раньше, чем услышала слова, но в голове у меня постепенно прояснилось, и наконец я поняла, что руки подруги приподняли мою голову. Затем я ясно различила ее слова: «О, не беспокойтесь! Какое это имеет значение? Мне гораздо важнее видеть мою дорогую подругу, чем все драгоценности христианского мира!»

Потом прозвучал ворчливый, громкий голос: «Но послушайте, мэм. Сейчас время решает все! Мы не сможем начать, пока не получим какую-нибудь подсказку. Просто расскажите нам то, что знаете, а мы сделаем остальное».

Хильда нетерпеливо ответила: «Я правда ничего не знаю, кроме того, о чем уже вам рассказала. Я вернулась из Оперы и нашла ее здесь в глубоком обмороке. Возможно, когда бедняжка придет в себя, она сможет что-нибудь нам рассказать».

И снова раздался громкий голос: «А вы, Фриц Дармштеттер? Вам больше нечего сказать, кроме следующего: “Я приходил несколько раз за вечер и слушал, как она пела одну и ту же песню, снова и снова, что-то насчет Джорджа и Папочки. Когда, наконец, я открыл дверь, она велела мне уйти, так как она репетирует и не хочет, чтобы ей мешали. Ей ничего не понадобится, пока не вернется мадам”?»

«Та, это так!»

В этот момент я очнулась, открыла глаза, и когда увидела рядом с собой мою дорогую Хильду, то прижалась к ней, умоляя защитить меня. Она мне это пообещала. Тогда, несколько ободренная, я огляделась и увидела, что вокруг собралась настоящая толпа. Слева стоял ряд рослых полицейских во главе с совсем уже гигантским инспектором, справа – множество служащих отеля, мужчин и женщин, включая горничных Хильды, заламывающих руки. Один полицейский держал в руках шкатулку из свиной кожи с оторванной крышкой, где хранились драгоценности моей подруги.

Когда инспектор увидел, что я открыла глаза, он наклонился и одним движением руки поднял меня на ноги.

«Теперь, юная леди, – скомандовал он, – расскажите мне все, что вам известно!»

Полагаю, мы, женщины, понимаем голос мужчины, когда слышим его, и мы, как и наши матери до нас, научились повиноваться, поэтому я инстинктивно ответила: «Этот псих вошел, наставил на меня револьвер и заставил петь весь вечер, пока я не свалилась от усталости!»

«Как он выглядел, мисс?» – все тем же повелительным тоном спросил огромный инспектор.

«Он был худой, – ответила я. – У него были черные бакенбарды и бритая верхняя губа, и еще он вращал глазами!»

Затем я рассказала ему все, что помнила о странном поведении психа. Пока я говорила, на лицах полицейских появилась странная усмешка, а инспектор выразил их чувства словами: «Что ж, мэм, случай совершенно ясный. Догадываюсь, что на этот раз речь идет о Пите Даймшоу. Этот старик надул нас всех. Кажется, он проявил дьявольскую хитрость. Это его любимый план – заставить молодую даму петь все время одну и ту же песню на высоких нотах, как будто она репетирует, пока его сообщники не удерут с добычей. Думаю, они уехали много часов назад на специальном поезде в Озерный Берег, а он сел на скорый и спрыгнул у озера. Пит – просто прелесть! На этот раз он нас обыграл, но я думаю, в свое время мы с ним еще поквитаемся!»

В течение последних минут глаза всех членов труппы постепенно уставились на трагика, который был следующим в очереди. Сам он, как видели люди опытные, демонстрировал некоторое смущение, хоть и старался, используя все свое мастерство, скрыть его под маской самообладания.

Когда предыдущая рассказчица закончила свое повествование – а это в аудитории из актеров происходит только после того, как аплодисменты стихнут окончательно и возможность бисировать и повторить будет исчерпана, – ведущий произнес:

– Теперь, мистер Доверкурт, мы надеемся, что будем иметь честь послушать вас!

Тут же зазвучал хор голосов всей труппы, и так как конферансье произнес это нейтральным тоном – не совсем покровительственным, а как раз выражающим нечто среднее между снисхождением и почтением, – то остальные демонстрировали нарастающее серьезное внимание, начиная с дружеского уважения комедианта и заканчивая самоунижением швеи. Последняя, благодаря тому что течение времени отодвигало ее литературные усилия в историческую перспективу, а выпитые чаши веселящего напитка заставили ощутить вокруг себя ореол воображаемой славы, присоединила свою слезную просьбу:

– А если я могу взять на себя такую смелость, мистер Рэгг, ввиду того что теперь могу считать и себя вашей скромной сестрой по искусству, я рискну попросить вас рассказать нам что-нибудь из трагических преданий. Какой-нибудь случай, не связанный с мертвым младенцем, так как эта тема принадлежит мне, и, – это было сказано с агрессивной решимостью, – я намерена отстаивать свои права, хоть я и скромная женщина, которая знает свое место, несмотря на…

Ее красноречию положил конец ведущий, который сказал с суровой решимостью, проникшей сквозь затуманенное сознание в разум доброй женщины:

– Достаточно, миссис Ригглуорт! Когда снова подойдет ваша очередь, мы вас вызовем, не бойтесь. Пока же вы не должны прерывать никого, а особенно того, которого мы все уважаем и которым восхищаемся как нашим трагиком, гордостью нашего искусства и совершенным его представителем. Мистер Доверкурт, пью за ваше здоровье! Дамы и господа, все присутствующие, по доброму старому обычаю: «Гип-гип, ура!»

Этот тост выпили стоя, и с явным уважением со стороны всех присутствующих, что было действенным вкладом в область мастерства трагика. Ведь как бы ни ворчали его спутники, они всегда втайне уважали его – если не как мужчину, то по крайней мере как артиста.

И вот трагик начал свой рассказ.

Работный дом

– Как уже говорил мой друг Парментир на этом симпозиуме, юмор не всегда характерен только для его амплуа – комика. Он может несколько смягчить мрачность сценического воплощения моих особых ролей, полных страстей. Эта возможность подарена мне – и другим, да, другим – мастером-Шекспиром и целым созвездием драматических, поэтических талантов, которые донесли до наших дней факел трагедии; так разрешите мне в этот час общественного единения, если мне будет позволено так выразиться, сняв котурны[32] трагика и колпак шута, поведать вам довольно забавный эпизод моей горячей юности, когда я, подобно нашему дорогому принцу Хэлу[33], случайно заставил содрогнуться небосвод в самые темные предрассветные часы. Оглядываясь назад на череду лет, понимаешь, что те часы шумного веселья оставили в памяти менее прочный след, чем водоворот ревнивой страсти или даже нежные разговоры в часы любви.

– О, мистер Доверкурт! – воскликнула вторая ведущая актриса, ладонью прикрывая застенчивый румянец. Довольный трагик продолжал:

– Возможно, именно контраст между часами, проведенными в том месте, которое я могу назвать своей творческой мастерской, и вне ее границ – один великий писатель назвал это «иронией вещей», – и заставляет мою память цепляться за мелкие, тривиальные абсурдные моменты, давно канувшие в лету. И в то же время так же память потеряла из виду многие часы невероятного триумфа, вырванного у нетерпеливого человечества даже перед лицом тронов земных царей. Ах, увы! Те счастливые дни минули навсегда! Но «терпи, душа», и «смолкни, сердце, скован мой язык»[34].

Это случилось, когда я работал в репертуарном театре Уигана, а Халлифорд Гринлоу правил театральными судьбами этого дома черного алмаза. Некоторые из нас, избранных, по привычке собирались в пабе под названием «Веселая дева». В действительности это был всего лишь кабак, но там имелось несколько комнат, время от времени занимаемых каким-нибудь пришлым гулякой. Тем не менее это место пользовалось такой дурной репутацией у полиции, что никто добровольно не оставался там после ухода посетителей, разве только те, кого свалили с ног возлияния в честь Бахуса. Естественно, наша беседа была оживленной, а иногда шумной, и естественно, иногда там случались розыгрыши – как злые, так и… и… э… вполне невинные, в зависимости от расположения духа ночных посетителей. В «Деву» заглядывали несколько посторонних, не входивших в наш обычный круг, и они часто предпринимали попытки проникнуть в наше таинственное общество, однако мы были консервативны в своих привычках. Мы не хотели принимать никого из гостей, которых считали плохими компаньонами, а хозяин заведения, добрая душа и при этом человек, обладающий хорошей деловой хваткой, не хотел никаких компаний, не приносящих дополнительного дохода. Естественно, даже с самыми избранными время от времени случались периоды… э… оцепенения, когда фактически им платили гроши; в такие моменты мы имели обыкновение пожинать в практическом виде урожай, семена которого были посеяны в период попустительства, частенько повторявшиеся для некоторых членов нашей разношерстной компании, и некоторые из наших театральных гениев играли роли слушателей.

Однажды вечером произошло нечто странное: явился новый гость. Это был очень молодой человек, хилый и несколько нескладный. Наш добродушный хозяин сначала обратил наше внимание на его… э… эксцентричность тем, что в шутку обратился к нему «милорд» – в те дни было обычным обращаться так и к аристократам, и ко всем, кого матушка-природа в минуту недоброжелательства наградила кривым позвоночником. Юноша смущался, но так явно проявлял стремление присоединиться к нашему веселью и с такой готовностью смеялся над нашими остротами и розыгрышами – будто участвовал в немых сценах, отражая искры наших интеллектуальных мечей, – что мы молча решили позволить ему остаться с нами. Наш полный юмора, но деловой хозяин позаботился о том, чтобы расходы незнакомца на его заказы были соразмерны удовольствию. Во время последующих визитов этого молодого аристократа он так нахально вводил его в излишние траты – явно превосходящие возможности бедняги, так как его одежда выглядела бедной и поношенной, – что один-два человека из числа самых скучных в нашей компании вмешались и заставили его умерить аппетиты.

Этот юноша приходил к нам через неравномерные промежутки времени, но редкая неделя проходила без того, чтобы он не явился. Очень скоро его застенчивость прошла, и иногда он решался вставить замечание – как правило, непонятное и требующее для полного осознания хорошего знакомства с античной литературой. К этому времени мы уже знали кое-что об обстоятельствах жизни юноши. Он был сыном человека, который раньше работал школьным учителем, но погиб во время пожара, помогая спасать людей. Его вдова, оставшись без гроша, вынуждена была отдать парня в работный дом, где мальчик и вырос. Так как он был калекой и не мог играть или работать с другими мальчиками, ему разрешили пользоваться школьными пособиями, и он прочел все книги, какие мог достать, и выучил некоторые мертвые языки. Когда мы узнали эти факты, некоторые из нашей компании вовсе не обрадовались его присутствию. Видите ли, дамы и господа, существует совершенно естественное предубеждение против человека, на котором лежит пятно работного дома, и некоторые из жизнерадостных членов нашего маленького кружка порицали его, а наш добродушный хозяин негодовал больше всех. Будучи сам человеком скромного происхождения, он тем не менее проявлял большую щепетильность и говорил, что его и принадлежащее ему заведение позорит общение «со сбродом из работного дома» – так он шутливо выражался. «Подумать только, – говорил он, – какая наглость с его стороны явиться сюда, в мой дом, в мой отель, и тратить деньги, в то время как его старуха-мать живет в работном доме на те налоги, которые мы с вами платим! Уж я ему скажу, что я о нем думаю, перед тем как отделаюсь от него». Человек, который рассказал нам эту историю, поправил хозяина в одном пункте: старая дама не жила в работном доме, и уже давно. Как только ее сын начал зарабатывать деньги – говорили, он пишет статьи в газеты и журналы, – он забрал ее оттуда, и они поселились вместе в крошечном домике недалеко от города, где арендная плата меньше. Ну так вот, мы обсуждали это дело, когда – представьте себе!..

– Это мои слова! Он украл их у меня! – всхрапнув, вскрикнула швея.

– Ш-ш-ш! – зашикали слушатели, а трагик сердито взглянул на нее и продолжал:

– …Когда – представьте себе! – входит тот самый горбун в новом, с иголочки, костюме. Мы все попытались сделать вид, что в этом нет ничего особенного, но, как бы мы ни старались, разговор с этого момента все время вертелся вокруг работных домов. Наш добродушный хозяин не говорил ни слова, из чего я понял, что он что-то втайне замышляет. Сначала молодой человек покраснел так, что больно было смотреть, но вскоре подошел к бару и тихим голосом сделал заказ. Потом вернулся к нам, встал и произнес нечто вроде речи: «Джентльмены, я хочу, чтобы вы все распили со мной чашу пунша. Сегодня у меня счастливый день, и я хочу, чтобы вы, такие славные люди, позволили мне выразить вам благодарность. Вы сделали для меня больше, чем, очевидно, сами понимаете: разрешали мне приходить к вам, делить с вами веселье и черпать вдохновение в вашем остроумии. Я остро чувствую все, что вы только что говорили насчет работного дома. Никто лучше меня не знает, насколько это все правдиво. Но я кое-чем ему обязан, нет, я в большом долгу перед ним. Он приютил мою мать в беде и давал мне кров в юности. Он дал мне образование и таким образом дал мне шанс, которого я иначе мог бы не получить. Я действительно ему благодарен, пусть жизнь любого работного дома скудна, если не сказать больше, и мало света проникает в его тусклую, печальную обстановку. Я хотел жизни, отличающейся от нее, и вот однажды услышал, как кто-то рассказывал о вас и о ваших веселых вечерах здесь. Я зарабатывал не очень много денег, но школа, которую прошли мы с матушкой, научила нас довольствоваться малым, и я мог каждую неделю откладывать необходимую сумму, чтобы оплачивать мои расходы в этом заведении. Моя дорогая мать этого хотела. Она обычно ждала меня, пока я не возвращался домой после визита сюда, и, перед тем как лечь спать, я рассказывал ей всё о вас и пересказывал многие умные вещи, которые слышал в этих стенах. Потом, используя ваши мысли и сравнивая их с тем, что я уже знаю, я осознал, что смогу приняться за пьесу, которую мне давно хотелось написать. Вы дали мне материал! Вы дали мне вдохновение! Вы дали мне надежду! Как жаль, что вы не можете понять всей глубины благодарности в моей душе. Мою пьесу завтра начнут репетировать в Королевском театре Лондона, и я должен быть там, чтобы помогать режиссеру. Только вчера я получил немного денег за рассказ, и вы видите меня в первом в моей жизни хорошем костюме. Я рассказываю вам все это потому, что вы были так добры ко мне, и теперь я хочу, чтобы вы все – каждый из вас – почувствовали, сколь многим я вам обязан. Эту сорочку, которая на мне, сшила моя мать. Она выстирала и выгладила ее для меня, и как же я был тронут, когда собирался сюда сегодня, а она принесла ее мне и сказала: “Мальчик мой, я не могу пойти с тобой, но хочу, чтобы ты чувствовал, что я рядом. Каждый стежок на этой сорочке сделан с любовью и надеждой, и ты должен это чувствовать, не важно, думаешь ли ты об этом, или нет”. Это она посоветовала мне прийти сюда сегодня и поблагодарить вас всех, мои добрые друзья; достойно закрыть дверь в прошлую жизнь и взять с собой, если удастся, в жизнь новую часть тех добрых чувств, которыми вы меня так щедро одарили».

Он казался растроганным, в глазах его стояли слезы. Хозяин принес пунш, и, так как за него платил юноша, нам пришлось, конечно, выпить за его здоровье. Потом наш добрый хозяин встал и сказал, что тоже поставит нам чашу пунша, чтобы мы могли попрощаться с нашим другом. И его пунш мы тоже выпили. Потом хозяин подошел и шепнул мне, чтобы я заказал еще одну чашу пунша. «Я не возьму с вас за нее денег, – сказал он. – Позаботьтесь только, чтобы его светлость выпил побольше; я хочу расквитаться с работным домом!»

По всей нашей веселой компании пролетел шепоток, что наш юный друг сегодня должен надраться как следует. И он надрался. Он явно не привык к такому количеству спиртного, и после первых стаканов его нетрудно было уговорить выпить еще. Помню, бедняга все время напоминал нам, что должен успеть на поезд до Лондона, отправляющийся в четверть девятого утра, и показывал свой билет.

Когда молодой человек окончательно опьянел, мы все вместе уложили его в постель в одном из номеров «Веселой девы». Но перед тем как уйти, мы лишили лоска его новый костюм. Смею сказать, что мы действовали несколько более грубо, чем было необходимо, но было так забавно думать о том, как бедолага проснется с головной болью и увидит, что его новая одежда порвана и прожжена насквозь, проткнута перочинным ножом, заляпана чернилами и свечным салом. Под конец мы засунули его сорочку в дымоход и повозили ее по полу, после чего она приобрела очень живописный вид. Когда мы уходили, наш добросердечный хозяин со смехом заметил: «Когда господин Работный Дом увидит свою одежду, он почувствует себя, прямо как в старые времена».

Что ж, наша маленькая шутка все же не получила завершения. Разумеется, мы хотели, чтобы юноша опоздал на свой поезд, но, очевидно, рано утром его мать пришла за ним и узнала от служанки, где он. Наш добрый хозяин все еще спал, поэтому никто не помешал женщине войти. Думаю, она вовремя посадила сына на поезд – у него ведь не осталось ни гроша после того, как он заплатил за свою чашу пунша.

Я слышал от одного актера труппы Королевского театра, что наш герой явился туда в ужасном состоянии. Должен признать, у него хватило смелости, и он готов был продолжать свою работу, хоть и выглядел как пугало, но по какой-то несчастной случайности администратор Грандисон вовремя увидел его, увел к себе в комнату, заставил умыться и дал кое-какую одежду.

Во всяком случае, юноша больше никогда не возвращался в Уиган. А сейчас – посмотрите, разве это справедливо? – этот выскочка из работного дома богат. Говорят, у него больше ста тысяч фунтов, его жена и мать разъезжают в каретах, в то время как такие гении, как я, вынуждены ютиться в лачугах вместе с театральными бездарями! Фу! – и трагик утопил в стакане с пуншем остаток своего глубокого возмущения.

Некоторое время в вагоне стояла тишина; мужчины курили, женщины потупили глаза себе в подолы платьев. Первым нарушил молчание машинист.

– Забавная история. Очень забавная! Не стану говорить, что я думаю, потому что сейчас – время Рождества, а джентльмен, который ее рассказал, – старый человек и одной ногой стоит в могиле. Я из Уигана, знаете ли, поэтому можете себе представить, как мне интересно было услышать такую историю. Я знаю, где находится «Веселая дева», и знаю также, какой репутацией пользуется тот «добрый хозяин», да поможет ему Бог! Я туда загляну, когда приеду домой в следующий раз, и посмотрю, нельзя ли сыграть еще какую-нибудь шутку!

(Позже слышали, как он сказал в беседе с ведущим с глазу на глаз:

– Послушайте, мистер, вы – человек опытный. Скажите, как судьи в Мидлендc смотрят на потасовки в наше время? Какой штраф они считают справедливым, если возникла крупная ссора, и физиономией какого-нибудь прохвоста вытерли пол?)

– Вы следующий, Мерфи, – сказал ведущий, глядя на ассистента режиссера и одновременно наливая стакан горячего пунша из виски. – Не бойтесь этого виски «Джон Джеймисон».

– Я по природе человек робкий, – ответил тот, предварительно сделав глоток пунша, – и, когда меня вытаскивают вот так, на публику, я всегда теряюсь. Это мое слабое место, так что, думаю, вы меня простите, дамы и господа, если я в чем-то провинюсь перед вами.

Этот ирландец считался в труппе юмористом, и ему казалось, что он обязан оправдывать свою губительную репутацию, – точно так же, как ему приходилось время от времени делать усилия, чтобы говорить с достойным ирландским акцентом.

– Полагаю, лучше мне не ступать на зыбкую почву, а поведать о собственном опыте и не испытывать затруднений, рассказывая о том, чего не знаю. Помните, как говорилось: «Illi robur et aes triplex circa pectus erat»[35], – ассистент режиссера окончил всего лишь начальную школу, но всегда самонадеянно утверждал, будто за плечами у него колледж.

– Хорошо, Мерфи. Расскажите, о чем хотите, но торопитесь! Не кофр на неделю укладываете, а всего лишь дорожную сумку на воскресенье! – заметил кто-то.

Актеры встретили это профессиональное сравнение смехом и аплодисментами, и Мерфи, умный малый, не стал зря тратить представившуюся возможность на шуточки и увертки, а сразу же начал свой рассказ.

Скупка карлиц

– Я был ассистентом режиссера в театре «Лейн», когда приняли закон о детях-актерах. Мне пришлось потрудиться, потому что в мои обязанности входило нанимать детей, а также статистов, а в тот год это была трудная задача, могу вам доложить. Старик Густав за год до того поссорился с мадам Лаффан, постановщицей танцев с Олд-стрит, которая обычно нанимала детей из Вест-энда, а миссис Пурфой сколотила состояние и ушла на покой, поэтому в западной части не осталось ни одного специалиста с труппой обученных танцам детей. Проект этого закона, как вы помните, проталкивали какие-то чудаки, и не успел никто и глазом моргнуть, как он был принят. Потом начались неприятности. Родители, которые обычно приходили и умоляли взять их детей даже ко мне начали относиться свысока и требовать составления контракта. Они желали удвоить плату. Они думали, что имеют право продавать услуги своих детей, и что новый закон их коснуться не может. Поэтому старик Густав, в свою очередь, придержал коней, когда – представьте себе!..

– Он ворует мои слова! – тихо пробормотала швея. Она не посмела заговорить громко из страха оскорбить рассказчика: Мерфи был доброй душой и часто оказывал ей мелкие услуги.

– …Судьи ужесточили правила и совсем запретили детям наниматься на работу. Мы все чуть с ума не сошли. Рождественской пантомимой в тот год у нас должна была стать «Золушка». В ней играли в основном дети, и все декорации, реквизит и костюмы были уже готовы. Шло время, и я начал беспокоиться. Детей нужно долго обучать и тренировать, и если ты берешь их без подготовки, то дело это нелегкое. Как правило, таких вокруг полно, и при обычных обстоятельствах, если не спохватиться слишком поздно, находится очень много малышей, которые уже играли в спектаклях раньше, и им нужно только освежить навыки и показать, что делать в новой пьесе. Ясно, у каждого театра есть свой список таких детей, которых нанимают каждый раз, – я это говорю, чтобы вы не подумали, будто я единственный первоклассный постановщик пантомимы, работающий со статистами! И вот настал такой момент, когда босс спросил у меня, сколько детей я нанял, и я был вынужден ответить: «Простите, ни одного! Разве вы не помните, что сами не велели мне нанимать этих чертовых малолеток? Я и не нанял!»

Старик Густав был из тех, кто никогда не злится, не ругается и не топает ногами, как некоторые; но язык у него ядовитый, что гораздо хуже. И вот он говорит: «Ах, вот как? В таком случае, мистер Мерфи, позвольте мне сказать вам вот что. Если у меня не будет статистов – не будет массовки, а если не будет детей, тогда уж не знаю, зачем мне нужен постановщик пантомимы, понятно?»

«Понятно!» – отвечаю я и выхожу, пошатываясь.

Я курил у запасного выхода, когда прибежал посыльный, крича: «Вас хочет видеть босс, Мерфи, немедленно!»

Когда я вошел, старик сказал мне очень мягко – так мягко, что я заподозрил, что он задумал какую-то подлость: «Между прочим, Мерфи, когда будешь нанимать их, я хочу, чтобы ты проставил в контракте в качестве нанимателя свое имя. Как знать, может быть, это будет тебе полезно, а для меня это ничего не меняет».

Он еще не договорил, а я уже понял, к чему он клонит, ведь я быстро соображаю.

«Хо-хо! – говорю я себе. – Вот какую игру он затеял, а? Я должен быть их нанимателем! А потом, когда в соответствии с новым законом заявятся полицейские, меня, как нанимателя, и загребут!»

«Могу я получить бланки договора, сэр?» – спрашиваю я тогда.

«Конечно, сколько угодно. Отнеси этот заказ Майлзу, и пускай он их тебе напечатает. – С этими словами Густав вырывает бланк из книги заказов и отдает его мне вместе с образцом контракта, в который он внес изменения. – Скажи им, чтобы напечатали вот так, я там поменял имя».

«Тогда, сэр, – говорю я, – это значит, что я вам их нанимаю. Полагаю, я могу делать с ними все, что захочу?»

«Несомненно, несомненно, – отвечает он. – Тебе дается полная свобода в этом вопросе. А уж потом, когда они мне понадобятся, я подпишу контракт с тобой».

«А их плата, сэр?» – спрашиваю я.

«О, с этим все в порядке. Тебе не придется им платить до начала спектаклей, ты это знаешь».

«Это правда!» – киваю я и с этими словами иду прочь.

На следующий день я получил бланки из типографии – сотни, тысячи бланков – и принялся за работу. Я вел собственную игру и ни одной живой душе не доверил бы свой замысел. Я понимал, что бесполезно нанимать детей, потому что, когда придет время, судьи не позволят им работать – ни одному из них. Поэтому я огляделся вокруг и нанял всех девушек маленького роста, каких смог найти, но миловидных и худеньких. Боже! Оказалось, что таких полным-полно. Я и понятия не имел, что в Лондоне столько стройных женщин-коротышек. Наверное, мне больше нравились крупные девушки, вот я и смотрел в основном на них. Но теперь-то я выбирал маленьких – десяток, сотню. Только шепнул каждой на ушко, чтобы они держали язык за зубами насчет своего контракта, чтобы остальные не хлынули сюда и не опередили их. Потом я выложил немного денег из собственных сбережений и отправил гонцов во все крупные города, где ставили пантомимы, и тем же манером набрал там сотни худых низкорослых девушек.

Когда я вернулся в Лондон, я нанял – теперь уже от имени мистера Густава – множество детей; на этот раз – настоящих детей, и вписал в контракт пункт о «форс-мажоре» для того, чтобы его обезопасить.

Старик Густав подписал со мной контракт, в котором обещал платить за каждого ребенка на шиллинг в неделю больше, чем обычно. Это было больше той суммы, о которой я договорился с родителями детишек, поэтому я решил: если со стороны полиции не будет возражений, они тоже получат больше, чем всегда. Так что с этим все было в порядке, мы начали репетиции и репетировали уже две недели, когда – представьте себе!..

– Опять мои слова! – пробормотала удрученная швея.

– …Явились полицейские и обвинили старика Густава в нарушении закона об использовании на сцене труда детей младше шестнадцати лет. Босс отправился в суд Боу-стрит, очень самоуверенный, прихватив меня с собой. С самого начала он сказал в свое оправдание, что, во-первых, вовсе не нанимает статистов, так как его театр еще даже не открылся. А во-вторых, он не является нанимателем. Это я – наниматель. Только вот мировой судья оборвал старика, заявив: он, судья, докажет, что все это уловки, так как ему, судье, известно, что я работаю у Густава в штате. И раз я был его агентом, то вступает в действие юридическое правило: facit per alium – facit per se[36].

«Он вовсе не мой агент! – громко заявляет тогда старик. – Послушай, Мерфи, я тебя увольняю прямо сейчас!»

«Хватит, – говорит судья, – то, что вы его уволили, доказывает, что он был вашим агентом до этого момента. Теперь дело обстоит следующим образом: так как этот человек, Мерфи, был вашим агентом, дети наняты вами, и если вы позволите им выйти на сцену, то сядете в тюрьму. Я принимаю ваше утверждение, что они пока не работали: как я понимаю, эти репетиции являются скорее бесплатной подготовкой к работе, а не собственно таковой. Поэтому сегодня я вас отпускаю, мистер Густав, – или, вернее, откладываю слушание дела. Продолжим его после Рождества. И, между прочим, так как вы уволили этого человека в ускоренном порядке, то, как я понимаю, вы должны ему зарплату за неделю. Надеюсь, у вас хватит ума выплатить деньги немедленно! В противном случае против вас возбудят дело, и вы получите судебное предписание».

Когда мы оказались на улице, старик меня спрашивает: «Ну, и что дальше?»

«Это похоже на конец, сэр, хотя это всего лишь начало», – любезно отвечаю я.

«Разумеется, Мерфи, я тебя не уволю», – добавляет он.

«Спасибо, сэр, – отвечаю я, – но я все устроил иначе».

«Что ты имеешь в виду?»

«Я имею в виду, сэр, что вы меня подставили в своих целях, а теперь я собираюсь использовать то, что из этого получилось, в своих».

«Не понимаю. По крайней мере – пока!» – говорит он.

«Со временем поймете, – отвечаю я. – Послушайте, мистер Густав, вы в своих подлых целях велели мне нанять много детей для пантомимы, и нанять их от моего имени. Это для того, чтобы, когда к вам придут полицейские, вы могли сказать им, как и сделали только что в суде, что наниматель не вы, а я. Теперь вопрос в том, вы или я подписали с ними контракт. Если вы, то вам придется держать ответ – или пришлось бы, если бы сезон уже начался. Но он еще не начался, и в этом ваше преимущество.

Когда вы думали, что полицейские вас поймали, вы захотели, чтобы за это отвечал я, а не вы. У вас ничего не вышло. Но если это я их нанял, тогда я и получу прибыль, понятно? Более того, вы меня уволили в суде, и сам мировой судья сказал, что вы должны выплатить мне жалованье за неделю. Так что теперь я от вас свободен и могу идти на все четыре стороны. Правда, у меня есть контракты, которые я заключил со многими людьми в самых разных местах. Они – моя собственность, и я собираюсь использовать их по-своему. Вы же, напомню вам, подписали только контракты с детьми на их участие в вашей пантомиме, и они ваши. Я мог сказать его чести, кто на самом деле там наниматель, но вы поклялись, что они не ваши, вот я и подумал, что лучше придержу их на тот случай, если вы потом начнете буянить.

И вот теперь вы попали в переплет. Вам не позволят использовать на сцене детей, которых вы наняли. Скажу больше: вам вообще не позволят выпустить на сцену детей. Никаких. А вот я – уже от своего лица – нанял много молодых женщин маленького роста, которые имеют право выступать, пусть бы против этого возражала хоть вся полиция страны. Поэтому если вы захотите получить желаемое, мистер Густав, то вам придется обратиться ко мне. Все они принадлежат мне, и брыкаться бесполезно. Могу доказать где угодно, что все сделано по закону. Это вы предстанете жирным капиталистом, который, во-первых, обманул доверявшего ему бедного честного рабочего – меня, во-вторых, подписал нечестные контракты с бедными невинными детками, которым грозит голод на Рождество и, в-третьих, дал ложные показания в суде, что может подтвердить сам мировой судья и некоторые из ваших контрактов, подписанных с детьми. Подписанные не мной, конечно, ведь вы поклялись, что я не служу вам. Но в любом случае в контракте есть пункт о форс-мажоре. Это будет некрасиво выглядеть, правда? Ведь это я его вставил туда, и, смею вас заверить, в моих собственных контрактах такого пункта нет, даже в ущерб моей собственной защите. Вот почему, мистер Густав, лучше бы вам поторопиться и нанять танцовщиц из моей труппы. Я возьму с вас за них всего лишь двойную цену, как с моего бывшего патрона».

Итак, старик попал в переделку и понимал это. Он заставил меня вернуться в контору вместе с ним, а там незамедлительно составил и подписал со мной железный контракт на услуги более чем ста моих девушек.

«Имейте в виду, – сказал я ему напоследок, – сейчас вы можете получить стольких из них, сколько захотите, по обозначенной мною цене. Но если потом окажется, что девушек вам не хватает, и вы решите нанять еще, вам придется встать в очередь с остальными директорами. Ни один человек не может начать с нуля по второму разу!»

Все прошло хорошо. Как только начались репетиции, полицейские очнулись и устроили облаву по всей стране. Всех директоров театров вызвали в суд. Как и старого Густава, их нельзя было наказать, потому что пока они не сделали ничего противозаконного. Но эти уважаемые господа здорово перепугались, как и было задумано, и дали обязательства не нанимать детей, пока действует закон. Вот почему всем им пришлось в конце концов прийти ко мне, ведь я застолбил едва ли не всех карлиц в округе. Учтите, я из осторожности ни разу не употреблял этого слова, потому что, если бы хоть кто-то из девушек его услышал, они бы тут же разлетелись, как стая голубей, и всё из-за такого пустяка.

Потом началась потеха. Маленькие женщины умеют постоять за себя еще лучше, чем рослые. Те режиссеры и хореографы, которые привыкли тренировать детей для сезона пантомимы, вскоре поняли разницу. Некоторые из них пытались угрожать малышкам – «прелестницам», как я их называл; вот почему они считали меня очень хорошим человеком, и мы великолепно ладили друг с другом, – будто они дети, и гонять их нещадно. Но вскоре они осознали свою ошибку. Один из них, его звали Катберт Кинси и он служил в Королевском театре Квинхайта, съездил одной из девочек по уху. Но и она драться умела, да еще как! Эта крепкая храбрая малютка ничем не уступила бы и дикой кошке, как выражаются янки. Она просто сжала кулаки и бросилась на обидчика. Врезала ему разок в живот, потом в нос, да так, что он сразу юшкой умылся. И в тот сезон мистер Кинси больше уже не размахивал своими граблями. Боже! В некоторых театрах случались настоящие потасовки, потому что эти крошки хамства не терпели. А когда хореографы и режиссеры узнали, что они – женщины, и попытались приударить за ними, стало еще хуже. Более того, малышки смело подавали на парней в суд за нарушение обещания жениться, стоило только им попытаться сбежать. Говорю вам, в тот год ряды холостяков в театрах ужасно поредели. Я и сам был холостяком в те дни, так что я-то знаю, о чем говорю!

– Так вы именно так и тогда встретили свою жену, мистер Роско? – спросила вторая «старуха» – крупная женщина с крутым характером. Остальные члены труппы заулыбались, так как все знали, что миссис Роско, раньше служившей костюмершей, пришлось уволиться из труппы после победы в стычке с пощечинами, в которой вторая «старуха» потерпела сокрушительное поражение.

Второй режиссер, будучи одновременно членом руководства театра и ирландцем, от которого ждали вежливого отношения к женщинам, жестко контролировал свою вспыльчивость, за исключением тех случаев, когда он подавлял бунт или разбирался с розыгрышами среди своих подчиненных, добродушно ответил:

– Да, мэм. С гордостью заявляю, что это правда и что я благословляю тот день.

– Ее здесь нет, как я заметила, – сказала вторая «старуха» c учтивостью, не уступающей его собственной. – Можно спросить вас почему?

– Конечно, мэм, – сердечно ответил он. – Она уехала в длительное турне по Америке с первоклассной труппой.

– Вот как! А она в ней заведует гардеробом, я полагаю?

– Нет, мэм, – грустно ответил Роско. – Я c сожалением должен сказать, что она опустилась на ступеньку ниже.

– Понимаю. Она костюмерша?

– Нет, мэм. Еще ниже: ведущая «старуха». Но я должен сказать: эта труппа настолько первоклассная, что даже старух в ней играют молодые и красивые женщины, а не те, которые «раньше были» или «никогда не были», как обычно случается!

Радостный смех более молодых членов труппы показал, что выстрел попал в цель. Лицо второй «старухи» покраснело от гнева, и она произнесла – с большим усилием, но все еще вежливо:

– Надеюсь, теперь миссис Роско стала уважаемой женщиной?

– Продолжает быть ею, мэм, а не «стала»! Она всегда была уважаемой и на редкость спокойной женщиной с нежным сердцем. Кроме тех случаев, разумеется, когда ей приходится отвечать на оскорбления, как вам хорошо известно.

Вторая «старуха» удовлетворилась тем, что ответила злобным взглядом, так как осознала, услышав общее хихиканье, что оно направлено в ее адрес, а постановщик пантомимы глотнул пунша, чтобы утешиться, хотя напиток был очень горячий.

Ведущий повернулся к следующему в очереди – организатору гастролей, подозрительного вида мужчине средних лет.

– Надеюсь, теперь вы нам что-нибудь расскажете, Алфадж. Мы так редко имеем честь видеть вас во время путешествий, что поневоле задумаешься: не единственный ли это для нас в жизни шанс услышать какую-нибудь историю или воспоминание из вашего прошлого?

– Хорошо, старина. Сделаю все, что смогу. Надеюсь, дамы и господа, вы не станете возражать, если моя история будет немного скучновата. Все дело в том, что я так привык придумывать всякие небылицы о моих звездах, что голые факты кажутся мне прозаичными. Во всяком случае, для меня это может внести некоторое разнообразие, ведь я так устал находить новые добродетели в своих работодателях или новые стороны их старых достоинств.

И с этими словами организатор гастролей приступил к рассказу.

Криминальный талант

– Конечно, все вы помните Уолсли Гартсайда…

– Конечно! – произнес трагик. – Я помню, как он взял себе это имя. Правда, мне это не слишком понравилось; оно слишком напоминало то, которое я выбрал для себя – или, вернее, гм… – которое выбрали для меня мои спонсоры при «крещении». Я утешил себя рассуждением о том, что Уолсли – исторически более поздний вариант имени, чем Уэлсли.

Организатор гастролей, кивнув, продолжал:

– Гартсайд, как и многие другие, поднявшиеся из рядовых – рядовых в своей профессии, – был, ну, чуть-чуть, совсем немного чересчур чувствителен в вопросах уважения со стороны общественности. Собственно говоря, он не любил, чтобы им пренебрегали…

Тут его перебил второй «благородный отец», да так поспешно и обиженно, что возникло впечатление, будто причиной его возмущения является личная обида:

– Чересчур чувствителен в вопросах уважения со стороны общественности? Это мне нравится! Он был слишком высокого мнения о себе, если вы это имеете в виду. Он хотел получить весь мир, да! То, как он вытеснял других с афиш, было непорядочно! От размера шрифта, которого он требовал для себя, можно было ослепнуть это был просто вызов здравому смыслу образованного общества.

Организатор гастролей спокойно продолжал:

– …Чтобы им пренебрегали. Все это было достаточно плохо, когда его нанимал кто-нибудь другой, но, когда он выступал сам по себе, и его ничто не сдерживало, кроме отчетов его бухгалтера, Гартсайд становился просто ужасным. Тогда речь шла даже не о вытеснении других имен с афиши – на ней просто не было никаких имен. Имен других людей, я имею в виду; его имя там, разумеется, стояло, лишь бы афишу размещали на самых заметных стендах, а шрифт был самым крупным в городе. Позже он зашел еще дальше и стал печатать все свои афиши в Лондоне или Нью-Йорке особым шрифтом.

Тут второй «благородный отец» снова перебил его:

– Нет! Мистер Уолсли Гартсайд не собирался допустить пренебрежения к себе, пока есть общественная пресса, на которую можно повлиять, или щиты, на которые можно клеить афиши.

– Вот именно! – сухо подтвердил организатор гастролей. Он начал опасаться, что его выступление будет сорвано бесконечными жалобами второго «благородного отца». Слушатели, повинуясь профессиональному инстинкту, потребовали тишины. Они все были приучены слушать. Мистер Алфадж воспользовался моментом и продолжил:

– Когда он организовывал свое первое турне по Америке, Гартсайд хотел заполучить кого-то, кто, будучи важной персоной, мог управлять прессой; кто досконально разбирался бы в людской природе; кто обладал бы инстинктом дипломата и опытом фельдмаршала, тактом генерального прокурора и…

– Ладно, старина. Мы-то знаем, что именно вы взяли его под свое крыло.

– Благодарю вас, Кости! Я понимаю. Гартсайд тоже был трагиком, и, разумеется, хотел получить всю сцену для себя. Они все одинаковые.

– Ну, из всех… – начал Доверкорт, но остановился: в организаторе гастролей чувствовалась готовность дать остроумный ответ, который может нарушить его безмятежность.

– Я действительно взял его под свое крыло, как выражается Кости. Я-то считал, что моей обязанностью является управление гастролями, но Кости знает, что произошло, ведь он тоже принадлежит к голодным эгоистам, которых нужно тащить в рекламу, – как и Уолсли Гартсайд.

Итак, прежде чем мы действительно начали – а это, по настоянию моего клиента, должно было произойти целую неделю спустя, – он стал учить меня моему делу. Сначала я ему указал на то, что весь механизм предварительной рекламы нельзя считать плохим только потому, что не он лично его создавал, но Гартсайд оборвал меня и стал высказывать свое мнение – должен признать, очень вольно. Он прочел мне целую лекцию на тему рекламы, заявив, что публике следует много рассказывать об актере. Они, дескать, хотят побольше узнать о нем, и их не слишком волнует, хорошие это сведения или плохие, хотя в целом предпочитают плохие. Затем Гартсайд стал давать мне то, что он называл «инструкциями». Например, что я должен размещать о нем по статье каждый день.

«Делайте меня Дон Жуаном, жестоким и мстительным, – требовал он. – Человеком, от ненависти которого не может спастись ни один мужчина, а от его любви – ни одна женщина. Не обращайте внимания на моральные качества: публике они не нужны, и мне тоже. Рассказывайте все, что угодно, лишь бы люди обо мне говорили. Я не собираюсь спорить с вами. Просто выполняйте мои инструкции, и все будет хорошо. Но если не выполните их, я вас уволю».

Я не хотел с ним спорить. Начать с того, что подобный человек не стоит того, чтобы с ним спорили, особенно насчет инструкций. Инструкции! Только представьте себе, что организатора гастролей, знающего свое дело, инструктирует «звезда», которую ему надо разрекламировать, и чье тщеславие – нет, чувствительность! – ему приходится ублажать. Что ж, даже по сравнению с последним профаном в моей работе самая крупная и яркая звезда в театральной области знает недостаточно, чтобы вмешиваться в нее! Я, признаться, очень разозлился на Гартсайда; но внезапно меня осенила идея, порожденная его собственными инструкциями, которая вытеснила гнев: вожак стаи не сердится, но может укусить!

«Очень хорошо, мистер Уолсли Гартсайд, – сказал я себе, – я точно буду следовать вашим инструкциям. Они ваши, не мои, и если что-то пойдет не так, то в ответе за это будете вы».

Перед тем как лечь спать, я вкратце изложил на бумаге эти «инструкции», чтобы ничего не упустить, и вот что у меня получилось:

Публика желает знать об актере все. Расскажите им побольше – все, что они захотят. Им наплевать, хорошо это или плохо, хотя в целом они предпочитают плохое. Каждый день печатайте что-нибудь обо мне. Сделайте меня Дон Жуаном, жестоким, мстительным и страстным. Ни один мужчина не должен чувствовать себя в безопасности от моей ненависти, и ни одна женщина – от моей любви. Не старайтесь создать высокоморальный образ: публике это не нужно, и мне тоже. Рассказывайте все, что вам захочется, лишь бы заставить людей говорить обо мне. Оживите атмосферу до моего приезда!

Я озаглавил эту бумагу «Инструкции Монтегю Фейзу Алфаджу, организатору гастролей Уолсли Гартсайда, эсквайра» и утром принес своему клиенту с просьбой подписать ее и проставить дату. Дескать, я хочу воспользоваться его мудростью и блестящей энергией его инициативы и выполнить все инструкции точно, ничего не пропустив. Гартсайд подписал бумагу с очень довольным видом. Ну, знаете, с той усмешкой, которую изображают трагики, когда довольны собой.

На следующий день я отправился в путешествие. Турне должно было начаться с недели однодневных выступлений. Уолсли Гартсайд настоял на самостоятельном составлении графика гастролей – конечно, он и в этом разбирался лучше всех прочих. Вы понимаете, что это значит, Рагг? Я, конечно, объездил в ту неделю все места его выступлений. Я просто жил в поездах и истоптал лестницы во всех редакциях так называемых «газет». Знаете, я думаю, должен существовать особый взвод ангелов, которым поручено присматривать за организаторами гастролей. А если он существует, у моего ангела, должно быть, в те дни наступила горячая пора. Просто милость Божья, что я не заработал белую горячку, когда задал работенку газетным писакам этих захолустных городишек. Они быстро хватались за тот материал, который им даже не приходилось сочинять самим, потому что я, разумеется, все написал лично и заранее. Во всяком случае, так было лучше, поскольку ни один из них не сумел бы написать приличной заметки в газету даже ради спасения собственной души.

Я завалил этих господ сведениями об Уолсли Гартсайде, а они отдали им столько места, сколько редакторы смогли уделить после размещения рекламы. Как правило, я платил и за печать тоже, хотя не знаю, кому это было выгодно. Я думал, что Гартсайд лопнет от злости, получив счет, но, с другой стороны, я действительно хорошо его разрекламировал – по крайней мере, с точки зрения количества. Впрочем, качество тоже было отменным: именно то, что нравилось старику. Я не только расписал его как человека несравненной гениальности и как артиста, не имеющего себе равных ни в прошлом, ни в настоящем, но и изобразил таким развратником, что местные донжуаны за выпивкой начали поговаривать о возрождении суда Линча, а женщины расхватали в лавках все новые платья и блестящие побрякушки. Мне говорили, что спрос на фальшивые локоны, челки и наращивания так вырос, что нью-йоркские оптовые торговцы волосами прислали целую стаю коммивояжеров. Все старые девы хотели попытать счастья с моим клиентом, равно как и девицы, и игривые матроны! Я представил его как мужчину, обладающего силой льва и сердцем демона; мастерством фокусника при игре в карты; стилем и отвагой в охоте Буффало Билла[37]; образованностью Эразма[38]; голосом де Решке[39]; силой Милона[40] – это было до времен Сэндоу[41]. И завершил все это рассказом о уникальном гипнотическом даре, который позволял Гартсайду со сцены управлять зрительным залом, а в курительной или в будуаре – превращать мужчин и женщин в своих покорных слуг. В большинстве газет я подал гипноз как повод для разногласий и написал на эту тему под разными именами множество писем, открывающих людям глаза на силу этого таинственного искусства – или качества, все равно, – и на ту опасность, которую оно представляет для их повседневной жизни. Полагаю, незачем говорить, что в центре всех противоречий стоял Гартсайд и его чудесные способности. Словом, поверьте мне: к воскресному вечеру, когда моя «звезда» явилась со своими спутниками в специальном поезде с личным вагоном в хвосте, женщины Патрисия-сити, где начинались гастроли, трепетали. От надежды или от страха – этого они и сами не знали, но я, хорошо разбираясь в женщинах, склонен думать, что то была надежда. Приручить и укротить дракона-развратника – самое страстное желание, таящееся в сердце женщины!

– О, что вы говорите, мистер Фейз Алфадж… – начала было «ведущая старуха», поднимая указательный палец в знак протеста.

– Правду, милая леди, правду. Она заезжена, как пластинка, но свята, как истина.

– Да, это правда, действительно. Печальная правда! – пробормотал трагик гулким басом. – Опыт моей собственной горячей юности полностью это подтверждает. Это не дары души или тела, как они ни всеохватны, и не очарование нашего славного призвания. Я бы скорее назвал это водоворотом страсти, которую райское яблоко вселило в грудь женщины.

– Это довольно смешанная метафора! – произнес молодой человек из Оксфорда, который, по-видимому, взял на себя задачу призывать трагика к порядку. – Но мы понимаем, что вы имеете в виду. Продолжайте, Алфадж.

– Когда наступил день начала гастролей, я проехал уже пятьдесят миль, но вернулся – и к тому же за свой счет! – чтобы повидаться со своим клиентом и послушать, что он думает о том, как я его представил. Я сел в поезд Гартсайда по дороге и поехал дальше вместе с ним. Он торжествовал и бурно выражал свой восторг, сказал, что еще никто лучше меня не выполнял предварительную подготовку его гастролей. «Продолжайте, мой мальчик, продолжайте в том же духе. Вы на правильном пути!» – вот последние слова, которые он мне сказал. Я спрыгнул у депо и сел в поезд, идущий дальше, так как не хотел, чтобы Гартсайд меня выгнал, когда обнаружит, что все не так великолепно, как он ожидает. Мне кажется, он думал, будто его ждет толпа линчевателей, намеренная его вздернуть, и несколько полков армии штата, чтобы помешать им.

Когда я приехал в следующий город, газетчики уже знали о том, что я рассказал в Патрисия-сити, и хотели услышать от меня нечто еще более сенсационное, иначе они не смогли бы напечатать мой материал. Это был бы для меня шах и мат как для организатора гастролей, и я оказался в большом затруднении. Я не мог еще больше расхваливать мою «звезду», и единственным выходом было еще глубже погрузиться в ее вымышленные злодеяния. Это было неизбежно. Я хорошо понимал, что каждый следующий городок захочет усилить эффект, поэтому мысленно выстроил план. Мне придется распределить дальнейшие материалы между пятью разными городами, поэтому я разложил бумаги и начал готовиться. Я совсем не ложился спать в ту ночь, а провел ее за стенографированием. Утром я нашел опытную машинистку и надиктовал ей текст со своих стенографических записей. Потом выслал материал вторника по почте, а остальное подготовил к отправке, когда настанет время. Мне приходилось осторожничать и не посылать материалы слишком заранее, чтобы города или различные газеты одного города не могли их сравнить.

Ранним утром вторника я приехал в Хаслвиль, второй город турне, и с этого момента понеслось. Все газеты были заполнены не только моими собственными материалами, но и комментариями к ним. Кроме того, почти в каждой была передовица, в которой писаки расчленили моего трагика на кусочки. «Знамя cвободы» хотело представить его приезд чуть ли не международным преступлением.

«Взаимное признание законов и обычаев различными государствами страдает, – писали они, – если столь дружественная страна, как Англия, позволяет себе вываливать на наши берега груз таких преступных личностей, как этот Уолсли Гартсайд с толпой его хулиганов. То, что этот человек так долго остается на свободе, не делает чести нравственным устоям или душевному здоровью народа, допустившего его существование. Он – пятно на прекрасном лице космического закона, живой микроб интеллектуальной болезни, раковая опухоль даже в такой паразитической профессии, которой он занимается, вызов человеку и его морали, чистой жизни, развитию Божьих созданий – нет, даже самому Богу. Народу нашего государства в прошлом хватало смелости и энергии для того, чтобы быстро положить конец преступлениям против общественного благосостояния, прибегнув к жесткому правосудию в открытых судах естественного права. Мы слышали о том, как человеческий маятник качался на крепкой ветке одного из наших благородных лесных деревьев; есть воспоминания наших пионеров, которые благополучно пережили ничтожных злодеев, движущихся по рельсам в скромных нарядах из перьев и смолы. Задача героических душ, которые основали Хаслвиль, состоит в том, чтобы нарушить долгое молчание своего заслуженного отдыха и, ради защиты города, отвоеванного ими у лесной чащи, а также ради защиты своих близких, поднять свой голос и руку в защиту женской чести и неувядающего мужcкого благородства! Намека должно хватить. Verbum sapientice sufficit[42]. Мы закончили».

Эта газета дошла до Гартсайда после завтрака, и он сразу же дал мне телеграмму:

Продолжайте, это хорошо. «Знамя» взяло нужную ноту. Да здравствует живое сердце международного циклона!

В тот же день я поехал дальше, в Комсток, следующий пункт нашего маршрута. Я, конечно, уже отправил туда много предварительных материалов, и редакторы прислали мне за них благодарность. Но когда я зашел в «Вуп» – как я понял, это была популярная газета, – меня приняли определенно холодно. Как правило, я не жалуюсь на отсутствие почтения…

– Явное преуменьшение, дорогой сэр, – сказал трагик с вызовом во взоре. – Вы явно себя недооцениваете, используя отрицание!

Рассказчик окинул актера гневным взглядом, но спокойно продолжал:

– …Но признаю, что был несколько разочарован. Я спросил у редактора, не оскорбил ли я его чем-нибудь, раз приветствие так отличается от написанных им слов. Он мялся и жался, но в конце концов признал, что его опечалило то, что я отнесся к газете «Вуп» Комстока не так хорошо, как к «Знамени свободы» Хаслвиля.

«Как это? – спросил я. – Я ведь послал вам на двадцать процентов больше предварительных материалов».

«Да, с количеством все в порядке, но там не было таких пикантных деталей, которые пробудили дремлющую совесть даже такого заштатного городишки, как Хаслвиль. Полагаю, вам известно, что мы, молодые города, не можем жить, питаясь прошлым. Прошлое – плохая диета для растущей молодежи. Более того, мы живем на спине друг у друга, вцепившись в нее когтями. Нам в нашей газете нужна не успокоительная микстура, а нечто противоположное, и ничто иное не принесет нам пользы. Так что давайте, выдайте нам нечто подобное! Нам нужно кое-что посильнее, чем вы дали для Хаслвиля».

«Но ничего сильнее нет. Если сказать больше, это уже будет неправдой».

Казалось, редактор поражен до глубины души. Он воздел руки, словно взывая к силам небесным, и воскликнул: «Правда?! Неужели я дожил до того, что организатор гастролей труппы говорит о правде? Послушайте, мистер, нет смысла беседовать с вами об этике. Или я пьян – но для меня это слишком раннее утро, – или в вас есть некая наивность, которая мне непонятна. И могу вам сказать для вашего просвещения, что нас здесь мало волнует правда. Комсток – маленький город, и мы тут быстро покрываемся потом, а в лесу полно места для расширения нашего кладбища. Когда я получил ваше первое письмо, то велел своим парням придержать коней, потому что это ваши похороны и вы разбираетесь в этикете. Но мальчики были не слишком довольны. Они – хорошие ребята и могут выбить искры из враля, сочиняя историю. Понимаете? Так что лучше беритесь за работу. Вы своих людей знаете, а они – нет, поэтому ваша история будет более правдоподобной. К семи часам мне нужна эта история, а потом чем быстрее вы уедете, тем лучше».

Мне ничего не оставалось делать, как только выполнять инструкции Уолсли Гартсайда. На этот раз его репутацию раздуло избиение жены. Я не собирался позволить парням из «Вуп» себя вздуть или проверить на себе быстроту выделения пота в Комстоке – а также принять участие в расширении его кладбища. Поэтому рассказ о приключениях У.Г. в качестве обвиняемого в полицейском суде Абингчестера, что в графстве Дербишир, – куда не доходят газеты, – был преподнесен во всех подробностях, вместе со словесным портретом лорда-канцлера, который вынес ему приговор, и отличным описанием побега Гартсайда из тюрьмы графства под свист пуль. Редактор прочел мое сочинение с сияющим лицом и сказал: «Это самая большая сенсация, которую мы когда-либо публиковали! Вот, я вам дам одну подсказку, которая наполнит ваш карман деньгами, если вы по-умному используете ее. Есть все указания на то, что после завтрашнего спектакля жители соберутся в лесу, и на одном из дубов вырастет новый желудь. Такой, знаете ли, с раздутым телом, но с гнилым сердцем. Понимаете?»

Я понял и послал с машинистом почтового поезда срочное письмо У.Г., где откровенно рассказал своему клиенту, куда могут завести его инструкции.

На этот раз он проявил благоразумие и изменил маршрут. Речь ведь шла не о тщеславии, а о его собственной шкуре. Поэтому новый желудь не вырос в лесу вокруг Комстока, хотя поисковая партия уже была наготове…

– Что ж, мистер Хемпич, – произнес ведущий, – вы следующий.

– Ладно, сэр, – сразу же начал тот. – История мистера Алфаджа о его «звезде» напоминает мне звезду другого толка, которая больше связана с родом моей собственной деятельности.

Звездная ловушка

– Когда я обучался профессии театрального плотника, моим наставником был Джон Холидей, главный машинист сцены – тогда мы называли человека на этой должности «главным плотником» – старого театра Виктории в Халме. Конечно, название было не таким, но для рассказа и это сойдет. Если бы я произнес настоящее название того театра, оно только вызвало бы неприятные воспоминания. Могу сказать, что некоторые из вас, не дамы, – тут рассказчик галантно раскланялся во все стороны, – вспомнят случай с Арлекином, который погиб из-за несчастного случая в пантомиме. Нет нужды называть настоящие имена; беднягу можно назвать, скажем, Мортимер, Генри Мортимер. Причину того несчастного случая так и не выяснили, но я ее знал и хранил молчание так долго, что теперь могу говорить, не задев ничьих чувств. Они все уже давно умерли – те, кого могла интересовать смерть Генри Мортимера, и человек, виновный в его смерти.

Те, кто знает об этом случае, вспомнят, каким красивым, хорошо сложенным, щеголеватым мужчиной был Мортимер. На мой взгляд, он был самым красивым из всех виденных мною мужчин.

Тут раздался низкий, ворчливый голос трагика: «Громкое заявление!», однако Хемпич, казалось, его не услышал, а продолжал:

– Конечно, я тогда был всего лишь мальчиком и еще никого из вас, джентльмены, не видал – ни вас, мистер Уэлсли Доверкорт, сэр, доброго вам здравия, ни остальных. Не нужно вам объяснять, дамы, как хорошо обрисовывает костюм Арлекина красивую, стройную фигуру. Неудивительно, что в наше время суфражисток[43] женщины хотят быть и Арлекинами, и Коломбинами[44]. Хотя, надеюсь, они не сделают роль Коломбины мужской!

Мортимер был самым ловким парнем из всех, кто прыгал из люка. Он был так уверен в себе, что велел класть дополнительный груз, чтобы, когда падает противовес, он мог взлететь на пять или шесть футов выше всех прочих. Более того, обычно он поджимал в воздухе ноги – как лягушка, когда плывет, – и от этого его прыжок казался еще более высоким.

Я думаю, все девушки были влюблены в него, так как они обычно выстраивались за кулисами, когда наступал момент его выхода. Это не имело бы большого значения, так как девушки всегда влюбляются то в одного, то в другого, но тут возникли неприятности, как всегда, когда в деле замешаны замужние женщины. Было несколько женщин, которые, к их стыду, всегда преследовали Мортимера, несмотря на то что имели собственных мужей. Это было довольно опасно и трудно вынести мужчине, который хочет считаться порядочным. Но настоящее испытание – и настоящие неприятности – настигло молодую жену моего собственного наставника, а она была слишком красива, чтобы перед ней мог устоять мужчина из плоти и крови. Она начала выступать в пантомиме в предыдущем сезоне как танцовщица – и так высоко поднимала ноги! Она делала это лучше, чем девушки на целый фут выше нее ростом, потому что была крохотной и очень хорошенькой: с золотыми волосами, голубыми глазами и стройной мальчишеской фигуркой, не считая… в общем, ее никак нельзя было принять за мальчишку. Джек Холидей влюбился в нее без памяти, и, когда он ей об этом сообщил, а рядом не оказалось молодого ухажера с большим количеством денег, она вышла за него. Это был брак по расчету, как вы, дамы, это называете, но вскоре молодожены очень хорошо поладили, и мы все думали, что старик – а Джек по возрасту годился жене в отцы, и даже осталось бы еще несколько лет в запасе, – начинает ей нравиться. Летом, когда театр закрывался, он увозил ее на остров Мэн, а когда они вернулись, Холидей ни от кого не скрывал, что провел там самое счастливое время в своей жизни. Жена его тоже выглядела вполне счастливой и нежно относилась к супругу, так что мы все начали думать, что этот брак по крайней мере нельзя назвать несчастным.

Однако все начало меняться на следующий год, когда начались репетиции пантомимы. Старина Джек стал выглядеть несчастным, потерял интерес к своей работе. Лу – так звали миссис Холидей – теперь не слишком его жаловала и часто выходила из себя, когда он бывал рядом. Никто ничего об этом не говорил нам, мужчинам, но замужние женщины улыбались, кивали и шептались, что на это есть причины. Однажды на сцене, когда начиналась репетиция арлекинады[45], кто-то заметил, что миссис Холидей, возможно, не будет танцевать в этом году, и все присутствующие заулыбались, будто знали какой-то секрет. Затем миссис Джек вдруг вскачила и устроила скандал, требуя, чтобы зеваки занимались своим делом и прекратили распространять лживые слухи, и тому подобное, как обычно вы, дамы, любите выражать свои чувства, когда у вас на затылке волосы встают дыбом. Остальные пытались ее успокоить, как могли, и в итоге она ушла домой.

Вскоре после этого Лу и Генри Мортимер после репетиции ушли вместе, и он сказал, что доведет ее до дома. Она не возражала – я вам уже говорил, что он был очень красивым мужчиной.

Ну, с того времени она не отрывала от него глаз во время всех репетиций, до той самой ночи последней репетиции, которая, разумеется, проходила в костюмах, пантомимы «Все и Всё».

Джек Холидей, казалось, не замечал происходящего, как это обычно бывает. Правда, он был все время занят собственной работой, потому что, можете мне поверить, у главного машиниста сцены нет свободной минутки на первой репетиции пантомимы в костюмах. И, конечно, никто из труппы не произнес ни одного слова и не бросил ни одного взгляда, который бы привлек его внимание к происходящему. Мужчины и женщины – странные существа. Они будут слепыми и глухими, когда приближается опасность, и только после того, как скандал уже невозможно замять, начнут говорить – как раз в то время, когда им следовало бы помолчать.

Я видел все, что происходит, но ничего не понимал. Мне самому нравился Мортимер, я им восхищался – так же как и миссис Холидей – и считал очень славным парнем. Понимаете, я был всего лишь мальчишкой, к тому же учеником Холидея, поэтому старался избегать любых неприятностей, даже если видел их приближение. Только потом, вспоминая всю эту историю, я начал понимать. Вот почему вы все теперь, надеюсь, осознаете: то, что я вам рассказываю, – результат увиденного и услышанного мною лично, а также того, о чем мне рассказывали после; все это я после долгих размышлений сопоставил и сделал выводы.

Итак, пантомима шла уже около трех недель, когда однажды в субботу, в перерыве между спектаклями, я услышал разговор двух актрис труппы. Они обе были из числа дублерш, которые умели петь и танцевать и должны были всегда быть наготове. Не думаю, чтобы кто-то из них был хорошей актрисой – обе слишком часто ходили на ужин с шампанским вместе с молодыми людьми, швырявшими деньги на ветер. Но это не имеет отношения к делу, не считая того, что девицы эти, естественно, завидовали замужним женщинам – они сами стремились выйти замуж – и тем, которые жили правильнее, чем они. Женщины такого сорта любят видеть падение порядочной женщины, ведь это ставит ту почти на одну доску с ними самими. Совсем плохие, окончательно опустившиеся девицы попытаются спасти порядочную девушку, чтобы она не пошла по их дорожке. Я хочу сказать: если они еще молоды, так как дурная женщина, которые давно уже опустилась, совершенно невыносима. Эти готовы столкнуть вниз любого, если получат от этого какую-то выгоду.

Не в обиду вам, леди, будет сказано, эти две девушки радовались по поводу миссис Холидей и неприятностей, которые она навлекла на Мортимера. Они не видели, что я сижу на сценическом боксе за декорациями к пантомиме, которые приготовили к вечернему представлению. Они обе были влюблены в Мортимера, а он и не глядел на них, поэтому они злорадно мяукали, как кошки на крыше. И вот одна говорит: «Старик-то совсем слепой, раз ничего не желает видеть».

«Не будь так уверена, – отвечает другая. – Он не собирается рисковать. Это ты, должно быть, слепая, Кисси, – таково было имя ее подруги – по крайней мере, на афишах, Кисси Монпелье. – Разве он сам не отводит ее домой после спектакля каждый вечер? Тебе это следует знать, ведь и ты стоишь в коридоре в ожидании своего парня, пока он не вернется из клуба».

«И что с того, чертова ты старуха? – говорит Кисси, которая всегда и всем грубила. – Разве ты не знаешь, что все имеет две стороны? Так вот, старик смотрит только на одну сторону!»

Потом девицы принялись хихикать и шептаться, после чего одна из них говорит: «Так он думает, что-то может случиться только после того, как работа закончится?»

«Наверное, да, – отвечает вторая. – Они оба знают, что старик должен спуститься задолго до того, как поднимут занавес, но она не придет, пока танец “Видение Венеры” не станцуют до половины, а он – до конца арлекинады!»

Тут я ушел – не хотел больше слушать эти разговоры.

Всю неделю все шло своим чередом. Бедняга Холидей плохо выглядел: он был встревожен и постоянно выходил из себя. Я-то это знаю наверняка, потому что его тревожила работа. Он всегда работал много, а сезон пантомимы был для него сплошным кошмаром. Казалось, Джек ни о чем не думает, кроме своей работы. Я тогда считал, что те две болтливых девчонки именно так придумали свою клеветническую историю; ведь, в конце концов, какой бы лживой ни была клевета, она должна иметь какое-то начало. Что-то такое, что выглядит правдоподобно, если его и нет в самом деле! Но как бы старина Джек ни был занят, он всегда находил время проводить жену до дома.

По мере того как неделя шла к концу, мой наставник становился все бледнее, и я уже начал думать, что он чем-то болен. Обычно Джек оставался в театре между представлениями в субботу, то есть не уходил домой, а пил чай и ужинал в кофейне возле театра, чтобы быть рядом, если произойдет заминка во время подготовки к вечернему спектаклю. В ту субботу он ушел, как обычно, когда ставили декорации первой сцены и рабочие готовили наборы для остальных сцен. Где-то в это же время вспыхнула ссора – обычно так бывало по субботам, – и я пошел сообщить об этом Джеку. Когда я пришел в кофейню, то не застал его там и подумал, что лучше о нем не спрашивать, а сделать вид, что я ничего не заметил. Вот почему я вернулся в театр и услышал, что, как обычно, все само собой уладилось, и поссорившиеся парни отправились вместе выпить. Я собрал оставшихся, и мы закончили работу как раз вовремя, чтобы все успели выпить чаю, и я тоже. Именно тогда я начал чувствовать ответственность за свою работу, поэтому не задержался надолго за едой, а вернулся еще раз проверить, все ли в порядке, особенно люк, потому что именно о нем Джек Холидей особенно заботился. Наставник мог не заметить недочета где-то еще, но если дело касалось люка, то его следовало проверить. Он всегда говорил нам, что это не обычная работа, но вопрос жизни и смерти.

Я как раз закончил свою инспекцию, когда увидел старика Джека, идущего со стороны коридора. В тот час вокруг не было ни души, и на сцене было темно. И все же, несмотря на темноту, я видел, что старик смертельно бледен. Я не заговорил с ним, потому что был далеко; к тому же Джек очень тихо шел за кулисами, вот я и подумал, что он, наверное, не хочет, чтобы кто-нибудь заметил, что он отлучался. Одним словом, я решил, что лучше не мешать старику, вернулся и выпил еще чашку чаю.

В тот день я ушел немного раньше остальных рабочих, которым не о чем было заботиться, кроме того, чтобы быть на своих местах, когда прозвучит свисток Холидея, и пошел доложиться своему наставнику, который сидел в маленькой стеклянной будке в дальнем конце столярного цеха. Склонившись над верстаком, Джек что-то затачивал, да так сосредоточенно, что не слышал меня, поэтому я ушел. Уверяю вас, дамы и господа, с точки зрения ученика неразумно слишком навязываться учителю, когда он занят своим личным делом!

Когда наступило время готовности и зажегся свет, Холидей, как обычно, был на своем посту. Он выглядел очень бледным и больным – таким больным, что ассистент режиссера даже сказал: если Джеку хочется пойти домой и отдохнуть, он возьмет на себя его обязанности и проследит, чтобы все было сделано в лучшем виде. Холидей поблагодарил и ответил, что ему вполне по силам остаться.

«Я действительно чувствую себя немного слабым и больным, сэр, – сказал он. – Недавно мне показалось, что я вот-вот упаду в обморок. К счастью, все уже прошло, и я уверен, что смогу справиться с предстоящей работой».

Затем двери распахнулись, и субботние зрители хлынули в зал. «Виктория» – замечательный зал для субботних вечерних представлений. Какими бы ни были остальные вечера, этот наверняка будет хорошим. По общему мнению, эти представления обеспечивали благосостояние «Виктории», и ее управляющие отдыхали всю остальную неделю. Актеры знали это и не особенно надрывались с понедельника по пятницу, но к субботе снова подтягивались и обретали форму. Никакого плохо выученного текста и промахов в субботний вечер – иначе им грозил нагоняй.

Мортимер был одним из самых старательных. Он никогда не расслаблялся, потому что слабость никогда не входила в число пороков Арлекина. Скажу больше: где слабость, там нет Арлекина, вот и всё. Но Мортимер всегда прилагал дополнительные старания в субботний вечер. Когда он прыгал сквозь люк-провал[46] в форме звезды, он взлетал на пару футов выше обычного. Для этого мы всегда использовали гораздо больший груз, и Мортимер всегда лично все проверял. Вы же понимаете, что это не шутка – вылетать через люк так, словно тобой выстрелили из пушки. Края люка, выполненные в форме лучей звезды, нужно было держать свободными, а пружины у их основания – хорошо смазанными, иначе в любой момент могла случиться катастрофа. Более того, кого-нибудь специально назначали следить за чистотой сцены. Я помню, как однажды много лет назад, в Нью-Йорке, слышал, что Арлекин погиб из-за рабочего сцены, которого здесь называют «постановщиком»: тот наступил на люк как раз в тот момент, когда повернули рычаг и отпустили противовес. Вдову актера не очень-то утешило, что этот рабочий тоже погиб.

В ту ночь миссис Холидей выглядела красивой как никогда и поднимала ножки еще выше, чем прежде. Потом, переодевшись, чтобы идти домой, она, как всегда, подошла и встала за кулисами перед началом арлекинады. Старина Джек пересек сцену и встал рядом с ней; я видел, как он прошел вдоль скользящего освещения рампы, когда закрылся занавес после «Царства радости», и невольно заметил, что он по-прежнему смертельно бледен и все время бросает взгляды на «звездный» люк-провал. Видя это, я, естественно, тоже туда посмотрел, так как опасался, не случилось ли с люком чего-нибудь. Впрочем, я уже проверял, в порядке ли он и хорошо ли смазаны маслом петли, когда сцену готовили к вечернему шоу, а так как его весь вечер больше ни для чего не использовали, то я был спокоен. Мне показалось, что, когда луч прожектора отразился от бронзовых петель люка, там что-то сверкнуло. Прожектор был установлен на мостике как раз над люком – специально для освещения Арлекина и его большого прыжка. Люди обычно выли от восторга, когда Арлекин вылетал из люка, а потом поджимал ноги в воздухе, широко их раскидывал на мгновение и снова выпрямлял при полете вниз, сгибая колени только в момент приземления на сцену.

Когда дали сигнал, противовес сработал нормально. Я это понял, потому что звук, который он издавал в тот момент, был правильным. И все же что-то пошло не так. В тот момент, когда Арлекин коснулся люка головой, тот не открылся плавно, как должен был. Раздался удар и такой звук, будто что-то рвалось, обломки «звезды» разлетелись во все стороны, и часть из них полетела на сцену. А вместе с ними летела разноцветная, сверкающая фигура, которую все мы знали.

Но почему-то Арлекин летел не так, как обычно. Он выглядел прямым, но лишенным обычной гибкости. Ноги его не двигались, и, взлетев высоко, – хоть и совсем не так высоко, как всегда, – он как-то перевернулся и приземлился на бок. Зрители закричали, а все стоящие за кулисами актеры и рабочие выбежали на сцену и окружили Мортимера – некоторые в своих сценических костюмах, а другие уже переодетые в обычное платье. Человек в блестках лежал неподвижно.

Громче всех закричала миссис Холидей, и она первой подбежала к тому месту, где он… оно… лежало. Старина Джек бежал следом за женой и подхватил ее, когда она падала. Я успел это увидеть, потому что потом занялся обломками люка; к тому моменту вокруг трупа столпилось достаточно людей, а зрители из партера прыгали в оркестровую яму и карабкались на сцену.

Мне удалось собрать кусочки до того, как все эти люди хлынули на сцену, и я заметил, что на некоторых обломках имелись глубокие царапины, но мне хватило времени только бросить на них взгляд. Я накрыл дыру сценическим боксом, чтобы никто не попал в нее ногой. Случись такое, и человек самое меньшее сломал бы ногу, а если бы кто-то провалился в дыру, то все было бы еще хуже. Среди прочих я нашел странного вида кусочек стальной пластинки с загнутыми краями. Я понимал, что это не деталь люка, но она откуда-то там появилась, поэтому я положил ее в карман.

К этому моменту вокруг тела Мортимера собралась толпа. Никто не сомневался, что он мертв, – одной позы было достаточно. Все его тело было странным образом изогнуто, одна нога сложена вдвое под ним, а пальцы торчали не в ту сторону. Но хватит! Нельзя описывать подробно мертвое тело… налейте мне кто-нибудь еще капельку пунша.

Вокруг миссис Холидей, которая лежала чуть в стороне, возле кулис, куда отнес ее муж, тоже собралась толпа. Бедняжка тоже выглядела как покойница, потому что была такой же белой и неподвижной и казалась такой же холодной. Старина Джек стоял возле нее на коленях и растирал ей руки. Очевидно, он испугался за нее, потому что и он тоже был смертельно бледен. Тем не менее он не потерял голову и собрал вокруг себя своих рабочих, а потом оставил жену на попечение миссис Хоумкрофт, костюмерши: она как раз подоспела к этому моменту. То была ловкая женщина, которая умела действовать быстро. Она заставила одного из мужчин взять миссис Холидей на руки и отнести в гардеробную. Я потом слышал, что, доставив ее туда, костюмерша выгнала всех, кто шел следом – и женщин, и мужчин, – и сама занялась Лу.

Я положил куски сломанного люка на сценический бокс и велел одному из наших парней присмотреть, чтобы никто их не трогал, так как они могут понадобиться. К тому моменту появились полицейские, дежурившие перед театром, и так как они сразу же позвонили своему начальству, то начали приходить всё новые. Один из них взял на себя заботу о месте, где находился сломанный люк, и, когда он узнал, кто поставил на него бокс и положил сверху обломки люка, он послал за мной. Другие полицейские унесли тело на склад реквизита – эта комната была больше, со скамейками, и она запиралась. Двое встали у двери и никого не впускали без разрешения.

Тот полицейский, который занимался люком, спросил у меня, видел ли я, как произошел несчастный случай. Когда я сказал, что видел, он попросил его описать. Не думаю, что он был высокого мнения о моих способностях описывать что-то, потому что вскоре перестал об этом расспрашивать. Потом он попросил меня показать, где я нашел обломки люка, а я просто ответил: «Господь с вами, сэр, не могу сказать. Они были разбросаны повсюду. Мне пришлось их собирать под ногами людей, которые бежали со всех сторон».

«Ладно, мой мальчик, – сказал он тоном, очень добрым для полицейского. – Не думаю, что тебя побеспокоят. Там было много людей, как мне говорили, мужчин и женщин, которые стояли рядом и видели все, что случилось. Они и дадут показания в суде».

Я был в те дни тщедушным мальчишкой – впрочем, я и сейчас не гигант! – и, наверное, полицейский решил, что нет смысла делать свидетелями детей, когда у них есть много взрослых. Потом он сказал что-то насчет меня и дурдома, уже не так по-доброму, нет, и это было не очень-то умно с его стороны, потому что я замолчал и больше не сказал ни слова.

Постепенно от публики избавились. Некоторые ушли и отправились пропустить стаканчик до того, как закроются пабы, а заодно и обсудить происшествие. Мы, оставшиеся, и полицейские тоже, выдохлись. Потом, когда полиция взяла на себя руководство и расставила своих дежурных на всю ночь, пришел чиновник от коронера и увез тело в городской морг, где полицейский доктор сделал вскрытие. Мне же позволили уйти домой. Я так и сделал – с радостью, – когда увидел, что все успокоилось. Мистер Холидей тоже увез жену домой в экипаже, и хорошо сделал: миссис Хомкрофт и другие добрые души влили в нее столько виски, бренди, рома, джина, пива и мятной настойки, что она бы, по-моему, не смогла идти, даже если бы постаралась.

Раздеваясь, я почувствовал, что что-то оцарапало мне ногу, когда я снимал брюки. Это оказался кусок стальной пластинки, который я подобрал на сцене. Он имел форму морской звезды, но с короткими лучами. Некоторые были загнуты вниз, остальные вытянуты прямо. Я стоял, держа ее в руке, и гадал, откуда она взялась и для чего была предназначена, но не мог вспомнить ничего подходящего во всем театре, где могла бы использоваться такая штука. Еще раз внимательно рассмотрев ее, я увидел, что края лучей заточены и ярко блестят, но мне это не помогло, поэтому я положил пластинку на стол и решил взять с собой утром: может, кто-то из ребят знает. Потом выключил газовую лампу и лег в постель – спать.

Должно быть, я сразу увидел сон, и этот сон, вполне естественно, был об ужасном происшествии. Но, как и все сны, он оказался несколько спутанным. Вот Мортимер в блестках вылетает из люка, люк ломается, а обломки разлетаются во все стороны. Вот старый Джек Холидей смотрит, стоя у края сцены, и его жена стоит рядом с ним. Он бледный как смерть, а она еще красивее, чем всегда. А потом Мортимер, весь скрюченный, падает на сцену. Вот миссис Холидей кричит, они с Джеком выбегают на сцену, а я собираю куски сломанного люка под ногами зрителей и нахожу стальную звезду с загнутыми краями.

Я проснулся в холодном поту и сказал себе, сидя в темноте на кровати: «Вот оно что!»

И тогда у меня начала кружиться голова, так что я опять лег и начал размышлять, пока наконец все не стало понятным. Это мистер Холидей изготовил эту звезду и прикрепил ее к люку-«звезде» в том месте, где сходились все края! Именно ее точил Джек Холидей, когда я видел его у верстака, и он это сделал, потому что Мортимер и его жена были любовниками. Эти девушки все-таки были правы. Конечно, стальные лучи не дали люку открыться, и, когда Мортимер в полете ударился о люк, он сломал себе шею.

Но потом у меня возникла ужасная мысль, что если Джек действительно сделал это, то это убийство, и его повесят. В конце концов, Арлекин крутил любовь с той, которую старый Джек очень любил и был добр к ней – и она была его женой, черт возьми! Если об этом кусочке стали узнают в суде, то Холидея повесят. Но никто, кроме меня и того, кто сделал эту штуку и прикрепил к люку, не подозревал о ее существовании; мистер Холидей – мой начальник… а тот человек мертв… и он был негодяем!

Я тогда жил в доме под названием «Карьер». В том бывшем карьере остался пруд, такой глубокий, что мальчишки говорили, будто далеко внизу вода горячая, как кипяток, потому что Ад совсем близко оттуда. Я тихо открыл окно и в темноте забросил кусочек стали так далеко в карьер, как только мог.

Никто не узнал об этом, потому что я не сказал никому ни слова – до этой минуты. Меня даже не вызвали на дознание. Все спешили: коронер, присяжные и полицейские. Наш администратор тоже спешил, потому что хотел ехать дальше, как обычно, ночью, а слишком много разговоров о трагедии вредило делу. Так что никто ничего не узнал, и все пошло как всегда. Только после этого миссис Холидей больше не стояла за кулисами во время арлекинады, и она была такой необыкновенно любящей женой своему мужу, какой только может быть женщина. Это на него она всегда смотрела, и всегда – с почтительным обожанием. Она-то знала правду, хотя больше никто не знал, кроме ее мужа – и меня.

Когда Хемпич закончил, все долго молчали. Труппа слушала его историю с таким напряженным вниманием, что ничего не изменилось, только умолк голос Хемпича. Все глаза теперь смотрели на мистера Уэлсли Доверкурта: трагику по роли положено справиться с такой ситуацией. Он хорошо сознавал привилегию своего положения и сразу же заговорил:

– Гм! В самом деле, отлично! Вам придется вступить в ряды нашей профессии, мистер машинист сцены – разумеется, в низшем ранге. Ваше повествование было захватывающим и явно правдивым. Возможны некоторые ошибки в деталях, например, что миссис Холидей больше никогда не флиртовала. Я… я знал Джона Холидея – конечно, под его настоящим именем. Но я сохраню тайну, которую вы так благоразумно хранили до сих пор. Холидей – очень достойный человек. Он работал плотником сцены в театре «Герцог», в Болтоне, где меня впервые ждал триумф в театре, примерно в… гм! – неважно. В то время я довольно часто видел миссис Холидей и могу сказать, что вы ошибаетесь насчет нее. Очень ошибаетесь! Конечно, она была самой что ни на есть привлекательной малышкой…

Тут главная костюмерша шепнула второй «старухе»:

– Ну, мэм, кажется, они все сегодня увлеклись. Думаю, заразились от мистера Блоуза. А ведь в том, что рассказал Хемпич, нет ни слова правды. Я была там, когда произошел тот несчастный случай – потому что это был именно несчастный случай – и погиб клоун Джим Бангноуз. Да-да, он был клоуном, а не Арлекином, и у него не было романа с миссис Холидей. Помилуй Бог ту женщину, которая попыталась бы флиртовать с Джимом! А так называемая миссис Холидей была в цирке «женщиной-силачом» и умела махать кулаками, как мужчина. Более того, плотником в Гримсби, о котором рассказывал Хемпич, был Том Элрингтон, мой первый муж. Что же касается «воспоминаний» мистера Доверкурта, то этот чудак просто переходит всякие границы!

История машиниста сцены оказала на слушателей такое удручающее влияние, что ведущий постарался поторопить следующего рассказчика; любая перемена настроения, думал он, будет благом. Поэтому он поспешно заговорил:

– Ну, мистер Тернер Смит, вы следующий на очереди. Жаль, что у нас нет мольберта, полотна и коробки с красками или даже картона и угля, чтобы вы могли показать нам кое-что из вашего искусства – я бы назвал это гибким отклонением потока гениального повествования, оживляющего снежную пустыню вокруг нас.

Артистичная аудитория зааплодировала этому полету метафоры – все, кроме молодого человека из Оксфорда, который удовлетворился громким: «Пип-пип!» Он уже слышал нечто вроде этого в Союзе. Что касается художника-декоратора, к которому обращался ведущий, то он увидел приближение опасности, так как трагик уже положил свою трубку и начал откашливаться, поэтому он сразу же заговорил.

Эффект лунного света

– Боюсь, я не сумею рассказать ничего юмористического или трогательного. Моя жизнь была лишена волнующих событий, что необходимо для того вида искусства, которым я занимаюсь. Возможно, это и к лучшему, так как для высшего воплощения искусства требуется определенный покой, если не изоляция. Увы, это совершенство недостижимо среди безмолвной суеты конфликтующих мыслей.

– Пип-пип! – снова насмешливо произнес молодой человек из Оксфорда. Трагик вскочил на ноги – охваченный эмоциями, он забыл о необходимости двигаться медленно.

– Я протестую против этих недостойных попыток прервать рассказчика! Это вторжение в личное пространство жизни артиста бездушных хулиганов, это внедрение в самое сердце утонченности грубых вульгаризмов мира упадочнической нелепости. Особенно когда тот, кто позволяет себе такую позорную низость, понятия не имеет о самом элементарном уважении, основанном на признанном личном превосходстве в области прославленного искусства и уважаемого призвания. Чушь! Неважно, Тернер Смит. Полагаю, все изящные искусства поочередно подвергнутся нападкам, однако придет и ваше время. Позднее вы сможете использовать этот болезненный эпизод с выгодой для своей профессии. Насколько я понимаю, вы делаете декорации к пантомиме в Руле; почему бы вам не взять в качестве субъекта мрачной первой сцены Дом Хулигана? Зрители сразу же проявят свое недовольство таким оскорбительным классом. Несомненно, костюмерша вас не подведет и представит особенно отвратительного злодея с массой плохих манер. Дирижер оркестра также может усилить сатирический эффект, введя в мелодию счет «пип-пип» в тех местах, где появляется Хулиган.

После этих слов трагик замкнулся в себе с видом победителя. В последовавшем напряженном молчании костюмерша прошептала швее:

– На этот раз мистер Уэлсли Доверкурт здорово ему врезал. Это послужит для Скота` уроком, который он нескоро забудет.

«Скот» было прозвищем молодого человека из Оксфорда, которое ему дали вскоре после поступления в труппу. Поводом послужило то, что он однажды написал свое имя в книге регистрации хозяйки гостиницы с припиской «из Окс-а»[47]. Его товарищи поняли это не как дерзость, а как неграмотность.

Художник-декоратор воспользовался подходящим моментом и продолжил повествование:

– Одно время я работал художником-декоратором у старого Скулбреда, импресарио. Это была особенная работа, она мне очень подошла, так как в то время я занимался большим количеством разных дел и подыскивал себе мастерскую. Скулбред же как раз тогда снял на длительный срок здание Королевской оперы, в котором, как некоторые из вас, возможно, помнят, имелось великолепное ателье. Старый Скулбред платил мне хорошее жалование – то есть обещал его, так как он никогда никому не платил, если удавалось. Смею заверить, он подозревал, что я ему не доверяю, потому что внес в договор пункт, что я могу полностью распоряжаться художественной мастерской в собственных целях с момента подписания договора и до тех пор, пока не возьмусь за работу для него. Именно тогда мой поверенный придумал хитрую штуку. Он тоже по опыту знал, что со Скулбредом наверняка возникнут неприятности, и настоял, чтобы я заключил договор аренды на мастерскую. «Иначе, – сказал он, – ваша собственность не будет в безопасности. Если он обанкротится, кредиторы захватят все ваше имущество, находящееся в этом помещении». Когда же я возразил, он ответил: «Вам ведь все равно. Вы каждую неделю будете давать ему расписку в получении зарплаты, а он даст вам расписку в получении арендной платы. Это равноценный обмен, и вам даже не придется прикасаться к деньгам».

Итак, поскольку Скулбред находил все материалы и платил мне жалование, я оказался в выигрыше, так как не нес никаких расходов. Я рисковал только своим временем, но взамен мог пользоваться самыми чудесными декорациями в Лондоне. Работа же моя заключалась в том, чтобы лишь чуть подправлять старые декорации, принадлежащие Опере, и рисовать новые для оперы Магноли «Иль Кампадор». Мой помощник, которому тоже платил наниматель, был в состоянии сделать большую часть переделок, а так как я знал, что его работа начнется только в сентябре, у меня оставалось шесть месяцев бесплатного пользования помещением, и я мог распоряжаться своим временем.

Я перевез свои пожитки и сразу же приступил к работе. У меня ушло полдня на просмотр альбома декораций вместе с Гримшо, который в то время был плотником сцены, и еще пара дней – на осмотр декораций перед тем, как мы могли взяться за дело. Декорации оказались старомодными – почти сплошь задники, очень редко нарисованные на холсте, не говоря уже об остальном. Тяжелые, старые конструкции, которые нельзя было сложить; и вокруг валялось столько старых деревяшек, что их хватило бы на корабельную верфь. Старый Скулбред велел привести декорации в рабочее состояние, чтобы, когда придет время отправлять оперы на гастроли, все было готово. Я видел, что старику Гримшо предстоит та еще работенка – разрезать и закрепить на петлях массу декораций, чтобы их можно было сложить пополам для перевозки. Однако Гримшо был добрым малым, и работа его не пугала. Он снял куртку, и стоило ему начать работу со своими помощниками, я не мог его догнать. Да, Скулбред так торопился закончить всё в срок, что даже не ворчал, когда мне пришлось нанять второго помощника и еще двух рабочих. Учтите, для него это много значило, так как жалование за неделю – это живые деньги, а расходы наличными нужно было оплачивать каждую субботу. Опер было семнадцать, так что приходилось пошевеливаться, чтобы привести всё в состояние, пригодное для транспортировки. Но работа декоратора отличается тем, что если упростишь «постановку», то потом сэкономишь на рабочей силе. Правда, чем больше у вас декораций – не построенных на сцене, а задников и холстов, кулис и бордюров, которые нужно держать в порядке для ежевечернего использования и путешествий, доставать их со склада и потом убирать обратно, – тем больше головной боли у бедного художника-декоратора.

Тем не менее, когда мы уже начали и я объяснил помощникам, что мне от них нужно, а также сделал для них наброски, я наконец-то смог заняться собственными срочными делами. В то время у меня их скопился целый ворох. Как вам известно, я тогда только начинал работать самостоятельно, и деньги за каждую оформленную мною сцену шли целиком в мой карман. Говорю вам, я много работал, стараясь уйти вперед и обеспечить себе пространство, чтобы не пришлось вечно биться, как рыба об лед. Мы работали день и ночь; поскольку старик Скулбред не ворчал насчет переработки, мои наемные помощники готовы были трудиться круглые сутки. Наша работа чередовалась с долгими периодами ожидания, и так как рабочие должны быть на подхвате каждый раз, когда они потребуются, они сами обустраивали себе места для сна: сначала притащили старые мешки и тому подобное, но вскоре разнежились, и их устраивали только набитые свежим сеном матрацы и армейские одеяла. Я не возражал и даже делал вид, будто ничего не замечаю. В конце концов, нужно же людям когда-то отдыхать, а если они спят в театре, это позволяет им экономить плату за жилье. Как вы знаете, мы, художники-декораторы, иногда в горячую пору позволяем готовить для себя еду прямо в художественной мастерской, так что эти люди жили почти бесплатно. Естественно, все расходы я включал в счета, а старик Скулбред так торопился, что обычные правила не имели значения. Он был рад, что работа идет быстро, и готов был платить любую цену.

В то время у меня в работе находились декорации к «Манфреду»[48], которые заказал Уилбур Уинстон. Я быстро разделался со всей прочей работой, чтобы освободить время для этой, поскольку осознавал, что она способна серьезно продвинуть мою карьеру. Сцена грозы в Альпах вознесла бы меня на самый верх нашего цеха. Я ее придержал, так как мне не терпелось сделать нечто замечательное. Это была моя первая работа для Уинстона, и я хотел ему угодить. Более того, у него было задумано замечательное продолжение, и все говорили о прекрасных декорациях в «Бритиш». И в самом деле, декораций было построено и сделано из бумаги изрядное количество, но все они еще были в работе, когда начался оперный сезон. Уинстон к этому не был готов, поэтому попросил меня подержать их до начала репетиций. Конечно, мне пришлось пойти ему навстречу, но, к счастью, в Королевском театре было много места даже после того, как мы расставили отдельно декорации к каждой опере, чтобы было легко разобраться с ними, когда начнутся спектакли. Так что с этим все было в порядке.

Сначала казалось, что сезон выдастся многообещающим, но через пару вечеров дела пошли не слишком хорошо, и Скулбред чуть не сошел с ума. Он уже и так залез по уши в долги и получил последний кредит только в надежде на то, что его кредиторам хоть что-то достанется. Конечно, стоит признаться, они очень хорошо относились к старику и предоставили ему все возможности, но, когда кредиторы увидели, что дела не только не улучшаются, а совсем наоборот, они устроили собрание. На этом собрании были предприняты определенные шаги, и очень скоро после него Скулбред уже проходил процедуру признания его банкротом. Суд назначил временного управляющего, и он официально вступил в свои права. Все в театре были этим огорчены – кроме меня. У меня был договор аренды, и я чувствовал себя в полном ажуре.

Тем не менее вскоре я обнаружил, что не все так прекрасно даже при наличии договора аренды. Как наемный работник, я получал жалование, если оно было, но ликвидатор урезал расходы, и меня уволили вместе со всеми остальными, притом что в качестве арендодателя я должен был платить по договору найма. Задолго до этого, как я уже сказал, работа Скулбреда закончилась, и я трудился над выполнением своих собственных контрактов. Грех было слишком уж сильно жаловаться, так как арендная плата была маленькой, и, хотя мне почти не платили жалованья в прошлом, я мог пользоваться ателье, поэтому вносил ренту регулярно и радовался возможности работать. Имелось только одно маленькое неудобство: так как все здание Оперы оказалось в ведении временного управляющего, а арендованное мною ателье составляло лишь малую его часть, мне приходилось получать особое разрешение на вывоз всех моих декораций, когда они были готовы. Я не хотел создавать себе лишних хлопот, поэтому никогда не возражал, а официально запрашивал разрешение, когда мне оно было нужно. Временный управляющий оказался добрым малым и вел себя очень учтиво. Мы даже подружились. Скулбред продолжал ставить свои шоу с санкции ликвидатора. У него были хорошие сборы, как вы помните, и он нанимал прекрасных певцов.

Однажды я встретил его, когда он был в ярости. Я спросил у старика, что его так расстроило, но сначала он почти не мог говорить. Наконец, слегка успокоившись, Скулбред провозгласил: «Этого хватит, чтобы свести человека с ума! Я тратил деньги без счета, чтобы люди полюбили оперу, а теперь, когда у меня просто замечательная труппа и дела должны идти хорошо, случилась эта катастрофа, и меня просто с ног сбило. И самое худшее – старые долги, не считая владельца здания, а уж он-то будет хуже всех. Я возродил его старое крысиное гнездо, которое пустовало так долго, что в нем не осталось ни одного фута дерева, которое не сгнило бы. А теперь он пришел и сделал меня банкротом – как будто ему от этого есть какая-то выгода!»

«Но, – возразил я, – ведь не это привело вас в такую ярость сегодня утром?»

«Это – косвенным образом!»

«Не понял».

«Я только что получил предложение из Америки – великолепное предложение, от такого любой администратор вскочил бы и заплясал от радости. Состояние, сэр, состояние – и гигантское. А потом – все крупные города в Соединенных Штатах, Канаде, Мексике и Южной Америке, где все с ума сходят по опере».

«Но ведь это должно вас радовать, а не злить, – сказал я. – Не могли же вы топать ногами от ярости только потому, что вам неожиданно представилась возможность заработать целое состояние в ближайшем будущем?»

«Именно это все и осложняет!»

«Боюсь, я не понимаю».

«Вот как, ты не понимаешь, да? – с горьким сарказмом в голосе ответил Скулбред, и его тон свидетельствовал о том, что его ярость уже прошла. – Тогда лучше я тебе объясню. Что толку предложить мне возможность заработать состояние и потом отобрать ее у меня?»

«Может, я очень глупый, мистер Скулбред, – ответил я, – но я по-прежнему не понимаю».

«Как я могу воспользоваться этой золотой возможностью, если мне нельзя уехать отсюда? Разве у нас здесь не работают судебные приставы? Разве нет официального временного управляющего? Как я поеду в Америку, если они не выпустят из здания Оперы ни одной вещи? Нельзя ставить оперу без декораций, реквизита и костюмов, глупец! У нас есть семнадцать опер – самых лучших, самых популярных, – они все готовы к турне, отрепетированы и совершенны во всех деталях. И все-таки мы не можем даже начать. Если бы я смог уехать в Америку в любое время в течение следующих двух месяцев, ничто не стояло бы между мною и успехом. Никто не сопротивляется – да они и не могли бы организовать сопротивление за такое время. Более того, у меня все популярные артисты, все до единого. Они наняты на два года, получают английское жалование и могут играть там, где я пожелаю и когда пожелаю. Да, они помогали бы мне в течение месяца, сначала за половинное жалование или даже совсем без оного, и вдобавок сами платили бы за себя. Заметьте, никто из них не посмел бы отказаться, потому что они в безвыходном положении. Они наняты мной и не могут играть с другим антрепренером, так что, если я их не займу в спектакле, они вообще не смогут играть. И все равно я, мы все, застряли из-за отсутствия палок и тряпок. Это жестоко! Это мерзко! Это подло! Ах, если бы я только мог уехать отсюда!»

Пока мы разговаривали, меня посетила мысль, от которой мне стало не по себе: «А как все это отразится на вашем покорном слуге?» С тех пор как мне разрешили выносить из здания Оперы некоторые мои собственные работы из числа срочных заказов, положение стало хуже. Тогда катастрофа только угрожала – теперь она разразилась. Что было бы, если бы судебные приставы арестовали и мое имущество, а не только принадлежавшее старику Скулбреду? И вновь у меня промелькнула мысль: как же мудро было подписать тот договор об аренде!

И тут Скулбред, пристально наблюдавший за моим лицом, внезапно произнес: «Но я не могу уехать. Никто из нас не может. Они формально владеют всем, что находится в здании, и, черт возьми, позаботятся о том, чтобы получить возможность захватить все, когда придет время».

«Только не мои вещи!» – возразил я, и старик в восторге потер ладони.

«Это правда, у тебя есть договор аренды. Я рад этому. – Он немного подумал, и его лицо вытянулось. На мгновение оно осветилось радостью, но радость эта исчезла так же быстро, как и появилась, и теперь на нем возникло выражение грустной безнадежности. Такая же безнадежность звучала в его голосе, когда он вновь заговорил: – Этот временный управляющий – большой проныра: хитрый, хладнокровный, бессердечный негодяй! Скоро он перестанет считаться и с тобой, и со мной. Я тебя предупреждаю, Тернер Смит: не доверяй ему и, по мере возможности, не проси его об одолжении. Позже, возможно, это будет допустимо, но в данный момент он должен думать о себе».

«Что вы имеете в виду?» – спросил я.

«Он обязан выполнять свою работу. Возможно, он и хочет помочь тебе, но его главная обязанность – угодить суду, который его нанял».

Через два или три дня Скулбред пришел ко мне и сказал, что собирается открыть новое направление в опере, и в связи с этим хочет дать мне некое поручение.

«Я собираюсь поставить реалистическую, современную оперу; фактически старомодную драму в стиле театра Аделфи[49], но в ней будут только петь, – объяснил он. – Она будет называться “Во имя любви актрисы”. Все декорации будут интерьерами театра, за исключением третьего акта, в котором действие происходит во дворце порочного миллионера на Парк-лейн. Героиню, конечно, будет петь сопрано, она – дочь художника-декоратора. По сюжету у нее любовь с тенором, который является непризнанным сыном миллионера, рожденным в тайном браке. Миллионер (конечно, бас) – вдовец, и хочет взять ее в жены, но она отказывается. Тогда он выходит из себя и увозит ее. Тенор врывается во дворец на Парк-лейн, и там они поют замечательное трио, которое заканчивается с появлением короля и всех его дворян, что пришли на обед к миллионеру. У короля в кармане случайно оказывается свидетельство о браке первой жены миллионера, а также о рождении ее сына, поэтому он прямо там проводит заседание Палаты лордов, и они находят миллионера виновным. Вызывают палача, и его собираются казнить, но сопрано в страстной молитве призывает короля пощадить его. “Пощадите, о, пощадите, милостивый правитель, деда моего еще не рожденного ребенка!” Потом миллионер передает свои деньги сыну, которого король делает герцогом, и все заканчивается хорошо. Как тебе это нравится, мой мальчик? А?»

«Ну, если вы спрашиваете меня, – ответил я, – то я думаю, что это самый безумный вздор, какой мне только доводилось слышать!»

Он хлопнул меня по плечу с очень веселым видом и объяснил: «Правильно, мой мальчик, ты абсолютно прав. Это даже вздором нельзя назвать! Вот поэтому я так на него надеюсь. Мы будем играть это с мрачной серьезностью, и не будет ни одной сцены, где бы не торчали во все стороны нарушения канонов. Весь Лондон ринется посмотреть пьесу и посмеяться от души. Музыка красивая, мелодичная – именно то, что нужно пустоголовому разодетому обществу, которое желает развлекаться. Мы будем на коне, уверяю тебя, мой мальчик! – Объявив это, старик сделал мне очень щедрое предложение за создание декораций к спектаклю. Он сказал, что выработал эти условия в общем, потому что не сможет заплатить мне, пока опера не пойдет на сцене. Это было вполне разумно, поэтому я согласился. Затем Скулбред сказал, что для первого акта нет ничего лучше, чем написать ателье точно таким же, как в жизни. – Понимаешь, оно выглядит как настоящая мастерская художника. Все принадлежности для создания декораций готовы, и художник за работой – прекрасный образец реализма. Одно это подкупит публику. Тенор – Уилли Ларком – даже загримируется под тебя. И так как будет полезно показать публике, как дорого обходится постановка оперы, у тебя, или, скорее, у него будет двенадцать помощников, все загримированные под самых известных членов Королевской академии художеств. Конечно, они будут петь хором, и петь с оригинальной остановкой дыхания в рефрене – с таким диссонансом, похожим на потрескивание лебедки».

Уже уходя, старик обернулся у самой двери и прибавил: «Да, кстати, две просьбы. Первая: ни слова об этом! Ни одной живой душе! Вторая: неожиданность обеспечит половину победы в битве, поэтому я хочу выпустить оперу как можно быстрее, а ты должен закончить декорации к первому акту в максимально сжатые сроки. Поскольку это будет изображение твоего собственного ателье, и рисуешь ты сам, нет необходимости в модели. Ты можешь начать немедленно. Чтобы сэкономить время, я велел подготовить задник – во всю сцену, мой мальчик, – и натянуть новые холсты на складные панели для гастролей. На них нет ни единой морщинки. Заметь, пожалуйста, мне нужно, чтобы сцена, в которой встречаются влюбленные, была освещена ярким лунным светом. Ты должен нарисовать настоящую луну – большую луну, – которая светит сквозь стеклянную крышу. Я хочу показать новый эффект лунного света».

Итак, я погрузился в работу, и через три дня все было почти готово. Двери в ателье я запирал, и ни одна душа не была посвящена в эту тайну, кроме Скулбреда, меня самого и, конечно, моих собственных рабочих, но им я мог доверять.

Увы, не обошлось без задержки, но, наверное, это было неизбежно. Оказалось, что Уилбур Уинстон назначил дату для «Манфреда» и хотел сразу же заняться сценой грозы, чтобы можно было проводить репетиции с освещением. Он решил это четырьмя днями раньше, но рассказал об этом только нескольким друзьям, пока не был готов приступить к репетициям. Я договорился с ним, что декорации доставят к вечеру следующей субботы, после того как закончится спектакль, и получил соответствующее разрешение полиции, что было необходимо, потому что в постановке оказалось задействовано дьявольски много предметов, и к тому же огромных: некоторые детали декораций имели в длину больше сорока футов, а одна панорама на холсте почти полностью закрывала три стороны сцены. Ее пришлось везти на двух деревянных телегах, связанных вместе. Я должен был прийти рано утром в воскресенье и посмотреть, как декорации соберут на сцене, после чего Уинстон в тот же вечер начнет ставить свет с полным составом, а репетиции должны были начаться с понедельника.

Скулбред очень помог мне с организацией. Он, несомненно, умел подгонять, когда брался за дело! Он взялся организовать и отслеживать перевозки. Мне оставалось лишь сказать ему, сколько повозок мне потребуется и каких именно. У старика был контракт с Лондонской компанией грузовых перевозок, в котором учитывалось количество людей, лошадей и затраченных часов, поэтому я понимал, что он не мог бы меня обсчитать. Впрочем, за стариком все равно необходимо было присматривать, так как он был самым ловким старым негодяем из всех, кого я знал. Я велел своему помощнику проследить за ним, и он взялся обеспечить благополучную отправку декораций. Конечно, предварительно я договорился с временным управляющим о разрешении на отправку. Он был очень любезен, и я получил от него письменное разрешение по всей форме. Этот господин оказался вовсе не таким, каким его представил мне старый Скулбред. Что ж, теперь я еще лучше понимаю, каким лживым был этот старый мошенник.

Скулбред попросил меня установить на сцене новые декорации, но повыше, чтобы они не мешали репетиции в воскресенье, после того как дневная смена рабочих уйдет домой. В тот вечер мы не играли, поэтому это было легко выполнить. Я привел своих работников и несколько из тех, что прислал директор, – штатные сотрудники оперного театра ушли во второй половине дня, поскольку директор наметил на тот день совместный выезд для рабочих и служащих театра, и им предстоял большой обед в Ислингтоне. Они утверждали, что старик устраивал им очень щедрые обеды. Освещение было вполне обычным – газовым, и все светильники наверху оказались точно такими же, как в нашем ателье. Пришел Скулбред и сам проследил за их установкой. Мы не хотели никакой суеты, поэтому в здании не было никого, кроме тех, кто был занят работой. Старик наговорил мне уйму комплиментов за декорации, заявив: трудно поверить, что можно сделать скучное старое ателье таким роскошным.

«Если бы я думал, что ты можешь сделать из него такое, я бы сдал его тебе за наличные!» – сказал он в приступе не свойственной ему откровенности.

«Но вы же специально меня о том просили, – ответил я. – Вспомните, вы сказали, что хотите, чтобы ателье выглядело как чудо артистической роскоши. Признаюсь, мне было довольно трудно нарисовать всю эту красивую старую мебель. Дагмар разрешил мне сделать несколько эскизов в его доме; он сказал, что с радостью позволит своим вещам появиться здесь…»

«О, я не жалуюсь, – ответил старик. – Собственно говоря, я и сам намеревался немного обновить мебель и решил, что установлю несколько практичных сейфов и тому подобное. Вот почему я пришел к Дагмару и забрал их – и заплатил наличными, иначе он бы мне их не отдал. Когда он по секрету мне сказал, какие вещи ты выбрал в качестве моделей, я их купил. Они в данный момент стоят у меня в комнате. Я их пришлю сюда завтра, чтобы подготовиться к репетициям».

В тот день произошел всего один неприятный инцидент, и, как ни странно, по неожиданной причине: судебные приставы обиделись, что их не пригласили на ежегодный обед. Их позиция была возмутительной, поскольку единственной обязанностью этих господ было находиться в помещении, а не вне его. Однако люди в их положении могут доставить много неприятностей просто тем, что ничего не делают, и все, кому не повезло находиться с судейскими в доме, знают, что лучше не портить им настроения. Я и сам немного нервничал, так как они все-таки были представителями суда и могли разорить меня, намеренно допустив ошибку в моем разрешении, а я не мог исправить ее до понедельника. Если бы Уинстон не получил свою сцену грозы в субботу вечером, он мог прийти в ярость и отказаться от всей сделки – и где бы я тогда оказался?

– В заднице, мой мальчик, в заднице! – произнес комик.

– Ш-ш-ш! – хором прошипела вся труппа: им хотелось услышать, чем все закончилось.

– К счастью, Скулбред утешил приставов обещанием устроить обед специально для них. В субботу вечером я увидел, как эти люди усаживаются за стол. Старик, несомненно, не обидел их, заказав обед в ресторане «Олд Ред Пост»: суп, рыбу, закуски, мясо, сладости, сыр, десерт и кофе. Более того, шампанского было хоть залейся, а потом – ликеры, бренди, виски и сигары. Все это было выставлено на стол одновременно, и эти господа смотрели так, словно наслаждались одним этим зрелищем.

«С этими парнями у меня не будет неприятностей по поводу разрешения, – сказал себе я. – Этот пир Гелиогабала[50] ослепит их. Более того, они очень скоро ослепнут по-настоящему. И проспятся не раньше, чем завтра после обеда!»

Успокоив себя таким образом, я дождался Рука, своего помощника, который должен был проконтролировать отправку декораций, и ушел домой, чтобы хорошенько выспаться. Я знал, что, когда Уинстон начнет репетировать свою великую сцену, времени на сон и отдых не останется.

В воскресенье, как раз тогда, когда я подготовил сцену для осмотра Уинстона в Британском театре, вошел Рук с очень взволнованным видом и отвел меня в сторонку: «Ох, этот чертов мерзавец!» – начал он.

Помощник был так возбужден, что я с трудом заставил его начать. Тем не менее он в конце концов заговорил: «Этот старый негодяй Скулберд! Как вы думаете, что он сделал? Оказывается, он все-таки заключил контракт с Америкой – тот самый, который, как он вам рассказывал, ему предложили, – на постановку всех семнадцати опер. Как вам известно, у него все было готово, но загвоздка была в том, что старик не мог вывезти декорации, так как они находились в руках суда, и судебные приставы за ними следили. Итак, он, очевидно, наметил для отъезда вчерашнюю ночь. У него уже стоял под парами большой атлантический пароход “Рокфеллер”, и вечером он погрузил на него всю труппу, служащих и хор. В полночь у него стоял наготове караван повозок – их была, наверное, целая сотня, – и под предлогом вывоза одной нашей декорации старый мерзавец вывез из Оперы их все. Разумеется, грузчики начали эту работу только после окончания нашего рабочего дня, так как я находился там и мог представлять опасность для их планов. Конечно, я ушел, когда наши декорации увезли. Фактически, я уехал с последней повозкой и видел, как все доставили в Британский театр. Словом, весь этот треп насчет новой оперы был обманом, а новая сцена – всего лишь дымовой завесой, чтобы мы были спокойны и ничего не заподозрили. Что касается луны и мебели – это шутка Скулберда. Он действительно поставил диваны, как и обещал, после чего заставил внести туда же приставов и уложить на них. Эти господа всё еще там, насколько мне известно, и потребуется целый день, чтобы они пришли в себя. Но это дело казалось полицейским и остальным продолжением одного и того же: у них был приказ временного управляющего и разрешение для полиции, так что, на первый взгляд, все было в порядке. Когда повозки выехали, никому не было дела до того, куда они направляются. Вот так этот старый негодяй и сделал ноги. Сейчас он уже плывет по синему морю со всем своим хозяйством и вернется с целым состоянием. Хозяин помещения не станет ворчать, потому что Скулберд должен заплатить за аренду, иначе они привлекут его за кражу декораций. Временный управляющий тоже не станет – он обеспечен выгодной работой по крайней мере на следующий год, причем делать там нечего, а плата ему обеспечена. Даже приставов, которых Скулберд надул, придется оставить здесь, и у них тоже будет непыльная работенка. По-моему, они каждый день будут ожидать такой же пирушки, как вчера вечером, хотя и напрасно. Эти господа просто не знают Скулберда: он бывает очень щедрым, когда ему что-то нужно, но ничего не отдает просто так!»

И все же справедливости ради я должен вам сказать, дамы и господа, что в каждом правиле не обойтись без исключений. Старый Скулбред еще до возвращения из Америки прислал мне погашенный счет от временного управляющего на все время моей аренды ателье. Он оплатил его сам.

В тот момент, когда Тернер Смит закончил свой рассказ, ветер донес до собравшихся в вагоне далекий шум, а потом раздался пронзительный свисток. Все вскочили на ноги. Вскоре в боковую дверь салона громко постучали, и кто-то отодвинул дверь в сторону под аккомпанемент летящего снега и пронзительно холодного ветра. С трудом закрыв дверь обратно, в вагон вошли два железнодорожника, и один из них воскликнул:

– Все в порядке! Из Данди прислали снегоочиститель с двумя паровозами и ротационной машиной, который расчистил пути от заносов. Мы быстро разводим пары, и этой ночью вы будете спать в своих постелях, где бы они ни были. Кстати, мы бы не отказались от вашего «Джонни Уокера», да погорячее!

Гость Дракулы

Предисловие

За несколько месяцев до прискорбной смерти моего мужа – можно сказать, еще в то время, когда на него легла тень смерти, – он планировал опубликовать три сборника рассказов, и данный том – один из них. К его первоначальному списку рассказов этой книги я добавила ранее не опубликованный эпизод из «Дракулы». Он был тогда исключен из-за большого объема книги и может оказаться интересным многим почитателям самого значительного произведения моего мужа. Другие рассказы уже публиковались в периодических изданиях Англии и Америки. Если бы мой муж прожил дольше, он, возможно, посчитал бы нужным откорректировать свои работы, созданные в основном в ранние годы его напряженной жизни. Но поскольку судьба доверила мне издать их, я считаю правильным выпустить их в свет практически в том же виде, в каком он их оставил.

Флоренс Брэм Стокер

Гость Дракулы[51]

Когда мы выехали на прогулку, солнце ярко сияло над Мюнхеном, а воздух был наполнен радостью начала лета.

Как раз в момент нашего отъезда герр Дельбрук, метрдотель гостиницы «Quatre Saisons»[52], где я остановился, спустился к экипажу с непокрытой головой и, пожелав мне приятной поездки, сказал кучеру, все еще держась за ручку дверцы кареты:

– Не забудь, вернуться надо до наступления темноты. Небо выглядит ясным, но холодок северного ветра подсказывает, что может неожиданно начаться буря. Впрочем, я уверен, что вы не опоздаете, – тут он улыбнулся и прибавил: —…Ведь ты знаешь, какая сегодня ночь.

Иоганн ответил эмоциональным: «Ja, mein Herr»[53], коснулся шляпы и быстро тронулся в путь.

Когда мы выехали за пределы города, я сделал ему знак остановиться и спросил:

– Скажи мне, Иоганн, что это сегодня за ночь такая?

Тот перекрестился и лаконично ответил:

– Walpurgis nacht.[54]

Затем вынул часы – большие, старомодные, из немецкого серебра, размером с репу – и посмотрел на них, сдвинув брови и нетерпеливо передернув плечами. Я понял, что таким образом он выражал почтительный протест против ненужной задержки, и снова откинулся на спинку кареты, взмахом руки приказав ехать дальше. Карета быстро двинулась вперед, словно кучер желал наверстать потерянное время. Кони то и дело вскидывали головы и подозрительно втягивали воздух. В такие моменты я часто тревожно оглядывался по сторонам. Дорога была довольно мрачной, так как мы пересекали нечто вроде продуваемого ветром высокого плато. По пути я заметил еще одну дорогу, которой, похоже, редко пользовались и которая ныряла глубоко в маленькую извилистую долину. Она выглядела такой заманчивой, что, несмотря на риск обидеть Иоганна, я крикнул, чтобы он остановился, а когда кучер натянул поводья, сказал ему, что хотел бы поехать по ней. Он выдвинул множество доводов против, часто крестясь при этом. Это подстегнуло мое любопытство, и я стал задавать ему всевозможные вопросы. Он отвечал уклончиво и все время поглядывал на часы в знак протеста.

В конце концов я сказал:

– Что ж, Иоганн, я хочу поехать по этой дороге. Не стану просить тебя сопровождать меня, если не хочешь; но скажи мне почему – больше я ничего не прошу.

Вместо ответа он так быстро спрыгнул на землю, что, казалось, просто слетел с козел. Затем умоляюще протянул ко мне руки и стал просить не ездить туда. Из его речи на смеси английского с немецким я понял общую нить разговора. Казалось, он вот-вот сообщит мне нечто, сама мысль о чем явно пугала его; но каждый раз он замолкал и произносил лишь: «Walpurgis nacht!»

Я пытался возражать, но трудно спорить с человеком, когда не знаешь его языка. Преимущество было, безусловно, на его стороне: хотя Иоганн и начинал говорить на английском языке, пусть ломаном и малопонятном, он все время впадал в возбуждение и переходил на родной немецкий – и каждый раз при этом смотрел на часы. Потом кони забеспокоились и начали нюхать воздух. Тогда Иоганн сильно побледнел и, с испугом оглянувшись вокруг, внезапно прыгнул вперед, взял их под уздцы и отвел футов на двадцать. Я последовал за ним и спросил, почему он это сделал. Вместо ответа он перекрестился, показал на то место, с которого мы ушли, и повел карету в сторону другой дороги, где указал на крест и сказал, сначала по-немецки, потом по-английски:

– Похоронили его – того, что убил себя.

Я вспомнил старый обычай хоронить самоубийц на перекрестке дорог.

– А! Понимаю, самоубийца. Как интересно! – Но мне никак не могло прийти в голову, почему так испугались кони.

Пока мы разговаривали, до нас донесся звук, похожий одновременно на лай и на визг. Он доносился издалека, но кони очень встревожились, и Иоганну пришлось их долго успокаивать. Он побледнел и сказал:

– Похоже на волка, но сейчас здесь нет волков.

– Нет? – спросил я. – И давно волки подходили так близко к городу?

– Давно, давно, – ответил он, – весной и летом; да и совсем недавно тоже, когда лежал снег.

Пока он гладил коней и пытался их успокоить, по небу быстро бежали темные тучи. Солнце исчезло, мы ощутили порыв холодного ветра. Однако это было пока слабое дуновение, больше похожее на предостережение, так как солнце снова ярко засияло.

Иоганн посмотрел на горизонт, заслоняя рукой глаза, и произнес:

– Снежная буря, он скоро придет сюда.

Потом опять посмотрел на часы и сразу же, крепко ухватив вожжи, так как кони все еще били копытами и трясли головами, и взобрался на козлы, словно пришла пора продолжать наш путь.

Я проявил некоторое упрямство и не сразу сел в карету.

– Расскажи мне о месте, куда ведет эта дорога, – потребовал я и показал вниз.

Он опять перекрестился и пробормотал молитву, прежде, чем ответить:

– Оно нечистое.

– Что нечистое? – спросил я.

– Селение.

– Значит, там селение?

– Нет-нет. Никто там не живет уже много сотен лет.

Это подогрело мое любопытство.

– Но ты сказал, что там селение.

– Было.

– А что там теперь?

Тогда он разразился долгой историей на немецком и английском языках, настолько перемешивая их, что я не смог толком понять, что он говорил. С грехом пополам я понял только, что очень давно, сотни лет назад, там умерли и были похоронены люди, но из-под земли доносились звуки, и, когда могилы вскрыли, у мужчин и женщин были розовые, живые лица, а их рты были красными от крови. И поэтому, торопясь спасти свои жизни (да и свои души! – тут кучер перекрестился), оставшиеся в живых убежали в другие места, где живут – живые, а мертвые – это мертвые, а не… не что-то другое. Иоганн явно боялся произносить последние слова. Продолжая свой рассказ, он все больше возбуждался. Казалось, у него разыгралось воображение, и закончилось это настоящим припадком: его лицо побелело от страха, он обливался потом, дрожал и оглядывался вокруг, будто ожидал, что сейчас появится нечто ужасное – прямо здесь, при ярком солнечном свете, на открытой равнине.

Наконец, охваченный отчаянием, он вскричал: «Walpurgis nacht!» и указал на карету, приказывая садиться.

Тут во мне взыграла моя английская кровь, и я сказал, отступив назад:

– Ты боишься, Иоганн. Ты просто боишься. Что ж, поезжай домой, а я вернусь один. Прогулка пойдет мне на пользу.

Дверца кареты была открыта. Я взял с сидения свою прогулочную дубовую трость, которую всегда беру с собой в поездки во время отпуска, закрыл дверцу, указал в сторону Мюнхена и сказал:

– Возвращайся домой, Иоганн. Вальпургиева ночь не касается англичан.

Кони теперь нервничали еще больше, и Иоганн пытался удержать их, взволнованно умоляя меня не делать такой глупости. Мне было жаль беднягу, который был весьма серьезен, но все равно я невольно рассмеялся. Его английский язык теперь куда-то исчез. Охваченный беспокойством, кучер забыл, что единственным средством заставить меня понять было говорить на моем языке, поэтому он продолжал горячо уговаривать меня на родном немецком языке. Это становилось утомительным. Повторив приказ «Домой!», я повернулся и двинулся вниз от перекрестка, в долину.

Безнадежно махнув рукой, Иоганн развернул коней в сторону Мюнхена. Я же, опершись на трость, смотрел ему вслед. Некоторое время он медленно ехал по дороге, потом на вершине холма появился высокий худой человек. Я хорошо видел на расстоянии. Когда он подошел к коням, те начали подпрыгивать и лягаться, потом заржали от ужаса. Иоганн не мог их удержать – они рванули и бешено понеслись по дороге. Я смотрел вслед, пока они не скрылись из виду, затем поискал взглядом незнакомца, но обнаружил, что он тоже исчез.

С легким сердцем я свернул на проселок, ведущий в глубокую долину, против чего так возражал Иоганн. Его возражения, насколько я видел, были совершенно безосновательны: должен сказать, я прошагал пару часов, не думая о времени и о расстоянии и не встретив ни одного человека или дома. Это место было воплощением запустения. Но я не обращал на это особого внимания до тех пор, пока за поворотом дороги не подошел к редкой группке деревьев; тут я признался себе, что на меня невольно повлияла полная заброшенность местности, по которой пролегал мой путь.

Я сел отдохнуть и начал оглядываться вокруг. Меня поразило, что здесь было значительно холоднее, чем в начале прогулки; казалось, вокруг слышится нечто вроде вздохов, а время от времени высоко над головой раздавался какой-то приглушенный рык. Поглядев вверх, я заметил, что большие плотные тучи быстро бегут по небу с севера на юг на большой высоте. В верхних слоях воздуха появились признаки надвигающейся бури. Я немного продрог и решил: это потому, что я сидел неподвижно после быстрой ходьбы, – поэтому снова пустился в путь.

Местность, по которой я теперь проходил, стала намного живописнее. Там не было приметных объектов, на которых мог бы остановиться взгляд, но на всем лежало некое неуловимое очарование. Я почти не замечал времени и, только когда вокруг меня сгустились сумерки, начал думать о том, как найти дорогу домой. Воздух стал холодным, облака высоко над головой бежали все быстрее. Их бег сопровождался чем-то вроде далекого шума воды, сквозь который иногда доносился тот таинственный вой, который, по словам кучера, издавал волк. Некоторое время я колебался, но потом вспомнил свои слова о том, что хочу увидеть заброшенную деревню, поэтому шел все дальше и вскоре вышел на широкое открытое пространство, со всех сторон окруженное горами. Их склоны поросли деревьями до самой долины, небольшие рощицы этих деревьев там и сям усеяли пологие склоны и лощины. Я проследил взглядом за изгибами дороги и увидел, что она делает поворот возле одной из самых густых из этих рощ и исчезает за ней.

Пока я смотрел, в воздухе пронесся холодный порыв ветра и пошел снег. Я подумал о многих милях мрачной местности, по которой проходил, а потом поспешил найти укрытие в лесу впереди. Небо становилось все темнее, снег падал все быстрее и гуще, пока земля передо мной и вокруг меня не превратилась в блестящий белый ковер, дальний конец которого терялся в туманной дали. Дорога осталась, но стала неровной, и на равнине ее границы потеряли четкость, в отличие от просеки. Через какое-то время я обнаружил, что, должно быть, отклонился от нее, так как перестал ощущать под ногами твердую землю, и мои ноги проваливались в траву и мох. Потом ветер усилился, его сила все возрастала, и вот я уже вынужден был бежать, подгоняемый им. Воздух стал ледяным, и, несмотря на быструю ходьбу, я страдал от холода. Снег теперь падал так густо и вокруг плясали такие быстрые вихри, что я с трудом держал глаза открытыми. Время от времени небеса прорезала яркая молния, и при ее вспышках я видел впереди большой массив деревьев, в основном тисов и кипарисов, густо засыпанных снегом.

Вскоре я оказался под защитой деревьев и там, в сравнительной тишине, слушал высоко над головой шум ветра. К тому времени чернота бурана слилась с темнотой ночи. Постепенно буран стихал и теперь проявлялся только яростными порывами ветра. В такие моменты странный вой волка отражался вокруг многократным эхом.

Временами сквозь черную массу плывущих облаков прорывался лунный луч, который освещал пространство и показывал мне, что я стою на краю густой рощи из кипарисов и тисов. Когда снегопад прекратился, я вышел из укрытия и стал внимательно осматриваться вокруг. Мне пришло в голову, что среди множества старых фундаментов, которые я миновал, мог сохраниться относительно целый дом, где, пусть и в развалинах, я мог бы найти пристанище хоть на короткое время. Обойдя рощу вокруг, я выяснил, что она окружена низкой стенкой, и, шагая вдоль нее, вскоре обнаружил проход. Здесь кипарисы образовали аллею, ведущую к прямоугольнику какого-то строения. Однако как раз в тот момент, когда я его увидел, плывущие облака закрыли луну, и я двинулся по этой тропе в темноте. Должно быть, ветер стал холоднее, так как меня охватила дрожь; но я надеялся найти укрытие, и шел дальше на ощупь, как слепой.

Внезапно стало тихо, и я остановился. Буря закончилась; и, вероятно, сердце мое замерло, вторя тишине природы. Но это продолжалось всего мгновение, так как лунный свет прорвался сквозь тучи, и я увидел, что нахожусь на кладбище и что квадратное строение передо мной – это массивная гробница из мрамора, белого как снег, которые лежал на ней и вокруг нее. Вместе с лунным светом прилетел яростный порыв бури, которая, казалось, возобновилась с новой силой с долгим, низким воем, словно из глоток множества собак или волков. Я был испуган и потрясен и чувствовал, что холод быстро охватывает меня; он, казалось, стиснул даже мое сердце. Затем, пока поток лунного света еще падал на мраморную гробницу, появились новые признаки того, что буран возвращается, будто он повернул обратно. Словно зачарованный, я подошел к склепу, чтобы посмотреть, что это такое и почему такая конструкция стоит одна в подобном месте. Я обошел вокруг нее и прочел над дорическим входом надпись на немецком языке:

ГРАФИНЯ ДОЛИНГЕН ИЗ ГРАЦА

В ШТИРИИ

ИСКАЛА И НАШЛА СМЕРТЬ

1801

Сверху из гробницы торчала большая железная пика или кол, который, казалось, был воткнут в сплошной мрамор – это сооружение было построено из нескольких огромных каменных блоков. Зайдя сзади, я увидел выбитые большие русские буквы:

ГЛАДКА ДОРОГА МЕРТВЕЦАМ[55]

Во всем этом было нечто столь таинственное и жуткое, что я был потрясен и близок к обмороку. Впервые я пожалел, что не прислушался к совету Иоганна. Тут меня поразила мысль, внезапно возникшая при почти таинственных обстоятельствах и шокировавшая меня. Сегодня же Walpurgis nacht!

В Вальпургиеву ночь, как верили миллионы людей, дьявол бродит по миру, а могилы открываются и мертвецы выходят из них, бродя среди живых. В эту ночь правят бал все злые силы на земле, в воде и в воздухе. Именно этого места особенно боялся кучер. Этой безлюдной деревни, опустевшей много веков назад. Здесь был похоронен самоубийца; и я здесь оказался совсем один, дрожащий от холода в снежной пелене и перед лицом надвигавшейся яростной пурги! Мне понадобилась вся моя философия, вся религия, которой меня учили, все мужество, чтобы не поддаться приступу ужаса.

И вот на меня налетел настоящий торнадо. Земля тряслась так, словно тысяча лошадей проносилась по ней, стуча копытами; и на этот раз буран принес на своих ледяных крыльях не снег, а огромные градины, которые барабанили по листьям и веткам, и кипарисы теперь защищали не больше, чем если бы их стволы были колосьями пшеницы. Сначала я бросился к ближайшему дереву; но вскоре мне пришлось уйти из-под него и бежать к единственному месту, которое, казалось, могло служить укрытием, – глубокому дорическому портику мраморной гробницы. Там, съежившись возле массивной бронзовой двери, я отчасти мог спастись от градин, потому что сейчас они попадали в меня, только когда рикошетом отскакивали от земли и мраморных стен.

Когда я прислонился к двери, она шевельнулась и медленно начала открываться внутрь. Укрытие даже внутри гробницы было благом во время такой безжалостной бури, и я уже собирался войти туда, когда вспышка раздвоенной молнии осветила большой участок неба. В то же мгновение мой взгляд проник в темную глубину склепа, и я увидел прекрасную женщину с круглыми щеками и красными губами, которая, казалось, спала в гробу. Над моей головой раздался удар грома, а потом меня словно схватила рука великана и выбросила наружу, в буран. Все произошло так неожиданно, что, не успел я оправиться от шока, как морального, так и физического, как почувствовал обрушившиеся на меня удары града. Одновременно у меня возникло странное, гнетущее впечатление, что я не один. Я посмотрел в сторону гробницы. Как раз в этот момент еще одна ослепительная вспышка, казалось, ударила в железный кол, венчающий склеп, и по нему стекла на землю, взорвав и расколов мрамор в огненном вихре. Мертвая женщина приподнялась в агонии, охваченная пламенем, и ее горестный страдальческий вопль потонул в грохоте громового удара. Последнее, что я услышал, была смесь этих кошмарных звуков, так как меня снова подхватила рука великана и потащила прочь; одновременно меня колотил град, а воздух вокруг сотрясал волчий вой. Последнее, что я запомнил, была смутная, белая движущаяся масса, будто все могилы вокруг меня выпустили призраки погребенных в них мертвецов и будто они окружали меня, приближаясь сквозь белую завесу беспощадного града.

* * *

Постепенно ко мне начало возвращаться смутное сознание, потом появилось ощущение усталости, и это было ужасно. Некоторое время я ничего не мог вспомнить, но чувства медленно возвращались ко мне. Ужасная боль терзала ступни, однако я не мог ими пошевелить. Казалось, они онемели. Затылок и весь позвоночник сверху донизу заледенел, а уши, как и ступни, омертвели, но сильно болели; зато в груди было тепло, очень приятное по сравнению с остальными ощущениями. Это напоминало кошмар – физический кошмар, если можно так выразиться, потому что мою грудь придавила огромная тяжесть и трудно было дышать.

Такая полулетаргия продолжалась довольно долго, а потом исчезла – должно быть, я уснул, или потерял сознание. Затем меня охватила дурнота, напоминающая первую стадию морской болезни, и яростное желание освободиться от чего-то – я не знал, от чего. Меня окутала полная тишина, будто весь мир спал или умер, и ее нарушало лишь тихое дыхание какого-то животного рядом со мной. Я почувствовал теплое хриплое дыхание на своем горле, затем пришло осознание ужасной правды, от которого меня пронзил холод до самого сердца и кровь прилила к голове. Какое-то крупное животное лежало на мне и лизало мое горло. Я боялся шевельнуться: инстинкт самосохранения приказывал мне лежать смирно, но зверь, по-видимому, понял, что со мной произошли какие-то перемены, потому что он поднял голову. Сквозь ресницы я увидел над собой два огромных горящих глаза гигантского волка. Его острые белые зубы блестели в разинутой красной пасти, и я чувствовал его горячее, зловонное дыхание.

Следующий отрезок времени выпал из моей памяти. Потом я услышал тихое рычание, за ним – визг, и так повторилось несколько раз. Потом, как бы издалека, я услышал крики «Эгей! Эгей!», будто несколько голосов кричали в унисон. Я осторожно приподнял голову и посмотрел в том направлении, откуда доносились крики, но могилы загораживали обзор. Волк продолжал странно повизгивать, и какое-то красное сияние перемещалось вокруг рощи кипарисов, будто следовало за звуком. По мере приближения голосов волк повизгивал чаще и громче. Я боялся издать хоть какой-то звук или пошевелиться. По белому покрову вокруг меня разливался красный свет, его источник приближался. Потом из-за деревьев рысью вылетела группа всадников с факелами. Волк встал с моей груди и бросился к кладбищу. Я увидел, как один из всадников (это были солдаты, судя по их фуражкам и длинным военным плащам) поднял карабин и прицелился. Один из спутников ударил его по руке, и я услышал, как у меня над головой прожужжала пуля. Очевидно, он принял мое тело за тело волка. Другой всадник заметил волка, который убегал прочь, и выстрелил ему вслед. Затем всадники галопом поскакали вперед – некоторые в мою сторону, другие вслед за волком, который исчез среди засыпанных снегом кипарисов.

Когда они подъехали ближе, я попытался пошевелиться, но у меня не было сил, хотя я видел и слышал все, происходящее вокруг. Два или три солдата спрыгнули с коней и опустились возле меня на колени. Один из них приподнял мою голову и приложил ладонь к сердцу.

– Хорошая новость, товарищи! – крикнул он. – Его сердце все еще бьется!

Потом мне в глотку влили немного бренди; оно придало мне сил, и я сумел полностью открыть глаза и оглядеться. Огни и тени двигались среди деревьев; я услышал, как перекликаются люди. Они съехались ко мне, испуганно восклицая; замелькали новые огни, когда другие беспорядочно бросились прочь с кладбища, словно одержимые. Когда последние всадники подъехали близко, стоящие вокруг меня с нетерпением спросили у них:

– Ну, вы его нашли?

Те поспешно ответили:

– Нет, нет! Быстро уходим отсюда, быстро! Здесь нельзя оставаться, да еще именно в эту ночь!

– Что это было? – этот вопрос задавали все на разные лады. Ответы были самыми разными и все неопределенные, будто этих людей подмывало что-то сказать, но их сдерживал какой-то общий страх, мешавший им высказать свои мысли.

– Оно… оно, в самом деле! – промямлил один, он явно на тот момент лишился способности соображать.

– Волк и не волк одновременно! – с дрожью выговорил другой.

– Нет смысла охотиться на него без освященной пули, – заметил третий более спокойно.

– Так нам и надо за то, что выехали в такую ночь! Правда, мы заслужили свою тысячу марок! – сказал третий.

– На разбитом мраморе была кровь, – после паузы произнес еще один, – и не молния ее там оставила. А этот – он в порядке? Посмотрите на его горло! Видите, товарищи, волк лежал на нем и грел своим телом.

Офицер посмотрел на мое горло и ответил:

– Он в полном порядке, даже кожа не повреждена. Но что все это значит? Мы бы его никогда не нашли, если бы волк не скулил.

– Что с ним стало? – спросил тот, кто поддерживал мою голову – он казался меньше других охваченным паникой, так как его руки не дрожали. На его рукаве был шеврон младшего офицера.

– Он вернулся домой, – ответил человек, длинное лицо которого покрывала смертельная бледность и который буквально трясся от ужаса, со страхом оглядываясь вокруг. – Там достаточно могил, в которые он может залечь. Уходим, товарищи, быстро! Давайте уедем с этого про`клятого места.

Офицер поднял меня и посадил, потом отдал приказ; несколько человек подсадили меня на лошадь. Он вскочил в седло позади меня, обхватил меня руками и велел трогаться. Держа строй, мы быстро двинулись прочь от кипарисов.

Мой язык пока отказывался работать, и я хранил молчание. Должно быть, я уснул, так как следующее, что я помню, – как я стою, с двух сторон поддерживаемый солдатами. Уже почти совсем рассвело, и на севере красная полоска солнечного света отражалась на заснеженном пространстве, словно кровавая дорожка. Офицер приказывал своим людям ничего не рассказывать о том, что они видели, говорить только, что они нашли англичанина, которого сторожила большая собака.

– Собака? То была не собака, – перебил тот солдат, который выказывал больший страх, чем другие. – Уж я-то способен узнать волка, когда вижу его.

Молодой офицер спокойно ответил:

– Я сказал, собака.

– Собака! – насмешливо повторил солдат. Было ясно, что его смелость возрастала с восходом солнца; указывая на меня рукой, он сказал: – Посмотрите на его горло. По-вашему, это работа собаки, командир?

Я инстинктивно поднес руку к горлу и, дотронувшись до него, вскрикнул от боли. Люди столпились вокруг меня, чтобы посмотреть, некоторые нагнулись в своих седлах; и снова раздался голос молодого офицера:

– Собака, как я уже говорил. Скажете что-нибудь другое, и над нами только посмеются.

После этого меня усадили на коня позади одного из солдат, и мы въехали в пригород Мюнхена. Там мы встретили свободную карету, меня погрузили в нее и в сопровождении молодого офицера повезли в «Quatre Saisons», а один солдат следовал за каретой верхом с офицерским конем в поводу. Остальные отправились в свои казармы.

Когда мы приехали, герр Дельбрук так быстро сбежал по лестнице навстречу мне, что было ясно: он ждал меня внутри и следил за дорогой. Обхватив обеими руками, он заботливо повел меня внутрь. Офицер отдал мне честь и повернулся, чтобы уехать, но я угадал его намерение и настоял, чтобы он зашел в мой номер. За бокалом вина я тепло поблагодарил его и его отважных товарищей за свое спасение. Он просто ответил, что был очень рад это сделать и что герр Дельбрук первым предпринял некоторые шаги, чтобы доставить удовольствие поисковому отряду. При этом загадочном замечании метрдотель улыбнулся, а офицер сослался на дела и ушел.

– Но, герр Дельбрук, – спросил я, – как и почему меня стали разыскивать солдаты?

Он пожал плечами, словно желая преуменьшить свой собственный поступок, и ответил:

– Мне так повезло, что я получил у командира полка, в котором прежде служил, разрешение привлечь добровольцев.

– Но как вы узнали, что я заблудился? – не отставал я.

– Кучер приехал сюда на разбитом экипаже и сказал, что кони понесли.

– Но вы ведь не отправили бы поисковую партию из солдат только поэтому?

– О, нет! – ответил он. – Но еще до появления кучера я получил эту телеграмму от вельможи, гостем которого вы являетесь, – и он достал из кармана телеграмму и вручил мне. Я прочел:

Бистрица.

Позаботьтесь о моем госте – его безопасность крайне важна для меня. Если с ним что-то случится, или если он исчезнет, не жалейте никаких усилий, чтобы найти его и обеспечить его безопасность. Он – англичанин, и, следовательно, склонен к авантюризму. Из-за волков, снега и ночи в наших краях часто бывает опасно. Не теряйте ни секунды, если заподозрите, что он в беде. Ваше усердие будет мною щедро вознаграждено.

Дракула

Пока я держал телеграмму в руке, мне казалось, что комната закружилась, и, если бы внимательный метрдотель меня не подхватил, думаю, я бы упал. Во всем этом было нечто такое странное, такое необычное, что и представить себе невозможно, и меня охватило чувство, что мое существование каким-то образом попало в центр борьбы между противоборствующими силами. Сама смутная мысль об этом почему-то парализовала меня. Несомненно, я находился под каким-то таинственным покровительством. Из далекой страны в самый последний момент пришло послание, которое спасло меня от вечного сна в снегу и от челюстей волка.

Дом судьи

Когда приблизилось время сдачи экзамена, Малькольм Малькольмсон решил уехать в такое место, где он сможет готовиться к нему в одиночестве. Он боялся соблазнов, подстерегающих у моря, и также боялся полной изоляции в сельской местности, так как давно был знаком с ее очарованием, поэтому вознамерился найти какой-нибудь скромный маленький городок, где его ничто не будет отвлекать. Он не стал спрашивать советов у своих друзей, так как был уверен, что каждый из них порекомендует какое-то место, с которым уже знаком и где у него тоже есть знакомые.

Так как Малькольмсон хотел избавиться от общества друзей, у него не было желания обременять себя вниманием друзей его друзей, и поэтому он решил сам поискать подходящее место. Он уложил в портплед немного одежды и все нужные книги, а затем взял билет до первого попавшегося ему в местном расписании поездов города, названия которого он не знал.

Сойдя после трехчасового путешествия в Бенчерче, Малькомсон был уверен, что хорошо замел следы и получил возможность спокойно позаниматься. Он пошел прямо в единственную гостиницу этого сонного маленького городка и устроился на ночлег. В Бенчерче проходили ярмарки, и раз в три недели в него съезжалось огромное количество народа, но в остальные дни он был не более привлекателен, чем пустыня. На следующий день после приезда Малькольмсон осмотрел город, пытаясь найти жилье, еще более уединенное, чем даже такая спокойная гостиница, как «Добрый путешественник».

Только одно место понравилось ему – оно, несомненно, олицетворяло его самые смелые мечты о тихом месте; фактически, «тихое» не было для него подходящим определением. Единственно верным, способным передать хотя бы отчасти его уединенность, было слово «заброшенное». То был старый, прочно построенный дом в якобинском стиле[56], с тяжелыми ставнями и окнами, непривычно маленький и на более высоком основании, чем обычно бывают такие дома, и его окружала высокая, массивная стена из кирпича. При ближайшем рассмотрении он был больше похож на крепость, чем на обычный жилой дом. Но все это Малькольмсону понравилось.

«Вот, – думал он, – то самое место, которое я искал, и если только я получу возможность им воспользоваться, я буду счастлив».

Радость молодого человека только усилилась, когда он убедился, что в настоящий момент дом необитаем.

На почте он узнал имя агента по недвижимости, которого удивила просьба сдать часть этого старого дома. Мистер Карнфорд, местный поверенный и агент, оказался приветливым старым джентльменом, и откровенно признался: он в восторге от того, что кто-то готов жить в этом доме.

– По правде говоря, – сказал он, – я был бы очень рад сдать этот дом любому человеку бесплатно на несколько лет, лишь бы только здешние жители видели его обитаемым. Он так давно стоит пустым, что к нему стали относиться с абсурдным предубеждением, а подобные предрассудки лучше всего можно разрушить, поселив в нем человека, пускай даже, – прибавил он с лукавым взглядом на Малькольмсона, – такого студента, как вы, которому покой нужен лишь на некоторое время.

Малькольмсон решил, что нет необходимости расспрашивать агента об абсурдном предубеждении, зная: если ему потребуется, он получит больше сведений по этому вопросу в других местах. Он заплатил за три месяца, получил расписку и имя старой женщины, которая, возможно, согласится поработать у него в доме, и ушел с ключами в кармане. Потом он пошел к хозяйке гостиницы, веселой и очень доброй женщине, и спросил у нее совета насчет того, какие припасы и вещи ему могут понадобиться. Та изумленно воздела руки, когда он сказал ей, где собирается поселиться.

– Только не в Доме судьи! – воскликнула она и побледнела.

Малькольмсон объяснил расположение дома, сказав, что не знает его названия. Когда он закончил, женщина ответила:

– Да, это точно он, тот самый дом! Дом судьи.

Тогда он попросил ее рассказать ему о доме: почему он так называется и что с ним не так. Хозяйка поведала, что местные называют дом так потому, что за много лет до сегодняшнего дня – как давно, она не может сказать, так как сама родом из других мест, но, думает, лет сто тому назад или больше, – он служил жилищем судье, которого все очень боялись из-за его суровых приговоров и враждебного отношения к заключенным во время судебных заседаний.

Что касается предубеждения против самого дома, женщина ничего об этом не знала. Она, дескать, часто задавала этот вопрос, но никто не мог ей сообщить ничего конкретного; и все же существовало общее мнение, будто что-то все-таки было. Что касается лично нее, она бы и за все деньги из банка Дринкуотера не согласилась прожить в этом доме и одного часа. Сказав это, женщина извинилась перед Малькольмсоном за такие тревожные разговоры.

– Очень дурно с моей стороны, сэр, ведь вы – такой молодой джентльмен, к тому же, простите меня за эти слова, собираетесь жить там совсем один. И все же, будь вы моим сыном, простите меня за эти слова, вы бы не провели там ни одной ночи, даже если бы мне пришлось самой пойти туда и звонить в большой сигнальный колокол!

Доброе создание, она говорила так серьезно и намерения у нее были такими благими, что Малькольмсон растрогался, хоть его это и позабавило. Он вежливо заверил хозяйку, что очень ценит ее заботу, и прибавил:

– Но, моя дорогая миссис Уитмен, вам вовсе незачем обо мне беспокоиться! У человека, который готовится к экзамену по математике на степень бакалавра, слишком много забот, чтобы волноваться из-за этих таинственных слухов, а его работа слишком точна и прозаична, чтобы позволить выделить хоть уголок в своих мыслях для разных тайн. Мне вполне хватит гармонической прогрессии, перестановки и комбинации и эллиптических функций!

Миссис Уитмен по доброте душевной согласилась позаботиться о необходимых ему вещах, поэтому сам Малькольмсон отправился на поиски той старой женщины, которую ему порекомендовали. Вернувшись вместе с ней в Дом cудьи часа через два, он нашел там саму миссис Уитмен, которая ждала его вместе с несколькими мужчинами и мальчишками, а также с помощником обойщика, который привез на тележке кровать, так как, по ее словам, столы и стулья могут оказаться еще очень хорошими, а вот кровать не проветривали уже лет пятьдесят, и она не годится, чтобы на ней «лежали молодые косточки». Очевидно, ей было любопытно увидеть интерьеры особняка; и хотя она так нарочито боялась чего-то, что при малейшем шуме вцеплялась в Малькольмсона, не отходя от него ни на минуту, однако обошла весь дом.

Осмотрев дом, Малькольмсон решил устроиться в просторной столовой, которая была достаточно большой и удовлетворяла всем его требованиям, и миссис Уитмен с помощью поденщицы, миссис Демпстер, занялась ее обустройством. Когда внесли и распаковали корзины, Малькольмсон увидел, что она по доброте душевной предусмотрительно прислала со своей кухни столько еды, что ее хватит на несколько дней. Перед уходом добрая женщина высказала ему всевозможные пожелания благополучия, а у двери обернулась и сказала:

– И возможно, сэр, так как эта комната большая, и в ней гуляют сквозняки, хорошо было бы загородить вашу кровать на ночь одной из этих больших ширм. Хотя, по правде сказать, я сама умерла бы, если бы меня заперли здесь со всеми этими… тварями, которые высовывают головы из-за углов или выглядывают сверху и смотрят на меня! – Нарисованная воображением женщины картина, как видно, была слишком большим испытанием для ее нервов, и она тотчас убежала.

Когда хозяйка гостиницы исчезла, миссис Демпстер фыркнула с высокомерным видом и заметила, что лично ее не пугают все страшилки королевства.

– Я вам скажу, что это такое, сэр, – заявила она. – Страшилки – это что угодно, только не злые духи! Крысы, и мыши, и жуки, и скрипящие двери, и отвалившиеся шиферные плитки, и сломанные оконные рамы, и заевшие выдвижные ящики, которые не закрываются до конца, когда дергают за ручки, а потом падают посреди ночи. Посмотрите на деревянные панели в этой комнате! Они старые, им сотни лет! Вы думаете, в них не живут крысы и жуки? И вы считаете, сэр, что не увидите ни одной из этих тварей? Крысы – это и есть злые духи, говорю я вам, а злые духи – это крысы, и не надо ничего другого придумывать!

– Миссис Демпстер, – торжественно ответил Малькольмсон, вежливо кланяясь ей, – вы знаете больше, чем старший ранглер[57]! И позвольте мне сказать: в знак того, что я высоко ценю ваш бесспорный здравый смысл и отважное сердце, когда я уеду, я оставлю в вашем распоряжении этот дом и позволю вам прожить в нем самостоятельно последние два месяца срока аренды, поскольку мне будет достаточно четырех недель.

– Премного вам благодарна, сэр! – ответила она. – Только я и одной ночи не смогла бы провести вне стен своего дома. Я живу в богадельне Гринхау, и если хоть раз переночую не у себя в комнате, то лишусь всех средств к существованию. Правила там очень строгие, и слишком много людей ждет свободного места, чтобы я стала рисковать. Не будь этого, я бы с радостью поселилась в этом доме и полностью обслуживала вас, пока вы здесь живете.

– Добрая женщина, – поспешно ответил ей Малькольмсон, – я приехал сюда с целью побыть в уединении; и поверьте мне, я благодарен покойному Гринхау за то, что он так организовал свое замечательное благотворительное общество – каким бы оно ни было, – что я невольно лишился возможности поддаться подобному искушению! Сам святой Антоний не был бы более стойким в этом вопросе.

Старуха хрипло рассмеялась.

– Ах, юные джентльмены, – сказала она, – ничего-то вы не боитесь. Что ж, похоже, здесь вы получите то уединение, к которому стремитесь.

Она принялась за уборку, и к наступлению темноты, когда Малькольмсон вернулся с прогулки – он всегда брал с собой одну из книг, чтобы учиться на ходу, – он увидел, что комнаты подметены и прибраны, в старом камине горит огонь, лампа зажжена, а стол накрыт к ужину и уставлен отличными блюдами с кухни миссис Уитмен.

– Вот это действительно комфорт! – произнес он, потирая руки.

Закончив ужин, молодой человек переставил поднос на другой конец большого дубового обеденного стола, снова достал свои книги, подбросил в огонь дров, отрегулировал лампу и уселся за свою нелегкую работу. Он без перерыва трудился почти до одиннадцати часов, потом ненадолго оторвался, чтобы подбросить дров в камин и сделать ярче огонек лампы, а также заварить себе чашку чая. Он всегда был любителем чая и в годы учебы в колледже частенько засиживался за работой и пил чай поздно. Остальное было для него большой роскошью, и он наслаждался ею, ощущая восхитительную, сладостную легкость. Вновь разгоревшиеся языки пламени в камине высоко взлетели и рассыпали искры, и по просторной старой комнате запрыгали причудливые тени. Прихлебывая горячий чай, студент наслаждался тем, что отгородился от себе подобных. И тут Малькольмсон впервые обратил внимание на то, какую шумную возню устроили крысы.

«Несомненно, – подумал он, – они не могли так шуметь все время, пока я занимался. Если бы это было так, я должен был бы это заметить!»

Шум все усиливался, и Малькольмсон убедился, что он возник недавно.

Очевидно, сначала крыс пугало присутствие постороннего, а также свет камина и лампы, но с течением времени они осмелели и теперь разошлись не на шутку.

Как они шмыгали туда-сюда, какие странные звуки издавали! Бегали вверх и вниз за старыми деревянными панелями, по потолку и под полом, скреблись и что-то грызли. Малькольмсон улыбнулся про себя, вспомнив слова миссис Демпстер: «Крысы – это и есть злые духи, а злые духи – это крысы!» Чай начал оказывать свое влияние, стимулируя его умственную и физическую активность, и студент с удовольствием предвкушал, что выполнит еще большую часть работы до конца этой ночи. Это наполнило его ощущением безопасности, и он позволил себе роскошь хорошенько осмотреть комнату. Взяв в руку лампу, Малькольмсон обошел ее, удивляясь, что столь прекрасный старый дом так долго пребывал в таком запущенном состоянии.

Деревянные панели стен были покрыты изящной резьбой на дверях и окнах, а также вокруг них; резьба эта была очень красивой и редкостного качества. На стенах висели старые картины, но их покрывал такой густой слой пыли и грязи, что Малькольмсон не смог разглядеть никаких подробностей, хоть и поднимал лампу как можно выше над головой. Обходя комнату, он там и сям видел трещины или отверстия, в которых мелькали мордочки крыс; их глаза ярко блестели в луче света, но они мгновенно исчезали, и только писк и шуршание слышались из дыр.

Однако больше всего молодого человека поразила веревка большого сигнального колокола, установленного на крыше, которая свисала в углу комнаты справа от камина. Он подтащил к каминной решетке большое дубовое резное кресло с высокой спинкой и сел выпить последнюю чашку чая. Покончив с этим, Малькольмсон заново раздул огонь и вернулся к работе, сев на углу стола, так что огонь остался по левую руку. Сначала крысы немного беспокоили его своим постоянным шуршанием, но вскоре студент привык к этому шуму, как привыкают к тиканью часов или реву текущей воды, и так погрузился в работу, что перестал замечать что-либо на свете, кроме той задачи, которую пытался решить.

Внезапно он поднял глаза – задача, над которой он корпел, так и осталась нерешенной, а в воздухе повисло ощущение, свойственное тому предрассветному часу, когда людей так пугают всякие сомнительные явления. Издаваемый крысами шум утих. Малькольмсону даже показалось, что он прекратился совсем недавно и что именно неожиданная тишина его и встревожила. Огонь почти погас, но темно-красные угли всё еще рдели в очаге.

И тут, несмотря на все свое хладнокровие, Малькольмсон вздрогнул. В большом резном дубовом кресле с высокой спинкой справа от камина сидела громадная крыса, которая в упор смотрела на него злыми глазами. Молодой человек сделал резкое движение, надеясь прогнать тварь, но крыса не пошевелилась. Тогда он сделал вид, будто собирается что-то бросить в нее. И вновь крыса не двинулась с места, но сердито оскалила большие белые зубы, а ее злобные глаза засверкали при свете лампы еще более мстительно.

Малькольмсон был поражен. Схватив кочергу, стоящую у камина, он бросился к крысе, чтобы прикончить ее. Однако не успел он нанести удар, как крыса с писком, полным дикой ненависти, спрыгнула на пол и, взобравшись по веревке сигнального колокола, исчезла в темноте за границей света лампы под зеленым абажуром. Как ни странно, шумная возня ее товарок за дубовыми панелями мгновенно возобновились с новой силой.

К этому времени мысли Малькольмсона уже перестала занимать задача, а поскольку пронзительное пение петуха за окнами возвестило приближение утра, он лег в кровать и уснул.

Студент спал так крепко, что его даже не разбудил приход миссис Демпстер, которая явилась убрать его комнату. Только когда она все убрала и приготовила ему завтрак, а потом постучала по ширме, отгораживающей его кровать, молодой человек проснулся. Он еще чувствовал себя немного утомленным после усердной ночной работы, но чашка крепкого чая вскоре его взбодрила, и он отправился на утреннюю прогулку, взяв с собой книгу и несколько сэндвичей, чтобы не пришлось возвращаться до самого обеда. Найдя тихую аллею между высокими вязами на некотором расстоянии от городка, Малькольмсон провел там большую часть дня, изучая своего Лапласа[58]. По дороге домой он зашел к миссис Уитмен поблагодарить ее за доброту. Когда добрая женщина увидела его из ромбовидного окна эркера своего жилища, то вышла навстречу и пригласила зайти. Она пристально посмотрела на студента и покачала головой со словами:

– Вы не должны слишком усердствовать, сэр. Сегодня утром вы бледнее, чем следует. Никому не идет на пользу много работать по ночам! Но скажите мне, сэр, как вы провели эту ночь? Надеюсь, хорошо? Право, я очень обрадовалась, сэр, когда миссис Демпстер сказала мне сегодня утром, что вы были в полном порядке и крепко спали, когда она пришла.

– О, со мной все в порядке, – с улыбкой ответил Малькольмсон, – пока что «злые духи» меня не беспокоили. Только крысы; уж они-то устроили настоящее представление по всему дому. Там была одна очень злобная на вид крыса, настоящий старый дьявол. Он уселся в мое кресло у камина и не желал убираться, пока я не пригрозил ему кочергой. Тогда он убежал вверх по веревке сигнального колокола куда-то на стену или под потолок – я не разглядел, куда, было так темно.

– Помилуй нас Боже, – воскликнула миссис Уитмен, – старый дьявол, да еще сидящий в кресле у камина! Берегитесь, сэр, берегитесь! Возможно, в старых шутках есть большая доля правды.

– Что вы хотите сказать? Клянусь, я не понимаю.

– Старый дьявол! Возможно, тот самый старый дьявол. Ну же, сэр, вы не должны смеяться, – сказала она, так как Малькольмсон от всей души расхохотался. – Вам, молодым, кажется, что легко смеяться над такими вещами, от которых старшие содрогаются. Не обращайте внимания, сэр! Ничего страшного! Дай Бог, чтобы вы всегда смеялись! Я и сама вам этого желаю! – И добрая леди расплылась в улыбке, заразившись от студента весельем и позабыв на минуту свои страхи.

– О, простите! – вскоре произнес Малькольмсон. – Не сочтите меня грубым, но эта идея оказалась слишком забавной – что сам старый дьявол сидел в кресле вчера ночью! – И от этой мысли он снова рассмеялся, а потом отправился домой обедать.

В этот вечер крысиная возня началась раньше – в действительности еще до прихода Малькольмсона – и прекратилась, когда крыс потревожило появление студента. После обеда он некоторое время сидел у камина и курил, а потом, расчистив стол, начал работать, как раньше. В эту ночь крысы тревожили его больше, чем в предыдущую. Как они сновали туда-сюда вверх и вниз! Как пищали, скреблись и грызли! Как смелели все больше, подбирались к выходу из своих нор, к щелям и трещинам в деревянных панелях, и их глаза вспыхивали подобно крохотным огонькам, когда языки пламени в камине взлетали и опадали. Но молодому человеку, несомненно, уже привыкшему к ним, эти глаза не казались злыми, а игривость грызунов его только забавляла. Иногда самые смелые из них предпринимали вылазки на пол или вдоль швов панелей. Время от времени, когда они мешали Малькольмсону, он издавал какой-нибудь звук, чтобы их напугать, стуча рукой по столу или крича: «Кыш, кыш!», и тогда они убегали в свои норы.

Так прошла первая часть ночи, и, несмотря на шум, Малькольмсон все глубже погружался в работу.

Внезапно он остановился, как и в прошлую ночь, осознав наступившую тишину. Смолкли все звуки – писк, царапанье, шуршание. Стало тихо, как в могиле. Студент вспомнил странное происшествие прошлой ночи и инстинктивно посмотрел на кресло, стоящее рядом с камином. И тут его пронзило очень странное ощущение.

Там, на большом старом кресле из резного дуба с высокой спинкой, сидела огромная крыса и в упор смотрела на него злобным взглядом.

Инстинктивно схватив первое, что попалось под руку, – книгу логарифмов, – Малькольмсон запустил ею в крысу. Он плохо прицелился, и тварь не пошевелилась, поэтому он повторил вчерашнюю попытку с кочергой; и опять крыса, преследуемая по пятам, убежала по веревке сигнального колокола. И также странно, что опять после бегства крысы возобновился шум, который издавало все крысиное общество. В этом случае, как и прежде, Малькольмсон не смог проследить, в какой части комнаты исчезла крыса, так как зеленый абажур лампы оставлял во мраке часть комнаты, а огонь в камине горел слабо.

Взглянув на часы, молодой человек обнаружил, что уже почти полночь. Не жалея об этом развлечении, он подбросил дров в огонь и заварил себе чайник чая на ночь. Он уже проделал большую часть работы и решил, что может выкурить сигарету, поэтому сел в огромное резное дубовое кресло у огня и с наслаждением закурил. При этом он начал думать, что ему хотелось бы знать, куда исчезла эта крыса, так как у него появились некоторые мысли насчет завтрашнего дня, связанные с мышеловкой.

Малькольмсон зажег еще одну лампу и поставил ее так, чтобы она хорошо освещала правый угол стены возле камина. Затем он собрал все имеющиеся у него книги и положил под рукой, чтобы бросать их в грызуна. Наконец, он приподнял конец веревки колокола и положил его на стол, придавив лампой. Держа ее в руках, студент невольно отметил, какая гибкая и прочная эта веревка, хотя ею не пользовались по назначению уже давно.

«На ней можно повесить человека», – подумал он про себя.

Закончив свои приготовления, студент огляделся кругом и самодовольно произнес:

– Вот так-то, друг мой. Думаю, на этот раз мы кое-что узнаем о тебе!

С этими словами он снова принялся за работу и, хотя, как и раньше, его немного беспокоил шум, издаваемый крысами, вскоре полностью погрузился в свои задачи и вычисления.

И снова он неожиданно вернулся к реальности. На этот раз его внимание привлекла, вероятно, не только внезапно наступившая тишина, но и легкое подергивание веревки, а также то, что лампа немного сдвинулась. Не шевелясь, Малькольмсон поднял взгляд, чтобы посмотреть, под рукой ли его стопка книг, а потом проследил глазами вдоль веревки. Он увидел, как большая крыса спрыгнула с нее на дубовое кресло и уселась там, злобно глядя на него. Студент взял в правую руку книгу, замахнулся и, старательно прицелившись, запустил ею в крысу. Та быстро отпрянула в сторону и увернулась от брошенного в нее снаряда. Потом молодой человек схватил вторую книгу, за ней – третью и одну за другой бросил их в крысу, но каждый раз мимо. В конце концов, когда он стоял с очередной книгой занесенной для броска, крыса пискнула и, по-видимому, испугалась. Теперь Малькольмсон больше прежнего жаждал попасть в цель. Книга взлетела в воздух и с громким стуком угодила в крысу. Та издала испуганный писк и с ужасающей злобой посмотрела на своего преследователя, потом взбежала по спинке кресла, сделала большой прыжок на веревку колокола и взобралась по ней с быстротой молнии. От внезапного рывка лампа закачалась, но она была тяжелой и не опрокинулась. Все это время Малькольмсон не отрывал глаз от крысы, поэтому увидел при свете второй лампы, как она прыгнула на лепное украшение деревянной панели и исчезла в дыре в одной из больших картин, висящих на стене, почти невидимой под слоем грязи и пыли.

– Я посмотрю на обитель моего друга утром, – произнес студент и принялся собирать книги. – Это третья картина от камина; я не забуду. – Он одну за другой поднимал книги, называя их. – «Конические сечения» ему нипочем, и «Циклические колебания» тоже, и «Основы», и «Многочлены», и «Термодинамика». А вот та, которая в него попала!

Малькольмсон поднял книгу и посмотрел на ее переплет. Тут он вздрогнул, а по лицу его разлилась внезапная бледность. Он со страхом огляделся вокруг и снова слегка вздрогнул, пробормотав себе под нос:

– Библия, которую подарила мне мать! Какое странное совпадение.

Студент опять уселся за работу, а крысы за панелями возобновили свою беготню. Однако они не беспокоили Малькольмсона; более того, почему-то их присутствие вызывало у него чувство товарищества. И все же молодой человек не мог сосредоточиться на работе и после напрасных усилий разобраться в предмете в отчаянии бросил свои попытки и лег спать, когда первые проблески рассвета проникли в восточное окно.

Малькольмсон спал тяжелым, беспокойным сном, наполненным множеством сновидений; когда миссис Демпстер поздним утром разбудила его, он выглядел сбитым с толку и несколько минут, казалось, не мог понять, где находится. Его первая просьба очень удивила служанку:

– Миссис Демпстер, когда я сегодня уйду из дома, я бы хотел, чтобы вы взяли лестницу и вытерли пыль с этих картин или вымыли их, особенно третью от камина. Хочу увидеть, что это на них изображено.

Ближе к вечеру Малькольмсон работал над своими книгами на тенистой аллее. Когда день уже подходил к концу, студент обнаружил, что учеба успешно продвигается, и жизнерадостность вчерашнего дня вернулась к нему. Он нашел подходящее решение для всех задач, которые раньше ему не давались, и в приподнятом настроении зашел навестить миссис Уитмен в «Добром путешественнике». В уютной гостиной хозяйки Малькольмсон обнаружил незнакомца, которого ему представили, как доктора Торнхила. Добрая женщина выказала некоторое смущение, а доктор сразу же стал задавать студенту множество вопросов, и Малькольмсон пришел к выводу, что присутствие Торнхила здесь не случайно, поэтому он сказал без всякой преамбулы:

– Доктор Торнхил, я с удовольствием отвечу на любые вопросы, какие вы захотите мне задать, если сначала вы ответите на один мой.

Доктор казался удивленным, но улыбнулся и сразу же согласился:

– Идет! Какой у вас вопрос?

– Миссис Уитмен попросила вас приехать сюда, чтобы повидать меня и дать мне совет?

На мгновение Торнхил казался застигнутым врасплох, а миссис Уитмен залилась яркой краской и отвернулась, но доктор оказался откровенным и подготовленным человеком, поэтому он ответил сразу же и прямо:

– Да, попросила, но она не хотела, чтобы вы узнали об этом. Полагаю, что моя неуклюжая поспешность вызвала у вас подозрения. Она мне сказала, что ей не нравится, что вы живете в этом доме совсем один, и она думает, что вы пьете слишком много крепкого чая. Собственно говоря, она хочет, чтобы я вам посоветовал, если это возможно, отказаться от чая и слишком поздних занятий. В свое время я был очень старательным студентом, поэтому, полагаю, могу взять на себя смелость и как человек, окончивший колледж, не вызывая обиды, дать вам совет не совсем уж профана.

Малькольмсон протянул ему руку с веселой улыбкой.

– Пожмем друг другу руки, как говорят в Америке, – сказал он. – Мне следует поблагодарить вас за доброту, и миссис Уитмен тоже, и доброта эта требует ответного жеста с моей стороны. Обещаю больше не пить чая – ни крепкого, ни любого другого, – пока вы мне не разрешите, и что сегодня я лягу спать самое позднее в час ночи. Идет?

– Отлично! – ответил доктор. – Теперь расскажите нам обо всем, что вы заметили в старом доме.

И Малькольмсон тотчас же, не сходя с места, рассказал во всех подробностях обо всем, что происходило в две предыдущих ночи. Время от времени его прерывали восклицания миссис Уитмен, пока наконец он не пересказал эпизод с Библией. Взбудораженные чувства хозяйки гостиницы выплеснулись в громком крике, и только после того, как ей налили добрый бокал бренди с водой, она снова взяла себя в руки. Доктор Торнхил слушал, и лицо его все больше мрачнело, а когда повествование подошло к концу и миссис Уитмен вновь пришла в себя, он спросил:

– Та крыса всегда поднималась по веревке сигнального колокола?

– Всегда.

– Полагаю, вам известно, – помолчав, спросил доктор, – что` это за веревка?

– Нет!

– Это, – медленно произнес доктор, – та самая веревка, на которой палач вешал всех жертв судебных приговоров злобного судьи!

Тут его перебил еще один вскрик миссис Уитмен, и пришлось принять меры, чтобы привести ее в чувство. Малькольмсон посмотрел на свои часы и увидел, что уже близок час обеда, поэтому он ушел домой, не дождавшись, когда хозяйка гостиницы полностью придет в себя.

Когда к миссис Уитмен вернулись силы, она набросилась на доктора с сердитыми вопросами о том, что он имел в виду, вкладывая такие ужасные мысли в голову бедного юноши.

– У него тут и так достаточно всего такого, что может его расстроить, – прибавила она.

– Дорогая мадам, – ответил доктор Торнхил, – я сделал это с вполне определенной целью. Я хотел привлечь внимание мистера Малькольмсона к веревке колокола и зафиксировать его на ней. Возможно, молодой человек слишком возбужден, ведь он слишком много занимался; хотя должен сказать, что выглядит он вполне здоровым и крепким как умственно, так и физически, но, с другой стороны, эти крысы… и этот намек на дьявола. – Доктор покачал головой и продолжал: – Я бы предложил остаться с ним на ночь, но чувствовал, что это его заденет. Он может сильно испугаться ночью, или у него случатся галлюцинации, и в этом случае я хочу, чтобы он дернул за эту веревку. Он там совсем один, и это нас предупредит. Возможно, мы доберемся до него вовремя, чтобы помочь. Сегодня я лягу спать поздно и буду внимательно слушать. Не пугайтесь, если в Бенчерче случится что-то странное до наступления утра.

– Ох, доктор, что вы имеете в виду? О чем вы?

– Вот что я хочу сказать: возможно – нет, даже вероятно, – мы услышим звон большого сигнального колокола из дома судьи сегодня ночью. – И с этими словами доктор эффектно удалился.

Когда Малькольмсон пришел домой, то обнаружил, что вернулся несколько позднее обычного, и миссис Демпстер уже ушла: правила приюта Гринхау нарушать нельзя. Зато молодой человек с радостью обнаружил, что дом ярко освещен и прибран, в камине весело играет пламя, а огонь лампы хорошо отрегулирован. Вечер был немного холоднее, чем обычно в апреле, а ветер быстро усиливался, и имелись все признаки того, что ночью грянет буря. На несколько минут после прихода Малькольма крысы прекратили шуметь; но вскоре привыкли к его присутствию и снова начали свою возню. Студент был рад их слышать, так как опять почувствовал в этом шуме признаки дружеского общения, и его мысли снова вернулись к тому странному факту, что они прекращали проявлять себя тогда, когда на сцену выходила та большая крыса со злыми глазами. Горела только лампа для чтения, и ее зеленый абажур затенял потолок и верхнюю часть комнаты, поэтому веселый огонь камина, разливающийся по полу и сияющий на белой скатерти, лежащей в конце стола, казался теплым и радостным. Малькольмсон с большим аппетитом и в хорошем настроении приступил к обеду. Поев и выкурив сигарету, он с упорством взялся за книги, твердо решив не давать себя отвлечь, так как помнил о своем обещании доктору и решил наилучшим образом использовать имеющееся в его распоряжении время.

Примерно час он усердно работал, но постепенно его мысли начали отдаляться от книг. Обстановку вокруг, отвлекающую внимание, и собственную нервозность невозможно было игнорировать. К этому времени ветер стал настолько сильным, что началась настоящая буря. Старый дом, хоть и был прочным, казалось, содрогается до самого фундамента, ветер ревел и выл в его многочисленных дымоходах и необычных старых фронтонах, издавая странные, неземные звуки в пустых комнатах и коридорах. Даже большой сигнальный колокол на крыше, наверное, ощущал силу ветра, так как веревка слегка поднималась и опускалась, словно колокол иногда покачивался, и гибкая веревка падала на дубовый пол с жестким и гулким стуком.

Слушая этот звук, Малькольмсон вспомнил слова доктора: «Это та веревка, на которой палач вешал жертв жестоких приговоров судьи». Он подошел к углу камина и взял веревку в руки, чтобы рассмотреть. Она, казалось, таила в себе некий смертельно опасный интерес, и пока молодой человек стоял там, он на несколько мгновений погрузился в размышления о том, кто были эти жертвы, и о мрачном желании судьи всегда иметь такую ужасающую реликвию перед собой. Пока Малькольмсон стоял так, качание колокола на крыше время от времени приподнимало веревку, но потом появилось новое ощущение – нечто вроде дрожи в веревке, будто по ней что-то двигалось. Инстинктивно взглянув вверх, студент увидел, как большая крыса медленно спускается к нему, глядя на него в упор. Уронив веревку, он отпрянул назад с приглушенным проклятием, а проклятая тварь снова взбежала по веревке наверх и исчезла, и в тот же мгновение Малькольмсон осознал, что издаваемый крысами шум, который на время прекратился, начался снова.

Все это заставило молодого человека задуматься, и ему пришло в голову, что он так и не поискал нору этой крысы и не осмотрел картины, как намеревался. Он зажег другую лампу, без абажура, и, подняв ее вверх, встал напротив третьей от камина картины с правой стороны, где вчера ночью на его глазах исчезла крыса.

Взглянув на нее, Малькольмсон так внезапно отшатнулся, что чуть не выронил лампу. Смертельная бледность разлилась по его лицу, а лоб покрылся крупными каплями пота, и он задрожал, как осиновый лист. Но студент был молод и отважен, поэтому взял себя в руки и через несколько мгновений снова шагнул вперед, поднял лампу и рассмотрел картину, которую протерли от пыли и вымыли, и теперь она была ясно видна.

На картине был изображен судья в своей красной мантии, подбитой горностаем. Лицо его было сильным и безжалостным, злым, коварным и мстительным, с чувственным ртом и крючковатым носом багрового цвета, похожим на клюв хищной птицы. Кожа на других участках лица имела трупный оттенок. Глаза горели странным огнем, их выражение было ужасно злобным. Глядя на эти глаза, Малькольмсон похолодел, так как они были точной копией глаз той большой крысы. Тут лампа чуть не выпала из руки студента – он увидел крысу, которая смотрела на него своими злобными глазами сквозь дыру в углу картины, и отметил внезапно прекратившийся шум, издаваемый другими крысами. Тем не менее Малькольм взял себя в руки и продолжал рассматривать картину. Судья сидел на огромном кресле резного дуба с высокой спинкой, справа от большого каменного камина, где в углу свисала с потолка веревка, конец которой лежал кольцами на полу. С чувством, похожим на ужас, Малькольмсон узнал ту комнату, где он стоит, и огляделся со страхом, словно ожидал увидеть за своей спиной кого-то чужого. Затем он взглянул на угол камина – и с громким криком выронил лампу.

Там, в кресле судьи, позади которого висела веревка, сидела крыса со злыми глазами судьи, и теперь их взгляд стал еще более злобным и полным жестокой насмешки. Воцарилась тишина, прерываемая лишь завываниями бури снаружи.

Упавшая лампа привела Малькольмсона в чувство. К счастью, она была сделана из металла, и поэтому масло не разлилось, а практическая необходимость заняться ею сразу же погасила нервные страхи молодого человека. Погасив лампу, он вытер пот со лба и на несколько секунд задумался.

– Так не пойдет, – сказал он себе. – Если я буду продолжать в том же духе, то превращусь в безумца. Это следует прекратить! Я обещал доктору, что не буду пить чай. Он был совершенно прав! Должно быть, мои нервы пришли в полное расстройство. Странно, что я этого не замечал. Я никогда в жизни не чувствовал себя лучше. Тем не менее теперь все в порядке, и я больше не буду таким глупым.

Потом он смешал себе добрый стакан крепкого бренди с водой и решительно сел за работу.

Прошел почти час, и Малькольмсон поднял глаза от книги, встревоженный внезапной тишиной. Снаружи ветер завывал и ревел громче, чем прежде, а дождь потоками хлестал в окна, стуча по стеклам, как град, но в доме не раздавалось ни звука, не считая эха ветра, который ревел в большом дымоходе, и время от времени слышалось шипение, когда несколько капель дождя проникали в дымоход в минуту затишья бури. Огонь угасал, и языки пламени перестали взлетать вверх, хотя от очага распространялось красное сияние. Малькольмсон внимательно прислушивался и вскоре услышал очень слабый тонкий писк. Он доносился из угла комнаты, где висела веревка, и студент подумал, что это она поскрипывает по полу, когда раскачивающийся колокол заставляет ее подниматься и опускаться. Однако, посмотрев вверх, он увидел в тусклом свете большую крысу, которая прильнула к веревке и грызла ее. Веревка уже была почти перекушена – Малькольмсон видел более светлые волокна там, где она лишились верхнего слоя. У него на глазах крыса закончила свое дело, и откушенный конец со стуком упал на дубовый пол, а огромная тварь осталась висеть, подобно узлу или кисти на конце веревки, которая теперь начала раскачиваться взад и вперед. На мгновение Малькольмсона охватил еще один приступ страха, когда он подумал, что теперь возможность позвать помощь из внешнего мира исчезла, но его сменил сильный гнев, и, схватив книгу, которую он читал, молодой человек швырнул ее в крысу. Бросок был метким, но не успел снаряд достичь цели, как крыса спрыгнула и с мягким стуком ударилась об пол. Малькольмсон кинулся к ней, но она бросилась прочь и исчезла в темном углу комнаты. Студент же почувствовал, что его работа на эту ночь закончена, и вознамерился на этот раз изменить монотонность своих занятий, устроив охоту на крысу. Он снял с лампы зеленый абажур, чтобы ее огонь освещал большее пространство. После этого мрак в верхней части комнаты осветился, и потоке света, более ярком по сравнению с царящей раньше темнотой, картины на стене стали ясно видны. Со своего места Малькольмсон видел прямо напротив себя третью картину на стене справа от камина.

Он в изумлении протер глаза, а потом его охватил сильный страх.

В центре картины появилось большое неровное пятно бурого холста, свежего, как тогда, когда его только натянули на раму. Фон остался таким же, как прежде, – кресло, угол у камина и веревка, – но фигура судьи исчезла.

Малькольмсон, похолодев от ужаса, медленно обернулся, и тут его начала бить такая сильная дрожь, что судент затрясся, как паралитик. Казалось, силы покинули его, он лишился способности действовать, и двигаться, и даже думать. Мог только видеть и слышать.

В большом кресле резного дуба с высокой спинкой сидел судья в своей красной мантии, подбитой горностаем. Его злобные глаза мстительно горели, а на губах играла жестокая улыбка, полная торжества, когда он приподнял свою черную шапочку. Малькольмсон почувствовал, что кровь отливает от сердца, как бывает в моменты затянувшегося напряженного ожидания. В его ушах звучало пение. Снаружи он слышал рев и завывание бури, сквозь которые до него донесся бой больших часов на базарной площади – часы пробили полночь. Некоторое время, показавшееся ему бесконечным, Малькольмсон стоял неподвижно, словно статуя, широко раскрыв полные ужаса глаза и почти не дыша.

С боем часов торжествующая улыбка на лице судьи стала еще шире, и с последним ударом он снова надел черную шапку. Потом медленно, не спеша, встал с кресла и поднял кусок веревки от сигнального колокола, лежащий на полу. Пропустив ее сквозь ладони, словно наслаждаясь прикосновением, судья начал неторопливо вязать на конце веревки узел. Затянув его, он испытал узел ногой, одновременно сильно натягивая веревку, пока не остался доволен, а потом сделал скользящую петлю и взял ее в руку. Затем он двинулся вдоль противоположной от Малькольмсона стороны стола, не сводя с молодого человека глаз, пока шел мимо, а потом вдруг оказался перед дверью. Тут Малькольмсон осознал, что его загнали в ловушку, и попытался сообразить, что делать. Что-то в неотрывном взгляде судьи действовало на него завораживающе, и он не мог отвести от него глаз. Студент увидел, как судья приближается, по-прежнему держась между ним и дверью, и вдруг поднял петлю и метнул в сторону жертвы, будто желая ее заарканить. Сделав огромное усилие, Малькольмсон отпрыгнул в сторону, и веревка со стуком упала рядом с ним на дубовый пол. Судья опять поднял петлю и попытался заарканить Малькольма, все время неотрывно глядя на него злыми глазами. Попытки следовали одна за другой, и всякий раз студенту с большим трудом удавалось уклониться от петли. По-видимому, судью не разочаровывали неудачи, и он играл с несчастным, как кошка с мышью. В конце концов, доведенный до крайнего отчаяния, Малькольмсон быстро огляделся. Лампа разгорелась сильнее и довольно хорошо освещала комнату. В многочисленных дырах, трещинах и провалах дубовых панелей он видел глаза крыс, и это давало ему некоторое осязаемое утешение. Вновь оглядевшись, молодой человек увидел, что веревка от сигнального колокола облеплена крысами. Каждый ее дюйм был покрыт ими, но все новые твари появлялись из маленького круглого отверстия в потолке, откуда она выходила, и под их тяжестью колокол начинал раскачиваться.

«Бам!» – язык прикоснулся к колоколу. Звук получился очень тихий, но колокол только начинал раскачиваться, скоро звук станет громче.

Услышав звон, судья, который до этого не отрывал глаз от Малькольмсона, посмотрел вверх, и выражение дьявольского гнева появилось на его хмуром лице. Его глаза так и горели, словно раскаленные угли, он топнул ногой так громко, что, казалось, содрогнулся весь дом. Ужасающий удар грома раздался в небе, когда он слова поднял петлю, а крысы сновали вверх и вниз по веревке, словно пытались выиграть время.

На этот раз, вместо того чтобы бросить свой аркан, судья приблизился к жертве, по пути расправляя петлю. В самом его присутствии было нечто такое, что по мере его приближения парализовало Малькольмсона, и несчастный застыл неподвижно, словно труп. Он почувствовал, как ледяные пальцы судьи дотронулись до его горла, когда тот надел на него веревку. Петля затянулась сильнее. Обхватив руками застывшее тело студента, судья отнес его к дубовому стулу и поставил на сиденье, потом взобрался на стол, протянул руку и схватил конец раскачивающейся веревки сигнального колокола. Когда он поднял руку, крысы с писком бросились бежать и исчезли в отверстии потолка. Взяв конец петли, охватившей шею Малькольмсона, судья привязал ее к висящему концу веревки колокола, а потом спрыгнул на пол и выдернул стул из-под ног студента.

* * *

Когда зазвонил сигнальный колокол в доме судьи, быстро собралась толпа. Появились фонари и факелы, и вскоре молчаливые люди уже спешили к проклятому месту. Они громко стучали в дверь, но ответа не было. Тогда горожане взломали дверь и вбежали в большую столовую во главе с доктором.

Там, на конце веревки большого сигнального колокола, висело тело студента, а на лице изображенного на портрете судьи застыла злобная улыбка.

Скво[59]

В то время Нюрнберг еще не пользовался такой популярностью, как в последние годы. Ирвинг[60] еще не играл Фауста, и само имя этого старого города было почти неизвестным основной путешествующей публике. Мы с женой проводили вторую неделю нашего медового месяца и, естественно, хотели, чтобы к нам присоединился еще кто-нибудь. Поэтому, когда веселый незнакомец, Элиас П. Хатчесон, приехавший из Истмейн-сити в Блидинг Галч, округ Марпл-Три в штате Небраска, встретился нам на вокзале Франкфурта и небрежно заметил, что собирается взглянуть на «патриарха всех древних городов Европы» и что, по его мнению, долгое путешествие в одиночестве способно отправить умного, активного гражданина прямиком в сумасшедший дом с диагнозом «меланхолия», мы поняли этот вполне прозрачный намек и предложили объединить усилия. После, сравнивая свои заметки, мы обнаружили, что каждый из нас предпочитал говорить неуверенно или с сомнением, чтобы не выказать горячего энтузиазма, так как это был бы не слишком удачный комплимент успешности нашей супружеской жизни. Однако мы все испортили, оба начав говорить одновременно и в ту же секунду одновременно умолкнув, а потом опять заговорив одновременно. Как бы то ни было, дело было сделано, и Элиас П. Хатчесон присоединился к нашей компании. Мы с Амелией сразу же заметили приятную выгоду: вместо того чтобы ссориться, как раньше, мы, под сдерживающим влиянием третьего спутника, при каждой возможности начали обниматься по углам. Амелия заявляет, что с тех пор она, основываясь на этом опыте, всем своим подругам советует брать с собой на медовый месяц друзей. Итак, мы вместе обошли Нюрнберг и получили большое удовольствие от метких замечаний нашего заокеанского друга, который, судя по своеобразной речи и отличному запасу необычных приключений, мог бы сойти со страниц романа. Мы приберегли напоследок посещение такой достопримечательности города, как Бург, и в назначенный день вышли за городскую стену с восточной стороны.

Бург стоит на скале, возвышающейся нал городом, и невероятно большой ров охраняет его с северной стороны. Нюрнбергу повезло в том, что его никогда не разоряли; в противном случае он не сохранился бы в таком идеальном состоянии, как сейчас. Этот ров не использовался уже много столетий, и теперь на его дне разместились открытые кафе и сады; в некоторых из них буйно разрослись деревья. Бродя вокруг стены и греясь на жарком июльском солнышке, мы часто останавливались полюбоваться раскинувшимися перед нами видами, и особенно – обширной равниной, усыпанной городками и деревушками и окаймленной синей полосой холмов, словно с ландшафтов Клода Лоррейна[61]. От них мы всегда с новым восторгом обращали взор к самому городу, с его тысячами причудливых древних фронтонов и красными крышами в акре друг от друга, испещренными слуховыми окошками одно над другим. Немного правее от нас возвышались башни Бурга, а еще ближе стояла мрачная Башня пыток, которая была, да и сейчас является, должно быть, самым интересным местом в городе. Много веков легенда о «Железной деве» Нюрнберга передавалась из поколения в поколение в качестве примера ужасной жестокости, на которую способен человек; мы давно предвкушали, как увидим ее, и вот наконец-то перед нами ее вместилище.

Во время одной из наших остановок мы перегнулись через ограждение рва и посмотрели вниз. Сад находился в пятидесяти или шестидесяти футах под нами, и солнце заливало его жаркими лучами, так что в саду стояла неподвижная жара, как в печи. За ним поднималась серая, мрачная стена, казавшаяся беспредельно высокой; она уходила вправо и влево и исчезала в углах бастиона и контрэскарпа[62]. Деревья и кусты венчали эту стену, а над ней горделиво возвышались дома, массивную красоту которых Время только подчеркнуло. Солнце было жарким, а мы – ленивыми; не ограниченные во времени, мы стояли, прислонившись к стене, и никуда не спешили. Внизу под нами мы видели милую сценку: большая черная кошка лежала, вытянувшись, на солнышке, а вокруг нее играл крохотный черный котенок. Мать помахивала хвостом, играя с котенком, или поднимала лапку и толкала малыша, чтобы он продолжал игру. Они находились у самого подножья стены, и Элиас П. Хатчесон, чтобы помочь игре, нагнулся и поднял с дорожки небольшого размера гальку.

– Смотрите, – сказал он. – Я уроню этот камешек возле котенка, и они оба будут недоумевать, откуда он взялся.

– Ох, будьте осторожны, – произнесла моя жена. – Вы можете попасть в этого славного малыша!

– Только не я, мадам, – возразил Элиас. – Я нежен, как цветущая вишня на Майне. Клянусь, я не способен причинить вред этому бедному малышу, как не смог бы скальпировать младенца. Можете заключить пари на свои пестрые носки! Посмотрите, я уроню его подальше, с внешней стороны, на большом расстоянии от него.

С этими словами он наклонился, вытянул руку во всю длину и уронил камень. Возможно, существует какая-то сила, которая притягивает более мелкие предметы к более крупным, или, что более вероятно, стена была не отвесной, а наклонно спускалась к основанию, и мы сверху не заметили этого наклона. Как бы там ни было, камень с тошнотворно глухим стуком, который донесся до нас через горячий воздух, упал прямо на котенка и буквально вышиб мозги из его крохотной головки. Черная кошка бросила быстрый взгляд вверх, и мы увидели, как ее глаза, горящие зеленым огнем, на мгновение уставились на Элиаса П. Хатчесона, а потом она обратила все свое внимание на котенка, лежащего неподвижно, только его крошечные лапки подергивались, а из зияющей раны тонкой струйкой текла кровь. Со сдавленным криком, какой мог бы издать человек, кошка склонилась над котенком. Она лизала его рану и стонала. Внезапно она, кажется, осознала, что он мертв, и снова подняла на нас глаза. Я никогда не забуду этого зрелища, так как несчастная мать выглядела просто олицетворением ненависти. Ее зеленые глаза горели зловещим огнем, а белые острые зубы так и сверкали сквозь пятна крови на ее губах и усах. Она щелкала зубами, выпустив когти на всю длину. Потом кошка дико бросилась вверх по стене, будто хотела добраться до нас, но ей это не удалось, и она упала обратно, да еще прямо на котенка, и приобрела еще более ужасающий вид, так как испачкала свою черную шерсть мозгом и кровью. Амелия чуть не лишилась чувств, и мне пришлось увести ее от стены. Неподалеку, в тени раскидистого платана, стояла скамейка, и я усадил ее там, чтобы она пришла в себя. Потом я вернулся к Хатчесону, который неподвижно стоял и смотрел на разъяренную кошку внизу.

Когда я подошел к нему, он сказал:

– Такое свирепое выражение, как у дикого зверя, я видел раньше только один раз, когда скво из племени апачей заимела зуб на одного индейца-полукровку по прозвищу Заноза из-за того, что тот разделался с ее ребенком. Он похитил его во время рейда просто для того, чтобы показать, что он оценил пытку огнем, которой когда-то подвергли его мать. Это свирепое выражение так приклеилось к лицу той скво, что, казалось, просто приросло к нему. Она больше трех лет преследовала Занозу, пока наконец воины индейцев не поймали его и не доставили к ней. Говорили, что ни одному человеку, ни белому, ни индейцу, не приходилось так долго ждать смерти под пытками апачей, как ему. Единственный раз я увидел на ее лице улыбку в тот момент, когда я ее прикончил. Я появился в их лагере как раз вовремя, чтобы увидеть, как Заноза отдал концы, и он явно был этому рад. Он был крутым парнем, и хотя я никогда не смог бы пожать ему руку после того случая с ребенком, так как это был скверный поступок, – а ему следовало вести себя как белому человеку, потому что он выглядел как белый, – я позаботился, чтобы за него расплатились сполна. Будь я проклят, но я снял кусок его шкуры с одного из столбов, где с него сдирали кожу, и велел сделать мне из него обложку для записной книжки. Она и сейчас со мной! – И он хлопнул себя по нагрудному карману куртки.

Пока американец говорил, кошка продолжала свои яростные попытки забраться на стену. Она отбегала назад, а потом бросалась вверх, иногда взбираясь на невероятную высоту. Кажется, она не обращала внимания на тяжелый удар при каждом падении, а повторяла прыжок с новой силой, и после каждого падения вид ее становился все более ужасным. Хатчесон был добросердечным человеком – мы с женой много раз отмечали его мелкие проявления доброты по отношению к животным, а также к людям, – и его, кажется, беспокоила та дикая ярость, которую разожгла в себе эта кошка.

– Вы только посмотрите! – произнес он. – Клянусь, это несчастное создание в полном отчаянии. Ну-ну, бедняжка, это был просто несчастный случай, хотя это и не вернет твоего малыша. Уверяю, я и подумать не мог, что такое случится! Это показывает, каким неуклюжим глупцом может быть мужчина, когда пытается поиграть! Наверное, я чертовски неловок, даже когда играю с кошкой. Послушайте, полковник! – у него была такая приятная манера награждать титулами всех подряд. – Надеюсь, ваша жена не держит на меня зла из-за этого недоразумения? Я совершенно этого не желал!

Он подошел к Амелии и рассыпался в многословных извинениях, а она, со свойственной ей добросердечностью, поспешила заверить его, что хорошо понимает: это был несчастный случай. Затем мы все опять вернулись к стене и посмотрели вниз.

Кошка, не добравшись до лица Хатчесона, отошла на другую сторону рва и сидела там, сжавшись, словно готовясь к прыжку. Едва увидев нашего спутника, она действительно прыгнула со слепой, безрассудной яростью, которая казалась бы абсурдной, если бы не была такой пугающе реальной. Она не пыталась взобраться на стену, а просто прыгнула на него, словно ненависть и ярость могли дать ей крылья, помочь преодолеть большое расстояние, разделяющее их. Амелия, как свойственно женщинам, очень встревожилась и предостерегающим тоном обратилась к Элиасу П.:

– Ох! Вам следует быть очень осторожным. Это животное попыталось бы убить вас, если бы она была здесь. У нее поистине убийственный взгляд.

Американец в ответ весело рассмеялся.

– Простите, мадам, – проговорил он, – но я не мог сдержать смех. Вы можете себе представить, чтобы мужчина, который сражался с гризли и индейцами, боялся быть убитым кошкой?

Когда кошка услышала его смех, ее поведение изменилось. Она больше не пыталась прыгать или взбежать по стене, а тихо перешла ров и, сидя рядом с мертвым котенком, начала вылизывать и ласкать его, будто он по-прежнему был жив.

– Видите! – сказал я. – Вот воздействие по-настоящему сильного человека. Даже это животное, охваченное яростью, узнает голос хозяина и подчиняется ему.

– Как скво! – Вот единственное замечание, которое сделал Элиас П. Хатчесон, когда мы пошли дальше вдоль городского рва. Время от времени мы бросали взгляд через стену и каждый раз видели, что кошка идет за нами. Сначала она возвращалась обратно к мертвому котенку, но, когда расстояние до него стало слишком большим, взяла его в пасть и продолжила преследование. Однако через какое-то время мы заметили, что кошка идет налегке; очевидно, она где-то спрятала тельце. Настойчивость кошки усиливала беспокойство Амелии, и она не раз повторяла свое предостережение, но американец только смеялся, забавляясь, пока, в конце концов, видя, что она не на шутку встревожена, не сказал:

– Послушайте, мадам, вам нечего так бояться этой кошки. Я вооружен, уверяю вас! – Тут он похлопал себя по кобуре для пистолета сзади на поясе. – Не успеете вы даже как следует испугаться, как я застрелю это животное, прямо на месте, пусть даже полицейские обвинят меня, гражданина Соединенных Штатов, в незаконном ношении оружия! – С этими словами он посмотрел через стену, но кошка при виде него с ворчанием отступила на клумбу с высокими цветами и спряталась, поэтому Хатчесон продолжал: – Слава богу, это создание лучше знает, что ей полезно, чем большинство христиан. Думаю, мы видели ее в последний раз! Держу пари, теперь она вернется к своему убитому котенку и в одиночестве устроит ему похороны, чтобы никто не видел!

Амелия не захотела больше ничего говорить, чтобы он не осуществил свою угрозу и не пристрелил кошку, ошибочно вообразив, что это ее успокоит. Мы двинулись дальше и прошли по маленькому деревянному мостику, ведущему к воротам, откуда крутая мощеная дорога вела от Бурга к пятиугольной Башне пыток. Шагая по мосту, мы опять увидели внизу кошку. При виде нас ее ярость вернулась, и она снова стала делать отчаянные попытки взобраться на крутую стену. Хатчесон рассмеялся, глядя на нее сверху, и сказал:

– Прощай, старушка. Прости, что ранил твои чувства, но со временем ты это переживешь! Пока!

А потом мы прошли под длинной темной аркой и оказались перед воротами Бурга.

Когда мы вышли оттуда после осмотра прекрасного старого замка, который не смогли испортить даже преисполненные благих намерений реставраторы готики сорок лет назад – хотя результаты их работ выделялись яркими белыми пятнами, – мы почти забыли об утреннем неприятном эпизоде. Старая липа с огромным стволом, искореженным почти девятью прожитыми столетиями, глубокий колодец, вырубленный в сердце скалы древними узниками, и чудесный вид с городской стены, с которой мы слушали почти целых четверть часа многочисленные перезвоны городских колоколов, – все это помогло стереть из нашей памяти инцидент с убитым котенком.

Мы были единственными посетителями, которые вошли в Башню пыток в то утро, – по крайней мере, так сказал старый смотритель, – и так как вся башня была в нашем распоряжении, мы могли подробно все осмотреть, что иначе было бы невозможно. Смотритель, видя в нас единственный источник своих доходов в тот день, был готов во всем идти навстречу нашим пожеланиям. Башня пыток – поистине мрачное место, даже сейчас, когда тысячи посетителей привносят в нее жизнь и связанные с ней радости; но в то время, о котором я рассказываю, она имела самый мрачный и скорбный вид. Пыль веков, казалось, осела на ней, а тьма и ужас воспоминаний стали настолько ощутимыми, что это удовлетворило бы пантеистичные души Филона[63] или Спинозы[64]. В нижнем помещении, куда мы вошли, стояла – по-видимому, как обычно, – непроницаемая тьма; даже лучи жаркого солнца, льющиеся в двери, терялись за стенами огромной толщины и лишь позволяли видеть грубую кладку, такую же, как в тот момент, когда сняли строительные леса, но покрытую пылью. Там и сям виднелись темные пятна, которые, умей стены говорить, могли бы поделиться воспоминаниями, полными страха и боли. Мы с радостью поднялись по пыльной деревянной лестнице, и смотритель оставил двери открытыми, чтобы хоть как-то осветить нам дорогу, так как одна длинная, дурно пахнущая свеча в держателе на стене давала мало света. Когда мы через открытый люк в углу поднялись в верхнее помещение, Амелия так крепко прижалась ко мне, что я чувствовал биение ее сердца. Должен признаться, что меня не удивлял ее страх, так как эта комната оказалась еще более пугающей, чем нижняя. Конечно, света здесь было больше, и его как раз хватало на то, чтобы осознать ужасную обстановку этого места. Очевидно, в намерения строителей башни входило, чтобы только те, кто поднимется наверх, могли наслаждаться светом и перспективой. Как мы заметили еще снизу, там был сделан ряд окон, пусть и маленьких, как было принято в Средние века, тогда как в других местах башни имелось лишь несколько обычных в средневековых строениях узких бойниц, предназначенных для обороны. Всего несколько таких бойниц освещали комнату, и те были сделаны так высоко в стене, что ни с одного места сквозь толстые стены не было видно неба. На стойках и в беспорядке прислоненные к стенам, стояли мечи палачей – огромные двуручные клинки с широким и острым лезвием. Рядом стояло несколько колод, на которых осужденные клали головы; на них виднелись глубокие зарубки в тех местах, где сталь прошла сквозь плоть и вонзилась в дерево. По всей комнате было в беспорядке расставлено множество приспособлений для пыток, при виде которых сжималось сердце: стулья, утыканные шипами, причиняющими мгновенную невыносимую боль; сидения и ложа с тупыми выступами, которые, как может показаться, вызывают меньше мучений, но они действуют не менее эффективно, хоть и медленнее; рамы, пояса, сапоги, перчатки, ошейники, изготовленные, чтобы сжимать разные части тела; стальные корзины, в которых головы при необходимости можно было медленно раздавить, превратив в месиво; сторожевые крюки с длинной рукояткой и ножом, который резал при сопротивлении, – достопримечательность полицейской системы старого Нюрнберга; и еще многие другие устройства для нанесения одним человеком другому ран. Амелия побелела от ужаса при виде этих предметов, однако, к счастью, не лишилась чувств, так как от волнения она села на пыточный стул, но тут же вскочила с визгом, забыв о намерении упасть в обморок. Мы оба сделали вид, что ее расстроил ущерб, нанесенный платью пыльным сидением и ржавыми шипами, а мистер Хатчесон с добродушным смехом принял это объяснение на веру.

Однако центральным объектом в этой камере ужасов было устройство под названием «Железная дева», стоящее почти на середине комнаты. Это была грубая имитация женской фигуры, больше похожая на колокол, или, если сделать более точное сравнение, на фигуру миссис Ной в детском ковчеге, но лишенная тонкой талии и идеальной округлости бедер, служащей отличительной чертой эстетики семейства Ноя. «Деву» с трудом можно было бы считать предназначенной для фигуры человека, если бы создавший ее мастер не сделал на голове некое подобие женского лица. Снаружи машину покрывал слой ржавчины и пыли; к кольцу в передней части фигуры, примерно на уровне талии, была привязана веревка, которая проходила через блок, прикрепленный к деревянному столбу, поддерживающему пол верхнего этажа. Смотритель, потянув за веревку, показал, что передняя часть откидывается на петлях в сторону, наподобие дверцы, и внутри остается место, где может поместиться один человек. Дверца имела ту же толщину и была очень тяжелой, потому что смотрителю потребовалось приложить все силы, чтобы ее открыть, хоть ему помогало это устройство с блоком. Ее большой вес отчасти объяснялся тем, что дверцу специально подвесили таким образом, чтобы ее вес был направлен вниз, и она закрывалась сама собой после того, как ее отпускали. Внутренность разъела ржавчина – нет, сама по себе ржавчина, возникающая со временем, едва ли так глубоко въелась бы в железные стенки; ржавчина этих ужасных пятен проникла очень глубоко! Однако только после того, как мы подошли и заглянули внутрь дверцы, дьявольский замысел стал нам полностью понятен. Там торчало несколько длинных шипов – толстых, прямоугольных, широких у основания и острых на концах, установленных так, чтобы, когда дверца закрывалась, верхние шипы пронзали глаза жертвы, а нижние – его сердце и жизненно важные органы[65]. Для бедной Амелии это было слишком пугающим зрелищем, и на этот раз она упала без чувств, так что мне пришлось снести ее вниз по лестнице, положить на скамейку у башни и ждать, пока она придет в себя. То, что жена испытала сильное потрясение, позднее подтвердилось тем, что у моего старшего сына и по сей день осталось на груди родимое пятно, и, по общему мнению всех родственников, это знак от Нюрнбергской девы.

Когда мы вернулись в ту комнату, то увидели Хатчесона, стоящего напротив «Железной девы»; он, очевидно, философствовал, и теперь поделился с нами своими мыслями в виде некой вступительной речи.

– Ну, я кое-что тут узнал, пока мадам приходила в себя после обморока. Мне кажется, что мы совсем отстали от времени на нашем берегу океана. Мы, на равнинах, думали, что индейцы дадут нам сто очков вперед в том, чтобы доставить человеку массу неудобств; но, по-моему, ваши старые, средневековые правоохранители далеко их опередили. Заноза здорово наказал ту скво, но вот эта юная мисс его посрамила. Концы этих шипов до сих пор еще достаточно острые, хотя даже их края разъело то, что их покрывало. Хорошо бы нам получить образцы этой игрушки и отослать их в резервации только для того, чтобы сбить спесь с индейских мужчин, и с женщин тоже, показав им, как их посрамила старая цивилизация. Я сейчас залезу в этот ящик на минутку, чтобы узнать, как человек чувствует себя внутри!

– Ох, нет, нет! – запротестовала Амелия. – Это слишком ужасно!

– Я считаю, мадам, что нет ничего слишком ужасного для исследователя. Я в своей жизни бывал в некоторых очень странных местах. Провел одну ночь внутри лошадиного трупа, когда пережидал пожар в прерии на территории штата Монтана; в другой раз переночевал внутри туши буйвола, когда команчи вышли на тропу войны, а мне не хотелось бросать свой лагерь. Два дня провел в туннеле золотого прииска Билли Брончо[66] в Нью-Мехико и был одним из четырех человек, которые провели три четверти дня в кессоне[67], перевернувшемся на бок, когда мы строили фундамент моста Буффало. Я еще не забыл прежних приключений и не собираюсь сейчас это делать!

Мы поняли, что он твердо решил провести этот эксперимент, поэтому я сказал:

– Ну, тогда сделайте это побыстрее, старина.

– Есть, генерал, – ответил он, – но я считаю, что мы пока не готовы. Джентльмены, мои предшественники, которые находились в этой жестянке, не были добровольцами, прямо скажем! И догадываюсь, что их как-то живописно связывали перед тем, как нанести главный удар. Я хочу полностью поместиться в этой штуке, поэтому меня сначала надо должным образом подготовить. Пусть этот старый смотритель достанет какую-нибудь веревку и свяжет меня по всем правилам.

С этой просьбой американец обратился к смотрителю, но тот, когда понял смысл его речи, хоть, вероятно, и не оценил всех красот его диалекта и образов, покачал головой. Однако его протест был всего лишь формальным и вполне преодолимым. Американец сунул ему в руку золотую монету со словами: «Возьми, приятель. Это твое, и не надо бояться. Тебя же не просят участвовать в повешении!» После этого смотритель нашел потрепанный обрывок веревки и достаточно прочно связал нашего спутника. Когда верхняя часть тела Хатчесона была связана, он сказал:

– Погодите минуту, судья. Полагаю, я слишком тяжелый, и вы не сможете засунуть меня в жестянку. Давайте я сам туда залезу, а потом вы сможете связать мне ноги!

С этими словами сумасброд спиной вперед втиснулся в отверстие, которое едва вместило его. Оно было точно ему по размеру. Амелия наблюдала со страхом в глазах, но, явно не хотела ничего говорить. Потом смотритель закончил свою работу, связав ноги американца, так что теперь он стал совершенно беспомощным и неподвижно стоял в своей добровольной тюрьме. Казалось, это доставляет Хатчесону истинное удовольствие, и его лицо расплылось в характерной для него широкой улыбке, когда он сказал:

– Наверное, Еву создали из ребра карлика! Здесь не хватит места для гражданина Соединенных Штатов нормального роста. Мы, в Айдахо, делаем наши гробы более просторными. А теперь, судья, начинайте опускать дверцу, только медленно. Я хочу испытать такое же удовольствие, как те парни, когда эти шипы начинали приближаться к их глазам!

– Ох, нет! Нет! Нет! – истерически закричала Амелия. – Это слишком ужасно! Я не могу вынести этого зрелища! Не могу! Не могу!

Но американец был упрям.

– Послушайте, полковник, – сказал он, – почему бы вам не вывести мадам на небольшую прогулку? Я бы ни за что на свете не хотел задеть ее чувства, но теперь, когда я уже здесь, проделав путешествие в восемь тысяч миль, мне было бы слишком трудно отказаться от того эксперимента, ради которого я преодолел столько препятствий! Не каждый раз человеку удается ощутить себя упакованным в консервную банку! Мы с судьей быстренько проделаем все это, а потом вы вернетесь, и мы вместе посмеемся!

Снова восторжествовала решимость, порожденная любопытством, и Амелия осталась, крепко держа меня за руку и дрожа, а смотритель начал медленно, дюйм за дюймом, отпускать веревку, которая удерживала железную крышку. Лицо Хатчесона буквально сияло, а глаза следили за первым движением шипов.

– Ну, – произнес он, – мне кажется, я так не веселился с тех пор, как покинул Нью-Йорк. Не считая стычки с французским матросом в Уоппинге[68] – да и та была не слишком большим развлечением, – я не испытывал настоящего удовольствия на этом прогнившем континенте, где нет ни медведей, ни индейцев и где никого не пытают. Помедленнее там, судья! Не торопитесь! За свои деньги я хочу получить первоклассное шоу!

Должно быть, в жилах смотрителя текла некоторая часть крови его предшественников из этой ужасной башни, так как он управлял механизмом так необычайно медленно, что через пять минут, за которые внешний край дверцы не переместился и на несколько дюймов, нервы Амелии начали сдавать. Я видел, что губы ее побелели, и почувствовал, как ее пальцы на моей руке разжались. Я быстро огляделся вокруг в поисках места, куда можно было бы ее положить, а когда снова взглянул на жену, то обнаружил, что ее глаза уставились на что-то рядом с «Девой». Проследив за ним, я увидел черную кошку, притаившуюся в укрытии. Ее зеленые глаза светились в темноте помещения, как сигналы опасности, а их яркость усиливали пятна крови, по-прежнему заметные на ее шкуре и на губах. Я крикнул:

– Кошка! Берегитесь кошки! – и в ту же секунду она прыгнула и встала перед механизмом. В тот момент она была похожа на торжествующего демона. Ее глаза яростно сверкали, шерсть встала дыбом. Казалось, кошка вдвое увеличилась в размерах, а ее хвост стегал по бокам, как у тигра, настигшего добычу. Когда Элиас П. Хатчесон увидел ее, он еще пуще развеселился и в его глазах зажегся смех.

– Будь я проклят, – воскликнул он, – если эта скво не нанесла на себя всю свою боевую раскраску! Просто дайте ей пинка, если она вздумает броситься на меня, – начальник так крепко меня связал, что, будь я проклят, если смогу спасти свои глаза, захоти она их выцарапать! Полегче там, судья! Не отпускайте веревку, не то мне тут конец!

В этот момент Амелия окончательно лишилась чувств, и мне пришлось обхватить ее за талию, иначе она упала бы на пол. Занимаясь женой, я увидел, как черная кошка собралась для прыжка, и вскочил, чтобы прогнать ее.

И в это мгновение кошка с каким-то адским воплем бросилась, но не на Хатчесона, как мы ожидали, а прямо на лицо смотрителя. Ее когти яростно растопырились, как у стоящих на задних лапах драконов на китайских рисунках, и я увидел, как один из них впился в глаз бедняги и буквально прорезал его и щеку под ним, а кровь хлынула из всех находившихся там сосудов и полилась широкой красной полосой.

Завопив от ужаса еще до того, как он почувствовал боль, смотритель отскочил назад, выпустив при этом веревку, которая удерживала железную дверцу. Я прыгнул к ней, но было уже слишком поздно – веревка с быстротой молнии пролетела по блоку, и тяжелая масса под собственным весом упала вперед.

Когда дверь закрывалась, передо мной на мгновение промелькнуло лицо нашего бедного спутника. Казалось, он застыл от ужаса. Его глаза затуманила дикая боль, но ни один звук не сорвался с его губ.

А потом шипы сделали свое дело. К счастью, конец наступил быстро, так как, когда мне с трудом удалось открыть дверь, я увидел, что шипы вонзились так глубоко, что проникли в кости черепа, раздробив их, и буквально вырвали американца из железной тюрьмы. А так как он был связан, Хатчесон с тошнотворным глухим стуком упал на пол, перевернувшись лицом вверх.

Я бросился к жене, подхватил ее на руки и вынес наружу, так как боялся за ее рассудок, если она очнется от обморока и увидит это зрелище. Положив Амелию на скамейку, я бросился обратно. Смотритель стоял, прислонившись к деревянной колонне, и стонал от боли, прижимая к глазам окровавленный носовой платок. А на голове бедного американца сидела кошка, громко мурлыкала и лизала кровь, которая сочилась из его раздробленных глазниц.

Думаю, никто не назовет меня жестоким за то, что я схватил один из старых палаческих мечей и разрубил ее на две части на том самом месте, где она сидела.

Тайна растущего золота

Когда Маргарет Деландр приехала жить в Брентс Рок, всю округу охватило приятное предвкушение нового скандала. Скандалов, связанных либо с членами семьи Деландр, либо с семьей Брент из Брентс Рока, случалось немало, и если бы тайная история графства была написана полностью, оба этих имени оказались бы хорошо представленными в ней. Правда, статусы каждого семейства так отличались друг от друга, как если бы они жили на разных континентах – или разных планетах, если уж на то пошло, – так как до сих пор их орбиты не пересекались. Вся округа единодушно признавала за Брентами социальное превосходство, и они всегда считали себя стоящими настолько же выше класса фермеров, к которому принадлежала Маргарет Деландр, насколько испанский идальго голубых кровей стоит выше своих арендаторов-крестьян.

Семья Деландр имела древние корни и по-своему гордилась ими, как и Бренты гордились своими. Но их семья никогда не поднималась выше фермерства; и хотя когда-то она была зажиточной, в добрые старые времена войн с другими странами и иностранного покровительства, но состояние Деландров сильно съежилось под палящими лучами солнца свободной торговли и «поры мирного веселья». Они, как любили заявлять старшие члены семейства, «прикипели к земле», в результате пустив в нее корни и телом, и душой. Фактически они, выбрав жизнь овощей, процветали так же, как растительность: цвели и благоденствовали в благоприятный сезон и страдали в неблагоприятный. Их земельный участок, Дандерз Крофт, по-видимому, истощился и стал типичным для семьи, которая обитала на нем. Эта семья вырождалась поколение за поколением, время от времени являя миру хилый росток, обладающий слабой энергией. Например, солдата или моряка, которые дослужились до мелких чинов и на этом остановились, погибнув или из-за безрассудной отваги в бою, или по причине, обычной для людей, не получивших хорошего воспитания и должной заботы в детстве: они поняли, что их способности не позволяют занять более высокое положение. Итак, мало-помалу семья опускалась все ниже, мужчины становились мрачными и недовольными и допивались до могилы, женщины выполняли тяжелую, монотонную домашнюю работу или выходили замуж за человека более низкого происхождения, а то и еще хуже. С течением времени все исчезли, и в Крофте осталось всего двое – Уикэм Деландр и его сестра Маргарет. По-видимому, эти мужчина и женщина унаследовали соответственно мужскую и женскую форму злосчастной тенденции своего племени: у них были общие склонности к угрюмой страстности, похотливости и безрассудству, только проявлялись они по-разному.

История Брентов была почти такой же, но причины упадка проявлялись в аристократичных, а не плебейских формах. Они тоже посылали своих отпрысков на войны, но их положение было другим, и они часто добивались почестей, так как были безупречно отважны и совершали храбрые поступки еще до того, как свойственный им разгульный образ жизни лишал их жизненных сил.

Нынешним главой семьи – если ее еще можно так называть, когда остается только один наследник по прямой линии, – был Джеффри Брент. Это был характерный представитель угасшего рода, в некоторых случаях демонстрирующий свои самые блестящие качества, а в других – полную деградацию. Его можно было справедливо сравнить с некоторыми древними итальянскими аристократами, которых сохранили для нас художники, с их отвагой, неразборчивостью в средствах, утонченной похотливостью и жестокостью – сластолюбцами с потенциалом злодеев. Он был, несомненно, красив той темной притягательной красотой хищной птицы, власть которой над собой повсеместно признают женщины. С мужчинами он держался отчужденно и холодно, но подобное поведение никогда не смущало женщин. Непостижимые законы секса устроены так, что даже робкая женщина не боится яростного и высокомерного мужчину, и поэтому едва ли нашлась бы хоть одна, любого типа и положения, живущая в пределах видимости от Брентс Рока, которая втайне не восхищалась бы этим красавцем. Это была обширная категория, так как Брентс Рок возносился над равнинами и был виден на горизонте из любой точки на сотню миль вокруг, со своими старыми башнями и островерхими крышами, резко выделяясь на фоне лесов, деревушек и редких помещичьих усадеб.

До тех пор пока Джеффри Брент устраивал свои легкомысленные загулы в Лондоне, Париже и Вене – где угодно, лишь бы подальше от родных мест, – общественное мнение молчало. Легко слушать далекое эхо и не волноваться, и мы можем относиться к нему с недоверием, или с порицанием, или с презрением – так холодно, как нам угодно. Но когда скандал приближается к дому, это дело другое: чувства независимости и единства, присущие членам любого сообщества, если оно не до конца прогнило, берут верх и требуют выразить негодование. И все-таки все проявляли определенную сдержанность и обращали на существующие факты не больше внимания, чем было необходимо. Маргарет Деландр держалась так бесстрашно и так открыто, так естественно принимала свое положение постоянной спутницы Джеффри Брента, что люди начали верить, будто она втайне обвенчалась с ним, и поэтому считали более разумным придерживать языки на тот случай, если время ее оправдает, чтобы не нажить в ее лице опасного врага.

Единственным человеком, который своим вмешательством был способен развеять все сомнения, не мог вмешаться в это дело по особой причине. Уикэм Деландр поссорился с сестрой – или, может быть, она поссорилась с ним, – и между ними установился не просто вооруженный нейтралитет, а жгучая ненависть. Ссора предшествовала уходу Маргарет в Брентс Рок. Они с Уикэмом чуть не подрались. Несомненно, и с той, и с другой стороны сыпались угрозы, и в конце концов Уикэм, в порыве гнева, велел сестре покинуть его дом. Маргарет тут же встала и, не собрав даже личных вещей, ушла. На пороге она на мгновение задержалась и бросила Уикэму страшную угрозу: дескать, он, полный стыда и отчаяния, до конца своих дней будет горько сожалеть о своем поведении в тот день.

С тех пор прошло несколько недель, и в округе считали, что Маргарет уехала в Лондон, как вдруг она неожиданно выехала на автомобиле на прогулку с Джеффри Брентом, и еще до наступления темноты все соседи узнали, что мисс Деландр поселилась в Роке. Никого не удивило то, что Брент вернулся домой так внезапно, – это было для него в порядке вещей. Даже его собственные слуги никогда не знали, когда именно ждать хозяина, так как в доме была потайная дверь, ключ от которой имелся только у него, и через нее он иногда входил так, что никто не подозревал о его возвращении. Так он обычно являлся домой после долгого отсутствия.

Эта новость привела Уикэма Деландра в ярость. Он поклялся отомстить и, чтобы привести себя в соответствующее состояние духа, запил сильнее, чем обычно. Несколько раз он пытался повидаться с сестрой, но она с презрением отказывалась с ним встретиться. Он попробовал поговорить с Брентом, но и от него получил отказ. Затем Уикэм попробовал остановить Джеффри на дороге, но безуспешно, так как Брент был не из тех, кого можно остановить вопреки его желанию. Между двумя мужчинами произошло несколько реальных стычек, и грозило произойти еще больше, но этого удалось избежать. В конце концов Уикэм Деландр мрачно примирился с положением дел, затаив желание отомстить.

Ни Маргарет, ни Джеффри не отличались миролюбивым характером и вскоре начали ссориться. Один повод тянул за собой другой, а вино в Брентс Роке лилось рекой. Время от времени ссоры приобретали серьезный характер, и тогда начинался обмен угрозами в таких бескомпромиссных выражениях, которые приводили в восхищение подслушивавших слуг. Но такие ссоры чаще всего заканчивались тем, чем заканчиваются все семейные перепалки, – примирением и взаимным уважением к бойцовским качествам, пропорциональным их проявлению. Определенный класс людей в мире считает сражения ради самих сражений увлекательными, и нет причин думать, что внутрисемейный характер сводит к минимуму их накал. Джеффри и Маргарет иногда покидали Брентс Рок, и каждый раз в таком случае Уикэм Деландр также уезжал из дома; но поскольку он обычно слишком поздно узнавал об их отъезде, чтобы извлечь из него какую-то пользу, то всякий раз возвращался домой еще более озлобленным и недовольным, чем прежде.

Наконец очередное отсутствие обитателей Брентс Рока затянулось дольше, чем обычно. Всего за несколько дней до этого случилась ссора, превосходящая по ярости все предыдущие, но и она тоже завершилась примирением, и хозяева сообщили слугам, что уезжают на континент. Через несколько дней Уикэм Деландр тоже уехал, и вернулся только через несколько недель. Было заметно, что его переполняет какое-то небывалое прежде чувство удовлетворения и собственной значимости, или экзальтация – никто не мог подобрать точного слова. Он отправился прямиком в Брентс Рок и потребовал встречи с Джеффри Брентом, а когда ему ответили, что тот еще не вернулся, произнес с мрачной решимостью, отмеченной слугами:

– Я приду снова. Моя новость надежная, она может подождать!

Сказав так, Деландр ушел.

Неделя сменялась неделей, месяц – другим месяцем, а потом прошел слух – позже подтвердившийся, – что в долине Церматт[69] произошел несчастный случай. На одном опасном перевале карета, в которой путешествовала английская леди с кучером, упала в пропасть, а сопровождавший ее джентльмен, мистер Джеффри Брент, к счастью, спасся, поскольку он шел пешком в гору, чтобы облегчить задачу коням. Он дал показания, и были предприняты поиски. Сломанное ограждение, разбитое дорожное покрытие, следы на том месте, где лошади двигались по склону перед тем, как свалились в поток, – все подтвердило эту печальную историю. Был сезон дождей, а зимой выпало много снега, поэтому река стала полноводнее, чем обычно, а водовороты оказались забиты льдом. Предприняли все возможные поиски и в конце концов возле одного из речных порогов нашли обломки кареты и труп лошади. Позднее на песчаной отмели недалеко от Теша[70], обнаружили тело кучера, но тело леди, как и труп второй лошади, бесследно исчезли, и то, что от них осталось к тому времени, бурное течение Рейна, наверное, уносило к Женевскому озеру.

Уикэм Деландр навел все справки, какие только смог, но не обнаружил никаких следов пропавшей женщины. Тем не менее он нашел в книгах регистрации различных гостиниц имя мистера и миссис Джеффри Брент и приказал в память о сестре поставить в Церматте камень, на котором она значилась под фамилией мужа, а также повесить табличку в церкви Бреттена – того прихода, к которому относились и Брентс Рок, и Дандерз Крофт.

Прошел почти год после того, как улеглось вызванное этим происшествием волнение и вся округа зажила привычной жизнью. Брент все еще отсутствовал, а Деландр начал пить еще больше, став еще более угрюмым и мстительным.

Затем возник новый повод для волнения: Брентс Рок готовили к приезду новой хозяйки. Сам Джеффри официально объявил в письме викарию, что он несколько месяцев назад женился на одной итальянской леди и что они уже едут домой. Затем маленькая армия работников заполнила дом; раздались звуки молотков и рубанков, и в воздухе повис запах краски. Одно крыло старого дома, южное, было полностью отремонтировано; а потом работники ушли, оставив материалы для ремонта старого зала после возвращения хозяина, так как он распорядился, чтобы этот ремонт делали только в его присутствии. Он привез с собой точные рисунки зала в доме отца его новобрачной, так как хотел воссоздать для нее атмосферу, к которой она привыкла. Необходимо было переделать всю лепнину, поэтому с одной стороны огромного зала сложили шесты и доски для лесов, а также большой деревянный бак или ящик для замешивания извести, которая лежала рядом в мешках на полу.

Когда приехала новая хозяйка Брентс Рока, зазвонили колокола церкви, и все праздновали это событие. Она была красивой женщиной, полной поэзии, огня и южной страсти, а несколько выученных английских слов очень мило коверкала и завоевала сердца людей как музыкой своего голоса, так и теплом взгляда своих прекрасных глаз.

Джеффри Брент выглядел более счастливым, чем когда-либо раньше; но в выражении его лица появилось нечто темное, тревожное, чего раньше не замечали люди, давно знавшие его, а время от времени он вздрагивал, словно слышал какой-то шум, которого не слышали другие.

Спустя несколько месяцев прошел слух, будто у Брентс Рока наконец-то будет наследник. Джеффри очень нежно относился к жене, а новые узы, казалось, смягчили его. Он стал больше интересоваться арендаторами и их нуждами, чем когда-либо прежде; не было недостатка в работе на ниве благотворительности и с его стороны, и со стороны его милой молодой жены. Казалось, Брент возложил все свои надежды на ожидаемого ребенка, и по мере того как он смотрел в будущее, тень, омрачавшая его лицо, постепенно исчезала.

Все это время Уикэм Деландр вынашивал темные планы. В глубине его души крепло намерение отомстить, а планы лишь ожидали подходящего случая, чтобы обрести конкретную форму. Его смутные идеи каким-то образом сосредоточились на жене Брента, так как Деландр понимал, что больнее всего был бы удар, нанесенный по тем, кого любит Брент, а приближающийся срок родов сулил ему удобный случай, о котором он мечтал.

Однажды ночью Уикэм сидел один в гостиной своего дома. Когда-то это была по-своему красивая комната, но время и отсутствие заботы сделали свое дело, и теперь она превратилась почти в руины, лишенная всякого достоинства и живописности. Деландр уже некоторое время сильно пил и почти впал в ступор. Ему показалось, что он услышал шум, словно кто-то стоял у двери, и он поднял взгляд. Потом в ярости крикнул: «Войдите!», но не получил ответа и, тихо выругавшись, продолжил свои возлияния. Вскоре Деландр забыл обо всем, что его окружало, и погрузился в дрему, но внезапно проснулся и увидел, что перед ним стоит некто или нечто, напоминающее потрепанную, призрачную копию его сестры. На несколько секунд Уикэма охватил страх. Стоящая перед ним женщина с искаженным лицом и горящими глазами была слабо похожа на человека, и единственное, что выглядело настоящим и характерным для сестры, какой она была прежде, – пышные золотистые волосы, но даже в них теперь появились седые пряди. Она долгим, холодным взглядом смотрела на брата, и он тоже, постепенно осознавая реальность ее присутствия, почувствовал, как ненависть к ней, которую он прежде испытывал, снова хлынула в его сердце. Все мрачные страсти минувшего года, казалось, моментально обрели голос, когда Уикэм спросил ее:

– Почему ты здесь? Ты умерла, и тебя похоронили.

– Я здесь, Уикэм Деландр, не из-за любви к тебе, а потому, что ненавижу другого еще больше, чем тебя, – глаза Маргарет горели темной страстью.

– Его? – спросил ее брат таким яростным шепотом, что даже эта женщина на мгновение отпрянула, но тут же овладела собой.

– Да, его! – ответила она. – Но не заблуждайся – это не твоя, а моя месть. Тебя же я просто использую в своих целях.

– Он женился на тебе? – внезапно спросил Уикэм.

Изуродованное лицо женщины расплылось в кошмарной попытке улыбнуться. Это была уродливая гримаса, а не улыбка, так как искаженные черты лица и старые шрамы обрели странную форму и цвет, а на тех местах, где напряженные мышцы касались старых рубцов, появлялись причудливые белые линии.

– Так ты хочешь знать? Твоей гордости польстило бы, если бы ты узнал, что твоя сестра действительно была замужем! Ну, так ты этого не узнаешь. Это моя месть тебе, и я не собираюсь ни на волосок отступать от нее. Я пришла сюда сегодня ночью только затем, чтобы сообщить, что я жива, и если там, куда я пойду, я пострадаю от насилия, у меня будет свидетель.

– Куда же ты пойдешь? – спросил брат.

– Это уж мое дело, и у меня нет намерения сообщать тебе об этом!

Уикэм встал, но тут же зашатался и упал – спиртное подкосило его. Лежа на полу, он объявил, что собирается пойти за сестрой, и, внезапно проявив черный юмор, добавил, что готов следовать за ней сквозь тьму, освещаемую сиянием ее волос и красоты. Тут Маргарет набросилась на него и сказала, что есть и другие люди, кроме него, которые пожалеют о ее волосах и о красоте тоже.

– И он тоже пожалеет, – прошипела она, – потому что волосы останутся и тогда, когда исчезнет красота. Когда он вытащил из колеса чеку и отправил нас в пропасть и дальше, в реку, он не думал о моей красоте. Возможно, его красота тоже пострадала бы, когда б его волокло, как меня, по камням Фиспа[71] и он бы замерзал во льду на реке. Пускай он поостережется! Его час близится! – и, яростным толчком распахнув дверь, она вышла в ночь.

* * *

Позже в ту ночь миссис Брент, уже почти уснув, внезапно пробудилась и сказала мужу:

– Джеффри, это не замо`к щелкнул где-то под нашим окном?

Но Джеффри – хотя ей показалось, что и он тоже вздрогнул от этого звука, – по-видимому, крепко спал, тяжело дыша. Миссис Брент опять задремала и в следующий раз проснулась от того, что ее муж встал и уже частично оделся. Брент был смертельно бледен, а когда свет лампы в руке упал на его лицо, жену напугал его взгляд.

– Что случилось, Джеффри? Что ты делаешь? – спросила она.

– Тихо, малышка, – ответил он странным, хриплым голосом. – Ложись спать. Мне не спится, и я хочу закончить кое-какую недоделанную работу.

– Принеси ее сюда, муж мой, – предложила она. – Мне одиноко и страшно, когда тебя нет рядом.

Вместо ответа он лишь поцеловал ее и вышел, закрыв за собой дверь. Миссис Брент некоторое время лежала без сна, но затем природа взяла свое, и она уснула.

Вдруг она полностью пробудилась. В ее ушах звучал сдавленный крик, раздавшийся рядом. Вскочив, женщина подбежала к двери, прислушалась, но ничего не услышала. Тогда, забеспокоившись о муже, она позвала:

– Джеффри! Джеффри!

Через несколько секунд дверь в большой зал открылась, и в проеме появился Джеффри, но без лампы.

– Тихо! – произнес он почти шепотом, и голос его звучал резко и сурово. – Тихо! Ложись в кровать! Я работаю, меня нельзя беспокоить. Ложись спать и не буди весь дом.

С похолодевшим сердцем – резкость в голосе мужа была для нее незнакома – женщина на цыпочках вернулась в кровать и стала прислушиваться к каждому звуку. Последовало долгое молчание, а потом – стук железного предмета, наносящего глухие удары! Потом раздался звук падения тяжелого камня, за которым последовало сдавленное проклятие, звук, будто что-то тащат по полу, и снова стук камня о камень. Все это время миссис Брент лежала с отчаянно бьющимся сердцем, мучаясь от страха. Наконец она услышала странный скребущий звук, после которого наступила тишина. Вскоре дверь приоткрылась, и появился Джеффри. Женщина сделала вид, будто спит, но сквозь ресницы увидела, как он смывает с рук что-то белое, похожее на известку.

Утром муж не упоминал о прошлой ночи, а она боялась задавать вопросы.

С того дня на Джеффри Брента легла какая-то тень. Он не ел и не спал, как раньше, и у него опять появилась привычка внезапно оглядываться, словно кто-то заговорил с ним из-за спины. Старый зал, казалось, его чем-то притягивал. Он заходил туда по многу раз за день, но выходил из себя, если кто-нибудь, даже жена, туда заглядывал.

В тот день, когда строитель пришел узнать о продолжении работ, Джеффри куда-то уехал. Мужчина прошел в зал, и, когда мистер Брент вернулся, слуга сообщил ему о прибытии рабочего и куда он пошел. Со страшным проклятием Джеффри оттолкнул слугу в сторону и поспешил в старый зал. Рабочий встретил его у самой двери, и когда Джеффри ворвался в комнату, то столкнулся с ним.

– Прошу прощения, сэр, – сказал рабочий, – я просто хотел спросить кое о чем. Я прислал сюда двенадцать мешков известки, но теперь вижу только десять.

– Черт бы побрал десять мешков, и двенадцать тоже! – прозвучал нелюбезный и странный ответ.

Рабочий, казалось, удивился и решил сменить тему:

– Я вижу, сэр, тут появилась небольшая проблема. Должно быть, это сделали наши работники; но управляющий, конечно, все исправит за свой счет.

– Что вы имеете в виду?

– Вот эта плита в основании камина, сэр. Какой-то идиот, должно быть, поставил на нее опорный столб лесов и расколол камень прямо посередине. А ведь он такой толстый, что может выдержать, что угодно.

Джеффри молчал целую минуту, а потом произнес сдавленным голосом и гораздо мягче:

– Скажите вашим людям, что в данный момент я не намерен продолжать работы в этом зале. Хочу оставить все как есть еще на некоторое время.

– Хорошо, сэр. Я пришлю нескольких наших ребят убрать столбы и мешки с известью и немного прибраться тут.

– Нет-нет! – возразил Джеффри. – Оставьте все на своих местах. Я сообщу вам, когда надо будет продолжить работу.

После этого рабочий ушел и сказал мастеру:

– Я бы послал ему счет за уже сделанную работу, сэр. Сдается мне, что у них туговато с деньгами…

Раз или два после этих событий Уикэм Деландр пытался остановить Брента на дороге, и в конце концов, видя, что не может достичь своей цели, поскакал вслед за его каретой, крича:

– Что случилось с моей сестрой, вашей женой?!

В ответ Джеффри стегнул коней и пустил их галопом, а Деландр, увидев его бледное лицо и то, что жена Брента находится в предобморочном состоянии, понял, что добился своего, и ускакал прочь с хохотом.

В ту ночь, когда Джеффри вошел в зал, проходя мимо огромного камина, он отшатнулся со сдавленным криком. Потом, с большим трудом собравшись с духом, вышел и вернулся с лампой. Он нагнулся над разбитой плитой камина, чтобы посмотреть, не обманул ли его лунный свет, проникший сквозь витраж окна. Затем издал страдальческий стон и опустился на колени.

Он явственно видел, что из трещины в разбитом камне высовываются многочисленные пряди золотистых волос, слегка тронутых сединой!

Его потревожил шум у двери, он оглянулся и увидел жену, стоящую в дверном проеме. В отчаянии он тут же попытался спрятать свою находку: зажег от лампы спичку, нагнулся и сжег волосы, поднимавшиеся над разбитым камнем. Потом встал, стараясь казаться невозмутимым, и притворился удивленным, обнаружив жену.

Следующую неделю Брент жил в мучительном страхе, потому что, случайно или намеренно, ему не удавалось остаться в зале одному хоть на короткое время. Во время каждого прихода туда он видел, что волосы снова прорастали в трещине, и ему пришлось внимательно следить, чтобы его ужасную тайну не раскрыли. Он пытался найти могилу для тела убитой женщины вне дома, но кто-то ему всегда мешал, а однажды, когда он выходил через потайную дверь, его встретила жена, начала расспрашивать об этой двери и удивилась, что раньше не видела ключа, который он сейчас нехотя показал ей. Джеффри нежно и страстно любил жену, и любая возможность того, что она узнает его ужасную тайну или хотя бы просто усомнится в нем, причиняла ему боль. Прошло несколько дней, и он невольно пришел к выводу, что она, видимо, что-то заподозрила.

В тот же вечер миссис Брент пришла в зал после прогулки и обнаружила мужа мрачно сидящим у пустого камина. Она обратилась к нему прямо:

– Джеффри, со мной говорил мужчина, Деландр, и говорил он ужасные вещи. Он рассказал, что неделю назад его сестра вернулась домой, выглядя бледной тенью себя прежней, – только ее золотистые волосы были такими же, – и заявила ему о своих дьявольских намерениях. Деландр спросил у меня, где она, – и, о, Джеффри, она мертва, она мертва! Как она могла вернуться? Я в ужасе и не знаю, к кому обратиться!

Вместо ответа Джеффри разразился потоком проклятий, которые заставили женщину содрогнуться. Он ругал Деландра, и его сестру, и весь их род, а особенно яростные проклятья одно за другим обрушивал на золотые волосы Маргарет.

– Ох, тише, тише! – умоляла его жена, а потом умолкла, так как боялась мужа, пребывающего в такой ярости. Джеффри же, охваченный гневом, вскочил и отошел от камина, но внезапно остановился, так как снова увидел ужас в глазах жены. Он проследил за ее взглядом и тоже содрогнулся, потому что там, на разбитой плите в основании очага, лежала золотистая полоска: то поднимались над трещиной кончики волос.

– Смотри, смотри! – взвизгнула миссис Брент. – Это призрак мертвеца! Прочь, прочь отсюда! – и, схватив мужа за руку, она в отчаянии, словно обезумев, потащила его вон из комнаты.

В ту ночь у нее начался жар. Местный доктор сразу же приехал, потом телеграммой вызвали специалиста из Лондона. Джеффри был в отчаянии и перед лицом опасности, грозящей его молодой жене, почти забыл о своем преступлении и о его последствиях.

Вечером врачу пришлось уехать, чтобы заняться другими пациентами, но он поручил больную заботам супруга и напоследок сказал:

– Помните, вам надо баловать ее, пока я не приду утром или пока какой-то другой врач не займется ее недугом. Опасайтесь нового всплеска эмоций. Следите, чтобы она находилась в тепле. Больше сейчас ничего нельзя сделать.

Поздно вечером, когда остальные обитатели дома легли спать, миссис Брент встала с постели и позвала мужа.

– Пойдем! – сказала она. – Пойдем в старый зал! Я знаю, откуда берется это золото! Я хочу видеть, как оно растет!

Джеффри был бы рад остановить жену, но он опасался за ее жизнь и рассудок или что, под влиянием приступа, она выкрикнет свое ужасное подозрение. Видя, что пытаться помешать ей бесполезно, он закутал женщину в теплый плед и пошел вместе с ней в старый зал.

Когда они вошли, миссис Брент повернулась к двери, закрыла ее и заперла на замок.

– Сегодня ночью нам троим здесь посторонние не нужны! – прошептала она со слабой улыбкой.

– Нам троим? Нет, нас только двое, – возразил Джеффри и задрожал; он боялся сказать больше.

– Садись здесь, – сказала его жена и погасила свет. – Садись здесь, у камина, и смотри, как растет золото. Серебряный лунный свет ревнив! Смотри, как он крадется по полу к золоту – к нашему золоту!

Джеффри смотрел с растущим страхом. Он заметил, что за прошедшие часы золотистые волосы разрослись вокруг разбитого камня еще сильнее, и попытался спрятать их, поставив ноги на трещину. Женщина же, придвинув стул ближе, прижалась к мужу и положила голову ему на плечо.

– Не шевелись, дорогой, – сказала она. – Давай будем сидеть смирно и смотреть. Мы узнаем тайну роста золота!

Джеффри молча обнял ее, и, пока лунный свет скользил по полу, она погрузилась в сон.

Он боялся разбудить жену, поэтому сидел молча, охваченный печалью, а часы всё шли.

На его глазах, полных ужаса, золотистые волосы из треснувшего камня всё росли и росли, и по мере их роста сердце Джеффри Брента все холодело и холодело, пока в конце концов у него уже не осталось сил пошевелиться. Так он и сидел, наблюдая полными ужаса глазами за своей судьбой.

* * *

Утром, когда приехал врач из Лондона, ни Джеффри, ни его жену не могли найти. Обыскали все помещения, но тщетно. Последней взломали большую дверь старого зала, и глазам вошедших открылась мрачная и печальная картина: у погасшего камина сидели Джеффри и его молодая жена – холодные, бледные, мертвые. Лицо женщины было спокойным, а глаза закрыты, будто во сне, зато лицо хозяина дома заставляло содрогнуться всех, кто его увидел, потому что на нем застыло выражение невыразимого ужаса. Глаза Джеффри Брента были открыты и остекленели, а его стопы обвивали пряди золотистых волос, тронутых сединой, которые вырастали из разбитого камня в основании камина.

Предсказание цыганки

– Я, в самом деле считаю, – сказал доктор, – что хотя бы один из нас должен пойти и проверить, жульничество это или нет.

– Хорошо! – ответил Консидин. – После обеда мы возьмем сигары и прогуляемся в лагерь.

И поэтому после обеда, когда допили La Tour[72], Джошуа Консидин и его друг, доктор Бёрли, двинулись к восточному краю болота, где стоял табор цыган. Когда они уходили, Мэри Консидин, которая проводила их до того места в конце сада, где начиналась проселочная дорога, крикнула вслед мужу:

– Имей в виду, Джошуа, все должно быть по-честному – не показывай, что у тебя есть деньги. И не вздумай флиртовать с какой-нибудь из их девиц, а еще присмотри за Джеральдом, чтобы с ним не случилось беды.

Вместо ответа Консидин поднял руку, будто давал торжественную клятву, и засвистел мелодию старой песенки «Цыганская графиня». Джеральд подхватил ее, а потом, весело рассмеявшись, двое мужчин зашагали по дороге к пустоши, время от времени оборачиваясь и махая руками Мэри, которая стояла в сумерках, опершись на калитку, и смотрела им вслед.

Стоял погожий летний вечер, словно сам воздух был полон покоя и тихой радости, и казалось, что умиротворение окружающего мира превращало дом молодых супругов в рай. Жизнь Консидина не была богата на события. Единственным из известных беспокойств можно считать ухаживание за Мэри Уинстон и длительное сопротивление ее честолюбивых родителей, которые надеялись на блестящую партию для своей единственной дочери. Когда мистер и миссис Уинстон узнали о нежных чувствах юного барристера[73], они попытались разлучить молодых людей, отправив дочь в долгое путешествие к родным и знакомым и взяв с нее обещание не переписываться с возлюбленным во время поездки. Однако любовь выдержала это испытание. Ни разлука, ни забвение не охладило страсть юноши, а ревность, по-видимому, была неведома его сангвинической натуре; поэтому после долгого ожидания родители девушки сдались, и молодые люди поженились.

Они лишь несколько месяцев жили в этом коттедже и только-только начинали воспринимать его как их собственный дом. Джеральд Бёрли, старый друг Джошуа по колледжу, которого тоже очаровала когда-то красота Мэри, приехал неделю назад, чтобы пожить у них, ненадолго оторвавшись от работы в Лондоне.

Когда муж исчез из виду, Мэри вошла в дом, села за пианино и уделила час времени Мендельсону[74].

Путь через пустошь был недолгим, и еще до того, как пришлось снова раскуривать сигары, мужчины добрались до табора. Он был живописен, каким обычно бывают все стоянки цыган, когда они стоят в деревнях и когда дела идут хорошо. Вокруг костра сидело несколько человек, желающих потратиться на предсказания, а иные, более бедные или скупые, – коих было куда больше, чем первых, – стояли немного поодаль, но при этом достаточно близко, чтобы не пропустить ничего интересного.

Когда два джентльмена приблизились к ним, жители деревни, знавшие Джошуа, посторонились, а хорошенькая остроглазая цыганка подскочила к ним и предложила погадать. Джошуа протянул ей руку, но девушка, по-видимому, не замечая ее, уставилась на него очень странным взглядом.

Джеральд толкнул приятеля локтем в бок.

– Ты должен посеребрить ей ручку, – сказал он. – Это одна из самых важных частей таинства.

Джошуа достал из кармана монету в полкроны и протянул ее цыганке, но она ответила, даже не взглянув на нее:

– Позолоти цыганке ручку.

Джеральд рассмеялся.

– Тебя считают особым клиентом, – заметил он.

Джошуа принадлежал к тому универсальному типу мужчин, которые способны выдержать взгляд красивой девушки, поэтому, немного помедлив, он ответил:

– Хорошо; вот, возьми, красавица; но ты должна наградить меня за это очень хорошей судьбой, – и он вручил цыганке монету в полсоверена, которую она взяла со словами:

– Не в моей власти дарить хорошую или плохую судьбу, я лишь читаю то, что говорят звезды.

Взяв Консидина за правую руку, девушка повернула ее ладонью вверх, но, едва взглянув на ладонь, выронила ее, словно раскаленное железо, и с испуганным видом поспешила прочь. Подняв клапан большого шатра, стоящего в центре лагеря, девушка исчезла внутри.

– Опять надули! – цинично прокомментировал Джеральд. Друг же его стоял, немного удивленный и не вполне довольный произошедшим. Они оба смотрели на большой шатер. Через несколько секунд оттуда вышла вовсе не юная девушка, а величественного вида женщина средних лет с властными манерами.

Как только она появилась, весь лагерь, казалось, замер. Оживленная болтовня, смех и шум на несколько мгновений прекратились, и все мужчины и женщины, сидевшие, лежавшие или присевшие на корточки, поднялись и повернулись к царственной цыганке.

– Без всякого сомнения, королева, – прошептал Джеральд. – Сегодня нам повезло.

Цыганская королева окинула ищущим взглядом лагерь, а затем, ни секунды не поколебавшись, подошла прямо к ним и остановилась перед Джошуа.

– Протяни руку, – повелительным тоном произнесла она.

– Со мной так никто не разговаривал с тех пор, как я учился в школе, – снова прокомментировал Джеральд sotto voce[75].

– Нужно позолотить руку.

– Стопроцентная удача! – прошептал Джеральд, а Джошуа положил на свою раскрытую ладонь еще полсоверена.

Цыганка взглянула на руку молодого человека, нахмурив брови, а потом вдруг посмотрела ему в лицо и спросила:

– У тебя сильная воля? Обладаешь ли ты истинной отвагой и сумеешь ли быть храбрым ради той, кого любишь?

– Надеюсь, что сумею, но, боюсь, мне не хватает тщеславия, чтобы ответить «да», – ответил он.

– Тогда я отвечу за тебя, потому что читаю на твоем лице решимость – отчаянную решимость – и целеустремленность, если возникнет необходимость их проявить. У тебя есть жена, и ты ее любишь?

– Да, – твердо ответил он.

– Так оставь ее немедленно и больше никогда не встречайся с ней. Уезжай отсюда сейчас же, пока любовь свежа и в твоем сердце нет дурных намерений. Уезжай быстро, как можно дальше, и больше никогда не встречайся с ней.

Джошуа быстро выдернул руку.

– Спасибо! – сдержанно, но с сарказмом произнес он и двинулся прочь.

– Послушай! – окликнул его Джеральд. – Нельзя так уйти, старина; нет смысла негодовать на звезды и их прорицательницу; к тому же как насчет твоего соверена? По крайней мере, выслушай все до конца.

– Молчи, грубиян! – приказала королева. – Ты не понимаешь, что творишь. Пусть он уходит, и уходит в неведении, если не хочет слышать предостережение.

При этих словах Джошуа тут же вернулся.

– В любом случае нужно все узнать, – сказал он. – Мадам, вы дали мне совет, но я заплатил за предсказание.

– Предупреждаю! – ответила цыганка. – Звезды долго молчали; позволь им остаться окутанными тайной.

– Моя дорогая мадам, я не каждый день соприкасаюсь с тайной и предпочитаю за свои деньги получить знание, а не неведение. Его я могу получить даром, когда захочу.

– У меня, по крайней мере, его огромный запас, от которого я никак не избавлюсь, – поддержал товарища Джеральд.

Цыганская королева сурово посмотрела на обоих мужчин, а потом сказала:

– Как пожелаете. Вы сделали свой выбор и отнеслись к предостережению легкомысленно и с пренебрежением. Так пусть приговор судьбы падет на ваши головы!

– Аминь! – ответил Джеральд.

Царственным жестом королева снова взяла Джошуа за руку и принялась предсказывать его судьбу:

– Я вижу здесь поток крови; она скоро прольется; она у меня перед глазами. Она течет сквозь разорванный круг разрубленного кольца.

– Продолжайте! – произнес Джошуа с улыбкой. Джеральд молчал.

– Должна ли я выразиться яснее?

– Безусловно; мы, простые смертные, хотим слышать нечто определенное. Звезды далеко от нас, и слова их послания бывают несколько туманны.

Цыганка вздрогнула, а потом произнесла с чувством:

– Это рука убийцы. Убийцы собственной жены!

Сказав так, она бросила руку Джеральда и отвернулась.

Джошуа рассмеялся.

– Знаете, – сказал он, – на вашем месте я бы ввел в предсказание немного юриспруденции. Например, вы говорите: «Эта рука убийцы». Но, что бы ни произошло в будущем, потенциально, в данный момент это не так. Вам следует произносить пророчество вот так: «Это рука, которая будет рукой убийцы», или, скорее, «рука того, кто станет убийцей своей жены». Звезды не очень-то разбираются в технических вопросах.

Цыганка ничего не ответила, но, понурив голову и с мрачным лицом, медленно пошла к своему шатру, подняла полог и исчезла.

Мужчины молча зашагали домой через болото. Вскоре, немного поколебавшись, Джеральд заговорил:

– Конечно, старина, все это шутка – ужасная, но все-таки шутка. Но не разумнее ли оставить это между нами?

– Что ты имеешь в виду?

– Не рассказывать твоей жене. Это может ее напугать.

– Напугать ее! Мой дорогой Джеральд, о чем ты? Мэри не станет меня бояться. Даже если все цыгане, явившиеся из Богемии, заявят, будто мне предстоит ее убить, у нее не возникнет дурной мысли ни на одно мгновение!

– Старина, – возразил Джеральд, – женщины гораздо более суеверны, чем мы, мужчины; и кроме того, бог благословил их – или проклял – такой нервной системой, о которой мы ничего не знаем. Я слишком часто сталкивался с этим по работе, чтобы этого не понимать. Послушай моего совета и не рассказывай ей ничего, иначе ты ее напугаешь.

Джошуа невольно сжал губы и ответил:

– Дорогой друг, у меня не должно быть тайн от жены. Что ж, пусть это будет началом новых отношений между нами. У нас нет секретов друг от друга. Скажу больше: если они когда-нибудь появятся, можешь опасаться странных проявлений между нами.

– И все же, – настаивал Джеральд, – пусть я рискую без разрешения вмешаться в чужие дела, я еще раз повторю: тебя предупредили вовремя.

– То же самое сказала цыганка, – подтвердил Джошуа. – Вы с ней, кажется, придерживаетесь одного мнения. Скажи, старина, это все розыгрыш? Ты мне рассказал о цыганском таборе; так, может, ты и договорился обо всем с ее величеством?

Эти слова он произнес с шутливой серьезностью. Джеральд заверил приятеля, что узнал о таборе только сегодня утром, но он отпускал шутки на все ответы друга, а за шутками время прошло незаметно, и они вернулись в коттедж.

Мэри сидела у пианино, но не играла. Полумрак разбудил в ее душе очень нежные чувства, и ее глаза были полны слез. Когда вошли мужчины, она подошла к мужу и поцеловала его. Джошуа принял трагическую позу.

– Мэри, – произнес он тихим голосом, – прежде чем ты ко мне подойдешь, выслушай слова судьбы. Звезды заговорили, и жребий предрешен.

– О чем ты, дорогой? Расскажи мне о судьбе, но не пугай меня.

– Не буду, дорогая, но есть правда, которую тебе следует знать. Необходимо, чтобы ты отдала все распоряжения заранее и все было сделано достойно и упорядоченно.

– Продолжай, дорогой. Я слушаю.

– Мэри Консидин, твоя фигура еще может появиться в галерее мадам Тюссо[76]. Не признающие справедливости звезды объявили ужасные вести: эта рука красна от крови – от твоей крови. Мэри! Мэри! Боже мой! – Он бросился вперед, но не успел подхватить жену, и она упала на пол, потеряв сознание.

– Я тебе говорил! – воскликнул Джеральд. – Ты знаешь их не так хорошо, как я.

Вскоре Мэри очнулась от обморока, но впала в бурную истерику; она хохотала и рыдала, бушевала и кричала:

– Не пускай его ко мне! Не пускай, Джошуа, муж мой! – и произносила еще много других слов, умоляя в жутком ужасе.

Джошуа Консидин безумно страдал. Когда наконец Мэри успокоилась, он встал рядом с ней на колени и начал целовать ее ноги и руки, ее волосы, называл ласковыми именами и осыпал всеми нежностями, какие только мог придумать. Всю ночь он просидел рядом с ней, держа ее за руку. Всю ночь и до самого раннего утра Мэри просыпалась и кричала, словно от страха, пока не находила утешение при виде мужа, сидящего рядом с ней.

На следующее утро завтракали поздно, но во время завтрака Джошуа получил телеграмму, вызывающую его в Уитеринг, почти в двадцати милях от дома. Ему очень не хотелось уезжать, но Мэри и слышать не желала о том, чтобы муж остался дома, и поэтому около полудня он уехал один на своей двуколке.

Когда он уехал, Мэри вернулась к себе в комнату. Она не вышла к обеду, но, когда на лужайке под большой плакучей ивой накрыли стол к чаю, она присоединилась к своему гостю. Судя по ее виду, молодая женщина полностью оправилась от болезни, поразившей ее накануне вечером. После нескольких небрежных замечаний она сказала Джеральду:

– Конечно, вчера вечером я вела себя глупо, но я испугалась и ничего не могла с собой поделать. В самом деле, я и сейчас еще чувствую страх, когда думаю об этом. Но, в конце концов, но это может быть лишь людское воображение, и я знаю надежный тест, который точно покажет, что предсказание это ложное. Если оно действительно ложное, – печально прибавила Мэри.

– И какой у вас план? – спросил Джеральд.

– Я сама пойду в цыганский табор, и пусть королева предскажет мне судьбу.

– Прекрасно. Мне можно пойти с вами?

– О, нет! Это все испортит. Королева может вас узнать и догадаться, кто я, и тогда она захочет подтвердить свое предсказание. Я пойду одна. Сегодня, ближе к вечеру.

Когда наступил вечер, Мэри Консидин отправилась в лагерь цыган. Джеральд проводил ее до края пустоши и вернулся назад.

Прошло меньше получаса, когда Мэри вошла в гостиную, где он лежал на диване и читал. Она была смертельно бледна и крайне взволнована. Едва переступив порог, молодая женщина со стоном опустилась на ковер. Джеральд бросился ей на помощь, но она огромным усилием воли справилась с собой и сделала ему знак, чтобы он молчал. Доктор ждал, и его внимательная готовность выслушать ее помогла ей больше всего, так как через несколько минут Мэри немного пришла в себя и смогла рассказать ему, что произошло.

– Когда я пришла в табор, – сказала она, – там не было ни души. Я прошла в центр и стояла там. Внезапно рядом со мной оказалась высокая женщина. «Что-то мне подсказало, что меня хотят видеть!» – произнесла она. Я протянула руку, на ладони которой лежала серебряная монета. Она сняла с шеи маленькое золотое украшение и положила его рядом с ней, а потом, взяв оба этих предмета, бросила их в ручей, который протекал рядом. Затем взяла меня за руку и заговорила: «Ничего, кроме крови, в этом нечистом месте», – сказала она и отвернулась, но я схватила ее за руку и попросила сказать больше. Немного поколебавшись, она ответила: «Увы! Увы! Я вижу вас лежащей у ног мужа, и его руки красны от крови».

Джеральду стало очень не по себе, и он попытался превратить все в шутку, заметив:

– Несомненно, эта женщина помешана на убийстве.

– Не смейтесь, – ответила Мэри, – я не могу этого вынести.

И с этими словами, словно под влиянием внезапного порыва, она вышла из комнаты.

Вскоре после этого вернулся Джошуа, очень веселый, оживленный и голодный, как охотник после долгой поездки. Его присутствие развеселило жену, которая теперь выглядела гораздо лучше, но она не рассказала ему о своем визите в цыганский табор, поэтому Джеральд тоже об этом не упомянул. Словно по тайному сговору, они избегали этой темы весь вечер, но в глазах Мэри застыло странное выражение, которого Джеральд не мог не заметить.

Утром Джошуа спустился к завтраку позднее обычного. Мэри, несмотря на ранний час, уже встала и хлопотала по дому, но в течение дня она все сильнее нервничала и время от времени беспокойно оглядывалась.

Джеральд невольно отметил, что все, кто сидел за завтраком, плохо ели. Дело было не в том, что отбивные были жесткие, – просто все ножи вдруг оказались тупыми. Будучи гостем, он, конечно, не подал виду, но вскоре заметил, как Джошуа почти машинально провел большим пальцем по лезвию своего ножа. Увидев этот жест, Мэри побледнела и чуть не лишилась чувств.

После завтрака они все вышли на лужайку. Мэри собирала букет, поэтому обратилась к мужу:

– Сорви мне несколько чайных роз, дорогой.

Джошуа подтянул к себе куст роз, растущий перед домом. Стебель согнулся, но оказался слишком прочным, чтобы сломать его. Тогда он сунул руку в карман, чтобы достать нож, но тщетно – на месте его не оказалось.

– Одолжи мне свой, Джеральд, – попросил Консидин, но и у его друга ножа не было, поэтому Джошуа вернулся в столовую и взял нож со стола. Он вернулся обратно, пробуя его лезвие пальцем и ворча: «Что, черт побери, случилось со всеми ножами в доме? Кажется, их лезвия разом затупились…» Услышав это, Мэри поспешно отвернулась и ушла в дом.

Джошуа попытался срезать стебель тупым ножом, подобно деревенским кухаркам, перерезающим шеи птице, или школьникам, отрезающим кусок бечевки, и в итоге справился с этой задачей, хоть и не без труда. Розы на кусте росли густо, поэтому он решил срезать большой букет, но не смог найти ни одного острого ножа в буфете, где держали столовые приборы. Тогда Консидин позвал жену и, когда она пришла, сообщил ей об этом. Мэри выглядела такой взволнованной и такой несчастной, что он догадался, в чем подвох, и спросил у нее, потрясенный и обиженный:

– Хочешь сказать, что это твоих рук дело?..

– Ох, Джошуа, я так боялась! – перебила его она.

Консидин замолчал и сел, по его лицу разлилась бледность.

– Мэри! – произнес он. – Так ты мне не доверяешь? Я бы никогда в это не поверил.

– О, Джошуа, Джошуа, – умоляюще воскликнула она, – прости меня! – и горько заплакала.

Джошуа на несколько мгновений задумался, потом сказал:

– Я понимаю. Лучше нам покончить с этим, иначе мы все сойдем с ума.

И с этими словами он выбежал в гостиную.

– Куда ты?! – почти взвизгнула Мэри.

Джеральд понял, что хотел сказать Джошуа: он не собирается из-за суеверия довольствоваться тупыми столовыми приборами. Поэтому доктор не удивился, увидев, как его друг вошел в дверь веранды, держа в руке большой кукри[77], который обычно лежал на центральном столе. Ему его прислал брат из Северной Индии. Это был один из больших охотничьих ножей, наносивших страшный урон во время рукопашной схватки воинов-гурков с врагом во время восстания. Очень тяжелый, но так равномерно сбалансированный, что в руке казался легким, с острым, как бритва, клинком. Таким ножом можно разрубить овцу пополам.

Когда Мэри увидела, как ее муж вышел из комнаты с ножом, она вскрикнула в ужасе, и у нее сразу началась такая же истерика, как прошлой ночью.

Джошуа подбежал к ней и, видя, что жена падает, бросил нож и попытался ее подхватить. Однако он опоздал всего на секунду, и оба друга одновременно в ужасе вскрикнули – Мэри упала прямо на обнаженное лезвие.

Когда Джеральд подбежал, он увидел, что во время падения левая рука молодой женщины задела клинок, лежащий в траве. Лезвие перерезало несколько мелких сосудов, и из раны хлынула кровь. Перевязывая рану, доктор показал Джошуа, что сталь перерубила обручальное кольцо.

Они отнесли бесчувственную Мэри в дом. Когда, через некоторое время, она пришла в себя, рука ее висела на перевязи, но сама женщина совершенно успокоилась и повеселела.

– Цыганка чудесным образом была близка к правде, – обратилась она к мужу. – Слишком близка, чтобы нечто подобное повторилось, дорогой.

Джошуа наклонился и поцеловал ее раненую руку.

Возвращение Абеля Бехенны

Небольшой корнуоллский порт Пенкасл в начале апреля выглядел веселым. Казалось, солнце после долгой и суровой зимы появилось на небе уже надолго. Скала резко и четко выделялась на фоне размытого синего неба, там, где оно встречалось в тумане с далеким горизонтом, а море имело цвет настоящего корнуоллского сапфира, приобретая глубокий оттенок зеленого изумруда над бездонной глубиной под скалами, где мрачно разинули пасти тюленьи пещеры. Трава на склонах выгорела и пожелтела. Шипы на кустах дрока были пепельно-серыми, но их золотисто-желтые цветы устилали горный склон, и этот поток прерывали только каменные осыпи, и цветущие кусты превращались в пятна и точки, пока совсем не исчезали там, где морские ветры проносились над выступами скал и уничтожали растительность, подобно вечно работающим воздушным ножницам. Вся эта холмистая местность с ее телом бурого цвета, разбавленным всплесками желтого, напоминала колоссальных размеров овсянку.

Вход в маленький залив находился со стороны моря, между высокими утесами, а за ним возвышалась одинокая скала, пробуравленная множеством пещер и отверстий, проходя сквозь которые, море во время шторма издавало громогласный рев и выбрасывало фонтаны брызг и пены. От этого места он извивался, подобно змее, на запад, охраняемый у входа двумя небольшими полукруглыми причалами слева и справа. Они были грубо сооружены из темных плит, поставленных вертикально и скрепленных большими балками и железными скобами. С этого места вода струилась по скалистому руслу полноводной зимой реки, которая в давние времена проложила себе путь среди гор. Эта река сначала была глубокой, а в тех местах, где она становилась еще и широкой, на отмелях там и сям из воды торчали нагромождения изломанных камней, и там имелось множество отверстий, в которых во время отлива можно было найти крабов и лобстеров. Среди камней возвышались крепкие столбы, которые использовали для швартовки небольших прибрежных судов, часто посещавших порт. Выше по течению река еще текла свободно, так как воды прилива проникали глубоко на сушу, но всегда была спокойной, поскольку самые свирепые штормы теряли силу ниже по течению. Примерно на расстоянии четверти мили от моря река была глубокой во время прилива, но во время отлива по обе стороны становились видны те же острые камни, что и внизу, и, когда приливная волна отступала, между ними журчали тонкие струйки пресной речной воды. Здесь тоже были причальные столбы для рыбацких лодок. По обе стороны реки стояли дома, во время прилива оказывающиеся почти на уровне воды. Это были хорошенькие коттеджи, прочные и уютные, с аккуратными узкими садиками перед входом, полными старомодных растений, пышных кустов смородины, разноцветных примул, желтофиолей[78] и заячьей капусты. По фасадам многих домов вились клематисы и глицинии[79]. Оконные рамы и дверные проемы красили в снежно-белый цвет, а маленькую дорожку к каждому из них мостили светлыми камнями. Некоторые двери имели крохотные крылечки, а возле других стояли деревенские скамьи, вырезанные из древесных стволов или сколоченные из старых бочек; и почти везде на подоконниках стояло множество ящиков или горшков с цветами и другими растениями.

Два человека жили в домах друг напротив друга на противоположных берегах реки. Двое мужчин – оба молодые, привлекательные и обеспеченные, – которые были компаньонами и соперниками с самого детства. Абель Бехенна, темноволосый и по-цыгански смуглый, унаследовал внешность от бродячих финикийских старателей, а обладатель светлых с рыжинкой волос Эрик Сансон, имя которого, по словам местного антиквара, было исковерканным вариантом фамилии Сагамансон, своей внешностью наводил на мысль о набегах яростных викингов. Казалось, эти двое выбрали друг друга с самого начала, чтобы вместе работать и бороться, сражаться друг за друга и стоять плечом к плечу во всех начинаниях. А теперь они заложили краеугольный камень в свой храм единства, влюбившись в одну и ту же девушку. Сара Трефузис была, несомненно, самой красивой девушкой в Пенкасле, и многие молодые люди были бы рады попытать с ней счастья, но им пришлось бы соревноваться с этими двумя, и каждый из них был самым сильным и решительным в порту – не считая другого. Заурядный парень считал, что задача слишком трудная, и поэтому не питал добрых чувств к трем главным действующим лицам, а заурядная девушка, которой приходилось, чтобы не стало хуже, мириться с ворчанием своего возлюбленного и с сознанием того, что она лишь на втором месте, наверняка смотрела на Сару недружелюбно. И поэтому через год или два, поскольку ухаживание в деревне – процесс небыстрый, между этими двумя мужчинами и женщиной установилась тесная дружба. Все трое были ею довольны, а Сара, тщеславная и немного кокетливая, старалась исподтишка отомстить как мужчинам, так и женщинам. Да и то сказать, когда молодая женщина во время «выхода» может похвастаться лишь не вполне удовлетворенным молодым человеком, ей не доставляет особого удовольствия видеть, как ее спутник бросает робкие взгляды на более красивую девушку в сопровождении двух преданных поклонников.

Наконец настал момент, которого боялась Сара и который старалась отодвинуть подальше, – момент, когда ей пришлось выбирать между двумя мужчинами. Они оба ей нравились, и действительно, каждый мог бы соответствовать представлениям даже более требовательной девушки. Но по своей натуре она думала больше о том, что может потерять, чем о том, что может приобрести; и каждый раз, когда ей казалось, будто она сделала выбор, ее тут же начинали одолевать сомнения в мудрости этого выбора. Всякий раз мужчина, которого ей предстояло потерять, снова начинал казаться ей полным новых, лучших достоинств, которые не приходили ей в голову, когда она рассматривала возможность выбрать его. Девушка обещала каждому из них, что в день своего рождения она даст ответ, и теперь этот день, одиннадцатое апреля, наступил. Обещания были даны наедине и тайно, но каждое из них получил мужчина, который вряд ли о нем забудет.

Рано утром в назначенный день Сара увидела обоих претендентов у своей двери. Ни один не доверил свою тайну другому, каждый просто постарался пораньше узнать ответ и, если он будет положительным, посвататься. Дамон, как правило, не берет с собой Пифия[80], когда делает предложение, и в душе каждого мужчины его собственные любовные дела стоят гораздо выше требований дружбы, поэтому на протяжении того дня оба все время пытались избавиться друг от друга. Это положение, несомненно, было несколько неловким для Сары, и хотя тщеславию девушки льстило, что ее так обожают, но все-таки бывали моменты, когда ее раздражала настойчивость обоих мужчин. Единственным утешением в такие моменты служило то, что она видела в притворных улыбках девушек, проходящих мимо двойного караула у ее дверей, зависть, переполнявшую их сердца. Мать Сары была женщиной заурядной и корыстной и, понимая положение вещей, настойчиво высказывала дочери лишь одно пожелание в совершенно ясных выражениях: устроить все так, чтобы Сара получила все, что возможно, от обоих мужчин. С этой целью она хитроумно держалась, насколько могла, подальше от ухажеров своей дочери и молча наблюдала. Сначала Сару возмущали ее корыстные взгляды, но, как бывает всегда, ее слабый характер уступил настойчивости, и теперь она переживала этап пассивного смирения. Ее не удивило, когда мать шепнула ей в маленьком дворике за домом:

– Поднимись ненадолго на холм, я хочу поговорить с этими двумя. Они оба горят желанием заполучить тебя, и настало время договориться!

Сара начала было робко возражать, но мать резко оборвала ее:

– Я тебе говорю, девочка, я уже все решила! Оба эти парня тебя хотят, но лишь один может получить. Только вот до того, как ты сделаешь выбор, я устрою так, что ты получишь всё, чем владеют они оба. Не спорь, дитя! Иди на вершину холма, а когда вернешься, я уже обо всем договорюсь. Мне это кажется совсем нетрудным!

Итак, Сара стала взбираться на холм по узкой тропинке среди золотистого дрока, а миссис Трефузис уединилась в гостиной своего домика с двумя мужчинами.

Она начала атаку с отчаянной храбростью, которая свойственна всем матерям, когда они думают о своих детях, какими бы подлыми ни были эти мысли:

– Эй, вы, двое! Вы оба влюблены в мою Сару, верно?

Они молчали и краснели, подтверждая очевидное предположение, а женщина продолжала:

– И при этом ни одного из вас нельзя назвать хорошо обеспеченным!

Претенденты снова тактично промолчали, соглашаясь с такой недооценкой их положения.

– Сомневаюсь, сможет ли кто-то из вас содержать жену!

Хотя молодые люди не произнесли ни слова, их лица выражали явное несогласие. Миссис Трефузис продолжала:

– Но если бы вы сложили вместе то, что есть у каждого, вы бы создали комфортную жизнь для Сары и одного из вас!

Произнося эти слова, она пристально смотрела на мужчин, прикрыв хитрые глаза; потом, убедившись, что они усвоили эту мысль, женщина быстро заговорила, словно хотела предупредить их возражения:

– Вы оба нравитесь девушке, и ей, может быть, трудно выбрать. Почему бы вам не бросить жребий? Сначала сложите ваши капиталы – вы оба немного отложили, я знаю. Пусть счастливчик возьмет эти деньги, уедет и пустит их в дело, а потом вернется домой и женится на ней. Полагаю, никто из вас не боится! И никто не скажет, что не сделает это ради девушки, которую вы, по вашим словам, любите!

Молчание нарушил Абель:

– Мне кажется несправедливым разыгрывать девушку по жребию! Ей самой бы это не понравилось, и это проявление неуважения к ней…

– Ты боишься рискнуть? – перебил его Эрик, который сознавал, что у него не так много шансов, как у друга, если Сара будет сама выбирать между ними.

– Только не я! – отважно ответил Абель.

Миссис Трефузис, видя, что ее идея начинает работать, воспользовалась достигнутым успехом:

– Значит, решено! Вы сложите свои деньги, чтобы создать для нее дом, в любом случае, бросите ли жребий, или предоставите сделать выбор ей самой?

– Да, – быстро ответил Эрик, и Абель согласился так же твердо. Хитрые глазки миссис Трефузис блеснули. Она услышала во дворе шаги Сары и сказала:

– Ну, вот и она, и я предоставлю решать ей.

И, произнеся это, она вышла.

Во время короткой прогулки по холмам Сара пыталась принять решение. Она почти сердилась на обоих мужчин за то, что они стали причиной такого затруднения, и поэтому сказала, войдя в комнату:

– Я хочу поговорить с вами обоими. Пойдемте к Скале флагштока, там мы сможем побыть одни.

Она взяла шляпку, вышла из дома и двинулась по извилистой дорожке к крутой скале, на вершине которой стоял высокий флагшток, на который когда-то поднимали огонь в корзине. Эта скала замыкала северную стену маленькой бухты. По тропинке могли идти рядом только два человека, и положение вещей ясно обрисовывало то, что, по какому-то негласному соглашению, Сара шла первой, а мужчины следовали за ней, бок о бок. К этому моменту в сердцах обоих кипела ревность. Когда они взобрались на вершину скалы, Сара прислонилась спиной к флагштоку, а оба молодых человека встали напротив нее. Она выбрала свою позицию намеренно, так как рядом с ней не осталось места для другого человека. Все трое некоторое время молчали, затем Сара рассмеялась и сказала:

– Я обещала вам обоим дать ответ сегодня. Все это время я непрерывно думала, пока не начала сердиться на вас за то, что вы поставили меня в такое положение. И даже сейчас я еще ничего не решила.

И тут Эрик внезапно произнес:

– Давай бросим жребий, милая!

Сара не выказала никакого негодования по поводу этого предложения – разговоры матери подготовили ее к чему-то подобному, а слабый характер вынуждал хвататься за любой выход из затруднения. Она стояла, опустив глаза, рассеянно теребя рукав платья, и, казалось, молча соглашалась с предложением. Оба мужчины инстинктивно это поняли, и каждый достал из кармана монету, подбросил ее в воздух и накрыл второй рукой ладонь, на которой та лежала. Несколько секунд они все так стояли, молча, затем Абель, который был из них двоих более заботливым, спросил:

– Сара, а это хорошо?

С этими словами он убрал руку с монеты и вернул ее обратно в карман.

– Хорошо ли, плохо ли – это хорошо для меня! А ты поступай как знаешь, – заявила девушка, рассердившись, на что он тут же ответил:

– Нет, милая! Если ты согласна, то и я тоже. Я думал только о тебе, чтобы ты потом не пожалела и не разочаровалась. Если ты любишь Эрика больше, чем меня, так и скажи, ради Бога, и у меня хватит мужества отойти в сторону. Точно так же, если ты любишь меня, не делай нас несчастными до конца жизни!

Столкнувшись лицом к лицу с трудностью, Сара проявила всю слабость характера: закрыла лицо руками, заплакала и призналась:

– Это все моя мать. Она все время твердит мне об этом!

Последовало молчание, которое нарушил Эрик. Он смело сказал Абелю:

– Неужели тебе трудно оставить девушку в покое? Если она хочет сделать выбор таким образом – пускай. Мне это подходит, и тебе тоже! Она только что это сказала и должна придерживаться своего решения!

После этих слов Сара с неожиданной яростью набросилась на него и закричала:

– Придержи язык! Тебе-то что до того? – И она опять расплакалась.

Эрик был так ошарашен, что не мог произнести ни слова, а стоял с открытым ртом и вытянутыми руками, в которых была зажата монета. Вид его был весьма глупым. Все помолчали, потом Сара, убрав руки от лица, истерически рассмеялась и сказала:

– Раз вы двое не можете принять решение, я ухожу домой! – и она повернулась, чтобы уйти.

– Стой, – властным голосом произнес Абель. – Эрик, ты держи монету, а я подам команду. А до того, как мы всё уладим, давай внесем ясность: тот, кто выиграет, возьмет все деньги, какие есть у нас обоих, поедет в Бристоль, отправится в путешествие и вложит их в торговлю. Потом он вернется и женится на Саре, и им двоим достанутся все деньги, сколько бы он ни заработал на этом деле. Там мы договорились?

– Да, – подтвердил Эрик.

– Я выйду за него замуж в свой следующий день рождения, – добавила Сара. Как только она это произнесла, невыносимо корыстный дух ее поступка поразил девушку, она ярко зарделась и отвернулась. В глазах обоих мужчин вспыхнул огонь. Эрик сказал:

– Пусть будет год! Тот, кто выиграет, получит в свое распоряжение один год.

– Бросай! – крикнул Абель, и монета закружилась в воздухе. Этик поймал ее и снова зажал в вытянутых ладонях.

– Голова[81]! – крикнул Абель, и бледность разлилась по его лицу. Когда он нагнулся, чтобы посмотреть. Сара тоже нагнулась, и их головы почти соприкоснулись. Он почувствовал прикосновение ее волос к щеке, и его словно огнем обожгло. Эрик приподнял лежащую сверху руку: монета лежала головой кверху. Абель шагнул вперед и обнял Сару. Эрик выругался и швырнул монету далеко в море. Потом он прислонился к флагштоку и хмуро смотрел на Абеля и Сару, глубоко засунув руки в карманы. Абель восторженно шептал Саре на ушко страстные и нежные слова, и, слушая его, она начала верить, что судьба правильно поняла тайные желания ее сердца и что она больше любит Абеля.

Вскоре счастливый избранник поднял взгляд и увидел лицо Эрика, на которое упал последний луч заходящего солнца. Красный свет подчеркнул багровый от природы цвет кожи, и могло показаться, что лицо молодого человека залито кровью. Абеля не смутило его хмурое выражение, так как теперь, когда его душа успокоилась, он чувствовал искреннюю жалость к другу. Он подошел к нему, желая утешить, и протянул руку со словами:

– Удача на моей стороне, старина. Не вини меня за это. Я постараюсь сделать Сару самой счастливой женщиной на свете. А ты будешь нам обоим братом!

– Братом? Да будь ты проклят! – прорычал Эрик, отвернувшись. Сделав несколько шагов вниз по каменистой тропе, он вернулся обратно и, встав перед Абелем и Сарой, обнимавшими друг друга, сказал:

– У тебя есть год. Используй его наилучшим образом и не забудь вернуться вовремя, чтобы предъявить права на свою невесту! Успей вернуться до дня оглашения предстоящего бракосочетания в церкви и обвенчаться одиннадцатого апреля. В противном случае как бы тебе не вернуться слишком поздно и узнать, что я занял твое место.

– Что ты имеешь в виду, Эрик? Ты сошел с ума!

– Я не более безумен, чем ты, Абель Бехенна. Ты уезжаешь – это твой шанс. Я же остаюсь, и в этом – мой шанс! Я не собираюсь сидеть, сложа руки. Пять минут назад Сара любила тебя не больше, чем меня, и, возможно, она вернется на эти пять минут назад после того, как ты уедешь! Ты выиграл всего одно очко – исход игры еще может измениться.

– Он не изменится! – коротко возразил Абель. – Сара, ты будешь мне верна? Ты не передумаешь до моего возвращения?

– Год! – быстро напомнил Эрик. – Таков уговор.

– Я обещаю ждать год, – сказала Сара. Лицо Абеля помрачнело, он хотел что-то сказать, но сдержался и улыбнулся.

– Я не должен быть слишком жестоким и сердиться сегодня! Брось, Эрик, мы играли и дрались вместе. Все время ухаживания я играл честно и так же честно победил! Ты это знаешь не хуже меня. И теперь, когда я уезжаю, я жду, что мой старый, верный товарищ поможет мне, когда я буду в отъезде!

– Я ничем тебе не помогу, – ответил Эрик. – И да поможет мне Бог!

– Именно Бог помог мне, – просто возразил Абель.

– Тогда пусть он и дальше тебе помогает, – сердито сказал Эрик. – А с меня и дьявола хватит! – И, не сказав больше ни слова, он бросился бежать по крутой тропинке и исчез среди скал.

После того как он ушел, Абель надеялся на более нежные объятия Сары, но первая же фраза девушки обдала его холодом:

– Каким все кажется тоскливым без Эрика!

Эта фраза звучала и до того момента, когда он расстался с ней возле дома, и после.

На следующий день, рано утром, Абель услышал шум у двери, а когда вышел, увидел Эрика, быстро шагающего прочь. Маленький полотняный мешочек, полный золота и серебра, лежал на пороге; к нему был приколот клочок бумаги, на котором значилось:

Бери деньги и уезжай. Я остаюсь. С тобой Бог! Со мной дьявол! Помни: 11 апреля.

Эрик Сансон

В тот же день Абель уехал в Бристоль, а неделю спустя отплыл на «Морской звезде» в Паханг[82]. Все его деньги, а также те, которые раньше принадлежали Эрику, находились на борту в виде груза дешевых игрушек. Таков был совет, данный молодому человеку одним знакомым – хитрым старым моряком из Бристоля. Он предсказал, что каждый вложенный пенни принесет Абелю шиллинг прибыли.

Время шло, и в душе Сары нарастало смятение. Эрик был всегда рядом; он ухаживал за ней со свойственным ему упорством и даже по-хозяйски, и девушка не имела ничего против этого. От Абеля же пришло только одно письмо, и в нем говорилось, что его предприятие оказалось успешным: он отправил около двухсот фунтов в банк Бристоля и теперь везет оставшиеся товары стоимостью пятьдесят фунтов в Китай, куда направляется «Морская звезда» и откуда этот корабль вернется в Бристоль. Он даже предложил вернуть Эрику его долю вложенных денег вместе с прибылью. Это предложение Сансон встретил с яростью, а мать Сары сочла просто ребячеством. С тех пор прошло больше шести месяцев, но других писем не было, и надежда Эрика, угасшая было после письма из Паханга, вспыхнула вновь. Он постоянно изводил Сару всевозможными «если». Если Абель не вернется, останется ли она ему верна? Если 11 апреля Абеля не будет в порту, откажется ли она от него? Если Абель возьмет свое богатство и женится на другой девушке, выйдет ли она замуж за него, Эрика, как только станет известна правда? Эти и еще множество подобных предположений выслушала девушка, и со временем сильная воля и решительная целеустремленность Сансона начали оказывать действие на ее слабую женскую природу. Сара начала терять веру в Абеля и рассматривать Эрика в качестве будущего мужа, а вероятный муж в глазах женщины отличается от всех других мужчин. В ее груди стала зарождаться нежность к Эрику, а ежедневное поощряемое ухаживание лишь подогревало это растущее чувство. Со временем Сара начала относиться к Абелю скорее как к препятствию на своем жизненном пути, и если бы мать не напоминала ей постоянно о больших деньгах, уже положенных в Бристольский банк, она бы полностью закрыла глаза на сам факт существования своего жениха.

11 апреля пришлось на субботу, поэтому, чтобы обвенчаться в этот день, необходимо было назначить оглашение на воскресенье, 22 марта. С самого начала этого месяца Эрик все время говорил об отсутствии Абеля и открыто высказывал мнение, что тот либо умер, либо женился, и Сара сама начала в это верить. Когда пошла вторая половина марта, Эрик торжествовал все больше, и после службы в церкви, 15 числа, он повел Сару на прогулку к Скале флагштока. Там он настойчиво заявил:

– Я сказал Абелю, и тебе тоже, что, если его не будет здесь до оглашения свадьбы на одиннадцатое число, я сам добьюсь оглашения на двенадцатое. Теперь настал момент, когда я собираюсь это сделать. Он не сдержал своего слова.

Тут Сара преодолела робость и нерешительность и ответила:

– Он еще не нарушил уговор!

Услышав это, Эрик в гневе заскрипел зубами.

– Что ж, если ты собираешься его ждать, – сказал он, ударив двумя руками флагшток так, что тот затрясся, – я выполню свою часть договора. В воскресенье я подам заявку на оглашение, а ты сможешь отказаться от него в церкви, если захочешь. Если Абель одиннадцатого числа будет в Пенкасле, я смогу отменить оглашение и заявить его имя вместо своего, но до тех пор буду поступать по-своему. И горе тому, кто встанет на моем пути!

С этими словами он бросился вниз по каменистой тропе, а Сара невольно почувствовала восхищение силой и духом этого викинга, который перевалил за гребень холма и зашагал вдоль утесов по направлению к Буду.

В течение недели от Абеля не было никаких новостей, и в воскресенье Эрик действительно сделал оглашение в церкви о своей свадьбе с Сарой Трефузис. Священник начал было спорить с ним: хотя соседям ничего официально не объявляли, но со времени отъезда Абеля все считали, что после возвращения именно он должен жениться на Саре. Однако Эрик не захотел это обсуждать.

– Это больная тема, сэр, – произнес он так твердо, что пастор, еще очень молодой человек, невольно заколебался. – Но, конечно, нет ничего, что говорило бы против меня и Сары. Какие тут могут быть сомнения?

Священник больше ничего не сказал и на следующий день объявил о предстоящей свадьбе в первый раз, вызвав явственный ропот среди прихожан. Сара присутствовала там, вопреки обычаю, и хотя она сильно покраснела, но получила огромное удовольствие от своего торжества над другими девушками, свадьбы которых еще не были оглашены. Еще до конца недели она начала шить подвенечное платье. Эрик приходил и смотрел, как она трудится, и это зрелище наполняло его восторгом. Он всегда говорил девушке разные приятные вещи, и такие моменты всегда были для обоих восхитительными мгновениями объяснения в любви.

Второй раз оглашение состоялось 29-го, и надежда Эрика еще больше окрепла, хотя иногда он переживал приступы острого отчаяния, когда вспоминал, что чашу счастья могут оторвать от его губ в любой момент до самого последнего мгновения. В такие мгновения его охватывала страсть – отчаянная и неумолимая, – и он скрежетал зубами и яростно сжимал кулаки, будто в его крови все еще сохранились следы ярости его древних предков-берсеркеров[83]. В прошлый четверг он заглянул к Саре и нашел ее, залитую потоком солнечного света, когда девушка делала последние стежки на своем белом подвенечном платье. Сердце Сансона было полно ликованья, и при виде женщины, которая совсем скоро будет принадлежать ему, за этой работой он преисполнился такой несказанной радости, что чуть не лишился чувств от сладкого предвкушения.

Нагнувшись к Саре, молодой человек поцеловал ее в губы, а потом прошептал в розовое ушко:

– Твое подвенечное платье, Сара! И оно для меня!

Он слегка отстранился, чтобы полюбоваться ею, а красавица дерзко взглянула на него и ответила:

– Может быть, и не для тебя. У Абеля есть еще больше недели!

Сказав так, она же вскрикнула от страха, поскольку Эрик, дико взмахнув руками и злобно выругавшись, выбежал из дома, громко хлопнув дверью. Этот инцидент встревожил Сару больше, чем она предполагала, так как заново пробудил в ней все старые страхи, сомнения и нерешительность. Она всплакнула, отложила в сторону платье и, чтобы успокоиться, вышла из дома, собираясь немного посидеть на вершине Скалы флагштока. Придя туда, девушка увидела группу людей, в тревоге обсуждавших погоду. Море было спокойным, ярко светило солнце, но над водой появились странные темные и светлые полосы, а ближе к берегу вокруг скал кипела пена, расплывавшаяся большими белыми кругами и дугами в прибрежных течениях. Ветер налетал резкими, холодными порывами. В сквозном отверстии, проходящем под Скалой флагштока и соединяющем скалистую бухту с внутренним заливчиком, время от времени раздавался гулкий удар, а чайки непрестанно кричали, кружась у входа в порт.

Сара услышала, как старый рыбак сказал моряку из береговой охраны:

– Похоже, погода портится. Я такое уже видел однажды, когда корабль Ост-Индской компании[84] «Коромандел» разбился в щепки в бухте Диззард!

Сара не стала слушать дальше. Когда речь шла об опасности, она чувствовала робость и не выносила разговоров о катастрофах и кораблекрушениях. Девушка ушла домой и снова принялась дошивать платье, втайне решив ублажить Эрика, когда увидит его, ласково попросив прощения, – и воспользоваться первой подвернувшейся возможностью расквитаться с ним после свадьбы.

Прогноз старого рыбака оправдался: с наступлением сумерек налетел ужасный шторм. Уровень моря поднялся, и волны обрушивались на все западное побережье от Ская до Силли, и отовсюду доходили известия о кораблекрушениях. Все моряки и рыбаки Пенкасла вышли на скалы и утесы и внимательно наблюдали. Вскоре при вспышке молнии они заметили примерно в полумиле от входа в порт кеч, идущий под одним кливером[85]. Все глаза и подзорные трубы уставились на судно, ожидая следующей вспышки молнии, и, когда она сверкнула, зрители хором закричали, что это «Красотка Элис», совершающая торговые рейсы между Бристолем и Пензансом и заходящая во все маленькие порты между этими городами.

– Да поможет им Бог! – сказал начальник порта. – Потому что ничто на этом свете не сможет их спасти, когда они окажутся между Будом и Тинтагелем, а ветер будет дуть в сторону берега!

Береговая охрана приложила все усилия, и с помощью храбрых сердец и работящих рук они втащили на вершину Скалы флагштока устройство для запуска сигнальных ракет. Потом они стали зажигать синие огни, чтобы люди на корабле видели вход в бухту, если смогут добраться до него. Команда корабля отважно боролась со стихией, но ни мастерство, ни силы людей не могли победить. Через несколько минут «Красотка Элис» нашла свою гибель на огромных камнях острова, охранявшего вход в порт. Крики людей на ее борту почти не были слышны в реве бури; несчастные бросались в море – то был для них последний шанс выжить. Синие огни продолжали гореть; все столпившиеся на берегу пристально вглядывались в морскую пучину в надежде увидеть чье-нибудь лицо и держа наготове веревки, чтобы бросить их утопающим. Но никаких лиц они не видели, а готовые помочь руки оставались без работы. Эрик был среди своих товарищей. Его исландское происхождение никогда не было более очевидным, чем в тот ужасный час. Он взял веревку и крикнул в ухо начальника порта:

– Я спущусь на скалы у тюленьей пещеры! Сейчас прилив, и кого-нибудь может туда вынести!

– Не ходи, парень! – ответил тот. – Ты что, спятил? Поскользнешься на камне и погибнешь. Ни один человек не сможет удержаться на ногах в темноте в таком месте и в такой шторм!

– Вовсе нет, – ответил Эрик. – Помните, как Абель Бехенна спас меня там в такую же ночь, как эта, когда моя лодка налетела на Галл Рок? Он вытащил меня с глубоководья в тюленьей пещере, и сейчас кто-нибудь опять может туда приплыть, как я тогда.

Сказав так, он исчез в темноте. Выступающая скала заслоняла огни Скалы флагштока, но Сансон слишком хорошо знал дорогу и не заблудился. Смелость и сильные ноги помогли ему, и вскоре он уже стоял на большом камне с круглой вершиной, подмытом снизу волнами, над входом в тюленью пещеру, где продолжалось море, образуя под ее сводами бездонную впадину. Там Эрик стоял в относительной безопасности, так как выпуклая поверхность камня отражала волны с той же силой, с которой они бились об него, и, хотя вода внизу кипела, как в котле, прямо под ним находилось место почти спокойное. Казалось, что камень отражает и звуки бури, и молодой человек слушал и смотрел, держа наготове моток веревки. Вот ему показалось, что он слышит под собой, прямо под водоворотом, слабый возглас отчаяния. Эрик ответил на него громким криком, прозвеневшим в ночи. Затем дождался вспышки молнии и, когда та сверкнула, бросил веревку в темноту, туда, где он заметил среди пенного водоворота лицо человека. Веревку схватили, потому что Сансон почувствовал, как она натянулась, и он снова громко крикнул:

– Обвяжи ее вокруг пояса, и я тебя вытащу!

Затем, когда он почувствовал, что веревка закреплена, Сансон пробрался вдоль скалы к дальней стороне пещеры, туда, где глубокая вода была немного спокойнее, и там он мог бы встать достаточно твердо, чтобы вытащить утопающего на нависающую скалу. Эрик начал тянуть и вскоре почувствовал по натяжению веревки, что тот, кого он спасал, вот-вот окажется у вершины камня. Сансон на секунду замер и сделал глубокий вдох, чтобы в последнем усилии закончить спасательную операцию. Он как раз согнул спину, чтобы сделать это усилие, и тут вспышка молнии осветила их, и оба, спаситель и спасаемый, увидели лица друг друга.

Эрик Сансон и Абель Бехенна оказались лицом к лицу, и никто не знал об их встрече, кроме них самих и Бога.

В это мгновение в сердце Эрика хлынула буря эмоций. Все его надежды потерпели крах, и в глазах загорелась прямо-таки Каинова ненависть. К тому же он заметил на лице Абеля радость от осознания того, что именно рука Эрика выручит его из беды, и от этого его ненависть лишь усилилась. Охваченный этим чувством, Сансон отпрянул, и веревка выскользнула из его пальцев. За этим мгновением ненависти последовал порыв, рожденный лучшими качествами мужчины, но было уже поздно: не успел он прийти в себя, как Абель, обремененный дополнительной тяжестью веревки, которая должна была его спасти, с криком отчаяния рухнул обратно в темную пучину, поглотившую его.

После этого, ощущая в себе все безумие и рок братоубийцы, Эрик бросился бежать назад по камням, не думая об опасности и желая только одного – оказаться среди других людей, чьи живые голоса заглушат тот последний вопль, который все еще звенел у него в ушах.

Когда Сансон добрался до Скалы флагштока, мужчины окружили его, и сквозь шум бури он услышал, как начальник порта сказал:

– Мы испугались, что ты погиб, когда услышали крик! Какой ты бледный! Где твоя веревка? Кого-нибудь принесло в пещеру?

– Никого! – прокричал Эрик в ответ, так как понимал, что никогда не сможет объяснить, как он позволил старому другу упасть обратно в море, да еще на том самом месте и при точно таких же обстоятельствах, при каких этот друг когда-то спас жизнь ему самому. Он надеялся одной наглой ложью положить конец делу раз и навсегда. Свидетелей не было, и если ему суждено до конца дней видеть перед собой это бледное лицо и слышать этот отчаянный крик, то по крайней мере никто не должен узнать об этом.

– Никого! – крикнул он еще громче. – Я поскользнулся на камне, и веревка упала в море!

С этими словами он ушел от товарищей, сбежал вниз по крутой тропе, добрался до своего дома и заперся в нем.

Остаток ночи Эрик провел, неподвижно лежа в одежде на кровати, уставившись в потолок. Ему то и дело казалось, что он видит в темноте бледное, блестящее от воды при свете молнии лицо, на котором выражение радостного узнавания сменяется ужасным отчаянием, и слышит крик, который будет вечно эхом отдаваться в его душе.

Утром шторм закончился, и вся природа снова заулыбалась; только море все еще бушевало нерастраченной яростью. Большие обломки погибшего корабля принесло в порт, море вокруг скалистого острова тоже усеивали обломки. А еще в гавань принесло два тела: хозяина утонувшего кеча и матроса, которого никто не знал.

Сара не видела Эрика до вечера, да и вечером он забежал всего на минуту и даже не вошел в дом, а просто сунул голову в открытое окно.

– Ну, Сара, – громко крикнул он, однако ей его голос показался каким-то фальшивым, – подвенечное платье готово? До этого воскресенья, учти! До воскресенья!

Сара обрадовалась, что им так легко удалось помириться; но, как это свойственно женщинам, когда она увидела, что буря миновала и ее страхи были необоснованными, то тут же снова обидела молодого человека.

– Да, до воскресенья, – сказала она, не поднимая глаз, – если Абель не появится в субботу!

Затем она дерзко взглянула на Эрика, хотя ее сердце было полно страха перед еще одним взрывом своего вспыльчивого возлюбленного. Но окно оказалось пустым – Эрик удалился, и девушка, надув губки, продолжила работу.

Они больше не виделись до второй половины воскресного дня, когда оглашение прозвучало в третий раз, и Эрик подошел к Саре раньше прочих с видом собственника, который вызвал у нее одновременно удовлетворение и раздражение.

– Еще рано, мистер! – сказала она, отталкивая его под хихиканье других девушек. – Подожди уж до воскресенья, будь так любезен. – И прибавила, дерзко глядя на Сансона: – До следующего дня после субботы!

Девушки опять захихикали, а молодые люди откровенно загоготали. Они решили, что Эрика задел ее выговор, раз он побледнел, как лист бумаги, и отвернулся. Но Сара, которая знала больше них, рассмеялась, так как увидела торжество сквозь гримасу боли, исказившую его лицо.

Неделя прошла спокойно; тем не менее по мере приближения воскресенья Сару иногда охватывала тревога, а что касается Эрика, то он бродил по ночам, как одержимый. Молодой человек сдерживался в присутствии других людей, но время от времени спускался к камням и пещерам и громко кричал. Казалось, это приносило некоторое облегчение, и после этого ему лучше удавалось владеть собой. Всю субботу он просидел дома, ни разу не выйдя на улицу. Так как ему предстояло на следующий день венчаться, соседи думали, что Эрик стесняется, и не тревожили его. Только один раз его побеспокоили, когда к нему пришел старшина береговой охраны, сел и заговорил после паузы:

– Эрик, я вчера был в Бристоле. Зашел к канатчику за мотком веревки на замену той, что ты потерял в ту штормовую ночь, и там встретил Майкла Хевенза, тамошнего торговца. Он мне рассказал, что Абель Бехенна на позапрошлой неделе приплыл из Кантона на «Морской звезде» и что он положил крупную сумму денег в Бристольский банк на имя Сары Бехенна. Абель сам сказал об этом Майклу и еще о том, что оплатил место до Пенкасла на «Красотке Элис». Крепись, парень, – добавил он, потому что Эрик со стоном уткнулся головой в колени, закрыв лицо руками. – Я знаю, он был твоим старым товарищем, но ты не мог ему помочь. Должно быть, он пошел на дно вместе с остальными в ту ужасную ночь. Я подумал, что уж лучше я сам тебе скажу, чтобы эта новость не дошла до тебя как-нибудь иначе и ты не дал бы Саре Трефузис испугаться. Раньше они были добрыми друзьями, а женщины принимают такие вещи близко к сердцу. Нельзя, чтобы она страдала от таких вестей в день своей свадьбы!

Потом он встал и ушел, оставив безутешного Эрика все так же сидящим, уткнувшись головой в колени.

– Бедняга! – бормотал себе под нос старшина. – Он очень расстроился. Что ж, оно и правильно! Они ведь когда-то были настоящими друзьями, и Абель спас его от смерти!

К вечеру того дня, когда дети вернулись из школы, они, как обычно перед выходным днем, гуляли по причалу и по дорожкам возле утесов. Вскоре некоторые из них, очень взволнованные, прибежали в порт, где несколько человек разгружали кеч с углем, а куда больше народа руководили этой операцией. Один из детей крикнул:

– В устье залива морская свинья[86]! Мы видели, как она проплыла сквозь отверстие в скале! У нее был длинный хвост, и она плыла глубоко под водой!

– Нет, – возразил другой, – это был тюлень, но с длинным хвостом! Он выплыл из тюленьей пещеры!

Прочие дети рассказывали иные истории, но в двух моментах она были единодушны: оно, что бы это ни было, прошло в отверстие глубоко под водой, и у него был длинный хвост – такой длинный, что они не увидели его конца. По этому поводу мужчины немилосердно осыпали их насмешками, но так как было ясно, что дети что-то видели, довольно много людей, молодых и старых, мужчин и женщин, отправились тропинками, тянущимися высоко по обе стороны от устья залива, чтобы увидеть это новое прибавление к морской фауне – длиннохвостую морскую свинью или тюленя. К тому времени начался прилив. Дул слабый бриз, и поверхность воды покрывала рябь, поэтому только в редкие мгновения можно было ясно разглядеть что-то в глубине. Через некоторое время одна из женщин крикнула, будто видит нечто, движущееся по каналу, как раз под тем местом, где она стояла. Все бросились туда, но к тому времени, когда вокруг женщины собралась толпа, ветер усилился, и невозможно стало что-то разглядеть под водой. В ответ на расспросы женщина описала то, что она видела, но так бессвязно, что всё списали на игру ее воображения; если бы не рассказ детей, ей бы вообще не поверили. Ее почти истеричному утверждению, будто то, что она видела, напоминало «свинью с вывалившимися кишками», отчасти поверил только старый моряк береговой охраны, который покачал головой, но ничего не сказал. Все оставшееся светлое время дня этого человека видели на берегу – он смотрел в воду, но на его лице отражалось разочарование.

На следующее утро Эрик встал рано; он всю ночь не сомкнул глаз, так что дневной свет и возможность двигаться принесли ему облегчение. Он побрился недрожащей рукой, надел свадебный костюм. Лицо Сансона осунулось казалось, за последние несколько дней он постарел на много лет. Но глаза его по-прежнему горели диким, беспокойным огнем торжества, и он снова и снова бормотал себе под нос:

– Это день моей свадьбы! Абель не может забрать ее теперь – ни живой, ни мертвый! Ни живой, ни мертвый! Ни живой, ни мертвый!

Сев в кресло, Эрик с неестественным спокойствием стал ждать времени, когда откроется церковь. Когда же наконец зазвонил колокол, он встал и вышел из дома, закрыв за собой дверь, а потом посмотрел на реку и увидел, что только что начался отлив.

В церкви Эрик сидел рядом с Сарой и ее матерью, все время крепко держа девушку за руку, словно боялся ее потерять. Когда закончилась служба, они встали рядом и их обвенчали в присутствии всего прихода – никто не ушел из церкви. Оба четко ответили на вопросы священника, а в голосе Эрика даже звучал вызов.

Когда венчание закончилось, Сара взяла под руку мужа, и они ушли вместе, а мальчишек и девчонок старшие заставили вести себя прилично, иначе они бы пошли за ними, почти наступая на пятки.

Дорога из церкви вела к задней стене дома Эрика по узкому проходу между ним и домом его соседа. Когда новобрачные прошли по нему, остальные прихожане, которые следовали на некотором расстоянии, внезапно вздрогнули от долгого, пронзительного вопля невесты. Они бросились по проходу и нашли Сару на берегу. Она дикими глазами смотрела на русло реки и указывала рукой на какой-то предмет напротив двери в дом Эрика Сансона.

Отлив принес туда труп Абеля Бехенны, и он застыл среди обломков скал. Веревку, привязанную к его талии, течение обмотало вокруг причального столба, и она удержала тело, когда во время отлива вода отступила. Правый локоть трупа попал в расщелину в камне, и его рука была вытянута в сторону Сары, открытой ладонью вверх, словно мертвец тянулся к руке нареченной, разжав бледные, согнутые пальцы, чтобы ухватиться за нее.

Сара Сансон так толком и не поняла, что произошло потом. Всякий раз, когда она пыталась вспомнить, в ее ушах начинался звон, перед глазами вставал туман и все исчезало. Единственное, что она могла вспомнить, – и не забывала уже никогда, – это тяжелое дыхание Эрика, лицо которого было бледнее лица покойника и который шептал еле слышно:

– Помощь дьявола! Вера в дьявола! Цена дьявола!

Крысы-могильщики

Выехав из Парижа по Орлеанской дороге, за крепостной стеной поверните направо, и вы окажетесь в запущенном и отнюдь не привлекательном районе. Справа и слева, впереди и позади – со всех сторон возвышаются кучи пыли и отбросов, скопившихся с течением времени.

В Париже жизнь кипит и днем, и ночью, поэтому приезжий, входящий в отель на улице Риволи или на Сент-Оноре поздним вечером или выходящий из него рано утром, подходя к Монружу[87], может догадаться – если он еще этого не сделал – о назначении этих огромных фургонов, похожих на котлы на колесах, которые останавливаются повсюду на его пути.

У каждого города есть свои особенности, являющиеся результатом его нужд, и одна из самых заметных особенностей Парижа – та часть его населения, которая собирает тряпье. Ранним утром – а жизнь в Париже начинается очень рано – можно видеть большие деревянные ящики, стоящие на тротуарах большинства улиц напротив каждого двора и переулка и между домами, как до сих пор в некоторых американских городах, даже в некоторых частях Нью-Йорка. В эти ящики служанки или домовладельцы выбрасывают накопленный за прошедший день мусор. Вокруг собираются, а потом идут дальше, сделав свою работу, к новым рабочим площадкам и «пастбищам», жалкие, голодного вида мужчины и женщины, чьими орудиями труда являются грубый мешок или корзина, висящая через плечо, и небольшие грабли. Они ворошат, перебирают и исследуют мусорные ящики самым тщательным образом, при помощи граблей вытаскивая и складывая в свои корзины все, что находят, с той же легкостью, с какой китаец орудует палочками для еды.

Париж – это город централизации, а «централизация» и «классификация» тесно связаны между собой. В самом начале, когда централизация становится фактом, ей предшествует классификация. Все вещи, которые схожи между собой или аналогичны друг другу, группируются, и в результате возникает единое целое, или центральная точка. Мы наблюдаем явление множества длинных рук с бесчисленными щупальцами, а в центре возвышается гигантская голова с острыми глазами, глядящими во все стороны, ушами, обладающими острым слухом, и жадным ртом, поглощающим все.

Другие города напоминают птиц, зверей и рыб, обладающих нормальным аппетитом и пищеварением, и только Париж являет собой апофеоз осьминога. Продукт централизации, доведенной до абсурда, он по справедливости уподоблен дьявольской рыбе, и это сходство ничуть не более любопытно, чем сходство их пищеварительного аппарата.

Те умные туристы, которые, отдав свою индивидуальность в руки господ Кука или Гейза[88], «осматривают» Париж за три дня, часто удивляются, как это получилось, что тот обед, который в Лондоне стоил бы шесть шиллингов, можно получить за три франка в кафе Пале-Рояля. Они перестанут удивляться, если подумают о классификации, основанной на теоретической особенности парижской жизни, и выстроят все вокруг того факта, который породил тряпичника.

Париж в 1850 году не был похож на сегодняшний Париж, и те, кто видел Париж Наполеона и барона Османа[89], вряд ли поймут обстановку в нем сорок пять лет назад.

Тем не менее среди прочих неизменных вещей сохранились районы, куда свозят отходы. Мусор – это мусор в любой стране мира, в любом веке, и кучи мусора любой семьи совершенно одинаковы. Поэтому путешественник, который посещает окрестности Монружа, может без труда перенестись в своем воображении в 1850 год.

В этом году я на долгое время задержался в Париже. Я был сильно влюблен в одну юную леди, которая, хоть и отвечала на мою страсть, настолько подчинялась желаниям своих родителей, что пообещала им не видеться и не переписываться со мной в течение года. Я тоже был вынужден подчиниться этим условиям в смутной надежде добиться одобрения ее родителей. Во время этого испытательного срока я обещал не появляться в стране и не писать моей любимой, пока не истечет год.

Естественно, время для меня тянулось долго. Никто из моих родственников или окружения не мог ничего сообщить мне об Элис, и никто из ее родных, должен с прискорбием заявить, не проявлял щедрости и не присылал мне хоть изредка утешительных вестей о ее здоровье и благополучии. Я провел шесть месяцев, путешествуя по Европе, но так как меня слабо развлекало путешествие, я решил поехать в Париж, где по крайней мере мог бы легко получить вызов из Лондона в том случае, если удача призовет меня туда раньше назначенного срока. Идея, что «надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце»[90], никогда еще не получала лучшего подтверждения, чем в моем случае. В дополнение к постоянному стремлению видеть лицо любимой меня мучило гнетущее опасение, что, когда придет время, какой-нибудь несчастный случай помешает мне доказать Элис, что я никогда на протяжении этого испытательного срока не предал ее доверия и своей любви. Таким образом, каждое приключение, в которое я пускался, приносило само по себе острое удовольствие, так как было чревато возможными последствиями, более серьезными, чем обычно.

Как все путешественники, я в первый же месяц своего пребывания осмотрел самые интересные достопримечательности города и во второй месяц был склонен искать любых развлечений, какие только возможны. Исследовав известные окраины, я начал понимать, что существует «терра инкогнита», которую обошли вниманием путеводители, лежащая в социальной глуши между этими привлекательными местами. В соответствии с этим я стал систематизировать свои исследования и каждый день продолжал изучение города с того места, где прервал его накануне.

С течением времени мои блуждания привели меня в окрестности Монружа, и я увидел, что здесь находится таинственный, неисследованный край для социальных исследований, страна, изученная так же мало, как и окрестности истоков Белого Нила[91]. И поэтому я твердо решил, философски выражаясь, изучить тряпичника – его жилище, жизнь и средства к существованию.

Эта работа была неприятной, трудновыполнимой и давала мало надежды на достойное вознаграждение. Тем не менее, несмотря на доводы разума, победило упрямство, и я принялся за новое исследование, вкладывая в него больше энергии, чем в любое из прежних, ведущих к достойной и прибыльной цели.

Однажды, вечером ясного дня, ближе к концу сентября, я вошел в эту святая святых города отбросов. Очевидно, это место было признанной обителью многих тряпичников, потому что в расположении куч мусора у дороги наблюдалась некоторая упорядоченность. Я прошел среди этих куч, стоящих подобно часовым, полный решимости проникнуть дальше и проследить за тряпичниками в местах их обитания.

Проходя мимо, я замечал за скоплениями мусора редкие фигуры, сновавшие взад и вперед; они явно с интересом следили за любым чужаком, приходящим сюда. Этот район напоминал маленькую Швейцарию, и по мере продвижения вперед мой извилистый путь смыкался у меня за спиной.

Вскоре я попал в место, похожее на маленький город или общину тряпичников. Там было много лачуг или хижин, какие можно встретить в отдаленных частях Алленских болот[92], – грубых построек с плетеными стенами, облепленными грязью, и крышами из грубой соломы, выброшенной из конюшен, – в такие постройки не хочется заходить, чтобы их осмотреть, и даже на акварельных рисунках они будут выглядеть живописными, только если их тщательно обработать. Среди этих хижин стояло самое странное приспособление – не могу назвать его жилищем – из всех, какие я когда-либо видел: огромный старый гардероб, колоссальный предмет мебели из будуара Карла VII или Генриха II[93], переделанный в жилище. Двойные двери были распахнуты настежь, так что весь домашний скарб открывался взорам публики. В открытой части гардероба находилась обычная гостиная, размером примерно четыре на шесть футов, в которой сидели вокруг угольной жаровни и курили трубки не меньше шести старых солдат Первой республики в рваных и заношенных до дыр мундирах. Очевидно, они были из разряда «подозрительных лиц»: затуманенные глаза и отвисшие челюсти ясно свидетельствовали об общей любви к абсенту; а в их глазах застыло то мучительное бессилие, которое характерно для дошедшего до крайности пьяницы, и то выражение сонной свирепости, которая следует за выпивкой. Вторая сторона гардероба оставалась такой, какой была изначально, с нетронутыми полками, только они были прорезаны до половины глубины, и на каждой из шести полок устроена постель из тряпья и соломы. Полдюжины почтенных обитателей этого сооружения с любопытством посмотрели на меня, когда я проходил мимо, а когда я оглянулся, пройдя немного вперед, то увидел, что они совещаются шепотом, соприкасаясь головами. Мне это совсем не понравилось – место было совершенно безлюдным, а эти люди казались очень опасными. Тем не менее я не видел причины для страха и пошел дальше, все больше углубляясь в эту «Сахару». Проход был довольно извилистым, и, сделав несколько виражей, будто фигурист на коньках, я совсем запутался и перестал ориентироваться на местности.

Углубившись немного дальше и обогнув наполовину сформированную кучу тряпья, я увидел старого солдата в потрепанной форме, сидящего на охапке соломы.

– Привет! – сказал я про себя. – Солдаты Первой республики[94] здесь хорошо представлены.

Когда я проходил мимо, старик даже не взглянул на меня, упорно глядя в землю. И я снова подумал: «Смотри, что может сделать жестокая жизнь на войне! Для этого старика любопытство осталось в прошлом».

Однако сделав несколько шагов, я внезапно оглянулся и увидел, что любопытство не умерло, потому что ветеран поднял голову и смотрел на меня с весьма странным выражением на лице. Мне он показался очень похожим на шестерых почтенных обитателей гардероба. Когда ветеран увидел, что я смотрю на него, он уронил голову на грудь, а я пошел дальше, выбросив его из головы и отметив только странное сходство между старыми вояками.

Вскоре я встретил еще одного старого солдата в такой же позе. Он тоже не замечал меня, когда я шел мимо.

К этому моменту наступил поздний вечер, и я начал подумывать о том, что пора возвращаться. Я повернул обратно, но увидел множество тропинок, извивающихся между горами тряпья, и не мог понять, по какой из них мне идти. Попав в затруднительное положение, я хотел найти кого-нибудь и спросить дорогу, но никого не увидел, поэтому решил пройти еще немного вперед и попробовать найти какого-нибудь человека, но не ветерана.

Мое намерение осуществилось, когда, оставив за спиной пару сотен ярдов, я увидел перед собой одинокую лачугу, какие встречал и раньше, с той разницей, что она не была предназначена для жилья, а представляла собой крышу с тремя стенами и была открыта спереди. Судя по окружающей обстановке, я принял ее за место сортировки тряпья. Внутри сидела старуха, сморщенная и сгорбленная от старости.

Она встала, когда я подошел совсем близко и попросил указать мне дорогу, и сразу же завела разговор. Мне пришло в голову, что здесь, в самом центре царства тлена, как раз наиболее подходящее место для того, чтобы узнать подробности истории собирания тряпья в Париже – особенно из уст, похоже, самой старой здешней обитательницы.

Словом, я начал ее расспрашивать, и старуха рассказала мне очень интересные вещи: она оказалась одной из тех женщин, которые ежедневно сидели перед гильотиной и активно участвовали в революционном насилии. Мы некоторое время беседовали, потом она вдруг сказала:

– Но мсье, должно быть, устал стоять, – и придвинула ко мне шаткий старый табурет, смахнув с него пыль. Мне совсем не хотелось садиться, по многим причинам, но бедная старуха была так любезна, что мне не хотелось обижать ее отказом, и к тому же беседа с человеком, присутствовавшим при взятии Бастилии, была такой интересной, что я сел, и наш разговор продолжался.

Пока мы разговаривали, из глубины лачуги вышел старик, еще более древний, сгорбленный и морщинистый, чем моя собеседница.

– Это Пьер, – сказала она. – Мсье теперь может услышать его рассказы, если пожелает, так как Пьер принимал участие во всем, от Бастилии до Ватерлоо[95].

Старик по моей просьбе тоже взял табурет, и мы погрузились в море воспоминаний о революции. Этот старик, хоть и был одет, как пугало, ничем не отличался от любого из шести ветеранов.

Теперь я сидел в центре низкой лачуги; старуха расположилась по правую руку от меня, а Пьер – по левую и немного впереди. Эта лачуга была полна всевозможного любопытного хлама, хотя от многих предметов в ней я бы предпочел оказаться подальше. Так, в одном углу возвышалась груда тряпья, которая, казалось, шевелилась от множества обитавших в ней паразитов, а в другом – куча костей, распространявших жуткое зловоние. Время от времени, бросая взгляд на эти кучи, я видел блестящие глаза крыс, кишевших в лачуге. Отвратительные объекты были достаточно пугающими, но еще ужаснее выглядел покрытый пятнами крови старый мясницкий топор на железной рукояти, который стоял у стенки справа. И все же эти вещи меня не очень тревожили. Рассказы двух стариков были такими захватывающими, что я все сидел и сидел там, пока не наступил вечер, и кучи мусора не стали отбрасывать темные тени на провалы между ними.

Спустя какое-то время я забеспокоился. Не могу сказать, из-за чего именно, но мне что-то не нравилось. Беспокойство – это инстинкт, и оно служит предостережением. Свойства психики часто служат часовыми интеллекта, и, когда они подают сигнал тревоги, разум начинает действовать, хоть и подсознательно.

Так произошло и со мной. Я начал осознавать, где нахожусь и что меня окружает, и спрашивал себя, как мне следует действовать, если на меня нападут; потом мне неожиданно пришла в голову мысль – хоть и без явной причины, – что я в опасности. Осторожность шептала: «Сиди смирно и не подавай виду», и поэтому я сидел тихо и не подавал виду, так как чувствовал на себе взгляд четырех хитрых глаз. Четырех, если не больше. Боже мой, какая ужасная мысль! Возможно, эту лачугу с трех сторон окружили злодеи – шайка головорезов, каких может породить только полвека то и дело вспыхивающих революций.

От ощущения опасности мой ум и наблюдательность обострились. Я стал более внимательным, чем обычно, и заметил, что глаза старухи все время смотрят на мои руки. Я тоже взглянул на них и увидел причину – мои кольца. На левом мизинце я носил массивное кольцо-печатку, а на правой – недурной бриллиант.

Я подумал, что если мне грозит опасность, то первым делом следует усыпить подозрения, и попытался перевести беседу на сбор тряпья, на сточные трубы, на те вещи, которые в них находят, и таким образом постепенно заговорил о драгоценных камнях. Затем, воспользовавшись подвернувшимся случаем, спросил старуху, разбирается ли она в таких вещах. Она ответила: да, немного. Тогда я вытянул правую руку и, показав бриллиант, спросил, что она о нем думает. Старуха ответила, что плохо видит, и склонилась над моей рукой. Я произнес как можно небрежнее: «Простите меня! Так вам будет видно лучше!», снял с руки кольцо и вручил ей. Сморщенное старческое лицо осветилось дьявольским светом, когда женщина дотронулась до камня, а потом украдкой бросила на меня быстрый и острый взгляд, подобный вспышке молнии.

На мгновение она наклонилась над кольцом, словно рассматривала его, и ее лица не было видно старик же смотрел прямо перед собой и одновременно шарил по карманам. Потом он достал пачку табака, трубку и начал ее набивать. Я воспользовался паузой и тем, что избавился на мгновение от пристальных взглядов, чтобы осторожно оглядеть хижину, уже совсем тускло освещенную и полную теней. Там по-прежнему лежали груды мусора разной степени зловонности, стоял в правом углу у стенки страшный топор в пятнах крови, и повсюду, несмотря на мрак, сверкали злобные крысиные глаза. Я видел их даже сквозь щели в досках задней стены, низко, у самой земли. Но погодите! Эти последние глаза показались мне более крупными, яркими и злобными, чем остальные.

Я почувствовал себя в том взбудораженном состоянии, какое человеку придает нечто вроде духовного опьянения, лишь только и удерживающее тело на ногах. На миг мое сердце замерло: нельзя терять ни секунды! А в следующее мгновение меня охватило холодное спокойствие, и тело мое наполнили энергия и самообладание – идеальное самообладание, как мне казалось, – а все мои чувства и инстинкты пришли в состояние высочайшей готовности.

Теперь я понимал всю степень опасности: меня окружали люди, готовые на всё! Я даже не мог предположить, сколько их лежит там, на земле, позади хижины, выжидая подходящего момента, чтобы нанести удар. Я знал, что я крупный и сильный мужчина, к тому же англичанин, а значит, буду бороться до конца, и они тоже это знали. Каждый из нас ждал первого шага противника. В последние секунды я получил, как мне казалось, преимущество, так как знал об опасности и понимал ситуацию. Сейчас, думал я, проходит проверку мое мужество. Проверку на стойкость, а проверка боем, возможно, еще впереди!

Старуха подняла голову и с удовлетворением сказала мне:

– Очень красивое кольцо. Прекрасное кольцо! У меня когда-то были такие кольца – о да, много колец, и браслетов, и серег! О, в те чудесные дни я заставляла плясать весь город! Но сейчас они меня забыли! Они меня забыли! Они? Ну, они даже никогда не слышали обо мне! Может, разве что их дедушки меня помнят. Некоторые из них! – и она рассмеялась хриплым, каркающим смехом. А затем, должен признать, она поразила меня, потому что вернула мне кольцо с намеком на старомодную грацию, не лишенную пафоса.

Старик, привстав с табурета, посмотрел на нее с внезапной яростью и вдруг хрипло велел мне:

– Дайте посмотреть!

Я уже собирался протянуть ему кольцо, но тут старуха воскликнула:

– Нет! Нет, не давайте его Пьеру! Пьер – чудак. Он вечно теряет вещи, а кольцо такое красивое!

– Стерва! – свирепо рявкнул старик. И тут женщина вдруг произнесла очень громко – гораздо громче, чем было необходимо:

– Погодите! Я вам кое-что расскажу о кольце.

Что-то в звуке ее голоса меня покоробило. Возможно, причина была в моей сверхчувствительности, так как мои нервы были напряжены до крайности, но мне показалось, что старуха обращается не ко мне. Украдкой оглядев хижину, я увидел крысиные глаза в куче костей, но не в глубине хижины. Однако они снова возникли в тот же момент. Старухин призыв «Погодите!» отсрочил нападение, и следившие за нами люди снова заняли свое прежнее положение – легли на землю.

– Однажды я потеряла кольцо, которое прежде принадлежало королеве, – прекрасный ободок с бриллиантами. Мне его подарил сборщик налогов, который потом перерезал себе горло, потому что я его прогнала. Я подумала, что кольцо украли, и обвинила своих слуг, но не могла найти никаких следов. Пришли полицейские и высказали предположение, что оно упало в канализацию. Я спускалась туда – я сама, в своей красивой одежде, так как не могла доверить им поиски моего прекрасного кольца! С тех пор я узнала многое о канализации и о крысах тоже, но никогда не забуду ужас этого места: там повсюду горящие глаза, целая стена из глаз у самой границы света факелов. Ну так вот, мы спустились под мой дом, обыскали то место, где из него выходили трубы, и там, в грязи, нашли мое кольцо, а потом поднялись наверх.

Но до этого мы нашли еще кое-что! Когда мы шли к выходу на поверхность, к нам подошла компания других местных крыс – на этот раз людей. Они сказали полицейским, что один из них спустился в канализационный туннель, но не вернулся. Этот человек отправился туда незадолго до нас, и если он заблудился, то не мог уйти далеко. Они попросили помочь им поискать его, поэтому мы повернули назад. Меня не хотели брать с собой, но я настояла. Это было новое приключение, и разве я уже не вернула свое кольцо? Мы отошли совсем недалеко, когда наткнулись на… нечто. Там было мало воды, потому что кирпичное дно припонялось из-за мусора и тому подобных вещей. Тот человек боролся за жизнь даже после того, как его факел погас. Но их было слишком много! И им не понадобилось много времени! Кости были еще теплыми, но крысы обглодали их дочиста. Они ели даже своих собственных мертвых собратьев – рядом с костями человека лежали кости крыс. Те, другие крысы, человеческого рода, восприняли это довольно спокойно и отпускали шутки насчет товарища, когда нашли его мертвым, хотя они и помогли бы ему, если бы он остался жив. Ба! Какое это имеет значение – жизнь или смерть?

– И вы не боялись? – спросил я у нее.

– Боялась! – со смехом воскликнула она. – Чтобы я, да боялась? Спросите у Пьера! Но я тогда была моложе, и когда вышла из этой ужасной канализации, с ее стеной из жадных глаз, все время двигающейся вместе с кругом света от факелов, мне было не по себе. Только я шла впереди мужчин! Я так привыкла! Никогда не позволяю мужчинам опередить себя. Все, что мне нужно, – это шанс и средства! А они его съели, уничтожили все его следы, кроме костей; и никто об этом не знал, никто не слышал ни звука! – Тут старуха зашлась в приступе столь кошмарного хохота, какого я никогда не слышал.

Великая поэтесса описывает, как ее героиня поет: «О, видеть и слышать, как она поет! Не знаю ничего божественнее!»[96]. И я мог бы сказать почти то же самое о старой карге – но за исключением слова «божественный», ибо я не знаю, что было более дьявольским – грубый, злобный, самодовольный, жестокий смех или насмешливая ухмылка, ужасная прямоугольная щель рта, как у маски трагика, и желтизна немногих уцелевших зубов на бесформенных деснах. По этому смеху, этой ухмылке и удовлетворенному выражению лица старухи мне стало так же ясно, как если бы это было сказано словами, что моя участь предрешена, и убийцы только выбирают подходящее время для его осуществления. Я прочел между строк ее ужасного рассказа приказы ее сообщникам. «Подождите, – казалось, говорила она, – потяните время, и я выберу подходящий момент! Он не убежит! Успокоим его, и никто ничего не узнает. Не будет никаких криков, а крысы сделают свое дело!»

Становилось все темнее, надвигалась ночь. Я украдкой оглядел лачугу – все было по-прежнему: окровавленный топор в углу, груды мусора и глаза в кучах костей и в щелях пола.

Пьер, ранее демонстративно набивавший трубку, наконец-то раскурил ее и запыхтел дымом. Старуха сказала:

– Господи, как стало темно! Пьер, будь хорошим мальчиком, зажги лампу!

Пьер поднялся и, с горящей спичкой в руке, подошел к лампе, которая висела сбоку от входа в лачугу. Очевидно, именно ее использовали при сортировке тряпок по ночам. Стоило ему поднести спичку к фитилю, как свет озарил все помещение.

– Не ту, глупец! Не ту! Фонарь! – крикнула ему старуха, и Пьер тут же задул фитиль со словами:

– Хорошо, мать, я его найду.

Он принялся рыться в левом углу комнаты, а старуха в темноте все приговаривала:

– Фонарь, фонарь! О! Его свет очень помогает нам, беднякам. Фонарь был другом революции! Он – друг тряпичника! Он помогает нам, когда подводит все остальное.

Едва она произнесла это слово, как все вокруг затрещало, а потом я услышал, как что-то потащили по крыше. И вновь я прочел скрытый смысл старухиных слов. Упоминание о фонаре означало: «Пусть один из вас залезет на крышу с петлей и удавит его, когда он будет выходить из дома, если мы не сможем сделать это внутри».

Взглянув на выход, я увидел веревочную петлю, черным силуэтом выделявшуюся на фоне серого неба. Теперь я попал в осаду!

Фонарь нашелся быстро. В темноте я не отрывал глаз от старухи, поэтому, когда Пьер высек огонь, заметил, как она подняла с земли рядом с собой таинственно появившийся на этом месте длинный нож или кинжал, похожий на орудие мясника, а затем спрятала его в складках своего платья.

Фонарь наконец-то засветился.

– Принеси его сюда, Пьер, – скомандовала старуха, – да поставь в дверном проеме, чтобы мы его видели. Видите, как теперь хорошо! Он скрывает от нас темноту; как раз то, что надо!

Как надо для нее и ее цели! Свет бил мне в лицо, а вот лица стариков, сидящих по обе стороны от меня у выхода, оставались в тени. Я чувствовал, что развязка близка, но был уверен: что бы меня ни ждало, первый сигнал подаст женщина, поэтому я не сводил с нее глаз.

Я был безоружен, но разум уже подсказал мне, что надо делать. При первом угрожающем движении я схвачу мясницкий топор, стоящий в углу справа, и проложу себе дорогу к выходу. Пусть я погибну, но одолеть меня им будет нелегко! Я украдкой бросил взгляд в ту сторону, чтобы зафиксировать его точное местонахождение и завладеть им с первой попытки, так как время и точность в тот момент будут играть решающую роль. Боже мой! Топор исчез! Кажется, весь ужас ситуации дошел до меня лишь сейчас, и самой горькой была мысль: если это ужасное приключение закончится не в мою пользу, как же будет страдать Элис. Либо она поверит, что я ее предал, – всякий, кто когда-либо любил, может представить себе горечь этой мысли, – либо будет продолжать любить меня еще долго после того, как я буду потерян для нее и для мира, и жизнь ее пройдет в разочаровании и отчаянии. Боль от этой мысли была столь остра, что стала для меня невольной поддержкой, подарив мужество выдержать пристальные взгляды заговорщиков.

Думаю, я не выдал себя. Старуха следила за мной, как кошка следит за мышью; я знал, что ее правая рука, скрытая в складках одежды, сжимает тот длинный, грозного вида кинжал. При первых признаках разочарования на моем лице карга бы поняла, что момент настал, и бросилась бы на меня подобно тигрице, уверенная, что застанет меня врасплох.

Я взглянул наружу, в ночь, и там увидел новую опасность. Перед хижиной и вокруг нее на небольшом расстоянии виднелись какие-то тени; они стояли совершенно неподвижно, но я понимал, что они настороже и внимательно следят за мной. Теперь шансов спастись почти не осталось.

Я снова украдкой огляделся. В минуты наивысшего волнения, вызванного серьезной опасностью, мозг работает очень быстро, и способности, зависящие от ума, возрастают пропорционально. Теперь я познал эту истину и в одно мгновение понял всё. Например, понял, что топор вытащили через небольшое отверстие в одной из гнилых досок. Какими же ветхими должны быть стены лачуги, чтобы такую штуку можно было проделать без малейшего шума!

Что и говорить, эта хижина была настоящей западней убийц, и ее охраняли со всех сторон. Человек с гарротой[97] лежал на крыше, готовый задушить меня своей петлей, если я увернусь от удара кинжала старой карги. Впереди мой путь преграждало неизвестное количество бандитов. А сзади сторожила шеренга готовых на все людей – я по-прежнему видел их глаза сквозь щели в досках пола, когда смотрел туда в последний раз, – они лежали на земле и ждали лишь сигнала, чтобы вскочить. Если действовать, то только сейчас!

Со всей возможной невозмутимостью я слегка повернулся на табурете, перенеся вес тела на согнутую правую ногу. Потом, как диктовал боевой инстинкт древних рыцарей, выдохнул имя своей дамы и бросился всем телом на заднюю стену хижины.

Как бы внимательно за мной ни наблюдали, но внезапность моего броска застала врасплох и Пьера, и старуху. Вываливаясь сквозь гнилые доски, я заметил, как она тигриным прыжком вскочила с места, и услышал ее приглушенный вскрик разочарования и ярости. Мои ноги приземлились на нечто шевелящееся, и, отпрыгивая в сторону, я понял, что наступил на спину одного из злоумышленников, лежащих лицом вниз снаружи у стены хижины. Кроме царапин, оставленных гвоздями и обломками досок, я был невредим и, задыхаясь, бросился бежать вверх по склону холма впереди, слыша за спиной глухой треск обрушившегося навеса.

Это был кошмарный подъем. Холм, хоть и невысокий, оказался ужасно крутым, и с каждым шагом я увлекал за собой массу пыли и золы, в которую проваливались мои ноги. К тому же эта ужасная, зловонная пыль забивала мои легкие, не давая вздохнуть и вызывая тошноту, но я понимал, что речь идет о жизни и смерти, и продолжал бороться. Секунды показались мне часами; впрочем, те несколько мгновений, которые я выиграл на старте, в сочетании с молодостью и силой дали мне большое преимущество, и хотя несколько фигур преследовали меня в мертвой тишине, которая была ужаснее всех звуков, я легко добрался до вершины. Однажды, много времени спустя, мне довелось подниматься на конус Везувия, и, когда я с трудом взбирался по ужасной крутизне среди серных испарений, та кошмарная ночь в Монруже вспомнились мне так живо, что я едва не лишился чувств.

Мой холм был одним из самых высоких в этой стране мусора, и когда я добрался до вершины, хватая ртом воздух, с сердцем, стучащим как кувалда, то увидел вдалеке слева тускло-красный отсвет неба, а ближе ко мне – вспышки огней. Слава Богу! Я понял, где нахожусь и где пролегает дорога на Париж!

На две или три секунды я остановился и оглянулся. Мои преследователи все еще были далеко, но решительно бежали вперед в полном молчании. Позади остались развалины лачуги – масса досок, среди которых шевелились неясные фигуры. Я хорошо их видел, так как из обломков уже вырывались языки пламени – очевидно, тряпки и солома загорелись от разбитого фонаря. И по-прежнему тихо! Ни единого звука! По крайней мере, старые негодяи умели умирать храбро.

У меня хватило времени только на быстрый взгляд – оглядев окрестности холма, готовясь к спуску, я увидел несколько темных фигур, огибающих холм с двух сторон, чтобы отрезать мне путь. Теперь мне предстояла гонка, выигрышем в которой должна была стать моя жизнь: злодеи явно пытались перехватить меня по дороге на Париж. Повинуясь мгновенному инстинкту, я бросился вниз с правой стороны холма и успел как раз вовремя – подозрительные старики, которые следили за мной, повернули обратно. Несколькими прыжками сбежав по крутому склону, я бросился в проем между двумя холмами впереди и едва уклонился от удара, который один из преследователей нанес мне тем самым ужасным топором из лачуги. Несомненно, здесь не могло быть двух таких топоров!

Затем началась поистине ужасающая погоня. Я легко бежал впереди стариков и, даже когда к охоте присоединились несколько более молодых преследователей, без труда сохранял дистанцию между нами. Но вот беда: я не знал дороги и не мог руководствоваться отсветами в небе, так как бежал в противоположную сторону. Я слышал, что люди, которых преследуют, всегда выбирают левое направление, если только сознательно не поворачивают направо, и я теперь в этом убедился. Предполагаю, что мои преследователи тоже это знали, ведь они были скорее животными, чем людьми, и при помощи хитрости или инстинкта сами узнавали такие секреты: после быстрого рывка, после которого я собирался на мгновение перевести дух, я внезапно увидел впереди две или три фигуры, быстро идущие мимо холма справа.

Теперь я действительно попал в паучьи сети! Но при мысли о новой опасности во мне включилась изобретательность всех преследуемых, и я бросился направо. Я бежал в этом направлении примерно сто ярдов, а потом, снова повернув налево, почувствовал уверенность, что я по крайней мере избежал опасности попасть в окружение.

Но не в преследовании было дело, так как отбросы общества упорно, неумолимо бежали за мной, по-прежнему в мрачном молчании.

Надвигалась ночь. В сгустившейся темноте холмы выглядели несколько ниже, чем раньше, но зато немного бо`льшими в диаметре. К этому моменту я оставил своих преследователей далеко позади, поэтому предпринял бросок вверх по холму передо мной.

О, радость! Я был недалеко от края этого ада мусорных куч. Позади меня в небе горело красное зарево Парижа, а за ним поднимались холмы Монмартра – их тусклый свет там и сям пронизывали яркие точки, похожие на звезды.

В одно мгновение ко мне вернулись силы, я преодолел два оставшихся холма, один другого меньше, и оказался на уровне земли. Тем не менее даже после этого мои перспективы не слишком-то улучшились – все пространство передо мной было погружено в зловещую темноту. Очевидно, я оказался в одной из тех сырых низин, которые можно найти кое-где вокруг больших городов, – покрытая ядовитыми отходами пустошь, чья почва была такой скудной, что не вызывала желания поселиться здесь даже у самого нищего обитателя. Поскольку мои глаза уже привыкли к вечернему мраку, и я вышел из тени ужасных мусорных куч, я видел гораздо лучше, чем до этого. Конечно, может быть, сияющие в небе огни Парижа отражались здесь, хоть город находился от меня в нескольких милях. Как бы то ни было, я видел достаточно хорошо, чтобы ориентироваться на ближайшей местности.

Впереди раскинулась мрачная, плоская пустошь, на которой там и сям блестели темные лужи стоячей воды. Вдалеке справа, среди небольшой группы рассеянных огоньков, возвышалась темная масса форта Монруж, а слева, в туманной дали, пронизанной редкими полосками света из окон домов, в небе светились фонари, указывая на местоположение Бисетра[98]. Подумав несколько мгновений, я решил идти направо и попытаться добраться до Монружа. Там по крайней мере безопаснее, и еще на подходе к нему я, может быть, попаду на знакомый мне перекресток дорог. Где-то не очень далеко должна проходить стратегическая дорога, соединяющая цепочку фортов, построенных вокруг города.

Потом я оглянулся и увидел на фоне горизонта несколько движущихся фигур, которые перебирались через холмы, а дальше справа – других преследователей, которые разворачивались в цепь между мной и местом моего назначения. Очевидно, они собирались отрезать мне путь в этом направлении, и теперь я был ограничен в выборе: приходилось либо идти прямо вперед, либо повернуть налево. Пригнувшись к земле, чтобы яснее видеть моих врагов на фоне линии горизонта, я внимательно посмотрел в том направлении, но никого не заметил. Я сказал себе: раз они не охраняют этот путь и не пытаются перекрыть его, наверное, там меня подстерегает какая-то иная опасность. Поэтому я решил двигаться прямо вперед.

Это была не очень привлекательная перспектива, и по мере моего продвижения вперед реальность оказывалась все хуже. Почва стала мягкой и топкой и то и дело проваливалась подо мной с тошнотворным чавканьем. Почему-то казалось, что путь мой уводит вниз, так как я видел вокруг себя места, более возвышенные, чем те, по которым шел, и это в таком месте, которое чуть раньше выглядело совершенно ровным. Я огляделся по сторонам, но не увидел моих преследователей. Странно, ведь эти ночные птицы все время следовали за мной, как в темноте, так и при свете дня. Как я ругал себя за то, что надел светлый туристический костюм из твида! Тишина и то, что я не видел преследователей, хоть и чувствовал, что они следят за мной, становились невыносимыми, и я несколько раз громко крикнул в надежде, что меня услышит кто-нибудь не из кошмарной компании обитателей трущоб. Увы, никакого ответа не последовало – даже эхо не вознаградило меня за мои усилия. Некоторое время я не двигался с места, пока не заметил на одной из возвышенностей движение чего-то темного. Потом еще одну тень, и еще. Они были слева от меня и, по-видимому, хотели преградить мне путь.

Я решил, что сумею опередить врагов в этой игре, так как быстро бегаю, и бросился вперед изо всех сил.

Плюх!

Мои ноги разъехались на массе скользкого мусора, и я упал головой вперед в стоячую, зловонную жижу. Вода и грязь, в которую мои руки погрузились по локти, были тошнотворно зловонными; к тому же во время неожиданного падения я против воли сделал глоток этой кошмарной грязи, отчего чуть не задохнулся. Никогда не забуду те мгновения, когда я стоял, хватая ртом воздух в попытке прийти в себя, почти теряя сознание от мерзкого запаха грязной лужи, а белый туман поднимался над ней, подобно призраку. Хуже того, с горьким отчаянием загнанного животного, которое видит, как вокруг него смыкается стая хищников, я заметил, пока беспомощно стоял там, как темные фигуры преследователей быстро окружили меня.

Странно, как работает наш мозг в иные моменты, даже когда вся энергия мысли сосредоточена на какой-то ужасной и срочной необходимости. Лишь мгновение отделяло меня от гибели, мне приходилось делать выбор почти на каждом шагу, ведь от этого зависела моя жизнь, и все же я не мог не подумать о странном упорстве преследующих меня стариков. Их молчаливая решимость, их мрачная настойчивость даже в таком деле вызывала наряду со страхом некоторое уважение. Какими они, наверное, были в расцвете сил и молодости! Теперь я понимал тот стремительный бросок на Аркольский мост[99], то насмешливое восклицание старой гвардии при Ватерлоо[100]! В работе подсознания есть свои прелести, даже в такие моменты; но, к счастью, оно никак не вступает в противоречие с мыслью, рождающей действие.

Единственный взгляд сказал мне: пока что я терплю поражение, а мои враги побеждают. Им удалось окружить меня с трех сторон, и они намеревались направить меня влево, где уже таилась опасность, так как они не охраняли это направление. Я принял эту альтернативу, этот выбор Гобсона[101], и побежал. Мне пришлось спускаться в низину, так как мои преследователи занимали возвышенности. Тем не менее, хотя слякоть и неровная почва замедляли бег, юность и тренированность позволяли мне сопротивляться – я бежал по диагонали и не только не позволил старикам догнать меня, но даже начал удаляться от них. Это придало мне новые силы и мужество. Местность впереди слегка поднималась; взбежав по склону, я увидел перед собой пустошь, покрытую жидкой грязью, а за ней – низкий берег или темную, мрачную дамбу. Я почувствовал, что если смогу благополучно добраться до этой дамбы, то там, имея твердую почву под ногами и какую-нибудь тропинку, смогу сравнительно легко найти выход из своего бедственного положения. Бросив взгляд направо и налево и не увидев никого поблизости, я предоставил глазам выполнять их законные обязанности и помогать ногам, пока я буду пересекать болото. Это была работа тяжелая, неприятная, но не слишком опасная; через короткое время я подбежал к дамбе и бросился вверх по ее склону, ликуя. Но тут меня ждало новое потрясение: по обе стороны от меня поднялось и устремилось ко мне множество сгорбленных фигур. В руках каждый держал веревку.

Я был почти в полном окружении. Мне некуда было бежать, и конец мой был близок.

Оставался только один шанс, и я им воспользовался: рванулся через дамбу и, ускользнув от лап врагов, бросился в реку.

В любое другое время я бы нашел эту воду грязной и зловонной, но теперь обрадовался ей, как умирающий от жажды путешественник обрадовался бы кристально чистому ручью. Это был путь к спасению!

Мои преследователи прыгнули вслед за мной. Будь веревка с петлей только у одного из них, со мной все было бы кончено – я оказался бы пленен раньше, чем успел сделать хоть один гребок; но так как их сжимало множество рук, это лишь запутало и задержало стариков. Всплески раздались далеко за спиной, а уже через несколько минут, наполненных отчаянными гребками, я переплыл реку и взобрался на дамбу в относительно бодром расположении духа, освеженный этим неожиданным купанием.

Стоя наверху, я оглянулся и увидел сквозь темноту нападавших, стоящих на дамбе там и сям. Погоня, очевидно, еще не закончилась, и мне снова пришлось выбирать маршрут. За дамбой раскинулась болотистая пустошь, очень похожая на ту, которую я только что пересек. Я решил избегать подобных мест и на мгновение задумался, двинуться мне по дамбе вверх или вниз по течению. Потом мне показалось, что я услышал какой-то звук, похожий на приглушенный плеск весел. Я прислушался, а потом закричал.

Ответа не было, но плеск прекратился. Очевидно, это мои преследователи добыли какую-то лодку. Они находились от меня выше по течению, поэтому я побежал вниз. Пробегая слева от того места, где прыгнул в воду, я услышал несколько тихих всплесков – какие издают крысы, когда ныряют в воду. Но эти были гораздо громче; и когда я взглянул в направлении звуков, то увидел на темной пленке воды круги, расходящиеся от нескольких голов, приближающихся ко мне. Некоторые из моих врагов тоже плыли через реку.

Теперь уже я ясно слышал, как тишину за моей спиной нарушали скрип и плеск весел – враги упорно гнались за мной. Я побежал дальше так быстро, как только мог, и, снова оглянувшись через пару минут, увидел при свете, прорвавшемся сквозь разрывы туч, темные фигуры, выбирающиеся на берег. Ветер задул сильнее, вода рядом со мной покрылась рябью, и небольшие волны начали набегать на берег. Мне приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться, так как я понимал, что это меня погубит. Через несколько минут я оглянулся. На дамбе стояло всего несколько темных фигур, но гораздо большее их количество пересекало болотистую равнину. Какой новой опасностью это мне грозит, я мог лишь догадываться. Во время бега мне казалось, что дамба все время сворачивает вправо. Я взглянул вперед и увидел, что река стала гораздо шире, чем прежде, и что дамба, по которой я бежал, исчезает и начинается еще одна река, а на ее близком берегу стоят те самые темные фигуры, которые уже пересекли болото. Я находился на чем-то вроде острова.

Теперь мое положение стало действительно ужасным, так как мои враги окружали меня со всех сторон. Сзади раздавался все убыстряющийся плеск работающих весел, будто преследователи тоже понимали, что конец близок. Вокруг меня, насколько хватало глаз, лежала безлюдная местность – ни крыши, ни огонька. Вдали справа возвышалась какая-то темная масса, но что это такое, я не знал. Лишь на мгновение я остановился, размышляя, что делать дальше, но погоня приближалась. Приняв решение, я вновь соскользнул с берега в воду и поплыл вперед, чтобы попасть в полосу течения и покинуть запруду у острова.

Выждав, пока луна скроется за облаком и все погрузится в темноту, я снял шляпу, тихо положил ее на воду и пустил вниз по течению, а сам тут же нырнул и принялся изо всех сил грести, забирая вправо. Полагаю, я пробыл под водой с полминуты, а потом вынырнул, стараясь производить как можно меньше шума, и посмотрел назад. Моя светло-коричневая шляпа весело уплывала прочь. Ее почти догнала полуразвалившаяся от старости лодка, подгоняемая вперед яростными взмахами двух весел. Луну все еще скрывали плывущие облака, но в полумраке я разглядел на ее носу человека, готового нанести удар – как мне показалось, тем самым ужасным топором, которого я счастливо избегнул совсем недавно. На моих глазах лодка подплывала все ближе, и этот человек нанес жестокий удар, после которого шляпа исчезла, а сам негодяй упал вперед, чуть не вывалившись из лодки. Товарищи втащили его обратно, но уже без топора, а потом я поплыл изо всех сил, стремясь добраться до дальнего берега и слыша приглушенное яростное «Sacre!»[102], выражающее гнев моих разочарованных преследователей.

Это был первый звук, слетевший с губ человека, который я услышал за все время этой ужасной погони, и, хотя он был полон угрозы в мой адрес, я ему обрадовался, так как он нарушил то страшное молчание, окутывавшее меня, точно саван. Он ясно говорил о том, что мои противники – люди, а не призраки, и что с ними у меня есть шанс побороться, пусть даже я один против многих.

Но теперь, когда тишина была нарушена, вокруг стало раздаваться множество разных звуков. С лодки на берег и обратно, с берега к лодке, неслись вопросы и ответы, произнесенные яростным шепотом. Я оглянулся, допустив роковую ошибку, так как в это мгновение кто-то заметил мое лицо, белое на фоне темной воды, и закричал. На меня стали указывать руками, и те двое в лодке сейчас же схватились за весла и пустились в погоню. Мне оставалось проплыть немного, но лодка неслась за мной с возрастающей скоростью. Еще несколько взмахов руками, и я оказался бы на берегу, но я чувствовал приближение лодки и в любую секунду ожидал получить удар по голове веслом или другим оружием. Если бы я не видел собственными глазами, как тот жуткий топор исчез под водой, я бы не добрался до берега. Я слышал приглушенные проклятия тех, кто не сидел на веслах, и тяжелое дыхание гребцов. Сделав колоссальное усилие ради жизни и свободы, я почувствовал берег и выбрался из воды. Нельзя было терять ни секунды, так как у меня за спиной лодка врезалась в берег и несколько темных фигур бросились вслед за мной. Добравшись до верха дамбы, я снова побежал, держась левой стороны. Лодка же, отчалив, поплыла вниз по течению.

Увидев это, я испугался опасности с этой стороны и, быстро развернувшись, побежал по дамбе с другой стороны, миновал короткий участок заболоченной земли, выскочил на открытую, ровную местность и помчался дальше.

Мои неумолимые преследователи продолжали бежать за мной. Вдалеке, подо мной, я видел ту же темную массу, что и раньше, но теперь она стала ближе и увеличилась в размерах. Сердце мое задрожало от восторга, так как я понял, что это. Должно быть, это была крепость Бисетр, и я побежал вперед смелее. Я слышал, что между всеми фортами, защищающими Париж, тянутся стратегические дороги, глубоко утопленные в землю, чтобы марширующие по ним солдаты могли укрыться от врагов. Если я смогу добраться до такой дороги, я буду спасен. Беда в том, что в темноте я не мог разглядеть эту дорогу, и поэтому просто продолжал бежать дальше, надеясь наткнуться на нее.

Вскоре я оказался на краю глубокого рва и обнаружил, что внизу подо мной действительно проходит дорога, обрамленная рвами с водой и с обоих сторон обнесенная прямой высокой стеной.

Я по-прежнему бежал вперед, но все больше слабел, и голова моя кружилась все сильнее; к тому же чем дальше, тем более неровной становилась почва. Споткнувшись, я упал, но снова поднялся и побежал дальше, как загнанный зверь, ослепший и измученный. И снова меня поддержала мысль об Элис. Нет, я не позволю себе погибнуть и сломать ей жизнь! Буду сражаться, бороться до самого конца, каким бы горьким он ни был.

С огромным усилием я подпрыгнул и ухватился за верх ограды, карабкаясь на нее, как дикая кошка. И тут же ощутил, как чья-то рука дотронулась до моей подошвы. Теперь я находился на чем-то вроде насыпи, а впереди виднелся тусклый свет. Глаза мои слабели, голова продолжала кружиться, а я все бежал вперед. Потом споткнулся, упал, опять вскочил, – грязный, окровавленный.

– Halt là![103]

Эти слова прозвучали подобно голосу с небес. Меня залил яркий свет, и я вскрикнул от радости.

– Qui va là?[104]

Щелкнул взводимый курок мушкета, перед моими глазами блеснула сталь. Я инстинктивно остановился, хотя совсем близко за моей спиной раздавался топот преследователей.

Прозвучала еще пара слов, и из ворот хлынула, как мне показалось, красно-синяя волна гвардейцев. Все вокруг осветилось, засверкала сталь, тут и там раздавался звон и грохот оружия и громкие, резкие голоса, отдающие приказы. Я рухнул, совершенно обессиленный, и меня подхватил какой-то солдат. С ужасом оглянувшись, я увидел, как масса темных фигур исчезает в ночи, и лишился чувств.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что нахожусь в караулке. Мне дали бренди, и через некоторое время я смог рассказать, что со мной случилось. Потом появился комиссар полиции – казалось, он возник из пустоты, что обычно для парижских полицейских. Он внимательно выслушал меня, а затем несколько минут советовался с командиром гвардейцев. Очевидно, они пришли к общему мнению, так как спросили меня, готов ли я сейчас пойти вместе с ними.

– Куда? – спросил я, поднимаясь.

– Обратно на свалку. Возможно, нам удастся их поймать!

– Я постараюсь! – согласился я.

Комиссар несколько секунд пристально смотрел на меня и неожиданно спросил:

– Возможно, вы предпочли бы немного подождать, юный англичанин? Скажем, до утра?

Это тронуло меня до глубины души, что, вероятно, входило в его намерения, и я вскочил на ноги со словами:

– Пойдем сейчас! Немедленно! Англичанин всегда готов выполнить свой долг!

Комиссар был добр настолько же, насколько и умен.

– Храбрый garson![105] – сказал он, добродушно хлопнув меня по плечу. – Простите меня, но я с самого начала знал ваш ответ. Гвардейцы готовы. Идем!

Итак, пройдя через караулку и по длинному сводчатому проходу, мы вышли в ночь. Несколько человек впереди несли мощные фонари. Через внутренний двор и вниз по склону мы вышли из низкой арки на лежащую в низине дорогу, ту самую, которую я видел на бегу. Получив приказ удвоить темп, солдаты двинулись вперед быстрыми, пружинистыми шагами, больше похожими на бег. Удивительно, но я снова ощутил прилив сил – такова была разница между охотником и добычей.

Очень скоро мы вышли к низкому понтонному мосту через реку, очевидно, чуть выше по течению от того места, где я наткнулся на него. Похоже, что кто-то пытался его повредить, так как все веревки оказались перерезаны, а одна из цепей – разорвана. Я услышал, как офицер сказал комиссару:

– Мы успели вовремя! Еще несколько минут, и они бы разрушили мост. Вперед, быстрее!

Отряд перешел на бег, и вскоре мы снова оказались у понтона через извилистый поток. Приблизившись, мы услышали гулкие удары металла о металл – негодяи явно предприняли новую попытку разрушить мост. Прозвучала команда, и несколько человек подняли ружья.

– Огонь!

Прогремел залп. Послышался сдавленный крик, и темные фигуры бросились врассыпную. Увы, они все же успели повредить понтон – мы видели, как его дальний конец плывет вниз по течению. Прошел почти час, пока гвардейцы натянули новые веревки и восстановили мост до такого состояния, чтобы по нему можно было пройти.

Мы возобновили преследование. Все быстрее и быстрее, пока наконец отряд не подошел к знакомым мне мусорным курганам.

На том месте, где стояла хижина, еще тлели деревянные обломки, отбрасывая по сторонам красный свет, но большая часть пепелища уже остыла. Я узнал холм, на который взобрался, а в мелькающих искрах все еще блестели глаза крыс; казалось, они фосфоресцируют. Комиссар что-то сказал офицеру, потом крикнул:

– Стой!

Солдатам приказали окружить место и наблюдать, а потом мы начали исследовать руины. Комиссар лично поднимал обугленные доски и обломки, а солдаты собирали их и сваливали в кучи. Потом полицейский вдруг отпрянул, затем нагнулся и, распрямившись, подозвал меня:

– Смотрите!

Зрелище было ужасным: скелет, лежащий лицом вниз. Судя по очертаниям и состоянию костей, он принадлежал старухе. Между его ребрами торчал кинжал, похожий на сточенный нож мясника; длинное и узкое лезвие застряло в позвоночнике.

– Посмотрите, – обратился комиссар к офицеру и ко мне, вынимая свою записную книжку, – женщина, судя по всему, упала на собственный нож. Крыс здесь множество – видите их глаза, сверкающие в этой груде костей? – и времени они зря не теряли! – тут я содрогнулся, так как комиссар положил ладонь на скелет. – Кости все еще теплые.

Больше никого поблизости видно не было – ни живого, ни мертвого. Снова построившись, солдаты двинулись дальше, и вскоре мы подошли к лачуге, сделанной из старого шкафа. Пять из шести отсеков занимали старики – угрюмые, седые, с худыми, морщинистыми, бронзовыми от загара лицами и белыми усами. Они спали так крепко, что их не разбудил даже яркий свет фонарей. Офицер рявкнул, и в одно мгновение все они вскочили на ноги и вытянулись перед нами по стойке «смирно».

– Что вы здесь делаете?

– Спим, – последовал ответ.

– Где другие тряпичники? – спросил комиссар.

– Ушли на работу.

– А вы?

– Мы в карауле!

– Peste![106] – мрачно рассмеялся офицер и по очереди посмотрел в лицо каждого из стариков, а потом прибавил с холодной, намеренной жесткостью: – Спите на дежурстве! Разве так ведет себя старая гвардия? Стоит ли удивляться Ватерлоо!

При свете фонаря я увидел, как суровые лица стариков смертельно побледнели, и чуть не содрогнулся при виде выражения их глаз, когда в ответ на мрачную шутку офицера раздался смех солдат.

В тот момент я почувствовал, что в какой-то мере отомщен.

В какое-то мгновение казалось, что старики сейчас бросятся на насмешника, но годы жизни не прошли для них даром, и они не двинулись с места.

– Вас всего пятеро, – заметил комиссар, – где же шестой?

В ответ раздался мрачный смех.

– Он там! – один из стариков показал на дно гардероба. – Умер вчера ночью. От него немного осталось. Крысы – шустрые могильщики!

Комиссар нагнулся и заглянул внутрь. Потом обернулся к офицеру и хладнокровно произнес:

– Мы можем возвращаться. Здесь уже нет никаких следов; невозможно доказать, что это именно тот человек, которого ранили пули ваших солдат! Возможно, они его убили, чтобы замести следы. Смотрите! – Он снова наклонился и положил руку на скелет. – Крысы и впрямь работают быстро, а их здесь много. Кости теплые!

Я содрогнулся, как и многие другие вокруг меня.

– Стройся! – скомандовал офицер, и, выстроившись в колонну, с фонарями впереди и с ветеранами в наручниках в середине, мы промаршировали между кучами мусора и повернули обратно к Бисетру.

* * *

Мой испытательный срок уже давно закончился, и Элис стала моей женой. Но когда я вспоминаю те двенадцать месяцев испытания, в моей памяти ярче всего всплывает случай, связанный с посещением Города отбросов.

Сон о красных руках

Первое мнение, которое мне высказали о Джейкобе Сетле, сводилось к простому описанию: «Он унылый парень». В этом определении, едином для всех, кто работал вместе с Сетлом, чувствовались скорее легкое снисхождение и отсутствие позитивных чувств, чем окончательное мнение, которое определяет отношение к человеку со стороны общества. И все-таки оно как-то не вязалось с его внешностью, что подсознательно наводило меня на размышления. Постепенно, когда я познакомился лучше с этим местом и с рабочими, у меня появился особый интерес к Джейкобу. Я обнаружил, что он всегда был склонен проявить доброту, если это не требовало денежных затрат, превосходящих его скромные средства, зато ее проявления были разнообразными. Он демонстрировал предупредительность, терпимость и самоограничение, а эти качества являются истинным милосердием в нашей жизни. Женщины и дети инстинктивно ему доверяли, но, как ни странно, он их сторонился, за исключением тех случаев, когда те болели; тогда он робко и стеснительно приходил на помощь, если имел такую возможность. Он вел уединенную жизнь, сам занимался хозяйством в крохотном домике на самом краю вересковой пустоши, больше похожем на лачугу и состоявшем из одной комнаты. Существование этого человека казалось таким печальным и одиноким, что мне захотелось его развеселить. Вскоре для этого выпал удобный случай: мы оба дежурили у постели ребенка, которого я случайно ранил, и я предложил Джейкобу взять почитать одну из книг. Он с радостью принял предложение, и, когда мы расстались в серых рассветных сумерках, я чувствовал, что между нами возникло некоторое взаимное доверие.

С чужими книгами Джейкоб Сетл обращался очень аккуратно и возвращал их точно в срок, так что со временем мы стали друзьями. Раз или два по воскресеньям я пересекал вересковую пустошь и заходил к нему, но во время таких визитов Джейкоб бывал таким застенчивым и смущенным, что я чувствовал себя неловко. А сам он ни при каких обстоятельствах ко мне не заходил.

Однажды, ближе к вечеру воскресенья, я возвращался после долгой прогулки по болотам и, когда проходил мимо домика Сетла, остановился у его двери, чтобы поздороваться. Так как дверь была закрыта, я подумал, что хозяина нет дома, и просто постучал для проформы или по привычке, не ожидая ответа. К моему удивлению, я услышал внутри слабый голос, хоть и не разобрал слов. Я тут же вошел и нашел Джейкоба лежащим на кровати полуодетым и бледным, как смерть. Пот градом катился по его лицу, а руки бессознательно сжимали простыни; так тонущий человек хватается за все, что подвернется под руку. Когда я вошел, Джейкоб приподнялся с диким, затравленным выражением на лице. Глаза бедняги были широко раскрыты и неподвижны, как будто ему явилось нечто ужасное, но когда он меня узнал, то снова опустился на кушетку со сдавленным стоном облегчения и опустил веки. Я постоял рядом минуту или две, пока он переводил дух. Потом Джейкоб открыл глаза и посмотрел на меня, но с таким горестным отчаянием, что даже я, человек бывалый, предпочел бы увидеть скорее неподвижный, полный ужаса взгляд. Я сел рядом с ним и справился о его здоровье. Джейкоб ответил не сразу, только сказал, что не болен; но затем, пристально посмотрев на меня, приподнялся на локте и произнес:

– Премного вам благодарен, сэр, но я лишь говорю вам правду. Я не болен в том смысле, который обычно вкладывают в это слово, хотя, видит Бог, случившееся со мной хуже всех известных врачам болезней. Я расскажу вам все, ведь вы так добры, но надеюсь, что вы не передадите услышанное здесь ни одной живой душе, так как это может принести мне гораздо больше неприятностей. Меня преследует дурной сон.

– Дурной сон? – воскликнул я, надеясь его развеселить. – Но с рассветом – или с пробуждением – сны исчезают без следа!

Тут я осекся, потому что еще до того, как Сетл заговорил, я увидел ответ в безнадежном взгляде, которым он окинул свое тесное жилище.

– Нет-нет, то, о чем вы говорите, относится к людям, живущим с комфортом и в окружении тех, кого они любят. А для тех, кто вынужден проводить свои дни в одиночестве, все в тысячу раз хуже. Какое облегчение может мне принести пробуждение в ночной тиши, когда вокруг меня – лишь обширная пустошь, полная голосов и лиц, которые превращают мое пробуждение в кошмар, что хуже любого сна? Ах, мой юный сэр, у вас нет прошлого, которое способно посылать людям свои легионы, пустоту и мрак, и я молю милостивого Господа, чтобы у вас его никогда не было!

В голосе Джейкоба ощущалась настолько непреодолимая уверенность, что я отказался от попытки оспаривать его одиночество. Чувствовалось, что здесь кроется скрытое влияние некой силы, которого я не могу понять. Не зная, что сказать, я замолчал и почувствовал облегчение, когда Сетл заговорил сам:

– Это снится мне две последние ночи. В первую ночь было очень тяжело, но я справился. Вчера ночью само ожидание было еще хуже, чем сам сон, – до того момента, как это видение началось, а потом оно уничтожило всякое воспоминание о меньшей боли. Я не мог уснуть почти до рассвета, а потом он снова пришел, и с этим сном вернулся весь ужас сегодняшней ночи. С тех самых пор я страдаю так, как, уверен, страдают лишь умирающие…

Еще до того, как он закончил фразу, я принял решение постараться перевести нашу беседу в более жизнерадостное русло.

– Что ж, тогда постарайтесь сегодня уснуть пораньше, до того как наступит ночь. Сон освежит вас, и я вам обещаю, что после этой ночи кошмаров больше не будет.

Он безнадежно покачал головой, но больше не сказал ничего, поэтому я еще немного посидел у него, а потом ушел.

Придя домой, я отдал распоряжения на вечер, так как решил разделить одинокое бодрствование Джейкоба Сетла в его домике на пустоши. Я рассудил, что если он уснет до захода солнца, то проснется задолго до полуночи, и поэтому, как раз в тот момент, когда городские колокола били одиннадцать, я стоял напротив его двери, вооруженный сумкой, где лежали мой ужин, большая бутылка про запас, пара свечей и книга. Луна светила ярко, и на пустоши было светло, почти как днем, но время от времени по небу пробегали черные тучи, и наступала темнота, по сравнению со светом казавшаяся почти осязаемой.

Я тихо открыл дверь и вошел, не разбудив Джейкоба. Он без движения лежал на кровати лицом вверх и снова обливался потом, а лицо его было бледным. Я попытался представить себе, какие видения проходят перед закрытыми глазами этого человека, если они приносят ему такое горе и страдания, отражавшиеся на его лице, но мне не хватило воображения, и я стал ждать пробуждения Сетла. Оно наступило неожиданно и тронуло меня до глубины души: с бледных губ Джейкоба сорвался приглушенный стон, он приподнялся и снова упал на подушку. Было ясно, что этот стон свидетельствовал об осознании или завершении каких-то мыслей, посетивших его раньше.

«Если это сновидения, – сказал я себе, – то они должны быть основаны на чем-то ужасном. О каком же ужасном факте из своего прошлого он тогда говорил?»

В тот самый момент, когда я размышлял об этом, Джейкоб осознал, что я сижу рядом с ним. Мне показалось странным, что он ни на мгновение не усомнился, окружает его сон или реальность, как это обычно бывает с просыпающимися людьми. С радостным криком он схватил меня за руку и сжал ее в своих влажных, дрожащих пальцах, как испуганный ребенок цепляется за того, кого он любит.

– Ну-ну, все в порядке, – попытался успокоить его я. – Я пришел посидеть с вами сегодня ночью, и мы вместе попытаемся побороться с этим неприятным сном.

Внезапно Джейкоб отпустил мою ладонь и рухнул обратно на кровать, закрыв лицо руками.

– Побороться? С неприятным сном? Ах, нет, сэр, нет! Ни один смертный не может победить этот сон, так как его посылает Бог – и он выжжен вот здесь! – с этими словами бедняга ударил себя по лбу, а потом продолжал: – Это тот же самый сон, всегда один и тот же, и его сила нарастает, чтобы мучить меня всякий раз, когда он приходит ко мне.

– Что же вам снится? – спросил я, думая, что разговор об этом может принести ему облегчение, но Джейкоб отпрянул и ответил после долгой паузы:

– Нет, этот сон лучше не рассказывать. Возможно, он больше мне не приснится.

Он явно пытался скрыть от меня нечто такое, что таилось за его сном, поэтому я сказал:

– Хорошо. Надеюсь, вы видели его в последний раз. Но если он вернется, вы мне расскажете, не так ли? Я спрашиваю не из любопытства, но потому что считаю, что вы, быть может, почувствуете облегчение, если заговорите.

– Если он приснится мне снова, я вам все расскажу, – ответил Джейкоб с такой торжественностью, которая показалась мне почти чрезмерной.

Что ж, раз так, я попытался отвлечь его мысли от этой темы и перевести в более житейское русло, поэтому достал ужин и убедил Сетла разделить его со мной, в том числе и содержимое бутылки. Через некоторое время, когда он пришел в себя, я раскурил сигару, угостив его другой; мы курили почти час и беседовали о том о сем. Мало-помалу комфорт тела дошел до мозга Джейкоба, и я видел, как сон опускает свои добрые ладони на его веки. Он тоже это почувствовал и сказал мне, что теперь он в полном порядке, и я могу без опаски покинуть его. На это я ответил, что, в порядке он или нет, я смогу увидеть при свете дня, зажег вторую свечу и начал читать, а он уснул.

Постепенно книга увлекла меня настолько, что вскоре я вздрогнул, почувствовав, как она выпала из моих рук. Я взглянул на Джейкоба и убедился, что он еще спит; к моей радости, на лице его было редкое для этого человека выражение счастья, а его губы шевелились, как бы произнося слова. Затем я вернулся к своим делам, и, когда очнулся снова, кровь застыла у меня в жилах: голос с кровати рядом со мной молил:

– Только не этими красными руками! Никогда, никогда!

Взглянув на Джейкоба, я обнаружил, что он по-прежнему спит, однако бедняга мгновенно проснулся и не удивился, увидев меня. И снова в нем чувствовались апатия и безразличие к окружающему миру. Тогда я сказал:

– Успокойтесь и расскажите мне ваш сон. Вы можете говорить свободно – я не предам вашего доверия и, пока мы оба живы, никому не расскажу о том, что вы мне решите поведать.

– Я уже обещал, что расскажу вам; но лучше мне вам сначала рассказать, что предшествовало этому сну, чтобы вы поняли. В далекой юности я был школьным учителем приходской школы в маленькой деревне на западе страны. Как она называлась, сейчас не важно. Я был помолвлен с девушкой, которую любил почти до благоговения, но пока мы ждали того момента, когда сможем накопить денег, чтобы создать семью, появился другой мужчина. Обычная история. Он был почти так же молод, как и я, – красивый джентльмен с благородными манерами, которые привлекают женщин нашего класса. Он ходил на нашу реку удить рыбу, и моя возлюбленная встречалась с ним, пока я работал в школе. Я уговаривал ее отречься от него, умолял, предлагал пожениться сразу же и уехать, начав жизнь в чужой стране, но она и слушать ничего не желала. Было очевидно, она всерьез увлечена этим человеком. Тогда я сам решил встретиться с ним и попросить его поступить с девушкой порядочно, чтобы о ней не пошли разговоры и сплетни. Я пошел туда, где договорился с ним встретиться, чтобы нам никто не помешал, и мы встретились! – Здесь Джейкобу Сетлу пришлось сделать паузу. Казалось, что слова встали ему поперек горла, так что он начал задыхаться. Справившись с приступом, он продолжал: – Сэр, видит Бог на небесах, в тот день у меня не было никаких эгоистических мыслей. Я слишком любил мою красавицу Мэйбл и не удовольствовался бы частью ее любви. К тому же я слишком часто размышлял над своим несчастьем, чтобы не понимать: что бы с ней ни случилось, мне надеяться не на что.

Избранник Мэйбл держался со мной оскорбительно высокомерно – вы, сэр, джентльмен и, вероятно, не можете понять, каким оскорбительным бывает высокомерие человека, стоящего выше вас по положению, – но я все стерпел. Я просил его не причинять моей любимой зла, так как то, что для него могло быть всего лишь развлечением от скуки, разбило бы ей сердце. Я никогда не сомневался в ее искренности и не думал о самом худшем, что с ней может случиться, но боялся лишь того, что она будет несчастна. Однако, спросив этого человека, когда он намерен жениться на Мэйбл, и услышав в ответ смех, я вышел из себя и сказал ему, что не собираюсь сидеть сложа руки и смотреть, как делают несчастной дорогую мне женщину. Тут он тоже рассердился и в гневе наговорил о Мэйбл таких жестоких вещей, что я тут же поклялся, что скорее убью его, чем позволю навредить ей. Бог знает, как это вышло, потому что в моменты вспышек гнева трудно запомнить переход от слов к кулакам, но я вдруг обнаружил, что стою над трупом соперника, а мои руки красны от крови, льющейся из его разорванного горла. Свидетелей нашей ссоры не было, к тому же в наших краях он был чужаком без родственников, которые могли бы его искать, а убийство не всегда становится достоянием общественности – по крайней мере, не сразу. Не знаю, возможно, кости этого человека еще гниют в той речной заводи, где я его оставил. Как бы там ни было, никто не заподозрил неладного в его отсутствии, как не задумался и о причинах исчезновения. Никто, кроме моей бедной Мэйбл, которая не смела заговорить. Но все оказалось напрасным: вернувшись через несколько месяцев – а после случившегося я не мог продолжать жить в том месте, – я узнал, что о бесчестье моей возлюбленной узнали люди, и она умерла, не снеся позора. До того момента меня поддерживала мысль, что мой неправедный поступок спас ее будущее, но теперь, когда я узнал, что опоздал и что убитый мною мужчина опозорил мою бедную Мэйбл, я сбежал, терзаемый бесполезным чувством вины, не в силах вынести тяжести этой ноши. Ах, сэр, вы, не совершавшие подобного греха, не знаете, что значит носить его в себе! Может быть, вы думаете, что со временем становится легче, но это не так. Он растет и растет с каждым часом, пока не становится невыносимым, а вместе с ним растет чувство, что вы навсегда останетесь стоять за вратами Рая. Вы не знаете, что это такое, и я молю Бога, чтобы вы никогда этого не узнали. Обычные люди, для которых возможно всё, нечасто думают о Рае, если вообще думают. Для них он название, и только, и они довольствуются тем, что ждут и надеются. Но вы даже представить себе не можете, что Рай означает для тех, кому навечно отказано в возможности попасть туда. Не можете постичь ужасное, бесконечное стремление увидеть, как откроются его врата и ты присоединишься к белым фигурам по другую их сторону.

И здесь мы возвращаемся к моему сновидению. Во сне мне кажется, что передо мной возвышается портал с огромными воротами из толстой стали и брусьями толщиной с мачту, поднимающимися до самых облаков, так близко, что между ними можно разглядеть хрустальный грот, на сияющих стенах которого видно множество одетых в белое фигур с радостными лицами. Когда я стоял перед воротами, мое сердце и моя душа были переполнены восторгом и жаждой того, что я позабыл. А у ворот стояли два могучих ангела с расправленными крыльями и – ох! – с такими суровыми лицами. Каждый из них держал в одной руке огненный меч, а в другой – ремень[107], качающийся взад и вперед от их малейшего прикосновения. Ближе находились фигуры, закутанные с ног до головы в черное, так что виднелись только глаза. Они вручали всякому подходившему белые одежды, какие носят ангелы, и предупреждали шепотом, что каждый должен надеть предназначенное ему одеяние и при этом не запачкать, иначе ангелы не впустят его внутрь, а поразят огненными мечами. Мне не терпелось надеть свое облачение, поэтому я быстро набросил его на себя и поспешил к воротам. Но ворота не открылись, а ангелы, распустив ремни, указывали на мое платье. Я опустил взгляд и пришел в ужас – его покрывали кровавые пятна. Мои руки тоже были красны, они блестели от крови, которая капала с них, как в тот день, у берега реки. А потом ангелы подняли свои огненные мечи и поразили меня, и ужас закончился – я проснулся.

И с тех пор этот кошмарный сон приходит ко мне снова и снова. Я никогда не запоминаю, что со мной произошло, но сначала во мне всегда живет надежда, и это делает конец еще более ужасным. Я знаю, что кошмар приходит не просто из темноты, где обитают сны, но его посылает Бог в качестве наказания! Никогда, никогда не смогу я войти в эти врата, так как эти окровавленные руки всегда будут оставлять пятна на одеяниях ангелов!

Джейкоб Сетл говорил, а я слушал как зачарованный. В тоне его голоса, в его глазах, которые смотрели как будто сквозь меня, было нечто столь далекое, столь мечтательное, мистическое и притом возвышенное, что совершенно не вязалось с одеждой рабочего и нищенской обстановкой его жилища, что я начал сомневаться, не снится ли сон мне самому.

Мы оба долго молчали. Я с растущим изумлением смотрел на лежащего передо мной человека. Казалось, теперь, после этого признания, его душа, которая почти что упала в грязь, снова распрямилась и поднялась с упругой силой. Полагаю, я должен был прийти в ужас от его рассказа, но, как ни странно, этого не произошло. Конечно, неприятно выслушивать признания убийцы, но этого несчастного грубо спровоцировали на кровавый поступок, и в его преступлении отсутствовали эгоистичные мотивы, так что я не считал, что имею право судить его. Моей целью было утешить несчастного, поэтому я заговорил так спокойно, как только смог, потому что сердце мое сильно колотилось.

– Не нужно отчаиваться, Джейкоб Сетл. Бог очень добр, и его милосердие велико. Продолжайте жить и работать в надежде, что когда-нибудь вы, возможно, почувствуете, что искупили прошлое. – Тут я сделал паузу, так как увидел, что он постепенно погружается в сон, на этот раз – в естественный.

– Спите, – сказал я, – я побуду с вами, и сегодня нам больше не будут сниться кошмары.

Он с усилием собрался с духом и ответил:

– Не знаю, как вас благодарить за вашу доброту ко мне нынче ночью, но, думаю, сейчас вам лучше меня покинуть. Я постараюсь забыться; чувствую, что тяжесть свалилась с моей груди после того, как я вам все рассказал. Если я еще не совсем перестал быть мужчиной, я должен сам попробовать побороться за свою жизнь.

– Сегодня я уйду, если вы хотите, – ответил я, – но послушайте моего совета: довольно вам проводить свои дни в одиночестве. Идите к людям, живите среди них. Делите с ними свои радости и горести, и это поможет вам забыть. Одиночество превратит вас в меланхолика и сведет с ума.

– Я так и сделаю! – ответил Джейкоб почти в забытьи, так как сон уже овладевал им.

Я двинулся к выходу, а он смотрел мне вслед. Взявшись за щеколду, я выпустил ее, вернулся к кровати и протянул ему руку. Он схватил ее обеими руками и сел, а я пожелал ему доброй ночи, стремясь подбодрить.

– Мужество, приятель, мужество! Для вас есть работа на этом свете, Джейкоб Сетл. Вы еще сможете надеть белые одежды и войти в те стальные ворота!

Затем я ушел.

Неделю спустя я обнаружил хижину Сетла покинутой, и на его работе мне сказали, что он «уехал на север», а куда, никто точно не знал.

Через два года я на несколько дней остановился в Глазго у моего друга, доктора Мунро. Он был человек занятой и не мог уделить много времени прогулкам со мной, поэтому я проводил дни на экскурсиях в Троссекс[108], на Лох-Катрин[109] и вдоль берегов Клайда. В предпоследний вечер я вернулся домой несколько позже, чем обещал, и обнаружил, что мой хозяин тоже опоздал. Горничная сообщила мне, что доктора вызвали в больницу по делу о несчастном случае на газовом заводе, и обед откладывается на час. Поэтому я снова вышел, сказав ей, что пройдусь и отыщу ее хозяина, а потом вернусь вместе с ним.

В больнице я обнаружил Мунро, когда он мыл руки, готовясь идти домой. Я походя спросил, зачем его вызвали.

– О, обычное дело! Гнилая веревка, а жизни людей ничего не значат. Два человека работали в газгольдере[110], когда веревка, скрепляющая мостки, на которых они стояли, лопнула. Наверное, это случилось перед самым обеденным перерывом, так как никто не заметил их отсутствия, пока остальные не вернулись. В газгольдере было около семи футов воды, так что им пришлось побороться за жизнь, беднягам. Тем не менее, когда их обнаружили, один из них был еще жив, и мы, хоть и с большим трудом, его вытащили. По-видимому, он обязан своей жизнью товарищу. Я никогда не слышал о таком героизме. Понимаешь, они плавали вместе, пока хватало сил, но в конце так выбились из сил, что даже проникший сверху свет и люди, обвязанные веревками, которые спускались на помощь, не могли заставить их бороться. И тогда один из них опустился на дно и поднял товарища над головой. Те несколько вдохов, подаренные им, и стали решающими в победе жизни над смертью. На них страшно было смотреть, когда их достали оттуда, так как газ и деготь окрасили воду в пурпурный цвет. Тот человек, который выжил, выглядел так, словно его выкупали в крови. Б-р-р!

– А второй?

– О, он еще хуже. Должно быть, это был очень благородный человек. Эта борьба под водой, наверное, была ужасной, это видно по тому, как кровь отлила от его конечностей. Глядя на него, начинаешь верить в возможность стигматов[111]. Можно подумать, что такая решимость способна совершить все что угодно. Да, она даже может открыть двери в рай. Послушай, старина, зрелище не из приятных, особенно перед самым обедом, но ты же писатель, а случай очень странный. Думаю, это нечто такое, что ты бы не захотел пропустить, так как, по всей вероятности, ты больше никогда не увидишь ничего подобного. – С этими словами он повел меня в покойницкую больницы.

На носилках лежало тело, накрытое белой простыней, подоткнутой со всех сторон.

– Напоминает куколку, правда? Послушай, Джек, если есть доля истины в старом мифе о том, что бабочка символизирует душу, тогда та бабочка, которая выпорхнула из этой куколки, была очень благородной и несла на крыльях весь солнечный свет. Взгляни сюда!

Мунро открыл лицо покойника. Оно действительно выглядело ужасно и казалось покрытым пятнами крови, но я сразу же узнал этого человека. То был Джейкоб Сетл!

Мой друг опустил простыню еще ниже. Какой-то человек с чувствительной душой, судя по всему, скрестил руки Джейкоба на его окрашенной в пурпур груди. Когда я увидел их, мое сердце сильно забилось от волнения, потому что в моем мозгу тут же промелькнуло воспоминание о мучительном сновидении бедняги.

Теперь на этих бедных, отважных руках не было ни пятнышка, они стали белы как снег. И я отчего-то почувствовал, глядя на них, что кошмар Сетла наконец-то закончился. Эта благородная душа в конце концов заслужила право войти в те врата. Ведь теперь на белых одеждах не останется пятен от надевающих их рук.

Пески Крукена

Мистер Артур Фернли Маркем, лондонский торговец и типичный кокни[112], который снял так называемый «Красный дом» выше Мейнз-оф-Крукен, считал необходимым, уезжая летом в отпуск в горную Шотландию, наряжаться в платье шотландского вождя, каким его изображали на хромолитографиях и на сцене мюзик-холла. Однажды он видел в театре «Империя», как Великий принц – «Король-грубиян» – вызвал гром аплодисментов в роли МакСлогана из одноименного рода, когда спел знаменитую шотландскую песню «Ничто так не вызывает жажду, как хаггис[113]!», и с тех пор преданно хранил в памяти живописный, воинственный облик этого персонажа. Действительно, если бы истинная природа мнения мистера Маркема о выборе Абердиншира в качестве летнего курорта стала известной, оказалось бы, что на переднем плане этого места отдыха, нарисованного его воображением, вырисовывается красочная фигура МакСлогана из рода МакСлоганов. Тем не менее, как бы то ни было, прекрасная судьба – конечно, если говорить о внешней красоте, – остановила его выбор на бухте Крукен. Это прелестное место между Абердином и Питерхедом, прямо под неприступным скалистым мысом, от которого тянутся в Северное море длинные, опасные рифы, прозванные Шпорами. Между ним и Мейнз-оф-Крукен – деревней, защищенной от ветра с севера утесами, – лежит глубокая бухта, окаймленная множеством изогнутых дюн, на которых можно увидеть тысячи кроликов. Таким образом, на каждом конце бухты находится по скалистому выступу, и, когда лучи рассвета или заката падают на скалы из красного сиенита[114], возникает очень красивый эффект. Дно самой бухты покрыто ровным слоем песка, и вода во время отлива уходит далеко в море, оставляя гладкую твердую поверхность, усеянную там и сям сетями рыбаков, поставленными на лосося. На одном конце бухты возвышается небольшая группа скал, вершины которых во время прилива поднимаются немного выше уровня воды, за исключением тех штормовых дней, когда волны захлестывают эти зеленые возвышенности. Во время отлива они обнажены до уровня песка, и здесь находится, вероятно, единственный опасный песчаный участок на этой части восточного побережья. Среди скал, отстоящих друг от друга примерно на пятьдесят футов, расположен маленький плывун, который, как и Пески Гудвина[115], опасен только в часы начала прилива. Он простирается далеко в море, исчезая в нем, и тянется в сторону суши, пока не переходит в твердый песок на верхней части пляжа. На склоне холма, который расположен за дюнами, на полпути между Шпорами и портом Крукен, стоит «Красный дом». Он возвышается посреди небольшого ельника, который защищает его с трех сторон, оставляя открытым весь фасад со стороны моря. Ухоженный, старомодный сад спускается вниз к дороге; эту дорогу пересекает поросшая травой тропа, по которой может проехать легкий экипаж. Потом эта тропа выходит на берег и извивается среди песчаных холмов.

Когда семейство Маркем приехало в «Красный дом» после тридцатичасовой качки на абердинском пароходе «Бан Рай» из Блэквелла, последующего путешествия на поезде до Йеллона и поездки длиной в дюжину миль на лошадях, все единодушно признали, что никогда не видели более чудесного места. Всеобщее удовлетворение было тем более удивительным, что именно в тот момент никто из членов семьи, по разным причинам, не был склонен хвалить что-либо или какое-либо место за пределами Шотландии. Хотя семья была большая, процветающий бизнес давал Маркемам возможность удовлетворять личные причуды, в том числе и широкий выбор костюмов. Частая смена платьев девиц Маркем служила источником зависти для их подруг и радости для них самих.

А вот Артур Фернли Маркем не посвятил семейство в планы насчет своего нового костюма. Он был совершенно уверен, что не будет встречен насмешками или по крайней мере сарказмом, и так как отличался чувствительностью в этом отношении, то решил, что лучше оказаться в соответствующей обстановке и там уже предъявить себя домашним в полном блеске. Артур приложил немало усилий, чтобы его костюм шотландского горца был полным. С этой целью он много раз ходил в магазин одежды «Натуральный шотландский тартан»[116], недавно открытый в Коптхолл-корт господами МакКалумом Мором и Родериком МакДу. Он с беспокойством советовался с главой фирмы – тот называл себя просто «МакКаллум», презирая такие добавления, как «мистер» или «эсквайр». Подробно изучал весь наличный запас пряжек, пуговиц, кистей, брошей и всевозможных украшений и в конце концов нашел перо орла великолепного вида и размера, достойное того, чтобы завершить его костюм. Только увидев законченный костюм, в котором яркие цвета тартана приглушали до трезвой умеренности многочисленные серебряные детали, броши из дымчатого топаза, килт, спорран и дирк[117], Артур остался окончательно удовлетворен своим выбором. Сначала он выбрал королевский тартан эпохи Стюартов, но отказался от него, когда МакКаллум указал ему на то, что если он случайно окажется вблизи Балморала[118], это может вызвать осложнения. МакКаллум (который, между прочим, говорил с сильным акцентом кокни) по очереди предлагал клиенту другие расцветки, но теперь, когда встал вопрос о точности, мистер Маркем предвидел сложности, если он случайно окажется на территории того клана, чьи цвета он незаконно присвоил. В конце концов МакКаллум взялся за счет Маркема заказать ткачам особую клетку, не в точности повторяющую уже существующий рисунок тартана, а объединяющую в себе черты многих. Основываясь на королевском тартане Стюартов, он сочетал в себе простоту рисунка МакАлистеров и Огилви, а также нейтральность цвета Бьюкенанов, МакБетов, вождей МакИнтоша и МакЛауда. Когда Маркему показали образец, он слегка забеспокоился, не покажется ли тот его домашним слишком безвкусным, но поскольку Родерик МакДу буквально впал в экстаз от такой красоты, Артур не высказал возражений против завершения работы. Он подумал, – и вполне разумно, – что если такому настоящему шотландцу, как МакДу, ткань понравилась, то она, должно быть, правильная, – особенно учитывая то, что младший партнер и сам был мужчиной представительным. Когда МакКаллум получал свой чек – между прочим, с довольно крупной суммой, – он заметил:

– Я взял на себя смелость заказать немного больше этой ткани на тот случай, если она понадобится вам или вашим друзьям.

Маркем преисполнился благодарности и сказал мастеру, что он будет счастлив, если эта прекрасная ткань, которую они вместе придумали, полюбится всем. Сам же он не сомневается, что так со временем и будет. Одним словом, пусть мистер МакКаллум производит ее и продает столько, сколько захочет.

Маркем примерил наряд в своей конторе однажды вечером, после того как все клерки ушли домой. Результатом он остался доволен, хотя и немного испугался. С другой стороны, МакКаллум сделал свою работу тщательно, не упустив ничего, что могло бы прибавить владельцу костюма достоинств истинного шотландского воина.

– Конечно, я не стану брать с собой спорран и пистолеты каждый день, – сказал себе Маркем, начиная раздеваться. Он решил, что обновит свой наряд после того, как они высадятся в Шотландии.

В соответствии с этим решением в то утро, когда «Бан Рай» ждал у маяка Гёрдл-Несса начала прилива, чтобы войти в порт Абердина, Артур вышел из своей каюты во всем броском великолепии нового костюма. Первым его появление прокомментировал один из собственных сыновей Маркема, который сначала даже не узнал родителя.

– Вот это парень! Образцовый шотландец! – воскликнул он. – Ба, да это же папаша!

С этими словами мальчик тотчас убежал в каюту, где попытался скрыть смех, зарывшись лицом под подушку.

Мистер Маркем хорошо переносил плавание и не страдал от качки, поэтому, когда на него уставились все пассажиры, румяное от природы лицо Артура стало еще более красным от смущения, а щеки вспыхнули. Он мог бы пожалеть, что проявил такую смелость, так как понял, ощутив холод, что из-под его гленгарри[119], лихо сдвинутого набекрень, виднеется большая лысина. Тем не менее Артур смело пошел навстречу группе незнакомых людей. Внешне он не выдал огорчения, даже когда до него донеслись некоторые комментарии.

– Да он просто свихнулся, – произнес один кокни, носящий костюм в очень крупную клетку.

– На нем мухи, – сказал высокий худой янки, бледный от морской болезни, который собирался поселиться как можно ближе к воротам Балморала.

– Удачная мысль! Давайте воспользуемся шансом и наловим их сачками! – предложил юный студент, едущий из Оксфорда домой в Инвернесс. Но тут мистер Маркем услышал голос своей старшей дочери:

– Где он? Где он?

Девушка со всех ног бежала к отцу; слетевшая шляпка болталась у нее за плечами. На лице дочери отражалось возбуждение: мать только что рассказала ей о том, как выглядит ее отец. Едва увидев Артура, девушка разразилась смехом столь бурным, что он закончился приступом истерики. Нечто подобное случилось и с прочими детьми Артура. Когда все они по очереди отсмеялись, мистер Маркем ушел к себе в каюту и послал горничную жены передать всем членам семейства, что он желает видеть их немедленно. И когда те явились, подавляя свои чувства, насколько им это удавалось, обратился к ним очень тихим голосом:

– Мои дорогие, разве я не обеспечиваю всех вас щедрым денежным содержанием?

– Да, отец! – ответили все торжественно. – Никто не мог бы проявить большую щедрость!

– Разве я не позволяю вам одеваться так, как вам нравится?

– Да, отец! – это прозвучало немного более робко.

– Тогда, дорогие мои, не думаете ли вы, что было бы добрее и любезнее с вашей стороны не пытаться поставить меня в неловкое положение, даже если я надеваю наряд, который кажется вам смехотворным, хотя он достаточно обычен в стране, где мы собираемся пожить?

Ответа не последовало – Маркемы лишь потупились. Артур был хорошим отцом, и они все это понимали. А он, вполне удовлетворенный реакцией домашних, закончил:

– Ну, теперь бегите и развлекайтесь! Мы больше не будем говорить об этом.

Затем Артур снова вышел на палубу и храбро стоял под огнем острот, которые чувствовал вокруг себя, хотя до его ушей они и не долетали.

Однако изумление и насмешки, которые вызвал его костюм на борту судна, не шли ни в какое сравнение с ажиотажем, ожидавшим мистера Артура в Абердине. Когда семейство Маркем направилось к железнодорожному вокзалу, мальчишки, старики и женщины с младенцами, которые ожидали у места высадки под навесом, толпой последовали за ними. Даже носильщики с архаичными мотками веревки и новомодными тележками, которые ждали путешественников у сходней, следовали за ними с удивлением и восторгом. К счастью, поезд на Питерхед должен был вот-вот отправиться, так что эти мучения не продлились слишком долго. В вагоне славный шотландский костюм никто не видел, а на станции в Йеллоне оказалось всего несколько человек, и там все прошло хорошо. А вот когда карета подъехала к Мейнз-оф-Крукен и семьи местных рыбаков бросились к дверям, чтобы посмотреть, кто это проезжает мимо, волнение перешло все границы. Дети в едином порыве махали шапочками и с криками бежали за каретой; мужчины бросили сети и наживки и припустили за ними; женщины тоже ринулись следом, прижимая к груди младенцев. Лошади устали после долгой дороги в Йеллон и обратно, а гора была крутая, поэтому у толпы было достаточно времени, чтобы окружить карету и даже забежать вперед.

Миссис Маркем и старшие девочки пытались протестовать или сделать хоть что-нибудь, чтобы дать выход обиде на насмешку, которую они видели на всех лицах, но лицо новоявленного горца выражало твердую решимость, которая вызывала у них уважение, и они промолчали. Возможно, перо орла (даже вздымавшееся над лысиной), брошь из топаза (даже на пухлом плече), а также клеймор[120], пистолеты и дирк (даже висящие на ремне, опоясывающем обширный живот, и торчащие из гольфа на крепкой лодыжке[121]), сыграли свою роль символов войны и устрашения! Когда компания добралась до ворот «Красного дома», там их уже ждала толпа жителей Крукена. Стоя с непокрытыми головами, они почтительно молчали, пока остальные с трудом взбирались на гору. Молчание нарушил только один звук – низкий мужской голос:

– Да ведь он забыл волынку!

Слуги приехали на несколько дней раньше, и все уже было подготовлено. Получив удовольствие от доброго ланча после трудного путешествия, Маркемы забыли все неприятности путешествия и все горести, явившиеся следствием выбора главой семейства столь предосудительного костюма.

Во второй половине дня мистер Маркем, по-прежнему в полном обмундировании, прошелся по Мейнз-оф-Крукен. Он гулял один, поскольку – как ни странно – у его жены и обеих дочерей после утомительного переезда сильно разболелась голова, и они легли отдохнуть. Старший сын, который требовал, чтобы его называли молодым человеком, отправился самостоятельно изучать окрестности дома, одного из его братьев не смогли найти, а другой, узнав о том, отец приглашает его на прогулку, умудрился – случайно, разумеется, – упасть в бочку с дождевой водой. Мальчика пришлось сушить и заново переодевать, а так как его одежду еще не распаковали, то это, конечно, невозможно было сделать без задержки.

Мистер Маркем не получил полного удовлетворения от прогулки. Он не встретил ни одного из соседей. Не то чтобы вокруг было мало людей – казалось, что в домах и коттеджах полно народу но люди появлялись или в дверях домов далеко позади Артура, или на дороге далеко впереди. Проходя мимо, он видел их макушки или белки глаз в окнах или за углом в дверном проеме. Единственный разговор, который у него состоялся, был неприятным. Он произошел со странным стариком по имени Сафт Тамми, от которого обычно не слышали ни слова, разве что когда он произносил вместе со всеми «Аминь» во время молитвы. Его единственным занятием было ожидание у окна почтовой конторы с восьми утра доставки почты в час дня, после чего старик относил сумку с письмами барону в соседний замок. Остальную часть дня он проводил на скамейке в той продуваемой ветрами части порта, куда выбрасывали рыбные отходы, остатки наживки и домашний мусор и где обычно с удовольствием пировали утки.

Так вот, когда Сафт Тамми заметил приближение мистера Маркема, он поднял взгляд, обычно направленный в пустоту перед его скамейкой, словно ослепленный вспышкой солнечного сияния, протер глаза и заслонил их ладонью. Затем вздрогнул и обличающим жестом воздел руку к небу.

– Суета сует, говорит проповедник. Все есть суета. Парень, выслушай своевременное предостережение! Берегись ландышей полевых, ибо они не знают тяжкого труда, они не прядут, и все же Соломон во всем своем великолепии не наряжался одним из них. Парень, парень! Твое тщеславие подобно зыбучему песку, который поглощает все, что попадает в его пределы. Берегись тщеславия! Бойся песка зыбучего, подстерегающего! Следи за собой! Осознай свое собственное тщеславие! Ты должен встретиться лицом к лицу с самим собой, и тогда ты познаешь роковую силу своего тщеславия! Осознай его и раскайся, пока зыбучий песок не поглотил тебя! – Сказав так, старик замолчал и вернулся на свою скамью, как прежде неподвижный и с ничего не выражающим лицом.

Маркем невольно почувствовал, что его расстроила эта тирада. Только из-за того, что ее произнес человек, который казался безумцем, он готов был отнести ее на счет некой эксцентричной демонстрации шотландского юмора или дерзости, но торжественность этого пророчества – ибо оно выглядело именно так – делала невозможным подобное толкование. Тем не менее, он твердо решил не уступать насмешкам, и, хотя пока что не видел в Шотландии ничего, что напоминало бы ему хотя бы килт, был твердо намерен носить свой наряд.

Вернувшись домой меньше чем через полчаса, Артур обнаружил, что все члены его семьи ушли на прогулку, несмотря на головную боль и прочие неприятности. Решив воспользоваться представившейся возможностью, он заперся в своей гардеробной, поменял костюм горца на другой, фланелевый, и лег поспать. Когда же шумное возвращение семейства разбудило его, мистер Маркем тотчас же снова надел свой наряд и явился в гостиную пить чай.

Во второй половине дня он больше никуда не ходил, но после обеда снова надел шотландский наряд – к обеду он, разумеется, переоделся в обычный костюм – и в одиночестве отправился на берег моря. К этому времени Артур пришел к выводу, что должен мало-помалу привыкать к наряду горца, пока тот не станет для него обычной одеждой. Легко различая в первом свете луны тропу между песчаными холмами, он вскоре вышел на берег. Был отлив, и песок стал твердым как камень, поэтому Артур прошагал на юг почти до конца бухты. Здесь его внимание привлекли два отдельно стоящих утеса чуть дальше линии дюн, и он пошел к ним. Добравшись до ближайшего, мистер Маркем взобрался на его вершину и уселся там, с высоты пятнадцати-двадцати футов наслаждаясь красивым мирным видом пустынного песчаного берега. Луна поднималась над мысом Пеннифолд, и ее свет как раз коснулся вершины самой дальней из Шпор, примерно на расстоянии трех четвертей мили. Остальные скалы тонули в темных тенях, но по мере того как луна поднималась все выше, обе Шпоры, а потом и пляж постепенно заливал свет.

Довольно долго мистер Маркем сидел и смотрел на восходящую луну и все увеличивающееся по мере ее восхода освещенное пространство. Затем он, обратившись к востоку и подперев подбородок ладонью, стал смотреть на море, наслаждаясь покоем, красотой вида и ощущением свободы. Рев Лондона – темнота, напряжение и усталость городской жизни, – казалось, ушел куда-то, и он жил в тот момент более свободно и возвышенно, чем когда-либо прежде. Артур смотрел на сверкающую воду, которая постепенно подкрадывалась по ровному песку все ближе и ближе, – начинался прилив. Вскоре он услышал очень далеко на берегу крик.

«Рыбаки перекликаются друг с другом», – сказал себе мистер Маркем и огляделся. Каково же было его потрясение, когда он, несмотря на внезапно наступившую вокруг темноту из-за скрывшего луну облака, увидел на мгновение на вершине противоположной скалы лысый затылок и гленгарри с громадным орлиным пером. То было его собственное изображение! Артур отшатнулся, нога его соскользнула, и он начал беспомощно съезжать вниз, на песок между двумя скалами. Его не испугала возможность упасть, так как песок был всего в нескольких футах под ним, к тому же все мысли занимала фигура или подобие его самого, которое уже исчезло. Мистер Маркем был готов спрыгнуть, так как это виделось ему самым легким способом достичь твердой земли. Все произошло за считанные секунды, но человеческий мозг работает быстро, и, уже готовясь к прыжку, Артур увидел, что песок под ним, только что ровный и твердый, как мрамор, как-то странно дрожит и трясется. Мистера Маркема охватил внезапный страх; колени его подогнулись, и вместо прыжка он соскользнул вниз по скале, попутно оцарапав голые ноги. Коснувшись песка, ступни погрузились в него, как в воду, и Артур утонул в нем по колено, прежде чем успел понять, что попал на зыбун. Он отчаянно ухватился за скалу, чтобы не погрузиться еще глубже, и, к счастью, нащупал выступ, в который сумел инстинктивно вцепиться. Попытался закричать, но дыхание перехватило, и, только сделав над собой большое усилие, он смог издать хоть какой-то звук. Потом крикнул еще раз бедняге показалось, что звук собственного голоса вернул ему мужество, благодаря чему ему удалось продержаться на скале, за которую Артур цеплялся в слепом отчаянии, дольше, чем он сам считал возможным. И все же пальцы мистера Маркема уже начали слабеть, когда – о радость! – он услышал ответный крик, а потом прямо над ним раздался грубый голос:

– Благодарение богу, я не опоздал!

С этими словами рыбак в высоких сапогах поспешно перелез через скалу. Он мгновенно осознал опасность положения и с ободряющим возгласом «Держитесь крепче, приятель! Я иду!» стал спускаться, пока не нашел на скале прочный упор для ног. Затем, одной сильной рукой уцепившись за скалу над головой, он нагнулся и, схватив Маркема за кисть, крикнул ему: «Держитесь за меня, приятель! Хватайтесь другой рукой!»

Пустив в ход свою огромную силу, рыбак потащил Артура вверх, выдернул из жадного зыбучего песка и надежно устроил на скале. Затем, едва дав ему время перевести дух, он снова стал тянуть спасенного, не отпуская ни на секунду, пока не вытащил на твердый песок за скалой, и наконец поставил его, еще дрожащего от осознания размеров опасности, высоко на песчаном берегу. Тут он заговорил:

– Я успел вовремя. Если бы я не посмеялся над теми глупыми парнями и не пустился бежать сразу же, вы бы уже провалились туда с головой! Вулли Бигри решил, что вы привидение, а Том МакФейл клялся, что вы похожи на гоблина, танцующего на кранцах[122]! «Не-а, – сказал я. – Это тот чокнутый англичанин, который сбежал из музея восковых фигур». Я подумал, что вы чужак и невежда – или и то, и другое – и ничего не знаете о зыбучих песках, вот и закричал, чтобы вас предостеречь, а потом побежал, чтобы вас вытащить, если понадобится. И, благодарение Богу, – пускай вы глупец или только наполовину отупели от тщеславия, – не опоздал!

С этими словами он почтительно приподнял шапку.

Конечно, мистер Маркем был глубоко тронут и благодарен рыбаку за спасение от ужасной смерти, но очередное обвинение в тщеславии всерьез задело его, и обида победила унижение. Он уже собирался гневно ответить своему спасителю, как вдруг его охватило чувство благоговения – бедняга вспомнил слова того полубезумного письмоносца: «Ты должен встретиться лицом к лицу с самим собой, и тогда, в этот момент, ты познаешь роковую силу своего тщеславия! Осознай его и раскайся, пока зыбучий песок не поглотил тебя!», и свой собственный облик, который недавно видел, и неожиданную опасность смертоносного зыбучего песка, возникшую вслед за этим. Помолчав минуту, англичанин произнес:

– Мой добрый друг, я обязан вам жизнью!

Отважный рыбак ответил с почтением:

– Нет! Нет! Этим вы обязаны Богу; что до меня, то я очень рад быть скромным орудием его милости.

– Но вы разрешите мне вас отблагодарить? – сказал мистер Маркем, схватил обе большие ладони спасителя в свои руки и крепко их сжал. – Мое сердце никак не успокоится, а нервы испытали слишком большое потрясение, и сейчас я не могу сказать много; но, поверьте мне, я вам очень, очень благодарен!

Было совершенно очевидно, что бедный старик глубоко тронут, так как по его щекам потекли слезы. Рыбак ответил с грубой, но искренней вежливостью:

– Ладно, сэр! Благодарите меня, если вашему бедному сердцу будет от того легче. Думаю, на вашем месте я бы тоже был благодарен. Но, что до меня, сэр, мне не нужна никакая благодарность. Я рад, вот и все!

Практическое подтверждение благодарности Артура Фернли Маркема местные жители увидели чуть позже. Не прошло и недели, как в порт Крукен пришло самое чудесное рыболовное судно, какое когда-либо видели в гавани Питерхеда. Оно было полностью укомплектовано парусами и всевозможными снастями, а также самыми лучшими сетями. Построивший его мастер со своими людьми уехал поездом, предварительно оставив жене рыбака, ловившего лосося, бумаги, подтверждающие его права владельца.

Когда мистер Маркем и этот рыбак шагали вдвоем по берегу, англичанин попросил своего спутника не упоминать о том, что недавно он оказался в таком опасном положении, так как это лишь расстроило бы его дорогую супругу и детей. Он сказал, что должен предупредить их всех о зыбучем песке, и с этой целью тут же стал задавать вопросы, пока не убедился, что получил полные сведения по этой теме. Но перед тем как они расстались, Артур спросил у рыбака, не видел ли тот еще одного человека, одетого так же, как он, на другой скале, когда спешил к нему на помощь?

– Нет-нет! – услышал он в ответ. – В этих местах нет другого такого дурака. И не было со времен Джейми Флимана, что был шутом у лэрда[123] Удни. Я вам так скажу, приятель: такого варварского наряда, какой был на вас до сих пор, сроду не видали в этих краях. Думаю, что такое платье никогда не предназначалось для сиденья на холодных скалах, как вы тогда сидели. Приятель, разве вы не боитесь ревматизма или люмбаго[124], если плюхаетесь на холодные камни голым задом? Я подумал, что вы чудак, когда увидел вас утром в порту, но это просто глупость или безумие с вашей стороны так поступать!

Мистер Маркем не стал спорить насчет этого, и так как они теперь были близко от его дома, он пригласил рыбака выпить стакан виски. Тот согласился, и они расстались на ночь. Артур же постарался предупредить всех членов своей семьи о зыбучих песках, упомянув, что и он сам попадал там в опасное положение.

В ту ночь он совсем не спал. Слышал, как часы отбивали один час за другим, но, как ни старался, не мог уснуть. Снова и снова он вспоминал ужасный эпизод с зыбучим песком, начиная с того момента, когда Сафт Тамми прервал привычное молчание, чтобы прочитать ему проповедь о грехе тщеславия и предостеречь его. В его мозгу все время вертелся вопрос: «Так ли я тщеславен, что пополнил ряды глупцов?», и ответ приходил к нему словами безумного прорицателя: «Суета сует, говорит проповедник. Все есть суета. Раскайся, пока зыбучий песок не поглотил тебя!» Неизвестно почему, но он начал ощущать приговор судьбы. Бедняге казалось, что ему на роду написано погибнуть в том зыбучем песке. Разве он уже не встретился там лицом к лицу с самим собой?

Когда настало серое утро, Артур все же задремал, но было очевидно, что эти мысли преследовали его и во сне, так как его разбудили слова жены:

– Спи молча, прошу тебя! Этот проклятый костюм горца свел тебя с ума. Перестань разговаривать во сне, если можешь!

Неизвестно почему, но мистер Маркем обрадовался, словно с его груди сняли ужасную тяжесть. Он спросил жену, что именно говорил во сне, и услышал в ответ:

– Ты так часто это повторял, что, видит Бог, любой бы запомнил. «Не лицом к лицу! Я видел орлиное перо над лысой головой! Еще есть надежда! Не лицом к лицу!» А теперь спи! Спи!

И после этого он действительно уснул, так как, по-видимому, осознал, что пророчество безумца еще не сбылось. Он не встретился лицом к лицу с самим собой, во всяком случае, пока.

Рано утром его разбудила горничная, сообщившая, что явился какой-то рыбак и хочет его видеть. Артур оделся так быстро, как только смог – все-таки он еще плохо управлялся с одеждой шотландских горцев – и поспешил вниз, поскольку ему не хотелось заставлять спасителя ждать. Увы, посетителем оказался не кто иной, как Сафт Тамми, что неприятно удивило почтенного торговца. Старик же сразу взял быка за рога:

– Я должен ждать возле почты, но подумал, что потрачу на тебя часок и зайду только для того, чтобы посмотреть, носишь ли ты по-прежнему тот дурацкий костюм, говорящий о твоем тщеславии. Вижу, что ты ничему не научился. Что ж, время приближается, это уж точно! Однако у меня по утрам полно свободного времени, так что я буду заходить к тебе, чтобы посмотреть, как ты поживаешь и не отправился ли к зыбучим пескам, а оттуда – прямиком к дьяволу! А теперь я пошел на работу!

Провозгласив это, Тамми сразу же ушел, оставив мистера Маркема весьма раздосадованным, потому что служанки, слышавшие всё, напрасно старались скрыть свой смех. По правде говоря, Артур решил в тот день надеть обычный костюм, но визит Сафта Тамми заставил его передумать. Он им всем покажет, что Артур Фернли Маркем не трус, – и будь что будет!

Когда он вышел к завтраку в полном боевом наряде, дети все как один опустили головы и их затылки сильно покраснели. Поскольку никто из них не рассмеялся – кроме Титуса, самого младшего, который зашелся в приступе истерического кашля и был тут же изгнан из комнаты, – глава семейства не мог их ни в чем упрекнуть и с суровой решимостью принялся чистить яйцо. К несчастью, когда жена передавала ему чашку чаю, одна из пуговиц на рукаве Артура зацепилась за кружево ее шали, в результате чего горячий чай выплеснулся на голые колени мистера Маркема. Вполне естественно, что он не смог сдержаться и выругался, в ответ на что жена, немного обиженная, заявила:

– А чего ты еще ждал, Артур, если по-прежнему выставляешь себя на посмешище в этом идиотском наряде? Ты к нему не привык и никогда не привыкнешь!

– Мадам! – начал было мистер Маркем, преисполненный негодования, но не продвинулся дальше: теперь, когда возникла эта тема, миссис Маркем была полна решимости поговорить с супругом начистоту. В результате Артур услышал много неприятного для себя, причем высказанного не слишком любезным тоном. Манеры жен редко бывают приятными, когда они берутся высказывать мужу то, что считают «правдой». В результате Артур Фернли Маркем тут же поклялся, что все время их пребывания в Шотландии он будет носить только тот костюм, который жена оскорбила. Увы, за женщинами, подобными миссис Маркем, всегда оставалось последнее слово, а в данном случае сопровождаемое еще и слезами.

– Прекрасно, Артур! – объявила она. – Разумеется, ты поступишь так, как захочешь. Пускай заодно ты сделаешь из меня предмет насмешек и лишишь бедных девочек их шанса в жизни, ведь мало кто из молодых людей захочет иметь тестя-идиота! Но я тебя предупреждаю, что твое тщеславие когда-нибудь принесет тебе сильное потрясение, если, конечно, ты раньше не окажешься в сумасшедшем доме или не умрешь!

Через несколько дней стало ясно, что мистеру Маркему придется совершать большую часть своих прогулок в одиночестве. Конечно, дочери время от времени ходили гулять вместе с ним, – главным образом рано утром, или поздно вечером или в дождливый день, когда вокруг не было людей, – и заявляли, будто готовы сопровождать отца в любое время, но им почему-то всегда что-то мешало. С другой стороны, мальчиков в таких случаях и вовсе невозможно было найти, а что до миссис Маркем, то она наотрез отказывалась сопровождать супруга куда-либо, пока он не прекратит валять дурака. В воскресенье Артур надел свой обычный костюм из черного сукна, так как справедливо считал, что церковь не место для ссор, но уже в понедельник вновь сменил его на наряд горца. К этому времени мистер Маркем многое отдал бы, чтобы мысль об этом наряде никогда не приходила ему в голову, но его британское упрямство было слишком сильным, и он не желал сдаваться. Сафт Тамми каждое утро появлялся у его дома и, если не имел возможности повидать хозяина или передать ему послание, обычно возвращался после полудня, доставив по назначению свою сумку с почтой, и ждал его появления. Если Маркем выходил на улицу, старик неизменно предостерегал его об опасности тщеславия теми же словами, которые произнес в первый раз, и очень скоро англичанин стал считать его чуть ли не Бичом Божьим.

К концу недели вынужденное одиночество, постоянное огорчение и нескончаемые размышления, которым невольно предавался мистер Маркем, начали сказываться на его здоровье. Он был слишком горд, чтобы довериться кому-то из родственников, так как те, по его мнению, очень плохо к нему относились. К тому же Артур плохо спал по ночам, а когда все-таки засыпал, его постоянно преследовали кошмары. Только для того, чтобы удостовериться, что мужество не покинуло его, он завел привычку посещать зыбучие пески хотя бы один раз в день и почти всегда ходил туда поздним вечером. Возможно, именно эта привычка заставляла его неизменно возвращаться во снах к ужасному приключению. Эти сновидения становились все более яркими, и, просыпаясь утром, мистер Маркем иногда не мог понять: побывал ли в том роковом месте в действительности? Иногда он даже думал, что стал лунатиком и бродит во сне.

Однажды ночью увиденное Артуром оказалось таким реальным, что, проснувшись, он не мог поверить, что это был всего лишь сон. Снова и снова бедняга закрывал глаза, но каждый раз видение (если оно было видением) или реальность (если то была реальность) вставала перед его взором. Луна, полная и желтая, сияла над зыбучими песками, к которым он приближался. Мистер Маркем видел, как освещенное пространство начинает дрожать и заполняться черными тенями, когда жидкий песок колеблется, идет волнами, образуя песчаные воронки, как бывает обычно в промежутках между его мертвым спокойствием. По мере того как Артур подходил ближе, другой человек шел ему навстречу точно такими же шагами. Бедняга видел, что этот человек – он сам, и в немом ужасе шел вперед, подталкиваемый неведомой силой, точно загипнотизированная змеей птичка. Чувствуя, как сыпучий песок смыкается над ним, он проснулся в предсмертной агонии, дрожа от страха, а в ушах его звучало пророчество того глупого старика с почты: «Суета сует, говорит проповедник. Все есть суета. Ты должен встретиться лицом к лицу с самим собой, и тогда ты познаешь роковую силу своего тщеславия! Осознай его и раскайся, пока зыбучий песок не поглотил тебя!»

Твердо уверенный, что то был не сон, мистер Маркем встал, несмотря на столь ранний час, оделся, не потревожив супругу, и отправился на берег. И что же – на песке почтенный торговец наткнулся на цепочку следов, в которых сразу же узнал свои: тот же широкий каблук, тот же квадратный носок. Теперь он не сомневался, что действительно побывал здесь, и, отчасти ошеломленный, а отчасти пребывая в сонном ступоре, пошел по этим следам, пока не увидел, что те обрываются на краю зыбучего песка. Но наибольшее потрясение Артур испытал, когда понял, что на песке не отпечатались следы, ведущие обратно. Тут явно таилась какая-то ужасная тайна, в которую он не мог проникнуть и проникновение в которую, как он опасался, его погубит.

Будучи в столь непростой ситуации, мистер Маркем принял сразу два неверных решения. Во-первых, он ни с кем не поделился своими неприятностями, а так как никто из его родных не подозревал о них, то любое невинное слово или замечание, услышанное от домашних, лишь подливало масла в разрушительный огонь его воображения. Во-вторых, Артур начал читать книги, посвященные тайнам сновидений и психических явлений вообще, и все причуды воображения любого чокнутого или наполовину чокнутого философа давали пышные всходы в плодородной почве его больного мозга. Таким образом, все эти негативные и позитивные факторы начали работать на общую цель. Значительную роль в причинах болезни англичанина сыграл и Сафт Тамми, который в определенное время дня становился непременной деталью экстерьера «Красного дома». Через какое-то время, заинтересовавшись этим типом, мистер Маркем навел справки о его прошлом. И вот что он узнал.

Сафт Тамми, по общему мнению, был сыном лэрда одного из графств в окрестностях Фёрт-оф-Форта. Его готовили к карьере священника, но по какой-то причине, которую никто не знал, эти планы внезапно изменились. Тамми отправился в Питерхед, где в те времена процветал китобойный промысел, и там нанялся на китобойное судно, где проработал несколько лет. Год от года он становился все более и более молчаливым, пока в конце концов товарищи-матросы не начали роптать, возражая против такого мрачного компаньона, и Тамми перешел на рыболовное судно северного флота. Много лет проработав там, он неизменно имел репутацию «немного помешанного», пока наконец не осел в Крукене, и местный лэрд, несомненно, зная кое-что о его семейной истории, дал ему работу, равнозначную уходу на пенсию. Священник, снабдивший мистера Маркема этими сведениями, закончил свою речь так:

– Это очень странно, но у человека, который вас интересует, по-видимому, есть своеобразный дар – то ли ясновидение, в которое весьма склонны верить шотландцы, то ли некие оккультные знания. Не берусь утверждать точно, но, похоже, в нашем городке не бывает ни одного ужасного события, после которого местные не смогли бы процитировать изречение Тамми, предсказавшее его. Старик впадает в беспокойство или возбуждение – можно сказать, просыпается, – когда в воздухе носится смерть!

Услышанное ни в коей мере не уменьшило тревог мистера Маркема. Напротив, пророчество Тамми еще глубже засело в его голове. Из всех книг, прочитанных на эту новую для него тему, больше всего его заинтересовал немецкий трактат доктора Хейнриха фон Ашенберга из Бонна «Der Doppelganger»[125]. Из него Артур впервые узнал о случаях, когда люди вели двойное существование, причем одна личность никак не соприкасалась с другой, а тело всегда было реальным для одной души и иллюзорным для второй. Нечего и говорить: мистер Маркем понял, что теория фон Ашенберга точно соответствует его собственному случаю. Мимолетное видение своей спины в ночь спасения из зыбучего песка, его собственные следы, исчезающие в этом песке, и отсутствие следов, идущих обратно, пророчество Сафта Тамми о встрече с самим собой и последующей гибели – все это укрепило его в убеждении, что он сам, его собственная персона, является примером доппельгангера. Осознав свою двойную жизнь, Артур предпринял шаги, чтобы доказать самому себе ее существование. С этой целью однажды вечером, прежде чем лечь спать, он написал свое имя мелом на подошвах собственных туфель. В ту ночь ему опять снился зыбучий песок и как он пришел к нему – снился настолько живо, что, проснувшись в рассветной серости, мистер Маркем не мог поверить, что не был там. Он встал, не потревожив сон жены, и посмотрел на подошвы туфель. Надпись мелом осталась целой!

Одевшись, Артур тихо вышел из дома. На этот раз был прилив, поэтому он пересек дюны и вышел на берег далеко от зыбучего песка. И там – к своему ужасу – увидел свои собственные следы, исчезающие в провале!

Артур вернулся домой в полном отчаянии. Казалось невероятным, что он, пожилой коммерсант, проживший долгую жизнь, лишенную особых событий, занимаясь бизнесом в шумном, практичном Лондоне, так запутался в тайнах и кошмарах и обнаружил, что ведет двойственное существование. Он не мог поговорить о своей беде даже с собственной женой, так как хорошо понимал, что она сразу же потребует от него полного отчета обо всех подробностях той, другой жизни, о которой она не знает, и сразу же не только начнет задумываться о супружеской неверности, но и немедленно обвинит мужа во множестве измен. От всех этих мыслей мрачность мистера Маркема лишь нарастала.

Однажды вечером, когда начинался отлив и светила полная луна, а сам Артур сидел в ожидании обеда, горничная объявила, что Сафт Тамми скандалит возле дома, потому что его не пускают к хозяину. Мистера Маркема охватило негодование, но ему не хотелось, чтобы горничная подумала, будто он боится этого человека, и он приказал ей впустить его. Тамми вошел, шагая быстрее, чем раньше, с высоко поднятой головой и с выражением решимости в глазах, которые обычно держал опущенными вниз. Едва переступив порог, он заговорил:

– Я пришел еще раз повидать тебя – еще раз! – а ты по-прежнему сидишь тут, как какаду на жердочке. Что ж, парень, я тебя прощаю! Запомни это, я тебя прощаю!

И, не сказав больше ни слова, Тамми повернулся и вышел из дома, оставив хозяина онемевшим от гнева.

После обеда мистер Маркем решил нанести еще один визит к зыбучим пескам. Он даже самому себе не хотел признаться, что боится идти туда, и поэтому около девяти часов, полностью облачившись в свой шотландский костюм, отправился на пляж и, пройдя по песку, сел у подножья ближайшей скалы. Полная луна стояла у него за спиной, и ее лучи освещали бухту, на которой резко выделялись кайма пены, темные очертания мыса и столбы для сетей. В этом ярком желтом сиянии свет из окон порта Крукен и далекого замка лэрда дрожал, как звезды на небе. Долгое время Артур сидел и упивался красотой этого вида, и его душа наполнилась покоем, какого не знала уже много дней. Вся мелочность и раздражительность, все глупые страхи прошлых недель стерлись из памяти, и освободившееся место занял новый, праведный покой. В таком прекрасном и торжественном настроении мистер Маркем спокойно вспоминал свои недавние поступки и стыдился себя, своего тщеславия и упрямства, которые были их причиной. Не сходя с места, он принял решение, что сегодня в последний раз надел костюм, который вызвал отчуждение между ним и теми, кого он любит, и который стал причиной столь многих часов и дней, полных печали, раздражения и боли.

Но как только он пришел к этому заключению, ему показалось, что внутри него раздался другой голос, который насмешливо спросил, будет ли у него когда-нибудь еще возможность поносить этот костюм. К тому же, добавил голос, уже слишком поздно: он выбрал свой путь и теперь должен придерживаться его.

– Еще не поздно, – быстро ответил живущий в Артуре лучший человек. Погруженный в свои мысли, мистер Маркем поднялся, чтобы идти домой и немедленно избавиться от ставшего ненавистным костюма, но задержался на мгновение, чтобы еще раз взглянуть на чудесный пейзаж. Бледный, мягкий свет сглаживал очертания скал, деревьев и крыш строений, делая тени более глубокими, бархатисто-черными и освещая, подобно всполохам пламени, набегающие волны прилива, бахромой наползающие на плоский песчаный пляж. Потом Артур покинул скалу и вышел на берег.

Но тут его охватил приступ ужаса, так что прилившая к голове кровь затмила свет полной луны. Он опять увидел то роковое отражение себя, идущего по ту сторону от зыбучего песка с противоположной скалы к берегу. Шок был еще сильнее из-за контраста с тем мирным покоем, которым только что наслаждался наш герой. Почти парализованный во всех смыслах этого слова, он стоял и смотрел на роковое видение и на покрывающийся рябью, ползущий песок, который, казалось, стремился добраться до чего-то такого, что лежало между скалами и берегом. На этот раз ошибки быть не могло, потому что, хотя луна светила сзади и лицо идущего к нему оставалось в тени, мистер Маркем различал такие же гладко выбритые, как у него, щеки и маленькие торчащие усики, отросшие за нескольких недель. Свет освещал яркий тартан и перо орла. Даже лысина с одной стороны от гленгарри блестела так же, как брошь из топаза и серебряные пуговицы. Пока Артур смотрел, он чувствовал, как его ступни слегка погружаются в песок, так как он стоял у самого края полосы зыбуна. Мистер Маркем сделал шаг назад, но в тот же момент фигура напротив него шагнула вперед, поэтому расстояние между ними осталось прежним.

Они стояли лицом друг к другу, словно застывшие в каком-то странном оцепенении; сквозь шум крови в голове Маркем, казалось, слышал слова пророчества: «Ты должен встретиться лицом к лицу с самим собой, и тогда ты познаешь роковую силу своего тщеславия! Осознай его и раскайся, пока зыбучий песок не поглотил тебя!» Сейчас он стоял лицом к лицу с самим собой, он уже раскаялся – и вот он тонет в зыбучем песке! Предостережение и пророчество сбывались!

В небе кричали чайки, кружась над бахромой набегающих приливных волн, и этот звук, совершенно земной, привел Артура в чувство. Пока что лишь его ступни погрузились в мягкий песок, а потому британец тут же сделал несколько быстрых шагов назад. Как и в прошлый раз, человек напротив тут же шагнул вперед и, оказавшись в смертоносной хватке зыбучего песка, начал тонуть. Маркему казалось, что он смотрит на самого себя, идущего навстречу своему приговору, и в ту же секунду душевное страдание нашло выход в ужасном вопле. В то же мгновение раздался ужасный крик второго человека, и, когда Маркем воздел руки к небу, его двойник сделал то же самое. С ужасом в глазах Артур смотрел, как тот все глубже погружается в песок, а затем, побуждаемый неизведанной силой, снова двинулся вперед, навстречу своей судьбе. Но когда его выставленная вперед нога уже начала погружаться в песок, он опять услышал крики чаек, и они вырвали его из оцепенения. Сделав огромное усилие, мистер Маркем выдернул ногу из песка, который, казалось, вцепился в нее мертвой хваткой, и освободиться из нее удалось лишь ценой оставленного башмака. А потом, охваченный ужасом, он повернулся и бросился бежать от этого места и не останавливался, пока у него не закончились дыхание и силы, после чего опустился, почти теряя сознание, на поросшую травой тропу, идущую через дюны.

* * *

Артур Маркем решил не рассказывать своей семье о своем ужасном приключении, – по крайней мере пока полностью не придет в себя. Теперь, когда этот роковой двойник, его второе «я», поглощен зыбучим песком, к нему почти вернулось прежнее душевное спокойствие.

В ту ночь он крепко спал, и ему совсем ничего не снилось, а утром опять стал самим собой. Ему и правда казалось, что новая, худшая часть его личности исчезла навсегда. Как ни странно, Сафта Тамми в то утро не оказалось на прежнем посту у ворот «Красного дома», и вообще старик более не беспокоил его обитателей, а сидел на своем старом месте, глядя в никуда потухшим взором, как и встарь. Следуя своему решению, Маркем больше не надевал костюм шотландского горца, а однажды вечером связал его в узел вместе с клеймором, дирком, спорраном и всем остальным, тайком вынес из дома и забросил в зыбучий песок. С чувством огромного удовольствия он увидел, как узел засосало в песок, как тот сомкнулся над костюмом и вновь стал гладким, точно мрамор. Потом Артур пошел домой и весело объявил семье, собравшейся на вечернюю молитву:

– Ну, дорогие мои, вы будете рады услышать, что я оставил свою идею носить костюм шотландского горца. Теперь я вижу, каким тщеславным старым глупцом был и в какое посмешище превратился! Вы больше никогда его не увидите!

– Где же он, отец? – спросила одна из дочерей, желая сказать что-нибудь, чтобы такое заявление отца, полное самопожертвования, не было встречено полным молчанием. Его ответ прозвучал так ласково, что девушка встала со своего стула, подошла и поцеловала его. Он произнес:

– В зыбучем песке, моя дорогая! И я надеюсь, что худшая моя сторона похоронена вместе с ним навсегда.

* * *

Остаток лета прошел в Крукене очень приятно для всей семьи, а по возвращении в Лондон мистер Маркем уже почти забыл об этом происшествии с зыбучим песком и всем, что с ним было связано, но в один из дней он получил письмо от МакКаллума. Письмо это он оставил без ответа и по некоторым причинам ничего не рассказал своему семейству, и все же весточка из Шотландии заставила его глубоко задуматься. В письме говорилось:

МакКаллум Мор и Родерик МакДу.

Магазин «Натуральный шотландский тартан»

Коптхолл-Корт, Е.С.

30 сентября 1892 г.

Дорогой сэр!

Надеюсь, вы простите, что я осмелился написать вам, но мне крайне необходима кое-какая информация, поскольку меня известили о том, что летом вы проживали в Абердиншире (Шотландия). Все дело в том, что мой партнер, мистер Родерик МакДу (по деловым соображениям он значится в наших документах и рекламных объявлениях именно так, хотя настоящее его имя – Эммануэль Мозес Маркс из Лондона) в начале прошлого месяца также отправился в туристическую поездку по Шотландии. Весточку от него я получил лишь однажды, да и то вскоре после отъезда, поэтому беспокоюсь, не постигла ли его какая-нибудь беда. Так как я не смог ничего узнать об Эммануэле, несмотря на то, что наводил все справки, какие только имел возможность навести, то я рискнул обратиться к вам. Полученное мною письмо было написано в глубоком унынии, и мой друг упоминал в нем, что опасается, не постигнет ли его какая-нибудь беда из-за того, что он пожелал явиться в костюме шотландца на землю Шотландии, так как однажды, в лунную ночь, вскоре после приезда, он увидел «призрак себя». Очевидно, Эммануэль имел в виду то, что перед отъездом он пошил себе костюм шотландского горца, точно такой же, как тот, который мы имели честь изготовить для вас и который, как вы, возможно, помните, очень ему понравился. Однако он, возможно, так и не надел этот костюм, потому что, насколько я знаю, стеснялся носить его и даже говорил мне, что, пока не привыкнет к нему, вряд ли рискнет выйти в нем в любое время, кроме позднего вечера или самого раннего утра, да и то лишь в безлюдных местах. К сожалению, мой друг не сообщил мне своего маршрута, и я до сих пор пребываю в полном неведении относительно его местонахождения. Вот почему я рискую спросить у вас, не видели ли вы мистера Маркса или не слышали о человеке в костюме шотландского горца, подобном вашему, где-нибудь в окрестностях тех мест, где вы, как мне сказали, недавно приобрели поместье, в котором временно проживали? Я не жду ответа на мое письмо в том случае, если вы не можете ничего сообщить мне о моем друге и партнере, поэтому, прошу вас, не утруждайте себя, если это так. На мысль, что Эммануэль мог побывать в ваших краях, меня навело то обстоятельство, что, хотя на его письме нет даты, на конверте стоит штамп «Йеллон», который, как я выяснил, находится в Абердиншире и неподалеку от Мейнз-оф-Крукен.

Имею честь, дорогой сэр, выразить вам свое глубочайшее уважение,

Джошуа Шини Коэн Бенджамин (МакКаллум Мор)

Примечания

1

Chiaro (итал.) – светлый, ясный.

2

Scuro (итал.) – мрачный.

3

В отличие от принятой в России, английская таблица умножения имеет разрядность 12 на 12.

4

Хроматическая гамма – восходящее или нисходящее мелодическое движение по полутонам, построенное, как правило, на основе мажорной или минорной гаммы. Квинта (от лат. quinta – «пятая») – музыкальный интервал шириной в пять ступеней. Октава – (от лат. octava – «восьмая») – музыкальный интервал шириной в восемь ступеней. Пианиссимо (муз.) – очень тихо. Экселерандо (муз.) – с ускорением. Крещендо (муз.) – с нарастанием силы звучания. Уменьшенная нона – разновидность музыкального интервала, диссонанс.

5

Голос и больше ничего (лат.).

6

Клод Менлотт, Полина – персонажи популярной в XIX веке романтической мелодрамы Эдварда Бульвер-Литтона «Леди Лионская, или Любовь и гордость» (1838).

7

Комедийное амплуа – бойкая, находчивая служанка, посвященная в секреты своей госпожи.

8

«Ллойд» – известная английская страховая компания.

9

Мелодраматическая пьеса ирландского драматурга Диона Букико. Впервые поставленная в Нью-Йорке в конце 1874 года, имела оглушительный успех, а ее касса составила более полумиллиона долларов.

10

Болотистая местность неподалеку от Дублина.

11

Здесь – проводник.

12

Род многолетних травянистых растений, используемых в ландшафтном дизайне.

13

Песня из салонной игры-постановки «Ты там, Мориарти?».

14

Поэма Джозефа Шеридана Ле Фаню, на основе которой позже была написана одноименная романтико-комедийная опера.

15

Уильям Шекспир. «Гамлет, принц датский». Акт I, сцена 5. Перевод М. Лозинского.

16

От франц. Mardi gras, букв. «жирный вторник» – вторник перед началом католического Великого поста, последний день традиционного карнавала. Название распространено в основном во франкоговорящих странах и регионах. Из городов США самые массовые и пышные празднования на Марди Гра проходят в Новом Орлеане.

17

Уильям Шекспир. «Гамлет, принц датский». Акт V, сцена 2. Перевод М. Лозинского.

18

Бык – промежуточная опора моста или гидротехнического сооружения, воспринимающая нагрузку от двух пролетов. Имеет обтекаемую форму и водорез.

19

Сторонники и последователи духовного возрождения евангелизма в Америке конца XIX века.

20

Вероятно, имеется в виду пьеса, поставленная по одноименному детективному роману Эллен Вуд, опубликованному в 1861 году.

21

Уильям Шекспир. «Отелло». Акт III, сцена 3. Ревность – «чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей». Перевод М. Лозинского.

22

Музыкальный духовой инструмент, напоминающий фагот. В настоящее время почти не используется.

23

Моя вина! Моя вина! (лат.) – рефрен покаянной молитвы.

24

Жоффруа V Анжуйский по прозвищу Плантагенет – граф Анжу, Тура и Мэна с 1129 года, граф де Мортен с 1141 года, герцог Нормандии с 1144 года. Благодаря браку с дочерью короля Англии Генриха I стал родоначальником династии английских королей.

25

Мой грех! Мой грех!! Мой грех!!! (лат.) – рефрен покаянной молитвы.

26

Квинт Росций Галл (ок. 126–62 до н. э.) – древнеримский актер, новатор театра и театральный педагог.

27

Герой рассказа Эдгара По «Бочонок амонтильядо», заживо замуровавший в подвале своего недоброжелателя.

28

Редьярд Киплинг. Песня банджо.

29

Улица в центре Лондона, известная также как «Лондонский Бродвей». В XIX веке проходила через не самые благополучные районы.

30

Единственная опера Людвига ван Бетховена.

31

Рил (англ. reel) − тип традиционного танца, распространенный в Ирландии и Шотландии, а также музыкальный ритм, под который можно танцевать этот танец.

32

Обувь трагических актеров в античном театре в виде башмаков на высокой подошве.

33

Вымышленный персонаж пьесы Уильяма Шекспира «Генрих Пятый», Генрих – принц Уэльский до восшествия на престол.

34

Уильям Шекспир. «Гамлет, принц датский». Акт I, сцена 2. Перевод М. Лозинского.

35

Гораций. «У того мощь дуба и тройной меди в груди…»

36

Тот, кто действует через другого, действует сам (лат.) – юридический постулат.

37

Прозвище Уильяма Фредерика Коди (1846–1917) – американского военного, охотника на бизонов и шоумена.

38

Эразм Роттердамский (наст. имя Дезидерий Эразм; 1469–1536) – крупнейший ученый Северного Возрождения, прозванный «князем гуманистов», филолог, богослов, педагог и сатирик. Один из самых образованных людей своего времени.

39

Ян Мечислав Решке (1850–1925) – польский оперный певец, крупнейшая звезда оперы конца XIX века.

40

Милон Кротонский – легендарный древнегреческий атлет и силач, многократный победитель Олимпийских игр.

41

Евгений Сандов, также известный как Юджин Сэндоу (наст. имя Фридрих Вильгельм Мюллер (1867–1925) – знаменитый атлет, основоположник бодибилдинга.

42

Умному достаточно одного слова (лат.).

43

Суфражистки – участницы движения конца XIX – начала XX веков, в основном в Великобритании и США, за предоставление женщинам избирательных прав. Также выступали против дискриминации женщин в целом в политической и экономической жизни.

44

Персонажи итальянской комедии масок. Арлекин и Коломбина – комическая пара, в то время как Пьеро и Пьеретта – трагическая.

45

Спектакль, пантомима, главную роль в которой играет Арлекин.

46

Театральные люки-провалы предназначены для подъема реквизита или актера из трюма на планшет сцены и спуска обратно. В постановках они используются для исчезновений и появлений кого-либо или чего-либо. Площадка люка-провала может приводиться в движение тросовым или цеповым приводом.

47

Ох (англ.) – бык, крупный рогатый скот.

48

Пьеса Джорджа Гордона Байрона.

49

Театр, основанный в 1807 году в лондонском Вест-Энде и специализировавшийся в комическом и музыкальном жанрах. На его сцене ставились многие ранние произведения Диккенса, а также первая пьеса Оскара Уайльда.

50

Марк Аврелий Антонин Гелиогабал (204–222) – римский император, прославившийся своими оргиями и пирами.

51

Главу «Гость Дракулы» издатель не включил в первоначальную рукопись романа из-за того, что книга получилась слишком длинной. При жизни автора этот текст так и не был опубликован.

52

«Четыре сезона» (фр.) – сеть отелей.

53

Да, господин (нем.).

54

Вальпургиева ночь (нем.) – ночь с 30 апреля на 1 мая. Во многих странах Западной Европы в эту ночь отмечается праздник весны, восходящий к дохристианским традициям. У германских народов считалось, что в Вальпургиеву ночь происходит разгул нечистой силы.

55

«Гладка дорога мертвецам» – строка-рефрен из знаменитой баллады Годфрида Августа Бюргера «Ленора» (1773) в переводе В.А. Жуковского, повторяемая мертвым юношей, явившимся с того света за своей возлюбленной.

56

Якобинский стиль – стиль архитектуры, существовавший в основном при правлении английского короля Якова I (1603–1625) и в меньшей степени – Карла I (1625–1649). Особенности стиля включают украшенный драгоценными камнями переплетающийся орнамент, гротескные украшения и использование геральдических эмблем, особенно в интерьерах. Художественное оформление деревом и штукатуркой часто выглядит богато и экстравагантно.

57

Ранглер – выпускник Кембриджского университета, занявший первое место на экзамене по математике.

58

Пьер-Симон, маркиз де Лаплас (1749–1827) – французский математик, механик, физик и астроном; известен работами в области небесной механики, дифференциальных уравнений, один из создателей теории вероятностей.

59

Обычно это слово обозначает женщину из племени индейцев. По последним исследованиям – пренебрежительное прозвище женщин из племени, предавшим род и ушедших жить с белыми. Постепенно исчезает из языкового обращения на основании требований представителей североамериканских племен, как неуважительное.

60

Генри Ирвинг (1838–1905) – английский трагик, прославившийся исполнением драматических ролей в пьесах Шекспира. Близкий друг и работодатель Брэма Стокера, у которого писатель, по мнению ряда исследователей, позаимствовал внешность и манеры графа Дракулы.

61

Клод Лоррен (1600–1682) – французский живописец и гравер, один из величайших мастеров классического пейзажа.

62

Контрэскарп – в фортификации искусственное земляное препятствие, отделенное от территории крепости рвом и почти отвесным высоким откосом.

63

Филон Александрийский, или Филон Иудей (ок. 25 до н. э. – ок. 50 н. э.) – представитель еврейского эллинизма, богослов, апологет иудейства и религиозный мыслитель, оказавший большое влияние на последующее богословие своим экзегетическим методом и учением о Логосе.

64

Бенедикт (Барух) Спиноза (1632–1677) – нидерландский философ-рационалист и натуралист, один из главных представителей философии Нового времени.

65

«Железную деву» традиционно относят к эпохе Средневековья, но на самом деле это орудие было изобретено не раньше конца XVIII века, а достоверные сведения о ее использовании для пыток и казни отсутствуют.

66

Билли Брончо (или Бронко) – полулегендарный ковбой Дикого запада и популярный герой вестернов. В разное время роль Брончо сыграли в кино Гилберт М. Андерсон (даже получивший одноименное прозвище), Ти Хардин, Джонни Кроуфорд и Клинт Иствуд.

67

Кессон – архитектурно оформленные квадратные или многоугольные углубления на потолке или внутренней поверхности арки свода.

68

Уоппинг – микрорайон Лондона на северном берегу Темзы, центр газетной индустрии.

69

Долина Церматт – один из самых известных горнолыжных и альпинистских курортов Европы, расположенный в Валлисских Альпах на границе Швейцарии и Италии. Именно тут находится знаменитая гора Маттерхорн, являющаяся символом шоколада «Тоблерон».

70

Теш – коммуна во Франции, находится в регионе Рона – Альпы.

71

Фиспа – река и город в одноименной коммуне в Швейцарии, в кантоне Вале.

72

La Tour — вероятно, имеется в виду вино известной французской марки «Шато Латур» (фр. Château Latour).

73

Барристер – категория адвокатов в Великобритании, сохранившаяся до наших дней. Будучи более высокого ранга, чем солистеры, они ведут судебные дела, выступают перед судьями, готовят документы для суда и т. д.

74

Якоб Людвиг Феликс Мендельсон Бартольди (1809–1847) – немецкий композитор, пианист, дирижер, педагог. Один из крупнейших представителей романтизма в музыке, автор знаменитого свадебного «Марша Мендельсона».

75

Sotto voce (ит.) – вполголоса; музыкальный термин.

76

Музей мадам Тюссо – знаменитый британский музей восковых фигур, начало которому положила Анна Мария Тюссо (1761–1850), в 1835 году учредившая постоянную выставку в Лондоне, на Бейкер-стрит. Герой рассказа, вероятно, имеет в виду т. н. Кабинет ужасов – часть экспозиции музея, представляющую собой изувеченные восковые трупы жертв всемирной истории, а также фигуры известных убийц и преступников.

77

Национальный кривой нож непальских гурков с заточкой по вогнутой грани.

78

Желтофиоль, или Лакфиоль, или желтушник Чери (лат. Erýsimum chéiri) – декоративное садовое растение с желтыми цветками.

79

Клематис, или ломонос, или лозинка (лат. Clématis) – род многолетних травянистых или деревянистых растений, широко использующихся в декоративном садоводстве. Глициния, или вистерия – род высоких древовидных вьющихся субтропических растений с крупными кистями душистых лиловых цветков.

80

Дамон и Пифий – в античной литературе два пифагорейца, олицетворение верной дружбы.

81

Голова – обычное название аверса монеты, на котором, как правило, помещался портрет главы государства.

82

Федеральный штат на востоке Малаккского полуострова в Малайзии. Некогда независимый султанат, в 1884–1957 годах находился под протекторатом Великобритании.

83

Берсеркер (берсерк) – в древнегерманском и древнескандинавском обществе воин, посвятивший себя богу Одину. Приводя себя в исступление магическими ритуалами или при помощи снадобий, в битвах берсеркеры отличались свирепостью, бесстрашием, повышенной силой, скоростью реакции и нечувствительностью к боли.

84

Ост-Индская компания – название ряда торговых обществ в европейских странах колониальной эпохи. Автор имеет в виду Британскую Ост-Индскую компанию – акционерное общество, созданное 31 декабря 1600 г. указом Елизаветы I и получившее обширные привилегии для торговых операций в Индии.

85

Кеч – в Британии XVIII–XX вв. – небольшой двухмачтовый парусник, использовавшийся в основном для прибрежных перевозок. Кливер – косой треугольный парус, прикрепленный к снасти, идущей от мачты к бушприту.

86

Морская свинья (лат. Phocoenidae) – морское млекопитающее отряда зубатых китов, внешне схожее с дельфином.

87

Улица Риволи (фр. Rue de Rivoli) – одна из самых длинных (около 3 км) и известных улиц Парижа, естественное продолжение Елисейских Полей. Улица Сент-Оноре (фр. Rue Saint-Honoré) – одна из старейших улиц Парижа, проходящая неподалеку от сада Тюильри; известна с конца XII века. Монруж (фр. Monrouge) – южный пригород Парижа.

88

Томас Кук (1808–1892) – английский предприниматель, изобретатель организованного туризма, в 1841 году открывший первое в истории туристическое агентство «Томас Кук и сын», сейчас известное как «Thomas Cook Group». Генри Гейз (1825–1894) – еще один британец и конкурент Кука в туристическом бизнесе.

89

Жорж Эжен Осман, более известный как барон Осман (1809–1891) – французский государственный деятель, префект департамента Сена, сенатор, член Академии изящных искусств, градостроитель, во многом определивший современный облик Парижа.

90

Пр. 13:12.

91

Белый Нил – река в Африке, один из двух основных притоков Нила. Здесь: места отдаленные, дикие, малоисследованные.

92

Алленские болота – болотистая местность в 25 км от Дублина.

93

Карл VII Победитель (1403–1461), Генрих II (1519–1559) – короли Франции.

94

Первая французская республика – период французской истории с 1792 (смещение Людовика XVI во время Французской революции) по 1804 год (образование Первой французской империи).

95

Битва при Ватерлоо (18 июня 1815 года) – последнее крупное сражение французского императора Наполеона I.

96

Цитата из поэмы Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) «Ухаживание за леди Джералдиной» (англ. Lady Geraldine’s Courtship, 1844).

97

Гаррота – инструмент для удушения человека. Название происходит от исп. garrote – закручивание, затягивание.

98

Бисетр – знаменитый парижский госпиталь, в прошлом – форт на северном берегу ручья Бьевр; в разное время в его стенах находились также психиатрическая больница, дом престарелых и даже тюрьма для приговоренных к смертной казни.

99

Битва при Арколе – трехдневное сражение в ходе Войны первой коалиции, произошедшее в 1796 году между французской и австрийской армиями и закончившееся сокрушительным разгромом последней – в немалой степени благодаря личному героизму генерала Наполеона Бонапарта, возглавившего атаку на Аркольский мост со знаменем в руках.

100

По легенде, на предложение противника сдаться французский генерал Пьер-Жак-Этьен Камбронн ответил: «Дерьмо! Гвардия умирает, но не сдается».

101

Выбор Гобсона – синоним вынужденного выбора или его отсутствия. Назван по имени содержателя платной конюшни в Кембридже XVI века, который обязывал своих клиентов брать только ближайшую к выходу лошадь.

102

Здесь: проклятье! (фр.)

103

Стой! (фр.)

104

Кто идет? (фр.)

105

Юноша (фр.)

106

Черт возьми! (фр.)

107

Здесь, вероятно, автор имеет в виду ремешок от обуви Спасителя, о котором говорится в Библии, например: «Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь Его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем» (Мф 3:11); «Иоанн всем отвечал: я крещу вас водою, но идет Сильнейший меня, у Которого я недостоин развязать ремень обуви; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем» (Лк. 3:16).

108

Национальный парк, четвертый по величине в Великобритании, прославленный в творчестве Уильяма Водсворта и Вальтера Скотта.

109

Озеро, входящее в число 10 самых красивых озер Шотландии.

110

Крупный (порой размером с отдельное здание) резервуар для хранения газообразных веществ. В рассказе говорится о газгольдере т. н. мокрого типа, состоящего из вертикального цилиндрического бассейна, наполненного водой, и открытого снизу колокола, поднимающегося при увеличении количества газа.

111

Стигматы – болезненные кровоточащие раны, открывающиеся на теле отдельных католических подвижников на тех участках тела, на которых предположительно располагались раны Христа, полученные им при распятии на кресте.

112

Пренебрежительно-насмешливое прозвище уроженцев Лондона из среднего и низшего сословия. В соответствии с поверьем, истинный кокни – это житель Лондона, родившийся в пределах слышимости звона колоколов церкви Сент-Мэри-ле-Боу (не более пяти миль от церкви). Для диалекта кокни характерно особое произношение, неправильность речи, а также рифмованный сленг.

113

Национальное шотландское блюдо из ливера в рубце.

114

Сиенит – магматическая горная порода.

115

Пески Гудвина (англ. Goodwin Sands) – 16-километровая песчаная отмель в проливе Ла-Манш, расположенная на побережье Кента, Великобритания. Мель печально знаменита тем, что здесь погибло более 2000 кораблей.

116

Традиционная шотландская шерстяная клетчатая ткань, а также одежда из нее.

117

Детали мужского шотландского костюма. Килт – кусок ткани (тартана с определенной клановой расцветкой), обернутый вокруг талии, собранный складками сзади и закрепленный с помощью пряжек. Спорран – кошель из кожи или меха с металлической (традиционно серебряной) орнаментальной отделкой, носимый на поясном ремне или привешенный к нему с помощью отдельного узкого ремешка либо цепочки. Дирк – шотландский прямой кинжал без крестовины.

118

Замок на берегу реки Ди, резиденция английских королей в Шотландии.

119

Традиционный шотландский мужской головной убор – сплюснутая с боков шапка из плотной шерсти, похожая на высокую пилотку, с ленточками сзади и небольшим помпоном на макушке.

120

Длинный (как правило, двуручный) меч с крестовиной особой формы. Иногда – как в данном тексте – термин ошибочно применяется для обозначения классического шотландского палаша с гардой в форме корзины.

121

Дирк носится исключительно на поясе, в отличие от короткого и менее массивного скин-ду, действительно, традиционно помещаемого за отворот правого гольфа. Здесь возможна ошибка как автора, так и персонажа.

122

Кранец – прокладка между судном и пристанью, снижающая нагрузку на корпус.

123

Лэрд – представитель нетитулованного поместного дворянства в Шотландии, статусом ниже барона и выше эсквайра. В отличие от титулованных лордов, участвовал в заседаниях парламента не непосредственно, а через одного из двух комиссаров, выбираемых из каждого графства.

124

Резкий приступ боли в пояснице, обычно возникающий из-за перенапряжения или межпозвонковой грыжи. Часто люмбаго путают с радикулитом.

125

Доппельгенгер (нем.) – в парапсихологии – призрачное явление, двойник.

Content

Брэм Стокер
Гость Дракулы

Под закатом

Под закатом

Принц Роз

Невидимый великан

Строитель Теней

Как Семерка сошла с ума

Ложь и лилии

Замок Короля

Чудо-ребенок

Занесенные снегом Записки гастролирующей театральной труппы

Происшествие

Проблема домашних любимцев

Реквизит Коггинза

Стройные сирены

Новая отправная точка для искусства

Мик-Дьявол

Под страхом смерти

Наконец

Досужая болтовня

Фальшивый официант

Работный дом

Скупка карлиц

Криминальный талант

Звездная ловушка

Эффект лунного света

Гость Дракулы

Предисловие

Гость Дракулы

Дом судьи

Скво

Тайна растущего золота

Предсказание цыганки

Возвращение Абеля Бехенны

Крысы-могильщики

Сон о красных руках

Пески Крукена

Примечания