Килан Патрик Берк

Клан

© Kealan Patrick Burke, 2011

© Сергей Карпов, перевод, 2018

© Борис Аджиев, иллюстрация, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

От автора

Писательство – дело одинокое, и все же часто приходится полагаться на доброту других. Поэтому передаю сердечное спасибо Дженнифер и Тайлеру Беркам, Илейн Ламкин, Кэти Джуэл, Тоду Кларку, моим друзьям, семье и, конечно, тебе, читатель.

Посвящается Дуги и работникам Центра 911 округа Делавэр

Часть первая

1

Элквуд, Алабама

15 июля 2004 года

Все мертво.

Нагая, окровавленная, в состоянии шока, под обжигающим покрытую потом кожу солнцем, высоко стоящи «этм в безоблачном небе, Клэр Ламберт, тем не менее, заметила, что голое и белое, как кость, дерево в поле справа – то же самое, про которое она что-то сказала несколько дней, месяцев или лет назад. Хотя, что она тогда сказала – уже загадка. Она остановилась, если вообще шла, – все это время ей казалось, что она стоит неподвижно, сгорбившись, пока под израненными и грязными ногами ползла, словно гранитный конвейер, дорога, – и прищурилась на искривленный ствол, который напоминал изнуренную мать в истрепанном ветром головном платке: скрученные ветки закрывали живот, будто защищая, колени подогнуты, широко расставленные ноги торчат из-под края застиранной юбки.

Дерево заворожило Клэр, и хотя ее не держали ноги, которые многие мили казались абсолютно независимыми существами, с трудом несущими ее вес, она не могла отвернуться. Ее пах холодным языком лизало пламя; кровь в волосах засохла, а тот вязкий, затвердевший комок в дыре, где когда-то находился правый глаз, тикал, словно глаз заменили на часы, отсчитывающие оставшееся время. Но все же она смотрела, не в силах отвести взгляд, пока безжалостное солнце окрашивало кожу на голове в розовый цвет, поджаривало спину. Пот, чуть прохладнее в слабой тени под грудями, капал как слезы. Наконец она вздрогнула, ноги зашаркали к колючей проволоке, отделявшей поле от дороги. Хлопок зашептал на ветру, когда ее живот встретил проволоку, колючки впились глубоко в кожу; она ничего не почувствовала, только невольно дернулась. Испуганная птица вспорхнула из хлопка с криком, и тот притянул взгляд Клэр к взметнувшемуся пятнышку, воспарившему к небесам, а затем скрывшемуся в ослепительной пелене солнца. Клэр опустила голову, облизнула сухие растрескавшиеся губы языком-наждаком и снова шагнула вперед, не понимая, что ей мешает. За что ее лишают встречи с деревом и ощущения материнского уюта, которое оно могло подарить. И снова она шагнула вперед, и снова ей не дали пройти. В этот раз колючки пронзили кожу. Встревоженная, она сделала полшага назад, и черная проволока зазвенела, как гитарная струна, на которой играл ветер. На железном наконечнике налилась капля крови и повисла, застыв во времени, не обращая внимания на солнце, прежде чем сорваться и окрасить травинку. Нахмурившись, Клэр медленно перевела взгляд с проволоки на дерево, будто во всем виновата эта увядшая женщина, и попыталась заговорить, умолять. Из иссушенного горла донесся лишь тонкий писк: Помогите, – затем она будто проглотила пригоршню горячих камешков.

Звук.

Она обернулась, не желая отрывать глаз от дерева, но привлеченная единственным до сих пор звуком, который нельзя было назвать природным и который не был похож на мягкий голос в голове, нескончаемо и настойчиво твердивший, что все мертво. К нижней губе прилипла прядь волос и так и осталась в трещинке, где лопнула кожа.

На нее несся пылающий белый свет. Но она понимала это смутно, ведь между ней и светом стоял мужчина без лица и рук. Нет, не совсем так. Руки у Дэниэла были на месте, но они лишились кожи, казались очень темными и сырыми. Ее это не беспокоило, ведь он все равно редко ее обнимал – недостаток в их отношениях, который она когда-то надеялась исправить.

Почему ты не берешь меня за руку?

Потому что мы уже не дети, милая.

Но при виде освежеванного черепа из ее единственного глаза показалась слеза, презрев солнце, словно кровь на колючей проволоке.

– Поймаем попутку, – говорил он ей, хотя его губы не двигались. Рваная рана лица под непослушными каштановыми волосами кивнула на сияющий свет позади, который становился все ближе. Над переливающимся металлом плыло отраженное солнце, колеса взбивали густые тучи горчичного цвета.

Она открыла рот, чтобы ответить, сказать своему парню, что им лучше подождать остальных, но, даже если бы обрела голос, чтобы передать слова, ее вдруг рассекла внезапная молния боли, от чего Клэр сломало пополам и вырвало в грязь под ногами.

Все мертво.

Голова распухла, на ее глазах изо рта хлестала темно-красная река, превращая грязь в ржавчину и забрызгивая лодыжки. Вены на шее вздыбились толстыми веревками, раненый глаз загорелся и заныл – казалось, через глазницу пытается выползти мозг, чтобы отстраниться от непонятной реальности еще дальше, чем ей удавалось до сих пор.

Ослабев, она упала на колени, почувствовала, как земля обдирает кожу. Но боли не было. Кожа стала толстой тяжелой шубой, а порванная одежда сейчас не волновала. Ладони скользнули в песок.

Прозвучавший визг могли издать старые петли врат земли, распахнувшиеся, чтобы наконец принять ее; а может, она сама, когда пыталась вздохнуть после потока горькой переваренной паники и скорби; а может, тормоза автомобиля, который она видела, потому что в ее обожженные солнцем уши вплыл новый странный голос. Солнце затмил силуэт, а на обнаженную спину одеялом пала прохладная тень.

– Иисус, Мария, Иосиф и святые небеса, – произнесла она. – Мисс, что с вами?

Это они, только и смогла подумать Клэр. Они пришли забрать меня. Снова мучить. Это подсказывала та же уверенность, что все это время ее подгоняла, безошибочное ощущение, что за ней наблюдают, преследуют, охотятся; ощущение, что она должна быть мертва, хотя почему-то еще дышит.

Она замотала головой, чтобы бросить им вызов. Открыла рот, но вместо слов потекла кровь, и горло разбухло от реки тошноты. Она еще пыталась сопротивляться, но, когда подняла руки, чтобы защититься, они поднялись только в ее мыслях. Тело перестало слушаться. Пара пыльных башмаков ушла из ее поля зрения.

Хорошо. Уходи. Отстань. Вы уже достаточно натворили. Все мертво. Вы убили их всех.

– Хосподи, Пит, живо подай собачью подстилку и фляжку. Шевелись!

Наконец головокружительный поток прекратился, и она нашла силы поднять голову. Перед ней был не человек, а спутанная тень под заломленной шляпой, пугало с золотым нимбом, делавшее вид, что оно – ее спасение. Ужас бился в груди, разжигая новые огни боли, которая будто излучалась из самой ее сути.

Из-за плеча человека выросла новая тень, такая же тощая, но без шляпы, с комком волос.

Они пришли убить меня.

– Боже ж ты мой, чтой-то у нее с глазом?

– А ну закрой рот, малой.

– Откудова она такая? Совсем без одежды, – голос переполняло нервное возбуждение.

Тень без шляпы сдвинули в сторону. Тощая захлопала руками, пока ее грудь не стала крыльями, опустившимися к Клэр, охватившими ее.

– Помоги поднять.

Она открыла рот, чтобы застонать из-за внезапного, ужасного жара, который ее объял, и почувствовала тепло, сочащееся между ног. Песок тут же потемнел.

– Бать, а она опис…

– Живо.

Не успели руки-крылья сомкнуться на ней плотнее, как Клэр несколько раз быстро, сухо, болезненно сглотнула, затем сделала вдох – он прозвучал, как гвоздь, царапающий по грифельной доске, – и криком позвала Дэниэла. Но, несмотря на лившийся из нее измученный жуткий звук и несмотря на то, что ее окружили тени, чтобы уволочь назад в ад, она впервые в жизни поняла, что осталась по-настоящему одна и помощи не будет – ни сейчас, никогда.

2

От запаха горящего мяса, хоть он и был лишь плодом воображения, рот Люка наполнился слюной. Ему хотелось есть – его ужин прервал меньше часа назад плач Мэттью из дровяника. Вспомнился день из детства, когда Люк наблюдал, как младший брат пытается самостоятельно освежевать оленя, которого они убили стрелой. Люк знал, что возбуждение и желание показать себя приведут Мэтта к ошибке, и оказался прав. С широкой улыбкой на лице и потом на лбу Мэтт, чтобы похвастаться перед Люком, задрал шкуру, которую уже смог отделить от оленя, второй рукой все еще орудуя ножом Боуи. Я ж грил, что умею. Не успел Мэтт дождаться одобрения Люка, как шкура выскользнула из хватки, а вторая рука по инерции хлестнула к нему. Лезвие прорезало на голом боку тонкую рану в сантиметр глубиной, под самыми ребрами. Люк сомневался, что это так уж больно, но брат упал на колени, хватаясь за волосы, выпуская стыд и разочарование в том же раздражающем напевном плаче – том самом, которым он звал на помощь, когда эта белобрысая вонзила ему в грудь деревянный кол.

Полный гнева, Люк забылся и встал с травянистого пригорка, на котором притаился. Впереди старый чернокожий и его сын переносили обидчицу брата в кузов пикапа без бортов. В силах лишь наблюдать, он выслеживал женщину на дороге, где редко появлялись люди, выжидая, когда появится шанс сократить расстояние и утащить ее назад для расплаты за то, что она сделала. В гневе он забыл о традиционных правилах загона дичи и оставался на дороге, на виду у женщины. Но она его не замечала и ковыляла медленнее хромого енота. Даже оглянись она через плечо и заметь в жарком мареве его жилистый поджарый силуэт, у нее не было шансов уйти. Она истекала кровью, и он рассчитал, что надолго сил ей не хватит.

Задача была совсем несложная. Но, черт возьми, она продолжала брести – уверенно, несмотря на то что, очевидно, не знала куда. Будто вместо того, чтобы слепо блуждать в чаще, ее притягивало к дороге, как железо к магниту. И все же он не торопился – в том не было нужды. Он был уверен в себе, несмотря на боль, которая давала о себе знать всякий раз, когда он вспоминал, что Мэтт ранен, и ранен тяжело.

Но вдруг Люк услышал пикап и отметил, что звук двигателя незнакомый, безопасный, и быстро перескочил через ограду, спрятавшись в траве, наблюдая со странным, неведомым ужасом, как к женщине приближается красный автомобиль.

Клэр, вспомнил он. Один из них называл ее Клэр.

Никто и никогда не сбегал. Надолго – нет. Дать кому-то уйти – немыслимая, невообразимая ошибка, которой они избегали, сколько себя помнил Люк. Седой Папа научил их, как и на что охотиться, и зачем. Они неукоснительно следовали его урокам.

Но сегодня…

Сегодня из-за маловероятного стечения обстоятельств Мэтт остался наедине с женщиной. Ее привязали к шесту, руки и ноги схватили веревкой за спиной, в рот забили кляп. Его братья уже изнасиловали ее и ослепили на один глаз, обкорнали почти все пальцы на правой стопе и порезали руки и ноги. В ней неоткуда было взяться новым силам, не говоря уже о воле к жизни, и все же она сумела освободиться и насадить Мэтта на кол. Только через добрые полчаса Люк, старший из пяти братьев, услышал жалобное мяуканье Мэтта; к тому времени тот уже залил кровью весь пол.

Люк знал, что еще не поздно. Он мог сократить расстояние между ним и пикапом прежде, чем они уложат женщину и заведут двигатель, прежде, чем навсегда заберут из их жизни Клэр. Если эти двое у грузовика начнут драку, он с ними разберется. С собой у него был нож Боуи, который он взял из рук Мэтта, поклявшись закончить то, с чем не справился брат. Люк был быстрым. Он бы успел – и всем бедам конец. Нужно лишь броситься вперед.

Но вот он услышал кашель двигателя, увидел грязно-черные клубы дыма из выхлопной трубы пикапа и понял, что поздно. Он медленно двинулся к ограде и дороге за ней. Ему хотелось кричать во всю глотку, рвать волосы, царапать кожу, но он лишь перескочил через ограду и помчался в противоположном направлении, прочь от пикапа, – туда, откуда пришел.

Когда он уходил из дома, Мэтт еще был в сознании. Дышал. Живой. Раз Джошуа, Айзек и Аарон не прыгнули в пикап и не отправились в погоню за женщиной, значит, все изменилось.

Но главное, осознал Люк, что он сам не подумал взять пикап. Водитель из него был хреновый из-за того, что пальцы на руках торчали во все стороны, но разве это оправдание. Не сейчас. Он всегда был умелым охотником и знал, что братья не последовали за ним, прежде всего, потому, что верили: Люк все уладит. Но они впервые ошиблись – он потерял добычу. И он знал, что будет, когда вернется. Придется отвечать перед Лежачей Мамой, и ее не обрадует услышанное. В последний раз, злясь на него, она велела Седому Папе переломать ему пальцы на левой руке и сдвинуть все, кроме большого и среднего.

Павший духом и терзаемый страхом, Люк остановился и прошептал короткую молитву Господу, чтобы она его пощадила. Но, когда солнце поднялось выше и стало огненным глазом посреди василькового неба, он понял две вещи.

Господь не слышит. Не слушает Люка. Прямо как Папа.

И что сегодня, скорее всего, Лежачая Мама его убьет.

* * *

– Хватит пялиться.

– Прости, бать.

– На дорогу смотри.

Пит кивнул и отвернулся. Они накрыли девушку брезентом – больше ничего не нашлось, – но только что через пыльное окошко в задней стенке кабины Пит заметил, что один край брезента задрался, бешено хлопая в пыли, которую поднимал «шеви», и обнажил правый бок девушки до самого бедра. На виду оказалась одна маленькая грудь, и, хотя ее покрывали порезы и царапины, дыхание подростка участилось, а сердце билось все быстрее с каждой секундой. Он даже не знал, была ли она красивой до того, что с ней случилось. Из-за ран и опухлостей, превративших лицо в мятый кабачок, сказать было трудно. Он надеялся, что да и что стоит ей прийти в себя – если она не умрет среди инструментов и пустых клеток для кур, – она проявит к нему тот интерес, который он еще не сумел вызвать у слабого пола; может, в благодарность за спасение.

Конечно, с дороги раненую подобрал отец, но Пит не будет исправлять ее ошибку, если в первые дни выздоровления она адресует благодарности ему. Да и не справился бы старик один.

– Как думаешь, как ее так угораздило? – снова спросил он отца.

– Звери задрали.

Подавив новый порыв оглянуться через плечо, Пит сосредоточился на дороге, которая всасывалась под капот старого «шевроле».

– В жисть не видал, чтоб звери так драли, – пробормотал он. – Видал ее глаз?

– Оклемается, жить будет, – отвечал отец, но на его лице было то же выражение, как когда поднимался ветер, а тучи над фермой становились черными, злыми, бурлящими и готовыми разродиться вихрями, чтобы разорвать их дом на клочки. – Сиди тихо. Привезем ее доку. Он ее мигом на ноги поставит.

– Правда думаешь, он ее спасет?

Вместо ответа старик поднял морщинистую руку и включил радио. Тишину прервали тихая звенящая музыка и долгий вздох отца. Скоро, когда он коснулся пламенем кончика мятой самокрутки, кабину наполнил слащавый запах горящего табака. Этот запах вселял уверенность в Пита – знакомый аромат, который будто мягко вплывал в его череп и приручал диких собак его мыслей. Он чуть улыбнулся и снова выглянул в окно.

Ему было все равно, красивая или нет под кровью и всем остальным раненая девушка. Он сам был не красавец, и ему казалось неправильным судить других по стандартам, которым он не отвечал. С рождения у него было слабое сердце, что, наверное, объясняло, почему он всегда надеялся, что любая раненая пташка будет считать его спасителем и любить соответственно. Вылечить сердце собственными силами он не надеялся, а в таком городе, как Элквуд, где жили суровые работящие люди, это значило, что его шансы умереть молодым выше средних.

Он не боялся умереть.

Он боялся умереть в одиночестве.

Когда-то предметом его увлечения была Валери Вон из бакалеи. Она всегда была к нему добра, и какое-то время он ее даже любил, пока однажды не набрался смелости, чтобы в этом признаться, а она сложилась от смеха пополам, как шезлонг со сломанной ножкой, и сказала, что это «мило», а потом изо всех сил старалась избегать даже разговора с ним.

Были, конечно, и другие, но никто не думал ни общаться с ним, ни остаться в Элквуде надолго, чтобы разглядеть в нем что-то еще, кроме не самого умного фермерского паренька с амбициями, которые не простирались дальше границ города.

Валери уехала в Бирмингем.

После этого ему быстро надоели вежливые отказы и нервные оскорбления, веселые подколки и жестокие издевки, так что он послушался совета отца и стал еще усерднее работать на ферме.

И вот они нашли чужачку – она одна, ранена, отчаянно нуждается в помощи. Помощи, которую он мог оказать, если она позволит.

Нервный трепет в животе напомнил, что его ждет очередное разочарование, очередная обида, новый удар по хрупкому сердцу. Она ж не отсюдова. У нее там наверняка свой ухажер имеется. А ты опять как дурень.

Но, как обычно, надежда придала сил не обращать внимания на предупреждения внутреннего голоса и здравый смысл, который в них звучал.

Он улыбнулся.

Эта – останется.

Он чувствует.

3

Люк знал, что бывает три вида тишины. Обычная – когда вокруг никого нет, как когда он брел на свалку в полумиле от дома, где они сплющивали и сминали машины, если от них больше не было толку, после того как смяли и сплющили их владельцев. Туда он уходил в поисках покоя, чтобы собраться с мыслями, иногда помолиться.

Еще была тишина, когда только кажется, что рядом никого нет, а на самом деле за тобой следят, спрятавшись и затаив дыхание. Это другая тишина, тяжелая, потому что неестественная. И она никогда не длилась долго. Люк давно понял, что, какими бы умными или испуганными люди ни были, сохранять тишину они не умеют, даже если это вопрос жизни и смерти. Он и представить не мог, сколько их жертв могли сбежать, хотя бы ненадолго, если бы всего на секунду дольше задержали дыхание, или проглотили всхлип и стон, или смотрели, куда наступают.

Третий вид тишины – когда тебя окружают люди, и все смотрят, будто бы не дыша, и никто не двигается и не говорит ни слова, потому что все, что они могут сказать, читается в их глазах – ничего хорошего. Самый худший вид тишины, самый опасный.

Именно с такой Люк столкнулся, когда вернулся домой.

Когда он перевалил через холм и начал спускаться к дому, закапал дождь, будто сам Господь выбрал сторону – причем не сторону Люка. С высоты он видел, что дождь не спугнул его братьев. Джошуа, Айзек и Аарон стояли неровным полукругом перед домом лицом к нему. Мэтт темным кулем лежал в грязи у их ног, и не оставалось сомнений, что он мертв. Он лежал на спине, рубашка промокла от крови, глаза – остекленевшие, открытые, спокойно глядели на лившийся в них дождь. Люк остановился в паре шагов от него.

– Когда? – спросил он, словно это имело значение. Он заговорил, чтобы нарушить тишину, которая стала сжиматься вокруг него, словно утренний туман.

– Как тока ты ушел, – наконец ответил Аарон с жесткой ноткой в голосе. Никакой скорби – лишь подавленная боль. – Где девчонка?

Люк покачал головой, не в силах посмотреть брату в глаза. Ему не хотелось видеть в них отвращение, страх и облегчение, что Аарону не достанется то же наказание за то, что он дал девчонке сбежать. Он почти ждал, что братья спросят, как она ускользнула и куда делась, но, конечно, они не спросили. Это было уже неважно. Очень скоро им придется сниматься со старого места и искать новое – задача непростая, несмотря на предупреждения Лежачей Мамы ни к чему не привязываться и не отягощать себя роскошью, от которой нельзя мгновенно избавиться. Это значило, что придется много и быстро трудиться, все время оглядываясь и страшась звука сирен. Это значило новую тишину для их семьи: абсолютное отсутствие звука, которое в любой миг может нарушить враг – Люди Мира, как их звал Папа, которые несли угрозу единственному миру, что они знали.

– Тебя ждет Лежачая Мама, – сказал Аарон. – Велела звать тя сразу как придешь. «Немедля, – грит, – чтоб даже помочиться не ходил. Жду у себя, как только завидите», – грит.

Люк наконец поднял глаза – вытянутое узкое серое лицо его брата, еще длиннее из-за короткой стрижки темных волос, было мрачным. Он не мог понять, получает ли Аарон удовольствие от того, что несет эти вести, и не поблагодарил его, потому что это было не в их обычаях. Помнить о чувствах – только рисковать, что они начнут сопереживать жертвам, которые часто невероятно умело на них играли.

– Тогда я к ней, – ответил Люк и бросил последний взгляд на Мэтта, смирившегося со своей смертью. Картину покоя нарушали только небольшие ржаво-красные лужицы в грязи вокруг его тела, глубокая темная рана в груди и алые ручейки, что пробирались к ногам Люка. – А вы запалите костер.

Двенадцатилетние близнецы: Джошуа, который говорить мог, но делал это редко, и Айзек, которому в девять лет отрезали язык за то, что он ругался на Седого Папу, – послушно кивнули и поспешили к амбару, где хранились старые поленья, осколком одного из которых девчонка оборвала жизнь их брата. Под дождем им понадобится керосин, чтобы огонь занялся, о чем Люк и пробормотал Аарону и смотрел, как его брат уходит, опустив плечи, к сарайчику из насквозь проржавевшего гофрированного железа, где они подвесили и освежевали одного из друзей девчонки.

Затем с пробирающим до нутра вздохом он ненадолго встал на колени в луже крови Мэтта и произнес короткую молитву – не только о душе покойного, но и о себе. Он просил о прощении и смелости, но сам не ждал, что они на него снизойдут. Почему-то он в этом сомневался. Слишком многое пошло не так, чтобы ждать милосердия от Господа или кого-нибудь еще.

Люк поднялся и вошел по ступенькам в дом.

* * *

Через, кажется, целую вечность док Веллман наконец вышел из спальни, которую когда-то делил с женой до ее смерти в 1992-м. Теперь он спал на продавленной софе в гостиной, всегда с включенным телевизором без звука. Без него было не уснуть. Телевизор стал его единственным товарищем. Он – и парочка пациентов, готовых проехать до доктора пятьдесят километров из города. Он многое повидал в жизни, не в последнюю очередь – медленное и болезненное угасание жены в бесконечно длинные недели перед тем, как ее наконец одолел рак. Но по смертельной бледности на лице, когда он вышел к старику и его сыну, было ясно, что такого он еще не видел.

В равной степени из-за возбуждения и нетерпения Пит вскочил первым, оставив отца на маленькой плетеной скамье в коридоре.

– Живая? – спросил подросток. Он искал и не находил ответа на лице старика доктора.

Веллман был таким тощим, что его конечности напоминали ручки переломленных об колено швабр, а грудь – сдутую гармонь, над которой было вытянутое лицо, изборожденное морщинами, где светились удивительной живостью голубые глаза, увеличенные очками без оправы. Сейчас в глазах, остановившихся на лице подростка, читалось беспокойство. Пит ждал, что на него не обратят внимания, ответ доктора будет адресован отцу, и поэтому приятно удивился, когда доктор заговорил именно с ним.

– Да, – сказал он тихим голосом. – Жива, но на грани.

– Поправится? – не унимался Пит.

– Пожалуй, хотя она потеряла много крови.

Мальчик с облегчением выдохнул, хотя сам не заметил, как задержал дыхание.

– Кто с ней это сделал? – спросил, нахмурившись, Веллман. – Не могу себе вообразить, чтобы кто-нибудь… – Он осекся и прикрыл рот рукой, словно не давая выскользнуть словам, которые сам не хотел слышать.

– Звери, – повторил отец Пита, будто его запрограммировали давать этот ответ всякий раз, как его спрашивали.

Доктор перевел взгляд с подростка на отца.

– Только если в этом штате звери умеют обращаться с ножом, Джек.

Пит взглянул на отца, чтобы увидеть, как тот отреагирует. Он не отреагировал или умело скрыл свои чувства. В тусклом сером свете из окна в коридоре Пит увидел на лице старика лишь тени.

– Нет, – сказал Веллман. – Никакие это не звери. Бедняжку страшно порезали. И били. У нее сотрясение, множественные переломы и треснувшие ребра. Тот, кто напал на нее с ножом, выколол ей глаз и отхватил несколько пальцев на ногах и руках. Если бы это были звери, Джек, раны были бы рваные. Нет, – казалось, он не верит, что это возможно, или не хочет верить, но других объяснений не было. – Кто-то очень хотел, чтобы она умерла, и умерла медленно, – он покачал головой и коснулся дрожащими пальцами маленького серебряного распятия на шее. Затем вздохнул и отступил от мальчика. – Уже позвонили шерифу?

Пит покачал головой:

– Сюда торопились, пока не стало поздно.

– Что ж, это правильно, но теперь лучше вызвать Хэла. Он должен знать, что у него по округе разгуливает сумасшедший и режет женщин, – доктор двинулся в глубину дома, но Джек встал и положил ему руку на плечо. Веллман оглянулся на нее так, словно на него с потолка упал экзотический паук.

С болью на лице отец Пита наклонился к доктору и тихо сказал:

– Нельзя. Если только не хочешь привечать новых ночных гостей.

Озадаченный, Веллман медленно отстранился от Джека.

– Ты знаешь то, чего не знаю я?

Джек облизал губы и медленно кивнул:

– Да, а тебе лучше и не знать, – взгляд отца, в котором Пит с удивлением обнаружил страх, опустился к полу. – Раз говоришь, что девчонка выживет, мы с Питом сделали что могли, и нам пора вертать домой.

Веллман изучил лицо Джека.

– Что происходит?

– Забудь, док. Богом прошу. Это самое лучшее.

– Ни черта, Джек. Девушку будут разыскивать, а я не знаю, с чего начать. Это работа для шерифа, а как он поможет, если ничего не знает? – Он бросил взгляд на Пита и изменился в лице. – А вы с этим никак не связаны, ребята?

Пита будто ударили под дых:

– Да вы чего, док! Мы ее так и нашли, чесслово. Лежала на дороге, плевала кровью. Небось, не приехай мы, она бы уже кому под колеса попала или поджарилась на солнце. Мы с батей ее загрузили и тут же сюда, правда?

– Правда, – сказал Джек, не сводя глаз с пола, словно разглядывал что-то чрезвычайно интересное. – Это не наших рук дело.

– Но ты знаешь, чьих?

Джек помолчал, затем поднял голову и опустил тяжелый взгляд на сына:

– Дуй в пикап.

– Но я хочу…

– Живо.

Пит знал, что спорить бесполезно. Он уже получал отцовскую трепку и за меньшее. Но, прежде чем подчиниться, спросил Веллмана:

– А можно опосля вернуться и ее повидать?

– Если твой папа не против.

– Посмотрим, – сказал Джек.

Пит знал, что это означает «нет».

Отец отступил, чтобы мальчик мог уйти.

– Спасибо, что подлатали ее, – сказал Пит доктору.

Старик кивнул.

– Без вас, ребята, я ничего бы не сделал. Я бы сказал, что вы спасли ей жизнь.

– Расскажете ей, кто ее привез?

– Обязательно, сынок.

Подросток неохотно подчинился отцу. Он прошел между двумя мужчинами в невидимом облаке их смешавшихся запахов: пота, табака и дезинфицирующего средства. На пути к двери помедлил, притворившись, что засмотрелся на полупустые комнаты докторского дома, надеясь подслушать, что такого знал его отец. Но они молчали, очевидно понимая, что он еще рядом. Раздосадованный загадкой, Пит открыл дверь и вышел под дождь.

* * *

– Ты сам знаешь, что я обязан сообщить, Джек.

– Знаю.

– Тогда придумай причину получше, почему я не должен этого делать.

Джеку было страшно. В последние несколько часов его предал здравый смысл, а все потому, что с ним в пикапе ехал сын. Если бы Пит остался дома, он бы подчинился чертову благоразумию и проехал бы мимо, увидев девчонку на дороге. Конечно, потом его замучила бы совесть, но на этот случай есть виски, и прибегал он к нему не в первый раз. За шестьдесят один год тяжелой жизни он неплохо наловчился заметать неприятности под коврик и притаптывать, чтобы потом проходить мимо, а не разглядывать. Но он знал, что мальчик так просто этого не оставит. Глупый еще, не понимал, что между добром и злом простирается широкая серая область, особенно когда речь идет о собственном здоровье. Еще не узнал о чудовищах, которые питаются самаритянами.

Джек заметил девушку раньше Пита, но молчал, даже пытался как-нибудь отвлечь мальчишку, чтобы и он ее проглядел. Сказал, что надвигается буря, судя по виду туч над холмами слева. Надо было понимать, что мальчик смекнет. Он редко говорил сыну больше пары слов без необходимости – так и не научился с ним общаться за все эти годы. И тем более, не заводил праздные разговоры о погоде, так что, вместо того, чтобы смотреть в окно на тучи, а не на девушку, Пит нахмурился и посмотрел на отца. А потом проследил за взглядом до свернувшегося калачиком силуэта на обочине. Даже тогда, несмотря на то что Пит схватил Джека за руку и показал на несчастную, тот подумывал просто нажать на газ и рассказать подростку то, о чем он сейчас рассказывал доктору:

– Просто… беда будет, док.

– Какая еще беда?

Джек искал слова, чтобы объяснить все, не объяснив ничего, но в голове скакали мысли и закипала паника. Нужно успокоиться. Он пригладил волосы и умоляюще посмотрел на Веллмана.

– Есть выпить?

Доктор кивнул.

– Идем на кухню.

4

В натужном свете умирающего дня Пит изучал бурые пятна на пальцах, затем выставил их под дождь. Как странно – ее кровь на его коже, что-то личное, чем бы она с ним не поделилась, будь на то ее воля. Он узнал тайну, в которую ее еще не посвятили, получил то, о чем она не знала, что лишилась. Когда руки намокли, он вымыл их и вытер о джинсы. Ему вдруг стало грустно – будто из-за неуважения, будто для него ее кровь значила не больше, чем грязь, которую не терпится смыть. Но у него и язык не повернулся бы такое сказать. Болтаясь у двери доктора Веллмана, все еще надеясь подслушать разговор, который заглушали рокот далекого грома и шелест дождя, Пит мечтал оказаться внутри. Не рядом со взрослыми и их перешептываниями, а в комнате девушки, чтобы, когда она проснется, рядом была хоть одна живая душа. Ему была ненавистна мысль оставить ее в одиночестве – как ранее она наверняка чувствовала себя, когда над ней надругался нападавший. Одинокая, беспомощная, потерянная. От этих мыслей сердце обливалось кровью.

Выйдя из-под крыши крыльца, Пит сощурился из-за дождя и пригляделся к пикапу. Тот смотрел в ответ слепыми фарами у хромированной решетки, которая давно не блестела.

Пит сунул руки в карманы. Ты ее даже не знаешь. Он выдохнул через нос. Подумал, сколько еще ждать отца: он неразговорчивый человек, так что, наверное, недолго – решил Пит. Хотя, судя по его виду в коридоре – такой погруженный в себя, – ему было что рассказать.

Он бросил взгляд налево, на два окна на фасаде докторского дома. Окно комнаты девушки должно быть где-то в конце.

Оставь ее в покое.

Зная, что он наверняка совершает ошибку, которая принесет немало боли и проблем, Пит все же пригнулся и пошел от пикапа к углу дома.

* * *

Они сидели лицом друг к другу за маленьким квадратным столиком, который некогда украшала кружевная скатерть, а теперь он стоял голым и расцарапанным. Со смерти жены Веллман не видел смысла в том, чтобы каждодневные вещи радовали глаз, – раз единственное, что радовало его душу, закопали в холодной, безучастной земле. Он предложил Джеку бутылку скотча и наблюдал, как тот наливает себе полстакана.

– Ты знаешь, кто с ней это сделал? – Он взял возвращенную бутылку, но, наполняя свою кружку, не сводил глаз с лица Джека.

– Точно – нет, – ответил гость, прежде чем одним глотком едва не опустошил стакан. – То есть… я их за руку не ловил, ниче подобного, но…

– Рассказывай, – заторопил Веллман, когда ему показалось, что Джек запутался в собственных мыслях.

По окну стучали капли дождя. Из-за лампочки в стеклянном абажуре с узором из цветов – единственная уступка декору, потому что доктор не знал, как его снять, не разбив, – тени были длинными и расплывшимися. Еще не ночь, но темнота наплывала – будто Джек Лоуэлл с сыном привезли ее за собой.

– Помнишь, несколько лет назад в наших местах ребята пропали?

Веллман кивнул:

– Туристы. Парни и их девушки. Помню.

– Ага. Значит, помнишь, какая шумиха тогда поднялась. Ребята были из богатых. Как родители прознали, что в последний раз их видали в Элквуде, примчались сюда с целой армией, взяли шерифа за шкирку. Газетчики и все прочие.

– Было дело.

– А я их видал, – он сложил руки на стакане. Под ногтями грязь, кончики пальцев соприкасались.

Веллман откинулся на спинку.

– Когда?

– Как раз тогда их подвез. Увидал на дороге в духоту, употели все. Жалко стало, хотя никто в своем уме на этакую жару гулять не сунется. Ну и предложил им залазить ко мне. Довез до самого универмага, хотя он был закрыт. Предлагал и дальше отвезти. Не захотели. Услыхал, как один ляпнул, мол, от пикапа навозом тащит. Другой сказал что-то, мол, будто я прямиком из «Избавления», – знать бы еще, о чем это они.

– Фильм, – объяснил Веллман. – Про деревенщин, которые охотятся на городских.

Джек ненадолго задумался, затем по его лицу пробежала улыбка.

– Ну да. В общем, там их и оставил, а потом они пропали.

– Значит, ты не видел, что случилось?

– Нет, но я живу всего в тридцати километрах от магазина. Единственное жилье от него до меня – меррилловское. В лесу, за речкой, – заметив непонимающее выражение на лице доктора, он объяснил: – Они в городе гости редкие. Живут на отшибе. Держат свалку. Охотятся. Братья, насколько я знаю. Слыхал, у них еще сестра была, но, кто знает, может, и слухи. В городе я встречал только их старика, и скажу тебе как есть – страшный человек. Как глянет на тебя… будто в самую душу заглядывает, что ли… мысли читает… – Он замялся и допил стакан.

Веллман долил еще.

– Думаешь, они имеют отношение к этим ребятам?

– Думаю.

– Но… почему? Они могли пропасть где угодно. Вдруг в тот же день проходили мимо твоей фермы, а ты не заметил.

Джек приподнял стакан, качнул им в благодарность и сделал глоток. Пошлепал губами и подавил отрыжку.

– Спустя пару недель я звякнул шерифу, как услышал, что их родные вызнают в городе, что да как. Рассказал, что бродило на душе, хоть у меня другого повода для таких мыслей, окромя дурного чувства всякий раз, как мимо их мест проедешь, нет. Ну, Маккиндри пришел, сказал, что пойдет к ним и потолкует. Узнает, что Мерриллы видали.

– И что они видели?

– Не знаю. Он у них так и не был или прикинулся, что не был. Но на другую ночь после того, как я позвонил рассказать, что знаю, или думал, что знаю, я проснулся со здоровым ржавым ножом от газонокосилки у глотки, и держал его самолично старый Меррилл, – Джек допил и поставил стакан перед доктором. Тот без промедления наполнил его вновь и придвинул назад.

– Вот те крест – уж думал, саму Смерть увидал. Стоит во всем черном: плащ длинный, шляпа в каких священники ходят, – он поднял руку и описал одним пальцем круг перед лицом. – Здоровая такая. Лица не разглядеть. А уж высоченный… Ну так мне почудилось, хотя кто не покажется высоченным, когда торчит над тобой в лунном свете с ножом у горла, да?

– Да, – согласился Веллман и отметил, что у собеседника задрожали руки.

– Он мне грит – в жисть не забуду, – грит: «Не хочу, мол, губить доброго богобоязненного человека, хоть ты и ниггер поганый с длинным языком, но я его тебе вмиг обкорнаю, если еще раз услышу, что ты чернишь мою семью». Сказал, они с мальчиками никогда ничего плохого не делали, только защищали свою семью, и делать не будут. Сказал, что они уважают наши границы, а мы должны уважить их.

Джек сглотнул, его глаза затуманились от воспоминаний. Затем присосался к виски, которое, судя по эффекту, было для него как вода.

– Уж не знаю, что на меня нашло, а только я вскочил, наплевав на тесак у горла, и велел ему проваливать из моего дома ко всем чертям. Он аж отшатнулся, затем поднял руку, как у пугала, и показал на дверь спальни. Смотрю – а там стоит пацаненок и держит за руку Пита, который в то время сам был еще совсем прыщ. Весь заспанный, в одних панталонах, не понимает, что творится и кто его держит за руку. А я не мог объяснить – слова сказать не мог, потому как этот пацаненок, меррилловский, в другой руке держал охотничий нож и смотрел на меня с таким видом, будто умеет им пользоваться и ему оченно не терпится это показать.

– Господи… – сказал Веллман и снял очки, чтобы провести рукой по лицу. – Господи.

– Меррилл спрашивает, поняли мы друг друга или как, – Джек медленно покачал головой и допил. – Я сказал, что все понятно, и он ушел. По дороге встрепал моему малому волосы, будто дальний дядюшка в гости заглянул. Я потом неделями спать не мог. Сидел с ружьем, а кровать Пита передвинул в гостиную, чтоб всегда на виду была.

– Ты объяснил мальчику, что случилось?

– Сказал, что это сон. Какой толк еще пуще пугать?

– Нельзя такое спускать с рук, сам знаешь. Никому такое нельзя спускать с рук. В наше-то время.

Джек поднял глаза от стакана.

– Я никому не рассказывал то, что сейчас рассказал тебе, док. Да и тебе рассказываю тока затем, что ты спрашивал, почему я прошу не звонить шерифу. Даже если позвонишь, он тебе скажет, что сходит проверит, а сам не пойдет, потому что, видать, боится не меньше моего. Мож, они и к нему заходили вечерком на огонек, сказали то же, что и мне. Зато если они прознают – следующим навестят тебя. Теперь уразумел?

Веллман медленно кивнул. Он не знал, насколько можно верить рассказу Джека. Он услышал какой-то безумный бред, но, в конце концов, разве он сам не столкнулся с самым страшным в мире безумием и отчаянием три года назад, когда его вызвали оперировать Алису Найлс, пятнадцатилетнюю девочку, которая пыталась выжечь из себя ребенка горелкой, поверив, будто носит отродье Сатаны? Эту жуткую мысль вбила ей в голову собственная мать, Линн, когда узнала, что отцом ребенка был ее же муж.

От рассказа Джека волосы встали дыбом – даже хуже, чем от мысли, что, не откажи он перепуганной Алисе Найлс в помощи с абортом, она бы не решилась сама взяться за горелку. Теперь волосы встали дыбом из-за мысли, которая пришла ему в голову и которую он боялся озвучить, не зная, стоит ли еще больше пугать Джека. Если, конечно, эта мысль уже не посетила и его.

А если они тебя видели, Джек? Если они видели, как ты забрал девушку?

* * *

Она спала – но ее сон не был мирным. Даже за шипевшим вокруг дождем и поднявшимся ветром Пит слышал низкие гортанные стоны. Одна рука лежала на лбу, другая судорожно вздрагивала каждые несколько минут. Доктор Веллман промыл раны и перевязал глаз – вернее, пустую глазницу, и положил пакеты со льдом на щеки, чтобы снять опухлость. Сейчас она выглядела лучше, но ненамного. Она все еще была голая – это он видел по очертаниям, по приподнятой ткани на сосках, при виде которых что-то внутри него зашевелилось. Но одеяло она натянула до самого носа, словно ей было холодно. На тумбочке у кровати лежали заляпанные кровью тряпки, тампоны, изогнутая металлическая миска с темно-красной водой. Рядом на разложенном белом полотенце с кровавыми пятнами поблескивали разные стальные инструменты, как сверкающие буквы в окружении жирных алых точек.

Пока Пит наблюдал, охваченный внезапным желанием вернуться в дом и принести ей еще одеяло, она медленно повернула голову в его сторону, будто следила во сне за полетом птицы, и он едва не спрятался за подоконником из страха, что она очнется и увидит, как он подглядывает, словно какой-то извращенец. Но он замер на миг, потом выпрямился, прижавшись лицом к стеклу.

Кто ты такая? думал он, слегка улыбаясь и наклонив голову, чтобы не мешали ручейки дождя, бегущие по окну. Откуда взялась? Он прижал пальцы к стеклу, мечтая, чтобы под ними оказалась ее кожа, что будет бесконечно теплее. Он закрыл глаза, смущенный тягой к человеку, которого он даже не знал, и не в первый раз упрекнул себя за глупость. Но неуверенности противилось разлившееся в нем тепло. Она проснется, и ей понадобится друг – это главное. А если ему запретят ее навещать, он будет приходить украдкой. Он уже так делал с Валери, хотя она не узнала, что он за ней наблюдал время от времени, словно ангел-хранитель. Если подумать, это, пожалуй, к лучшему. Она все равно его не любила.

Пит задался вопросом, что изменится в этот раз.

Дождь колотил по стеклу и колол затылок, будто сама природа укоряла его за неразумные мысли, и он открыл глаза. Передернув плечами из-за холода, сбегающего по шее, он оглянулся, не появился ли на пороге его отец или доктор Веллман.

Все чисто.

Гром прогремел так, словно по лестнице покатились пустые бочонки.

Пит повернулся к окну, увидел, что девушка проснулась и смотрит на него, и раскрыл рот.

Спустя долю секунды он с удивлением заметил, что девушка сделала то же самое.

А потом закричала.

5

– За ней приедут, сам понимаешь. Кто-нибудь да приедет. Если не копы, то семья, а если каким-то чудом никто не приедет, она сама рано или поздно очнется и попросится домой.

Джек кивнул в знак понимания и вытер слезы с глаз.

– Да знаю я. Когда оправится, посади ее на автобус. Пусть едет домой, и всего делов. Хотя не годится держать ее у себя дольше нужного. Лучше скорее отвези в больницу. Завтра же утром. Скажешь, нашел на дороге и подлатал, как сумел. Они сами вызовут копов и что-нибудь сообразят.

Веллман допил из чашки.

– А не думаешь, что след приведет сюда?

– Что с того? Мы ничего не знаем.

– Я знаю, Джек, а врать я не умею.

– Ты будешь знать только, что нашел ее на дороге. Полуправда лучше правды, а? А девушка попадет в хорошие руки.

– А что потом? Думаешь, они не приедут все разведать? И я – лишь доктор, не хирург. Могу ее подлатать, но не более.

Джек схватился руками за голову и сжал, словно надеясь подавить досаду.

– Ну выбрось ее где-нибудь. Свези в Мейсон-Сити, оставь у…

Они вдруг подскочили от пронзительного крика. Джек выбросил правую руку и опрокинул стакан. Тот покатился к краю стола, но он вовремя его поймал, затем в отчаянии уставился на доктора, который выпрямился и проглотил комок в горле.

Охваченный паникой, с истрепанными нервами, Веллман спросил:

– Почему? Почему ты привез ее ко мне?

Джек тупо смотрел. У него не было ответа – только невысказанные извинения за то, что он их всех подставил.

Бледнея и дрожа, Веллман поспешил по коридору.

Спустя миг Джек быстро и тихо встал, направился к двери.

* * *

Лицо в окне скрылось. Неважно. Пусть она их не видела – Клэр знала, что они рядом. Чувствовала их удушающую вонь – немытые тела, кровь и машинное масло. Она закричала и не прекращала кричать. Ведь несмотря на то, что они ей говорили, нежно нашептывали на ушко, пока их зловонное дыхание щекотало кожу, кто-нибудь придет. Кто-нибудь услышит.

Бросив испуганный взгляд на окно, за которым теперь не было ничего, кроме дождя, она почувствовала вспышку паники и боли, вспомнив, как ее привязали к шесту, вспомнив, как они надругались над ней по очереди, как рвали на части, пытаясь добраться до чего-то внутри, того единственного, что, несмотря на все пытки, осталось нетронутым.

Ее души.

Тут же ребра словно сжались, легкие оборвали воздух, необходимый для крика, и он заглох, стал задохнувшимся хрипом, который забрал все силы. В ее конечности вгрызалась жгучая боль, словно, несмотря на тепло, лежавшее на ней как невидимый любовник, она страдала от обморожения. Тело металось помимо ее воли; зубы стучали так, что в висках сверкала молния свежей, чистой, прозрачной боли. В правом глазу, которым она ничего не видела, вновь загорелся тлеющий уголек, и она опять пыталась закричать, а ее руки – раненые забинтованные кровоточащие – взлетели к пылающему эпицентру мучений и не нашли ни крови, ни ран – только мягкую, слегка влажную марлю. Она заплакала и почувствовала, как сознание ускользает, затем снова возвращается – будто она качалась на качелях. Медленно, словно огни в ночи, на ее теле вспыхивали новые очаги боли, тянулись к поверхности кожи языками огня. Она изогнула спину, открыла рот, но крик, хоть она его по-прежнему слышала, застрял в горле. Кожу словно облили кипятком.

В ней плясало безумие, предлагая избавиться от невыносимого страдания в его объятиях, но она захрипела под невидимыми кулаками боли и попыталась прислушаться.

В любую минуту, сказал ей успокаивающий бархатистый голос. В любую минуту они вернутся – с ножами, веревками и своими грязными штуками между ног, и сделают то, что сделали с… с…

Она закрыла глаза, открыла вновь. В одном – тьма, в другом – свет. Комната словно скакала и дрожала всякий раз, как она пыталась сосредоточиться. Барабанящий по окну дождь хотел ее отвлечь, заставить поверить, что это грязный палец одного из них, но она не смотрела, даже не думала. С болью стало невозможно бороться, но это было неважно – боль значила, что она еще жива, а раз она еще жива – значит, с ней не сделали то, что, как она видела, сделали с другими – ее друзьями. Она не понимала, почему они еще не покончили с ней, никак не могла…

А потом поняла.

Это она им не позволила.

Она сбежала, инстинкт выживания взял управление на себя, затуманил мысли, сузив до одного-единственного внутреннего вопля первобытного самосохранения.

Ослабленная веревка обжигала запястья. Туповатая простодушная улыбочка ее похитителя, пока он дрожащими руками стягивал штаны. Клэр, выгибающая спину от шеста, расставляющая ноги, подставляющаяся, наблюдая, как его взгляд опускается к натертым губам внизу. Давай, иди сюда, грязный ушлепок. Пальцы искали, их кончики колола острая щепка из покосившейся поленницы позади и слева от нее. Тянулась, всхлипывала, хватала… Иди сюда. Покачивала бедрами, несмотря на боль, на унижение, наблюдала за его восторгом, когда он приближался, как выскакивает из шортов тупоносый член с поблескивающей головкой. Иди сюда… Воспоминание о друзьях, о том, что с ними сделали, охватившее ее черное пламя, боль, надрыв, ужас… гнев. Давай! И вот он перед ней, лыбится, тянется лапами к ее груди, а ее руки вдруг освободились, веревка упала на пол. Его открытый рот, глаза, неохотно покидающие тело, морщины на лбу из-за осознания, что значила рваная змея веревки на полу, затем стон, гортанный, когда она схватила деревяшку, размахнулась и…

Она сбежала от них только во сне, а теперь проснулась, – ведь она не знала, где находилась, и не хотела здесь находиться. Она лежала в кровати – лежи она на земле, она бы еще поняла. Но даже простыни там, где она не заляпала их кровью, были чистые. Комната – опрятная, не считая места, где лежали инструменты и ножи.

Ножи.

Сморщившись, зашипев сквозь зубы от боли, она приподнялась на локте, и боль, словно бочка с камнями, упавшая набок, прокатилась по ней, улеглась в одном ее боку, сделав тяжелее руку, на которую она опиралась. Она часто и болезненно задышала – свет расплывался в глазах, – затем медленно-медленно открыла глаз полностью, изо всех сил стараясь сосредоточиться на маленьком металлическом подносе у кровати.

Ножи. Множество, некоторые еще в ее крови. Инструменты, которыми ее подлечили, зашили, чтобы снова разорвать.

Она попыталась улыбнуться, но губы напоминали тугую резину, так что взамен она усмехнулась, и боль почти заглушило мгновенно прилившее тепло в груди при мысли, что она сделает с этим ножом, – скальпелем, узнала она.

В любую минуту…

Да, в любую минуту они ворвутся, эти грязные злобные ублюдки, но плевать, какие они быстрые или сильные, – больше она им не достанется.

Второго шанса убить ее у них не будет.

Потому что она это сделает сама.

6

У комнаты девушки Веллман услышал, как хлопнула передняя дверь. Джек ушел, и это к лучшему. Его история потрясла Веллмана, грозила лишить всякой решимости, подтолкнуть к искушению просто провезти девушку на десять миль по дороге и где-нибудь оставить, чтобы избежать того, что может вызвать ее присутствие в доме. Но он не собирался этого делать – стыдно было от одних мыслей. Как только девушка будет в состоянии двигаться, он посадит ее в машину и отвезет в Мейсон-Сити, в одну из больниц. И как только ее примут, тут же позвонит в полицию. Девушку нужно опознать, сообщить семье, где ее искать, чтобы они могли начать долгое, мучительное и тяжелое восстановление своих жизней. Он знал, на что это похоже. Хлебнул горя сам. Да и до сих пор расхлебывает, так что он им не завидовал.

Не знал он только, что будет, когда вернется домой после того, как поступит правильно. Встретит ли его на пороге клан Мерриллов? Просто потребуют рассказать, куда он отвез девушку, или и так будут знать, выпытав информацию у Джека? Но, если они действительно несут ответственность за то, что случилось с девушкой, разве они не будут больше заняты переездом в ожидании федерального розыска?

Сейчас он об этом думать не мог. Он стар, ему страшно, ужас лишних размышлений может поглотить его целиком. Все, что он знал, – когда-то он видел, как женщина, которую он любил и до сих пор любит, умирала в этой самой комнате и не спаслась, несмотря на все его усилия облегчить страдания. В ночь, когда отказался помочь Алисе Найлс, Веллман молился о ее прощении, но она тоже умерла. Теперь он не будет стоять в стороне, когда гибнет очередной человек, если в его силах это предотвратить.

Крик оборвался.

Он помедлил у двери, прислушиваясь. Тишина после крика казалась бездонной, тревожной. Спустя мгновение он мягко взялся за ручку двери и приоткрыл ее.

– Мисс? – спросил он тихо, как посыльный, который боится потревожить постояльца, – не такое уж натянутое сравнение, подумал он, если учесть, что, пока она не решила, умрет или выживет, он обязан ей прислуживать.

Он вошел в комнату.

Она очнулась.

Над одеялом блеснула сталь.

Ее тело содрогнулось, и он увидел скальпель в ее руке, заметил свежую кровь на простыне.

Он бросился к ней, дождь брызнул в окно.

Она взглянула на него, слегка нахмурилась – лицо того же оттенка, что подушка под перевязанной головой.

– Меня зовут доктор Веллман, – сказал он, стараясь не выдавать волнения, присаживаясь у кровати и схватив ее за запястье. С облегчением увидел, что ей хватило сил только на поверхностный надрез, но и он был скверный. – Я вам помогаю. Вы тяжело ранены, – быстрый осмотр второго запястья обнаружил более глубокую рану.

Большая часть крови натекла как раз из нее. Все еще глядя на ее сонное озадаченное лицо, он на ощупь отыскал ручку ящика в тумбочке, выдвинул, покопался внутри в поисках бинтов и начал разматывать их из рулона. Пока он перевязывал раны, на ее лице мелькнула боль.

– Я умерла? – спросила она шепотом.

– С вами все будет в порядке, – ответил он, пытаясь изобразить улыбку.

– Не надо. Не трогайте меня.

Она пыталась бороться, но ослабла, как ребенок, так что сдержать ее, не причиняя дальнейшего дискомфорта, было несложно. Спустя пару мгновений силы оставили ее окончательно.

– Тише, – успокоил Веллман. – Я врач. Я не причиню вам вреда. Я хочу помочь.

– Они здесь?

– Кто?

– Эти люди. Они сняли кожу с рук Дэнни. И с лица. Стянули, как хеллоуинскую маску, – у нее перехватило дыхание. Лицо скорчилось в гримасе, из открытого глаза покатилась слеза. – Они меня мучили. Моих друзей больше нет. Всё мертво. Заканчивайте скорее.

Улыбка сошла с его лица.

– Милая, я не из них. Послушай-ка меня, – он нежно погладил ее по волосам. – Я твой друг.

– Все мои друзья умерли.

– Сколько вас было?

Она не ответила. Через какое-то время показалось, что она уснула, но вдруг она прошептала:

– Я должна умереть. Иначе они меня убьют, а я им не позволю. – Ее веко затрепетало.

Веллман не паниковал. Она не умрет. Он это знал. Пульс хоть и слабый, но постоянный. Дыхание пришло в норму, зрачок больше не был расширенным. Потеря сознания, пожалуй, стала для нее единственным спасением от ужаса и боли, и он позволил ей им воспользоваться. Пока она спала, он перевязал запястья и ввел дозу морфина в надежде, что это успокоит ее сны и облегчит боль хотя бы ненадолго. Затем отнес поднос с инструментами к дальней стене, пододвинул кресло ближе к кровати и прислушался к усиливающемуся ветру, что ярился заглушить ее мирное дыхание.

Он подождет, когда остановится кровотечение, прежде чем снова зашить раны.

До этого будет молиться.

А когда закончит, посадит девушку в машину и отвезет в Мейсон-Сити.

«Мы вернем тебя домой», – пообещал он.

7

В ее комнате царила тьма.

Люк стоял в дверях, сжав кулаки, чтобы она не видела, как дрожат его руки, потому что знал: темнота ей не помеха. В комнате пахло потом и телесными выделениями, но он не обращал внимания. Для него это были духи матери, обычно они успокаивали.

Но не этим вечером.

Теперь он мечтал о запахе жареного мяса и керосина, древесного дыма и пузырящегося жира, который наполнит воздух на улице, как только его братья сожгут тела. В этом ритуале он участвовал так долго, что перестал его ценить. Но теперь он тосковал о нем – лучше втягивать носом эту резкую смесь ароматов, чем запахи дерьма, мочи и рвоты, висевшие в убогой комнатенке, которую она называла своей.

С широкой кровати, задвинутой в дальний от окна угол, где тьма была совсем непроглядной, донесся звук ее движения, легкий – наверное, подняла голову, чтобы взглянуть на него, всмотреться в сумрак. Пружины не скрипели, а всхлипывали.

– Мам?

– Мальчик мой, – ответила она своим булькающим голосом, словно вечно полоскала рот.

– Мам, я…

– Поди ко мне.

Он притворился, что не расслышал, потому что у двери было безопаснее, а из-за этого, в свою очередь, почувствовал себя виноватым, потому что знал: если не сдвинется с места, она не поднимется и не подойдет к нему сама. Не могла. Больше двух лет она не покидала свою кровать, ни разу. При свете дня, когда тучи скрывали солнце, а мухи облепляли окно, было трудно понять, где кончается Мама и начинается кровать. Сплошь темнота, с бледными сгустками там и тут.

Эта кровать, как и женщина в ней, господствовали в комнате. Седой Папа говорил им тем же благоговейным тоном, с каким начинал каждый вечер молитву перед ужином, что Мама – святая, великомученица, которая еще не оставила бренный мир. Жилы, пружины, плоть и жир, повторял он им, как строчку из давно забытого детского стишка. Мамы больше нет, говорил он, – той, которую они помнят. Теперь она стала массой гноящихся пролежней, приросшей к матрасу местами, где заросли старые раны и затвердели рваная кожа и гной, словно образовав вторую кожу на ткани и пружинах. Матрас, некогда упругий и мягкий, под ее весом сплющился в тонкий и промятый пополам блин, вонючий, сырой и заляпанный жидкостями, которые годами стекали с тучного тела. Мальчики по очереди мыли ее и обрабатывали раны, ухаживали за ней, выгребали огромные количества фекалий, которые накапливались между огромных бедер, затем слегка, вяло промокали оставшееся пятно и оставляли ее преть в остатках собственных отходов.

Она бесконечно жаловалась, разговаривала сама с собой днями и ночами, иногда едва ли не шепотом напевала грустные песенки, а молчала, только когда ей приносили еду.

От просевшей гнутой кровати прокатились волны вони. Он давно перестал ей предлагать проветрить комнату. Он даже не знал, открываются ли еще окна. По затуманившимся стеклам полз какой-то мерзкий бурый налет, словно от горки дохлых мух поднимались души, и забивался в трещины, как клей.

Но боже, как же он ее любил, несмотря на страх, который она в него вселяла, и несмотря на все, что она сделала, чтобы он раскаялся в своих грехах. Он любил ее больше самой жизни, а про себя верил, что любил ее сильнее всех – сильнее, чем его братья, – хотя вслух об этом не говорил. Также он верил, что был любимчиком и для нее, как бы она ни испытывала эту веру, подвергая его страданиям.

– Ты слышишь, мальчик мой? – сказала она, и он облизал губы, почувствовав шероховатость языка из-за недостатка влажности, а когда втянул его, ощутил гадкий привкус, словно забрал в рот что-то из воздуха.

– Слышу, Мама, – сказал он и сделал несколько шажков к кровати. Половицы под его ботинками скрипели и выдыхали миниатюрные грибы пыли. Откеда пыль, думал он, глядя на развеивающиеся облачка. Пол исходили вдоль и поперек. Так и было, но эта спальня, знал он, прямо как кружевная, но тяжелая черная паутина, свисающая, словно ловец снов, в каждом углу комнаты, цепко держалась за каждую частичку кожи, что падала или поднималась с тела Мамы, а затем ждала темноты, чтобы выложить их сложными узорами и убедить мир, что время течет быстрее, чем кажется, поторапливая Маму к смерти. Убеждая ее, что она забыта. А это, конечно, был главный страх Мамы. Что ее бросят. Что однажды она проснется и обнаружит, что осталась одна в пустом доме, услышит только эхо собственного голоса, который беспрепятственно и безответно возвращается к ней. Услышит собственные панические крики, что просачиваются в лес и теряются среди деревьев, где их уловят уши оленей, белок, соек и койотов, которые учуют ее панику и проследят до источника. Затем, как она рассказывала сыновьям тысячу раз, койоты сожрут ее и разбросают косточки по всей земле, чтобы ее дух никогда не нашел покоя.

– Сядь, – приказала она, и он присмотрелся к кровати, чтобы, подчинившись, не прищемить складку плоти, свисающую с ее руки.

Он сел, и кровать даже не прогнулась, но от поднявшейся от влажного матраса и тела вони заслезились глаза. Когда к Лежачей Маме приходили Аарон и остальные, они надевали на нижнюю половину лица бандану, но Люк отказывался выражать такое неуважение и не понимал, почему это сходит с рук им.

Во мраке Люк мог разглядеть лишь ее глаза – маленькие темные кружки в рыхлом лице, почти не отличимом от подушки.

– Девчонка убегла, Мама. Одурачила Мэтта и прикончила. А потом высвободилась. Я не думал, что она далеко уйдет, так мы ее покромсали, а она взяла и ушла. Доползла до дороги, и ее подобрали.

Тишина была такая глубокая, что Люк, осторожно зависший на жестком металлическом краю кровати, боялся, что сорвется в нее и пропадет. Затем Мама запела – низкое урчание, в котором не было ничего мелодичного и которое пробрало до мозга костей. В песне, как он понял, была всего пара нот, но то, как она пела, напоминало пожарную машину, проносящуюся мимо, – так сирена менялась, становилась ниже и ниже по мере удаления. Он проглотил комок, в горле щелкнуло. Словно по сигналу Мама тут же перестала петь.

– Ее подобрали, – повторила она. Затем: – Не забыл, что сталось с твоей писькой, сынок?

Он почувствовал, как краснеет, и порадовался, что она этого не видит, но в то же время не мог не опустить голову и не напрячь плечи от напоминания о том ужасном дне, который он изо всех сил старался забыть, но никогда не забудет – пока видит обрубок, появляющийся из штанов всякий раз, когда ему надо помочиться.

– Не.

– Не забыл, почему?

И снова он кивнул, но чувствовал, как сжалось горло.

– Расскажи, – он вздрогнул, когда ее рука, размером почти с папину шляпу, но белая, как свежевыпавший снег, нашла его колено. Спустя миг он почувствовал, как сырость влажной кожи просачивается сквозь джинсы. – Расскажи бедной мамочке, как все было.

– Был… – начал он, затем осекся, когда липкие пальцы сжались на колене крепче. – Был мой тринадцатый день рождения. Вы закатили целый праздник, с тортом, шариками и ленточками. Ты все украсила, Папа был дома. Помню, он тогда даж шляпу сымал.

– Правильно, – прошептала Мама, потерявшись в воспоминаниях, которые, очевидно, доставляли ей удовольствие. – Дальше.

– В вечор мы с Аароном катались в лесу. Сюзанна сидела сзади на моем жеребце, держалась за меня что есть мочи. Мы мчали все быстрей и быстрей, и тут раз – начали вперегонки, мы с Аароном. Неслись как ветер, и Сюзанна визжала, но по-хорошему, как бы с радости.

– Она любила лошадок и вас любила, верно, Люк?

– Да, Мам.

– Расскажи, как она тебя любила.

До этого момента воспоминание было светлым. Насколько Люк помнил, это был лучший день в его жизни. Сквозь листья светило солнце, запекая красную глину, так что она становилась ноздреватой и разлеталась из-под конских копыт. В воздухе разливалось тепло, лица холодил пот, когда они неслись через лес, хохотали и вопили вовсю, как ненормальные, пока во лбы врезались жуки, а в волосах застревали листья. Он помнил руки Сюзанны, теплые и скользкие, на своем животе, ее мягкие груди на спине, когда он повернул к ручью и ниже по берегу. И конь – машина, а не зверь, шестеренки, поршни и гидравлика под черным брезентом, с текуче переливающимися мышцами, – не остановился, когда мягкая почва сменилась камнем и водой. Летел вперед, опустив голову, фыркнув, когда детей окатили холодные брызги. Люк никогда в жизни так не радовался, и он наслаждался выражением лица Аарона, который ехал на кобыле в нескольких шагах позади. Его брат весь раскраснелся от попыток не отставать, глаза широко распахнулись от страха из-за головокружительной скорости и возбуждения, что они осмелились так мчаться.

– Мы выехали на луг, – сказал Люк приглушенно. Его ноздри резко наполнила вонь смерти и хвори, защекотала горло. Он едва не содрогнулся в рвотном позыве, но удержался и отвернулся, украдкой втягивая воздух, который был ненамного свежее. Если его стошнит, он будет не лучше своих братьев с их оскорбительными банданами. Так что он дышал коротко и часто, прочистил горло, сплюнул горькую слюну на пол и продолжил: – Лужок у ручья Лоуэлл, где Папа промышлял кроликов, когда они еще были.

– Летом там просто загляденье, – сказала его Мать.

– Было такое.

– Было? – спросила она с деланым удивлением. – Больше нет?

– Мы там чуток передохнули, – сказал он, сложив руки и втайне попрекая себя за неблагодарную мысль, которая вдруг пришла в голову.

Ему захотелось, всего на секунду, чтобы мать сняла руку с колена. Ее тяжесть была холодной, неприятной. Словно промокая его кожу, она в то же время высасывала из него силы. Он чувствовал, как они уходят.

– Мы там, это, передохнули, – повторил он, пытаясь собраться с мыслями. – Поигрались пару часов, пока солнце вниз не пошло. Аарон заскучал. Захотел домой, а Аарон – ну знаешь, не по душе ему, когда скучно. Задиристый становится. Вот и начал дразниться на Сюзанну, когда она сказала, что не хотит домой, обзываться на нее, палками тыкать. Даже нашел дохлого опоссума с кишками наружу и бросился в нее. Тут он палку и перегнул. У бедной Сьюзи в волосах запутались кишки, на платье – личинки, она как рехнулась. Гнала Аарона чуть не до самого дома и дальше, – он улыбнулся, слегка. Улыбка тут же погасла, когда Мама подвинулась в кровати, а ее темные глаза блеснули в лунном свете, как жуки.

– Он остался дома, а я на ручье. Залез на камень, никуда не торопился – не в свой же день рождения, который был самый лучший в жизни. Лошади остались со мной, тоже довольные, паслись себе в теньке, пока солнце садилось. Я, мож, даже закемарил.

– А где была Сюзанна?

Лежачая Мама уже знала ответ. Она слышала эту историю тысячу раз, но не уставала от нее. Она понукала его, в нетерпении ожидая важной части – когда все пошло не так.

– Где-то в лесу, – угрюмо ответил Люк. – Я думал, она ушла домой, когда ей надоело гонять Аарона.

– Но она не ушла.

– Нет.

– Где она была?

– Там, со мной, но я это понял, только когда она вышла из лесу и окликнула меня.

– У твоей сестрицы были такие красивые платья, да, Люк?

– Да, Мам.

– Многие я шила сама. В каком она была в тот день, Люк? Я позабыла.

– Розовенькое.

– Ничего-то ты не забываешь. А что на ней было, когда она вышла из лесу и окликнула тебя?

Люк ответил тихо:

– Ниче.

– Не слышу.

– Ниче, Мама. На ней ниче не было.

– Небось ты удивился.

– Удивился.

– Как-как?

– Удивился, Мама. Я не понял, зачем она разделась. Решил, мож, она купалась в ручье, как обычно, отмывалась от опоссумовских кишок, а Аарон упер ее одежду, – а то она вся была мокрая.

– Продолжай… – поторапливала Мама.

– Я спросил, чего это она без одежды, а она, мол, больно жарко, платье ей все перепачкали, вот и пошла купаться. Я грю, если ее кто так увидит, беда будет. Она грит, никого тут нету, а потом подходит ко мне и давай расстегивать ремень. Я сказал ей прекращать, что она с ума сошла, а она не прекратила. Сорвала с меня все, пока не добралась до… – Тут он снова проглотил слова, вставшие комком в горле.

– До чего?

– До письки, Мам. Она взяла ее в рот, а я ниче не мог поделать.

– Мог, но не хотел. Твоя распутная сестра приняла тебя в рот, а тебе и понравилось, верно?

Люк кивнул. Сказать по правде – и он никогда этого не отрицал, потому что был не способен на ложь, – ему понравилось, и понравилось очень, несмотря на то что он понимал: они с сестрой, которая была старше, хотя и всего на год, занимались чем-то противоестественным, хуже того – богохульным. Но он оказался не в силах остановить странное, пугающее, но неудержимое течение ощущений, которое вызвали ее губы, когда она начала сосать. Казалось, она высасывает все плохое: страхи, переживания и боль, – которые он носил в душе с тех пор, как узнал все о мире, в котором появился на свет. И когда он пролил семя, ему показалось, что в его яйцах будто взорвался динамит, который разорвет его на кровавые клочки. Он лежал, тяжело дыша, пока невероятное, ужасающее ощущение сходило на нет, а член обмякал. Затем он уставился с открытым ртом, как сестра поднялась, сплюнула и отправилась к ручью. Вскоре он последовал за ней, намереваясь спросить, что произошло и почему. Он был уязвлен, немного зол, но больше сбит с толку, и произошедшее будто похитило краски из мира, омрачив его тайной, которую нужно решить. Он увидел, что Сюзанна моется в прохладной чистой воде, спиной к нему, с мокрыми волосами, но не успел он задать свой жгучий вопрос, как она заговорила первой:

– Я люблю тебя, Люк, – сказала она мягко, грустно. – И я ухожу. Знаю, ты со мной не пойдешь, не могешь, – но я должна, должна выбраться. Мне здесь не место. Для таких, как я, есть целый огромный мир. А твой – здесь, с Мамой и Папой. Я хотела поцеловать тебя в губы, но решила, что сохраню поцелуй для мужа. А это… Лорейн Чедвик рассказала мне в школе, как видала, что ее мать делает это со своим хахалем и ему чертовски нравилось. Сказала, это тайный поцелуй, так что у нас с тобой теперь своя тайна, – она пожала плечами, набрала воду в ладони и промыла рот, будто только что съела жука. – Наверно, мне было интересно, да и… ну, может, я и не знала, что полезет какая-то сопля… но мне не жалко… У тебя же день рождения, а я тебя люблю, Люк. Может, даже так сильно, чтобы целовать в губы, но я уже сказала, что хочу сохранить что-то для мужа.

– Семя инцеста – молоко дьявола, – сказала Мать. – И оно отравляет все. – Теперь игривый тон был забыт, на его место пришли горечь и стыд. – Твой Папа стоял недалече и видал, как вы согрешили. Повезло, что он не убил вас обоих на месте. Может, и надо было.

Люку было нечего ответить. Если бы Сюзанна не согрешила с ним в тот день, у него до сих пор осталась бы кожа на члене, а сестра, может быть, по-прежнему жила бы с ними. Конечно, долгое время он достойно терпел наказание, лелея надежду, что она спаслась, была на пути к новой, лучшей жизни, где ее никто не найдет. Представлял, как вырастет и отыщет ее, – а может, и не будет дожидаться взросления. Может, однажды его охватит та же страсть к странствиям и уверенность, что Там жизнь лучше, и он отправится по тому же пути, в конце которого будет ждать сестра. Он знал, что ему все равно, даже если она окажется замужем. Он не хотел ее в жены. Он любил ее как сестру, как лучшего друга в жизни. И всегда завидовал тому, как сильно она отличается от всей семьи. Она была независимой, целеустремленной и непокорной – черты, которыми Люк восхищался, но не смел перенять.

– Расскажи, что с ней стало, Люк.

Два года он думал, что Сюзанна ушла. Эта мысль радовала и укрепляла в самые мрачные времена, которых было немало. Он фантазировал, как она теперь выглядит, бедная или богатая, все еще на юге или где-то еще. Ему снился ее голос, он ждал, когда она напишет ему о своих приключениях в подробностях.

Однажды летом он нашел ее старый синий чемодан, наполовину закопанный на пустыре за акром кукурузы. Тот самый, что был у нее под мышкой, пока босые ноги несли ее по грязной тропинке вдаль от дома, к городу и таинственным неизведанным краям за ним. В чемодане хранились ее жалкие пожитки: два платья, пара носков с дырками на пятках, две пары нижнего белья, холодный сэндвич с ростбифом, завернутый в вощеную бумагу, маленький кусочек сыра, блокнот с коротким карандашиком и маленький розовый кошелек с латунной застежкой, в котором хранились десять долларов для начала новой жизни.

Все это лежало в чемодане, когда он выдернул его из темно-красной земли спустя годы. Еще внутри нашлись маленький желтый гребень, ржавый перочинный ножик, кукла с трещиной на лице и разложившаяся голова Сюзанны.

– Расскажи о записке.

Кто-то засунул свернутую страничку из блокнота в правую глазницу его сестры. Дрожащими руками, ничего не различая из-за блестящей пелены слез, с застрявшим в ноющем горле всхлипом Люк вытянул бумажку и отвернулся от останков сестры, чтобы прочитать.

– Две строчки из книги Левит, – сказал он Матери загробным голосом.

– Помнишь их?

Их он никогда не забудет. Они отпечатались в его мозгу – веха на границе участка памяти, в который он редко отваживался заходить.

– «Никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтобы открыть наготу. Я ГОСПОДЬ». – Он сделал вдох, медленно выдохнул: – «Наготы сестры твоей, дочери отца твоего или дочери матери твоей, родившейся в доме или вне дома, не открывай наготы их».

– Аминь, – сказала Мать безмятежно и – он слышал по голосу – с улыбкой. – Это было его послание тебе, сынок.

Это она говорила уже не раз, и он до сих пор не понимал, кого она имеет в виду – отца или Бога. В то время – а годы лишь укрепили его в этом мнении – он счел послание предупреждением. Уроком, предназначенным запугать, задавить в зачатке любое бунтарство, которое могло бессознательно родиться в нем после бегства сестры. Он вспомнил тоску, муки – почему-то бесконечно тяжелее, чем в тот день, когда Седой Папа привязал его к стулу в маминой комнате и взялся за его член с бритвой. Тогда боль была нестерпимая, но совсем другая. На том поле под паром, где он обнаружил последнюю остановку сестры, он сидел с прогнившей головой Сюзанны в руках, пока ветер уносил обрывки странички прочь, и чувствовал себя так, будто ее смерть втолкнула его в новый мир – кошмарное место, где никому нельзя доверять, а земля в любой миг может поглотить и тебя, и твои мечты. А если не земля, до тебя доберутся койоты или придет с ножом Папа и снимет с твоей души грех, а с твоего черепа – скальп.

– Почему я спрашиваю тебя об этом сегодня? – спросила Мама.

Люк пожал плечами, помрачнев от воспоминаний о сестре.

– Потому что ты отравил сестру, – ответила она за него. – И за это ей пришлось расплатиться. Люк, неужель ты не понимаешь: отпусти мы ее, ее бы совратили Люди Мира, наполнили бы своим поганым ядом и тут же сослали бы назад, и через нее развратили бы нас, сгубили бы нас, – ее рука оставила колено и нашла его пальцы, обволокла теплую кожу прохладным сырым коконом плоти. – Мы последний из старых кланов, мальчик мой. Мы держимся вместе. Мы охотимся и убиваем Людей Мира. Мы поедаем их плоть, чтоб они не пожрали нас. На том стоим и не даемся их искусам свернуть на грешные дорожки. Мы защищаем друг друга во имя Господа Всемогущего и наказываем вторженцев, губим тех, кто хочет погубить нас. Мы любимы, Люк, а когда свет является тем, кто не верит, они должны принять его либо погибнуть. Всю жизнь ты это понимал.

Сегодня ты поддался лени и глупости. Дал одной из них сбежать. Ты отсосал ее яд, причастил, показал свет, а теперь она снова Там, со светом в глазах и нашей верой в руках. Однажды ее пошлют назад, Люк, и тогда будет слишком поздно. Она придет не одна, и мы не переживем наступления легионов. Нас убьют, а косточки разбросают по земле, чтоб наши духи не нашли покоя. Наш труд окончится зряшно. Нас с тобой и всю наша родню ввергнут во тьму, вне милости Божьей.

Люк боялся. Он верил ей, знал, что она не соврет. И он знал, что если девчонка – Клэр – вернется с остальными, с Людьми Мира, это будет конец. И виноват будет только он.

– Что мне делать, Мама?

– Поговори с Папой. Он знает городских. Знает, чья это машина. Отыщете их – отыщете девчонку. А отыщете – вырви ее сердце и принеси мне. Остальное предайте огню. Мы разделим ее мясо и спасемся от Чистилища. Но время терять нельзя. Ступай немедля.

Люк встал. Но хватка Мамы не ослабла. Она притянула его ближе. Запах ошеломлял, и он закрыл рот, надеясь, что она не услышит, как он давится.

– Найди ее – не то мы возьмем обрубок твоей письки и слопаем с кашей на завтрак, понял?

Он кивнул и не дышал, пока она не отпустила. Затем развернулся и направился к двери. Стоило взяться за влажную и клейкую ручку, как его вновь остановил ее голос.

– Приберегите кожу, – потребовала она.

– Что, Мама?

– Моего мальчика. Моего Мэттью. Скажи братьям съесть что хотят, взять все, что им потребно, но кожу приберегите для меня. Грядет зима, мне нужно согреться.

Хотя Люку было трудно представить, чтобы мать мерзла под столькими складками собственной скользкой гниющей кожи, он ответил: «Да, Мама» – и вышел под дождь, к дыму и аромату жареного мяса.

8

Молитвы не будет. Рано. Лежачая Мама ясно дала понять, что такой роскоши, как время на благодарность, у них нет – когда на горизонте уже собирается сам Ад. Он провел с ней будто целые часы – долгая медленная прогулка по топким водам черного времени. Из-за этого внутреннего ощущения, что они потеряли больше времени, чем могли себе позволить, усилилась тревога. Каждая минута означала, что расстояние между ним и их добычей все больше, а между ним и тем, что сделает Лежачая Мама, если девчонку не вернуть, – все меньше.

Сойдя с порога в сумерки, Люк наклонил голову. Огонь изливал красновато-желтый свет, пламя шипело под дождем и бросало тени на лица его братьев, которые смотрели на него, хотя он не ответил им взглядом, отправившись к дровянику. И все же ему было трудно пропускать мимо ушей шлепанье губ, щелканье зубов, жадное чавканье, отрывающееся с костей мясо и довольное бормотание, пока они сидели вокруг тлеющего трупа их брата. Еще труднее было устоять перед запахом, который донес до него ветерок, прежде чем сдуть в сторону леса, где звери с темными глазами замрут и поднимут головы, заинтересовавшись, но не настолько, чтобы проследить запах до источника. Даже плотоядные хищники, что рыскали в ранних сумерках за деревьями, – и среди них койоты, которых так страшилась Лежачая Мама, – знали, что хутора в лесу лучше избегать. Немногие собратья возвращались оттуда, поэтому их любопытство быстро угасало и они продолжали свой путь.

Люк проголодался, пустой желудок ныл от голода, и ему не терпелось вместе со всеми впиться зубами в мясо, насладиться и вкусом, и ощущением перетекающей в его тело силы мертвого брата, прокрадывающихся в разум невысказанных мыслей Мэтта, грез, чаяний, хотя бы и примитивных. Но тело потерпит, сказал он себе, вздыхая и чувствуя, как поношенные ботинки утопают в сырой земле. Он понимал важность стоящей перед ним задачи. Если они снова потерпят неудачу, если девчонка уже нашла дорогу в убежище, где они не смогут ее достать, бояться придется не только властей. Лежачая Мама его запугивала, но это была формальность, ненастоящая угроза. Если девчонка не вернется, то, что она сделает с ним, а то и со всеми, будет страшнее, чем освежевать его письку ржавым ножом. Она любила его, а он любил ее, но это не спасет его жизнь, если он все не исправит, – как не спасло Сюзанну, когда она ослушалась родителей.

Сжав зубы, чтобы подавить чувства, которые всегда прокрадывались и занимали разум, стоило вспомнить погибшую сестру, Люк поднялся на небольшой пригорок, где голая земля сужалась до тропинки, бежавшей по заросшей полянке. Дровяник был узкий, старый, солнце выбелило доски так, что он стал рябым – белый с пятнами серого. В быстро угасающем свете сарай казался больным лепрой, с желтым свечением по краям. Дверь внизу выгибалась, словно зачитанная страница, и, когда он подходил, этот кривой угол царапнул землю и дверь широко распахнулась с грохотом камней, покатившихся по полой трубе.

Люк замер как вкопанный.

Хотя Седой Папа не был высоким, он выглядел довольно внушительно. При свете дня его кожа была того же цвета, что и раскрывшаяся перед ним дверь. В городе его уважали, но уважение это рождалось из страха. Дома, среди родных, ситуация мало отличалась. Сейчас, в сумраке, под угловатым перевернутым треугольником лица и подбородком, припорошенным серебряной щетиной, на Папе был грязный коричневый фартук, который Люк сшил ему сам из кожи одного из тех, кого они поймали прошлым летом. Синяя нейлоновая веревка, продетая в отверстия верхних углов фартука, укрепленные стальными шайбами, чтобы веревка не прорезала кожу, поддерживала грубый прямоугольник и, в данном случае, помогала скрывать наготу хозяина.

Угрюмый, Папа поднял правую руку. В ней была голова одного из подростков, которого девчонка называла Стью, что немало позабавило семью: скорее всего, им он и станет[1]. Его светлые волосы, хотя теперь и замаранные грязью, еще сохраняли здоровый вид, который смерть отняла у тела. Красивое загорелое лицо, которому Люк слегка завидовал, уже было не таким красивым, обмякло от боли, которая предшествовала смерти. Глаза были закрыты, бледные брови изогнуты, а толстогубый рот слегка приоткрыт, словно силился произнести что-то, что так и останется невысказанным. Седой Папа редко халтурно обращался с телами и в этот раз не отошел от своего обычая. Мачете разрезало шею парня ровно, из раны не торчали ни кость, ни мясо.

– Парень, – проскрипел Папа, – кто забрал девчонку?

Люк не мог ответить на его взгляд, так что уставился в землю.

– Приехал большой красный пикап и увез ее с дороги. Два ниггера – старый и молодой. Уехали с ней. На восток.

За спиной отца Люк заметил голое тело парня, распростертое на верстаке в сарае под единственной голой лампочкой. Рук и ног у него уже не было, грудь вскрыта и раздвинута, органы лежали грудой в ржавом ведре на полу. Пока Люк приглядывался, Папа застал его врасплох и кинул в его сторону отрубленную голову. Люк растерялся, и голова ударилась в грудь, оттолкнув на шаг. Охнув, он запнулся, уперся в землю, быстро восстановил равновесие и успел поймать голову за волосы своими кривыми пальцами за секунду до падения на землю, – зная, что его реакция не порадует отца.

Будто его что-то могло порадовать…

Тяжело выдохнув, Люк выпрямился и прижал голову к груди. Седой Папа кивнул, но не из-за удовлетворения, а скорее в подтверждение, что его презрение к Люку имело основания, и теперь его не переубедить.

– Бери, – сказал старик, вытирая заляпанные кровью руки о фартук. Казалось, что кожа ее впитала. – С собой возьмем. Остальным вели прихватить по куску этих ребят.

Хотя Люк не понял, зачем везти с собой части покойников, он знал, что обсуждать приказы отца себе дороже.

– Ладно, – сказал он и подождал.

– Вели Аарону подгонять грузовик, и про ножи не забудьте, – он посмотрел Люку за плечо. – Ступай.

Люк начал что-то говорить, но Папа повернулся к нему спиной и в два коротких шага вернулся в сарай. Дверь за ним захлопнулась.

Под дождем, бьющим по плечам, стоящего с отрезанной головой в руках Люка одолела обида на старика, который с того самого дня на лугу с Сюзанной не проявлял к нему ни заботы, ни уважения – ни капли. Хуже того, старый ублюдок ни разу не объяснил, почему сделал с его сестрой то, что сделал, почему не мог просто ее отпустить или хотя бы попытаться вразумить. Нет, поучения он предоставил Лежачей Маме и, как подозревал Люк втайне, она только придумывала оправдания, потому что сама не была уверена в правильности решения, что бы ни говорила о яде в семени. Ни один из родителей не скучал по Сюзанне.

Люк отвернулся и взглянул на полукруг тел, теснящихся у огня, – братья все еще за ужином; кожа Мэтта растянута, как звериная шкура, на старых побитых козлах между ними и четырьмя хлипкими сараями, где они занимались Людьми Мира. Люк еще не передал приказ сохранить кожу для Мамы. Они и сами все знали: скорее всего, один из них – или все вместе – подслушивал у окна, и они тут же принялись за работу. На короткий миг в нем разгорелось пламя, такое жаркое, что глаза заволокли слезы стыда и досады. Он представил, как они сгрудились под грязным стеклом, склонив головы, вслушиваясь в историю о хладнокровном убийстве, его участии и вынесенном ему предупреждении. Они слышали в его голосе страх, который проявлялся, только когда его ругали Мама или Папа. Они слышали все и поторопились лишить его единственного приказа, с помощью которого он мог вернуть авторитет среди них. А затем следили за ним – он чувствовал взгляды на спине так же верно, как дождь, – через дым и жар ужина, пока он направлялся к сараю Папы. И знали, что там он нашел еще меньше понимания – это подтвердило то, как отец неожиданно метнул ему голову: видимо, предполагал Люк, чтобы развлечь остальных, более преданных сыновей. Чуть ее не уронив, Люк дал им ровно то, что они хотели.

Подойдя к ним теперь, он натянул кривую ухмылку. Они с ожиданием подняли глаза, по их лицам были размазаны кровь и жир.

– Ты плакал? – спросил ровным голосом Аарон.

Люк покачал головой. Не плакал, хотелось ответить ему. Тока вспоминал, как люто ненавижу этого проклятого дочереубийцу. Но он бы никогда этого не сказал, как бы ни хотелось. Сказать это вслух – значит, приговорить себя. Ведь он не сомневался: стоит словам покинуть рот, как их услышит Папа и одним взмахом срубит и крамольные речи, и голову Люка с плеч. Братья по нему не заплачут, съедят его плоть без сомнений и быстро забудут, что он существовал, как уже, похоже, произошло с Сюзанной и теперь с Мэттом, их добрым братом, которого будут помнить только сегодня – и то пока его вкус держится на нёбе. Так что Люк глубоко вдохнул, взглянул, как Джошуа и Айзек с любопытством разглядывают голову в его руках, и передал указания отца.

Мальчики тут же взялись за дело, бросившись к сараям, возбужденные перспективой новой охоты так скоро, оставив Люка в одиночестве разглядывать пожеванные останки брата, пока дым ел глаза, а запах дразнил желудок.

Постороннему показалось бы, что он едва покачал головой – из сочувствия или сожаления.

Но это было не так.

Из злости и боли.

И из зависти.

* * *

– Бать?

Старик сидел в кресле у камина, опустив подбородок на грудь, будто задремал, но глаза были открыты и внимательно следили за дверью, одна рука лежала на ружье на коленях, вторая – на горлышке бутылки ржаного виски.

Пит, со все еще звенящим правым ухом от затрещины, которой его наградил отец, когда поймал за подглядыванием в окно раненой девушки, не знал – отправляться наверх, снова извиниться или просто держать рот на замке. Но ему хотелось услышать батю, ведь с момента возвращения домой он не сказал ни слова. Само по себе это не было странным, но сегодняшнее молчание ощущалось иначе. Оно тревожило Пита и отдавалось в животе, пока его не замутило. Даже сверчки и лягушки-быки словно пели с меньшим воодушевлением, птицы казались усталыми и настороженными, будто желая предупредить старика и его сына о том, что на них надвигается, но не в силах найти песню, которую они бы поняли. Ночь тоже опустилась быстро, невидимое солнце утонуло за деревьями на краю участка, послав низкий холодный и ровный ветер, словно кольца по воде от брошенного в нее камня. Пит тихо подошел к столу и сел, сложив руки на поцарапанном дереве, среди остатков наспех состряпанного ужина из риса и кукурузы, который готовил Пит и которым, кажется, подкрепился только он. Отсюда ему было хорошо видно отца, чей резкий профиль подсвечивал мерцающий огонь. Но если на старика найдет припадок ярости, между ними окажется стол, который хотя бы ненадолго послужит защитой подростку.

– А бать?

Медленно – так медленно, что Пит представил: шея должна заскрипеть, точно несмазанная дверь, – отец повернулся и взглянул на него. Глаза напоминали затуманившееся стекло, за которым мерцало холодное пламя.

– Цыц, – сказал батя. – Слухай.

– Чего?

Отец вздохнул, но не ответил и снова сосредоточился на двери с таким усердием, что Пит поймал себя на том, что сам ее рассматривает, будто все эти годы что-то на ней не замечал. Может, слово или резьбу, хоть что-то, что объяснит пристальный взгляд Джека.

– Ты чего-то боишься? – спросил он, когда дверь надоела и он вернулся к напряженному, постаревшему лицу отца.

Он слабо его понимал, но только если речь не шла о настроении. Гнев, конечно, распознать проще, учитывая, что его часто сопровождали шум, брань, тяжелое дыхание и пара подзатыльников с размаха, – если его вызвал Пит, и пара пинков под зад, если нет. Печаль – сложнее, но за годы Пит научился определять и ее. Он думал, что батя так и не оправился после ухода Луизы, которую мальчик считал своей второй мамкой. Ему казалось, что здесь он может понять отца. Иногда по ночам, лежа в постели, Пит смотрел на звезды, незамаранные городскими огнями и блестящие, как осколки стекла на лунном свете, и перебирал в уме созвездия, вызывая в памяти ее образ рядом, когда она учила его названиям. Иногда он так погружался в фантазии, что почти чувствовал ее рядом, мог учуять запах, который всегда напоминал о весенних цветах и чистом белье, когда она сидела рядом на кровати, гладя его по голове, а вторую руку положив на его запястье. «Вон Кассиопея, – шептала она ему на ухо, – похожа на двойную U, правда? А вон Орион. А те три звезды – его пояс. Видишь в уголке одну красную?» Он кивал и ждал продолжения, которого не следовало, потому что она не осталась рядом, и тогда воображение сдавало и подростка затапливало одиночество, как холодная вода через пробоину в борту. Но ему остались сны, и во снах она его не покинула, продолжала готовить умопомрачительные блюда, напевать своим чудесным голосом и шутить над батей, который фыркал и ворчал, но только потому, что еле сдерживал улыбку.

Пит давно не видел, чтобы батя улыбался, и часто задавался вопросом, насколько в этом виноват он сам. Он знал, что глуповат и вряд ли найдет работу, которая поможет им с батей зажить на широкую ногу. Он не станет ни мэром, ни президентом, ни астронавтом, как ему обещала вторая мамка. Она говорила, что он может стать кем захочет, как она однажды мечтала стать знаменитой певицей. Однако теперь он знал, что это неправда, батя тоже. Он даже так и сказал, когда пропил несколько дней подряд и уже не замечал, что говорит и говорит ли вслух. «Мог бы человеком быть. Настоящим мужиком, а останешься простым фермером по колено в навозе и с соломой в голове, бушь стену подпирать и ждать счастья, да не дождешься. Ни ты, малой, и уж точно не я». Пит внимательно слушал отца и чувствовал боль, которую вызывали его слова, но сказал себе, что батя так говорит лишь из-за разочарования и злости. И еще потому, что проще оскорблять мальчика, чем собственное отражение в зеркале. Батя тоже хотел счастья, но как только вторая мама ушла, уехала в Детройт с мужчиной, которого Пит видел раз в жизни, и то случайно, старик перестал надеяться. Вообще все бросил. Женщина, которую он любил, оставила его с неродным сыном, умирающей фермой и долгими часами, чтобы сидеть, пить и думать, почему она от них отказалась.

– Пожалуй что, – сказал отец так тихо, что Питу пришлось прислушиваться, хотя даже тогда он не сразу вспомнил, на какой вопрос отвечал отец. Он погрузился в свои мысли, забыл об их разговоре и теперь спешно восстанавливал его в памяти. Вспомнил, как только старик поднял бутылку виски и изучил остатки.

Батя боялся, а так как в этом состоянии Пит его видел редко – если вообще видел, – оно сильнее распалило в нем беспокойство. Он встал, отодвинув стул ногой, и обошел стол, оказавшись у отца за спиной.

– Что случилось? – спросил он.

Старик опустил бутылку, но не сводил с нее глаз.

– Растил я тебя из рук вон плохо, – сказал он. – Да и старался из рук вон, если на то пошло. Мой батя тоже был не ахти какой человек, обращался со мной паршиво, хотя какое же это оправдание.

Такие речи отца напугали Пита больше, чем странное молчание и неожиданное ощущение, что стены вокруг сжались, но он все же пожал плечами и выдавил улыбку.

– Да че ты, бать. Кто умеет все делать, как надо?

Отец задумался.

– Пожалуй, твоя правда, но это не значит, что не надо стараться.

– А ты старался, – ответил Пит. – Смотрел за мной. Я ни в чем не нуждаюсь.

Губы отца исказила горькая усмешка.

– Тебе многое нужно, сынок. Где-то я ничего поделать не могу. А где-то мог бы и помочь.

Пит нахмурился.

– Ну… еще ж не поздно, бать. У нас вся жизнь впереди.

После этого слабая улыбка испарилась с отцовского лица. Он бросил взгляд с бутылки на дверь, его глаза расширились.

– В том-то и беда, сынок. Кажется, больше нет.

* * *

Он обещал себе, что не будет пугать подростка, но после долгих размышлений и бутылки виски Джек осознал, что замолчать ничего не удастся. Если клан Мерриллов придет, Питу лучше об этом знать, чтобы у него был шанс сбежать. Он поставил опустевшую бутылку между креслом и камином и положил руки на полированное ружейное ложе из ореха. Все эти годы он следил за оружием – лучше, чем за чем-либо еще, включая сына. Джек искренне жалел об этом и не кривил сейчас душой, говоря с подростком. Ему хотелось сказать намного больше, пока время не вышло, но, как он ни старался, слова не шли. Даже теперь, когда к их порогу мчатся адские гончие, он не мог сказать сыну, что любит его. Может быть, потому, что не любил.

Конечно, он заботился о Пите и постоянно о нем переживал, но годы разочарований, ненависти к себе и досады из-за ребенка, которого он втайне винил за то, что его оставили две женщины, которых он любил, не позволяли расцвести его чувствам в настоящую привязанность. На самом деле он никогда не хотел детей и отлично поживал без них, пока не встретил Аннабель, которая уже носила ребенка. Несмотря на это, он решил, что справится с ролью родителя, если воспитывать по большей части будет она. Но она умерла в тот же миг, когда свой первый вдох сделал мальчик. Почти пятнадцать лет он провел в жалости к себе и мыслях о том, чтобы его бросить, убеждая себя, что кто-нибудь его обязательно найдет и возьмет к себе. И к черту всех, кто потом посмотрит на Джека косо! Он не чудовище какое, и будет откровенной ложью сказать, что он не испытывал к малому никаких чувств. Но хоть на бумаге навсегда останется запись, что отец – Джек Лоуэлл, в глубине души он знал, что не приспособлен к этому. Однажды, знал он, мальчик проснется и окажется один. Джек сам не знал, как это переживет, но продолжать такую жизнь еще хуже.

Затем он приметил в городе Луизу Долтри, которой в первый день работы официанткой показывали «Забегаловку Джо». Не считая приблудных путешественников или работников департамента лесного хозяйства, гости в Элквуде редкость, так что приезд миссис Долтри из самого Мобайла от распускающего руки мужа было у всех на устах целое лето. Но с момента, когда Джек увидел ее кожу цвета карамели, высокие скулы, зачесанные назад волосы и мягкие губы на лице, где горели золотисто-карие глаза, которые парализовывали его всякий раз, когда останавливались на его кабинке, он понял, что его никогда не будет заботить ее прошлое. Интересно только будущее, а именно – может ли случиться так, что она согласится разделить его с Джеком.

Он улыбнулся слегка и провел мозолистым пальцем по спусковой скобе ружья.

– Кто к нам придет, бать?

Мы как мошки в морилке, думал он, пытаясь выдавить ободряющую улыбку, которая была похожа скорее на гримасу боли. Прямо как говорила твоя мама.

Самый лучший день за все шестьдесят непримечательных лет его жизни начинался как самый худший. Он страдал от похмелья, голову словно набили ватой. Гадкий вкус во рту не заглушали ни зубная паста, ни кофе, ни даже завтрак из тоста, яичницы с беконом и кукурузной каши «У Джо». Не могло поднять настроение и присутствие Луизы в безупречной белой блузке и синих джинсах, прекрасной как никогда, с кожей, сияющей в том же утреннем свете, который резал его глаза через щели жалюзи на широком окне забегаловки. Прошлым вечером он поссорился с сыном и уже не помнил, из-за чего. Помнил только, что ударил его, и не раз, так что в этот день, пока его желудок скручивался от запахов жира и бекона на плите, а в мозгу колотилось виски, нутро терзала совесть.

– Кто-то вышел на пару раундов с бутылкой и проиграл, – сказала Луиза, застав его врасплох посреди жалости к себе. Он поднял глаза и обнаружил, что она сидит напротив, скрестив руки на столе, слегка наклонив голову и с улыбкой на губах.

Он кивнул и дал обычный формальный ответ, но когда заставил себя посмотреть на нее, его поразила не только ее красота, но и ощущение, что она видит его насквозь, заглядывает в темное бурное море его вины, словно оно было ей знакомо, потому что она сама не раз заплывала в эти воды.

– Хочешь об этом поговорить? – спросила она, и хотя он ее поблагодарил и покачал головой – Говорун из меня так себе, – она не ушла и не отвела от него взгляд своих невероятных глаз. Наконец и он начал рассказывать, сперва медленно, потом с легкостью, пока вся тьма не излилась из него потоком, который, боялся он, подхватит ее и унесет из его жизни навсегда.

– Так мальчик не твой? – спросила она, когда он закончил.

– Уже сидел в печке, когда я повстречал жену, – ответил он. – Она мне так и не сказала, кто отец. Да и к чему? Когда я появился, того и след простыл.

– А где она теперь?

– Умерла. Во время родов.

– Мне жаль.

– Да, мне тоже.

В тот день между Джеком и Луизой сломался барьер, о существовании которого он даже не подозревал. Это был не просто защитный пузырь, окружающий всех и каждого мужчину, каждую женщину, когда они общаются с людьми, доверять которым нет оснований. Ему показалось, что Луиза разглядела в нем что-то, о чем он сам не знал, что-то, что привлекло ее. Хотя, оглядываясь назад, возможно, лучше сказать – подходило.

– Бать, не молчи…

Какое-то время она его любила, они были счастливы, но раз сейчас он решил быть с собой честным до конца, должен признать, что с момента, когда она вошла в этот дом, в их жизнь, он знал, что она не задержится. Не потому, что она их не любила. Просто она была не домашним человеком. После одиннадцати лет жизни с мужчиной, который избивал ее до потери сознания всем, что под руку подвернется, всякий раз, когда она смела ему дерзить, Луиза не собиралась искать нового хозяина или привязываться к отношениям, которые так и ждут, чтобы испортиться. Сбежав от своего ублюдка, она обрела свободу. И хотя Джек с самого начала чувствовал, что ей не сидится на месте, знал, что она не останется, он позволил себе закрыть на реальность глаза, пока та спустя два года после переезда Луизы не дала ему под дых.

«Мы как мошки в морилке, Джек, – сказала она, когда он спустился и обнаружил ее у открытой двери с чемоданом и незнакомую машину на холостом ходу с высоким привлекательным черным за рулем, который ждал ее. – Если не открутить крышку, мы все рано или поздно задохнемся. Лучше освободиться, пока еще помним, как летать». Больше не сказав ни слова, она поцеловала его и вышла за порог, оставив вечно думать о том, что он должен был ответить, но не ответил.

Наконец он обернулся и посмотрел на подростка, который не был ему родным, которого он хотел бы полюбить, но не мог.

Затем опустил глаза на ружье.

Лучше освободиться, пока мы еще помним, как летать.

– Есть одно дело, сынок, – сказал он и медленно поднялся с кресла.

9

Пришла глубокая ночь, а с ней – длинные тени, которые неумолимо ползли к ферме Лоуэллов.

И среди них – клан Мерриллов.

Аарон остановил машину у подножия холма и заглушил двигатель, затем присоединился к отцу и Люку на долгой прямой дорожке наверх, где мрачно торчала ферма Лоуэллов. Близнецы остались в пикапе, вместе с завернутыми в целлофан частями тел, выглядывая в ночи признаки того, что старый фермер и его мальчишка хотят сбежать, или мерцающие огни, озаряющие подбрюшье туч на горизонте и предвещающие беду в том случае, если они уже опоздали.

Люк про себя произнес молитву, чтобы не опоздали.

Он осторожно вглядывался в открытые поля справа, где на мертвой земле ничего не росло, и прислушивался к шороху кукурузы на поле слева. Ее шипящий шепот казался голосами, но он давно наловчился отличать настоящие человеческие голоса.

Даже не пытаясь идти тихо, Седой Папа, теперь в сером плаще, напоминающем рясу, – который дети между собой считали одеянием проповедника, потому что однажды он им сказал, что считает себя вестником, несмотря на то что его не приняли в настоящий орден, – вел Люка и Аарона к двери, мерцающий свет за которой подтверждал, что дома кто-то есть, хотя пикап, который Люк видел ранее, на глаза не попадался. Его отсутствие беспокоило Люка. Где они, если не дома? У шерифа? Доктора? Люк метнул взгляд на нож, зажатый в правой руке отца, кончик рукоятки из слоновой кости которого казался бледным пятном в тусклом свете. В детстве он наблюдал, как отец затачивает этот изогнутый пятнадцатисантиметровый кинжал и поражался его качеству, но и боялся – не без причин. Несколько лет спустя именно с ним отец займется его гениталиями.

Седой Папа остановился у дверей, затем повернул голову и медленно подошел к окну.

– Он тама? – спросил Аарон.

Отец близко придвинулся к пыльному стеклу, отбросив тень на сыновей. Нос мазнул по окну.

– Пап? – переспросил Аарон с нервным возбуждением в голосе, которое оказалось заразным. В воздухе между ними искрилось напряжение; от временного облегчения, которое принес дождь, не осталось и следа. Воздух был душистый и влажный, одежда липла к коже, а жара вызывала вспыльчивость.

Старик будто окоченел, его тень дрожала, словно ей не терпелось освободиться от напряжения, которое приковало ее хозяина к окну. Люк почувствовал, как внутри него все скручивается. Что-то не так. Даже если его подвело чутье, это подтверждала внезапная ярость, которую излучало тело отца. Что бы он там ни увидел, ему это не понравится.

Люк сглотнул. В доме пусто? Они опоздали?

Отец повернулся к нему. В тот же момент Аарон занял место Папы у окна. Резко вдохнул. Люк не слышал, чтобы он выдохнул.

– Что там? – спросил Люк. Теперь, когда Папа стоял спиной к окну, теплый свет струился вокруг него, а лицо оказалось в тени. И все же Люк чувствовал его взгляд на себе, холодные черные глаза, которые напоминали о взгляде Мамы из вонючей кровати в темноте. Если и были какие-то сомнения в чувствах Папы к нему, теперь их не осталось. В воздухе между ними разлилась чистая, незамутненная ненависть, и Люк не удивился бы, если бы из тела старика вырвались щупальца, обвили Люка, притянули и сожгли в огне презрения. Он не находил себе места под этим взглядом, но вот между ними проскочил Аарон, подошел тихо к двери, попробовал подергать ручку и открыл. Тьму прорезал новый свет.

– Пошлите, – сказал Аарон и исчез внутри.

Еще миг отец Люка буравил его бешеным, но по-прежнему невидящим взглядом. Затем шагнул ближе, окатил зловонным дыханием и поднял нож, коснувшись кончиком живота Люка. Когда тот попытался отступить, свободной рукой Папа схватился за его плечо.

– Можешь начинать молиться о спасении, – сказал отец, сверкая глазами – черными дырами. Он надавил на нож, пока тот не прорезал рубашку Люка и не защекотал кожу. – Коли его не дождешься, почувствуешь этот нож у себя в заднице, когда я тебя вскрою и дам твоим братьям поужинать еще горячими кишками. Все понял?

Нож проткнул кожу. От укола Люк невольно отшатнулся. На этот раз отец его не останавливал. Только выпрямился, убрал клинок в кожаные ножны на бедре под складками плаща и направился в дом.

Люк постоял с мгновение, глядя на открытую дверь, весь дрожа. Его внимание к рубашке привлек круг тепла – на животе нарастала капля крови.

Он убрал нож, думал Люк, пока мысли метались в голове. Внутри никого. В края его зрения ползла тьма – но не ночная. Она была подернута алым. Когда стало ясно, что внутрь его не позовут, он вошел в тепло дома сам, закрыв дверь. И тут же понял, что ошибался. Внутри кто-то был.

– Приглядись хорошенько, – хмыкнул Папа и отшагнул. Рядом с ним Аарон с бесстрастным лицом наблюдал за реакцией Люка.

Люк со стучащим сердцем осмотрел человека в кресле у камина. Это был фермер, Джек Лоуэлл, тот самый черный, который вместе с сыном положил девушку в кузов. Теперь от Лоуэлла не было никакой пользы. На полу лежала винтовка, глядя дулом на огонь. В комнате пахло порохом и опаленными волосами. Голова старика опустилась, словно он задремал, но из-за ее положения всем была видна зияющая дыра в затылке, через которую вышли пуля и мозги, окрасив стену и окно позади серым и красным. Кровь натекла вокруг кресла, промочила насквозь клетчатую рубашку старика.

На глазах у подавленного Люка Папа встал на корточки у кресла и окунул пальцы в лужицу на полу, поднес к носу, потер, словно проверяя консистенцию краски. Затем поднялся и взглянул на Аарона.

– Еще теплая, – сказал он. – Свеженький.

Люк почувствовал, как разрывается одновременно в двух направлениях. Одна его половина хотела выхватить нож и нашинковать покойника – наказание, которое фермер уже не почувствует, но которое утолит разочарование Люка. Другая половина хотела поджать хвост и бежать, спастись от отца и растущего чувства опасности, рискнуть забраться как можно дальше, прежде чем его настигнут. Ему не хотелось здесь оставаться, не хотелось думать, что с ним сделают, и все же страх пригвоздил к полу не хуже, чем нож Папы.

Он никуда не денется. Они ему не позволят. Бог не позволит.

Аарон убрал свой нож, его плечи опали от огорчения. Он поднял глаза на Папу.

– И че теперь?

Папа продолжал изучать кровь на кончиках пальцев.

– Люк сказал, был еще мальчишка, верно?

– Да, сэр.

– Найти.

* * *

В последние мучительные дни жизни Эбби Веллман муж принял решение убить ее. Он рассудил, что это все равно рано или поздно сделает рак, и куда менее милосердным образом, чем справится он с иглой и морфином. Как единственный врач на пятьдесят километров вокруг, став более-менее отшельником после того, как жену поразила болезнь, он сомневался, что кто-нибудь сочтет ее смерть подозрительной или станет искать конкретную причину, по которой она обрела вечный покой. Если в Элквуде и поднимались вопросы медицинского свойства, ответить на них мог только Веллман. Так что, если никто не решит привлечь чужаков, чтобы подтвердить его историю, ему ничто не помешает.

И все же он этого не сделал. Только смотрел, как страдает его любимая, зная, что это неправильно, и отчаянно желая ее спасти. Морфин он всегда давал в нужной дозировке, несмотря на то, что ее легко было увеличить. Он даже мог бы сказать самому себе, что просто не обратил внимания или стал невинной жертвой бунта подсознания, но ничего не помогало. С каждым новым днем он оставлял жену корчиться от боли, потому что не мог забрать ее жизнь.

– Как больно…

Теперь, глядя на избитую и покалеченную молодую девушку в той самой постели, где когда-то то же самое ему говорила жена, с тем же умоляющим взглядом, он задумался, не лучше ли проявить к ней то милосердие, на которое у него не хватило духу раньше. Если девушка умрет, будет не важно, придут Мерриллы, или нет. Если им захочется, он позволит забрать труп. Как только жизнь покинет ее тело, остальное будет не его делом. А когда она умрет, у них не будет причин убивать его, если он согласится помалкивать.

Он покачал головой и подоткнул девушке свежее одеяло. Он продезинфицировал ее раны, зашил, но не в его силах было предоставить уход, в котором она нуждалась. Проблема с глазом была очень серьезной, как и с отрезанными фалангами на пальцах рук и ног, но помочь он был в состоянии лишь тем, что прочистил раны и наложил давящие повязки и жгуты. Вероятно, если он не доставит ее вскоре в больницу, она умрет.

Но она была в сознании и, видимо, в ясном уме, хотя, учитывая пережитую травму, он не мог сказать, не реакция ли это на болеутоляющие. Наверняка он знал одно: девушка, которая смотрела на него, уже не та, что привезли Джек Лоуэлл и его мальчик. Она по-прежнему была бледна и оторвана от реальности, но зрачок вернулся к нормальному размеру, а дрожь заметно унялась.

Он медленно сел в кресло.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Больно, – ответила она тонким голоском ребенка, который поцарапал коленку. Из-за душераздирающей искренности Веллман не мог не спросить себя, не погрузилась ли она в безумие, чтобы защититься от страданий.

– Знаю, но мы о тебе позаботимся.

Она моргнула.

– Где я?

– У меня дома, в Элквуде.

– Элквуд?

– Алабама. Меня зовут доктор Веллман, – он добавил теплую улыбку, но подавил желание коснуться ее, каким бы отеческим жест ни задумывался. После пережитого физический контакт вне необходимых медицинских процедур может быть неуместен.

– Клэр, – сказала она. – Клэр Ламберт.

– Как ты здесь оказалась, Клэр? Не похоже, что ты из Алабамы.

– Огайо, – она поморщилась, когда в ней затрепетала боль. – Коламбус, Огайо.

– Далеко ты от дома.

– Знаю. Можете позвонить маме?

– Конечно, – сказал он, но засомневался, что это хорошая мысль. Если он позвонит, как знать, не бросится ли ее семья на ближайший рейс и не окажется ли здесь ровно в тот момент, когда клан Мерриллов решит нанести визит? Может, ему и неприятно от мысли, что придется отвезти Клэр в больницу и сбежать без объяснений, но подвергать всю ее семью опасности – не тот грех, который хочется иметь на совести. Впрочем, контактная информация поможет врачам в Грейсоне опознать ее, а дальше они разберутся сами. Это, в свою очередь, натолкнуло на мысль, что хотя шериф Маккиндри может оказаться бесполезен, ему наверняка поможет полиция штата. Но успеют ли они добраться сюда, чтобы остановить волну насилия, которая, несомненно, надвигается? В конце концов он решил попробовать. Но все сразу он делать не мог, так что пока достал ручку и бумагу и записал адрес и телефон под диктовку девушки.

– Они хотели меня убить, – сказала она затем. – Они убили моих друзей.

– Кто? – он тут же пожалел о вопросе. Чем меньше он знает, тем лучше. Но как разыгрывать дурачка, когда его пациентом стала жертва пыток, и после ужасной истории, которую поведал Джек Лоуэлл? – Не важно, – добавил он. – Поговорим позже. Сейчас главное, чтобы ты выспалась и сосредоточилась на выздоров…

Он осекся. Снаружи дома раздался далекий рокот. Он приближался. Веллман смотрел, как в окно пролился ярко-белый свет, омыл потолок комнаты, сполз на стены, затем мазнул по ним к двери и исчез в углу. Фары. Шум прекратился. Он прислушался к шагам и тут же был вознагражден хрустом гравия под ботинками. По направлению к дому.

– Пока расслабься, – сказал он девушке, сам испугавшись дрожи в голосе. – Я скоро вернусь, – он попытался придумать, что бы еще добавить, но мозг отказался работать, мысли затуманила паника. Он поспешил из комнаты на кухню, к шкафчику, где хранил алкоголь, стаканы и старую жестяную коробку. Внутри коробки лежал пистолет, к которому он не притрагивался больше двадцати лет, – старый военный «Кольт» 45-го калибра, однажды зимой принесенный ему вместо денег ветераном, когда тот понял, что его диагноз смертельный. Оружие Веллману было не нужно, но выражение лица пациента сказало, что это не столько предложение, сколько последний приказ полковника в отставке, а потому следует подчиниться. Доктор принял подарок, убрал в старую картотеку и больше десяти лет держал в тайне от жены, пока не ушел на пенсию и не забыл, что пистолет остался в шкафчике, забитом медицинскими картами. К его удивлению, Эбби не потребовала от него избавиться, но попросила убрать куда-нибудь с глаз долой. С той самой поры, заперев пистолет в маленькой жестяной коробке, доктор забыл о нем, но теперь был вынужден вспомнить.

Пистолет казался тяжелее, чем помнилось, пока он проверял магазин, который держал отдельно от оружия по настоянию Эбби. Ей не хотелось, чтобы однажды ночью коробка упала и наделала дырок в кухне – или в них. Он задвинул магазин с пятью патронами и взвел курок.

Шаги остановились.

Веллман посмотрел в сторону звука или, точнее, его полного отсутствия и задержал дыхание.

Кто-то постучал в дверь.

10

– Нет его тута, – сказал Аарон, и Люк почувствовал, что сердце уходит в пятки, хотя он пришел к такому же выводу почти сразу, как увидел покойника внизу.

– Погодь, мы еще в сарае не смотрели, – возразил он.

– Смотрел я, – ответил Аарон. – Костлявая кляча да пара хрюшек. Папа уже там, думает, надо ли потом за ними вертаться.

Они стояли в некогда большой спальне, где теперь не было ничего, кроме маленького столика в углу, на котором стояла красивая, но пыльная лампа без лампочки. Рядом высился гардероб. Оба мальчика решили, что это отличное место, чтобы спрятаться, но внутри обнаружили только поеденные молью рубашки и выцветшее платье. Окно выходило на двор и большой красный амбар, внутренности которого скрывались в тени. Люк пытался разглядеть статный силуэт отца, но видел лишь огоньки сигнализации. Больше смотреть было не на что.

Позади Аарон подбрасывал нож в воздух. Люк слышал шорох лезвия, рассекающего воздух при взлете, затем при падении, которое прерывала уверенная рука брата. Лучше бы он прекратил: звук действовал на нервы. Но тут он кое-что понял и обернулся – его тень лишила нож блеска.

– Папа сказал, что надо будет вертаться? – спросил он и увидел, как Аарон кивнул в мраке комнаты. – Зачем? Че счас-то их не забрать?

Аарон пожал плечами и сосредоточился на движении ножа.

– Папа грит, нам домой еще рано.

– И куда мы терь?

– Грит, девчонка была не жилец, совсем плохая, и раз ее тута нет, значится, ее повезли подлечиться.

Люк боялся спугнуть надежду.

– Старик доктор на окраине города.

– Ага, – ухмыльнулся Аарон.

Люк почувствовал, как его губ коснулась робкая улыбка.

Брат выхватил нож из воздуха, убрал в ножны и направился к двери. Проходя мимо Люка, бросил:

– Надеюсь, она тама.

– Я тоже, – согласился Люк.

– А ежели нет… ежели она в какой больнице – считай, ты труп.

* * *

Веллман был на пределе. Страх и адреналин совершенно его вымотали, сейчас ему хотелось только закрыть глаза и заснуть как мертвому. Прошло двадцать минут с тех пор, как он услышал стук и ощутил ужас, грозивший его прикончить – оставить на полу, схватившись за сердце, которое решит смилостивиться и остановиться, вознеся его подальше от кошмара, ждущего впереди.

Теперь, открыв дверь и медленно опустившись на ступеньки, в сырой и удушливой ночи, он чувствовал себя тенью былого, печальным итогом наполовину прожитой жизни. Кости скрипели и болезненно стреляли, когда он усаживался на дерево, вытянув ноги, закопавшись каблуками в пыль и разбросанный гравий дорожки. В одной руке он держал бутылку, которую разделил с Джеком Лоуэллом, – а он, подозревал доктор, уже наверняка мертв или одной ногой в могиле. В другой руке была их маленькая фотография с Эбби: на тридцать лет моложе и с радужными улыбками, еще не знавшие о страдании и смерти, без морщин на лицах, с глазами, не ослепленными болью и осознанием, что у человека нет власти, нет права решать, как повернется судьба, нет реального выбора. Все предначертано – и это не так сильно пугало бы человечество, если бы ему открыли секрет, если бы было дано видеть мучительные проблески уготованного будущего. Но таких провидений не существует, поэтому человек пробирается на ощупь в темноте, надеясь избежать пропастей, в которые на его глазах сорвалось много сотоварищей.

«Кольт» казался холодным и жестким куском железа у спины; его удерживал пояс на три размера больше, чем носила на фотографии более молодая и счастливая версия доктора. Эта забытая молодежь, полная любви и в восторге от надежд, которые они собирались воплотить вместе, одной семьей, во веки вечные, аминь, улыбалась ему, пытаясь убедить, что счастье существует, и в то же время мучая истиной, что Веллману оно больше не уготовано.

В отдалении эхом разнесся шум мотора, отскакивая от холмов и перелетая от сосны к сосне, как сплетня между старухами.

В нем свернулся страх, но он уже устал бороться с его течением и предпочел сосредоточиться на улыбках очаровательной парочки и их черно-белом мире, будто если пожелать всем сердцем, можно вернуться в то время, назад.

На горизонте показался свет фар – двойная луна на полотне ночи. Машина быстро приближалась.

Веллман поднес открытую бутылку виски к губам, набрал полный рот, подержал, чтобы смыть вкус желчи, и проглотил. Затем медленно поднялся и сделал шаг вперед. Он следил за дыханием, регулировал его, пытаясь успокоить нервы. Затем потянулся за спину и вытащил рубашку из-за пояса, позволив ей накрыть пистолет. В левой руке у него была фотография, с мокрой от пота рамкой. Дай мне сил, милая, подумал он, поднеся фотографию к губам и поцеловав пыльное стекло.

Затем опустил.

Дай мне сил.

* * *

Голова Люка напоминала пчелиный улей. Бессвязные мысли и параноидальные подозрения метались по черепу, как окуренные трутни, защищающие матку. Ладони промокли, пот выступил на лбу; не первый раз в жизни он проклинал свою необразованность. Седой Папа забрал детей из подобия школы в Элквуде, как только Мама слегла больная и получила новое имя, соответствующее новому постоянному обиталищу. В то время Люку было плевать, что он не вернется в низкие быстровозводимые ангары, где проходили уроки. Там слишком холодно зимой, слишком жарко летом, а другие дети относились к нему так, словно его забыл уехавший цирк. Однако с тех пор в его жизни были случаи и перемены, когда он жалел, что не продолжил учиться, хотя бы и дома, хотя бы и под руководством Папы. Но Папа, несмотря на хитрость, сам не был таким уж умным. Он мог тысячью разных способов поставить капкан на оленя, лису или человека, но если речь заходила о числах или географии, он только щерился, плевался и скандалил, чтобы скрыть собственное невежество.

Люк мечтал о мозгах, особенно сейчас, не сомневаясь, что так ему было бы легче разобраться в мыслях, привести их в какой-то порядок, чтобы последовательно ознакомиться, изучить и понять. Чтобы спланировать побег.

Но теперь смекалке его не спасти. Окно возможностей захлопнулось десять минут назад, когда они оставили за спиной горящую ферму Лоуэллов. Папа освободил одинокую лошадь, но та не двинулась с места из темного денника, и он оставил ее там, рассудив, что, если она и сгорит по тупоумию, все равно от нее никакой пользы никому не было бы. И, судя по жилистому виду кобылы, даже если она образумится и убежит, много мяса они не потеряют. Свиньи – другое дело, Лоуэлл их откармливал. Впрочем, даже если бы не его старания, свиньи – такие находчивые твари, что скорее сожрали бы друг друга, чем померли с голодухи. Тощая свинья – такая же редкость, как яйца у пугала. С помощью Аарона и Люка Папа загнал их в угол и ловко перерезал глотки. Теперь они лежали в холщовых мешках и истекали кровью в кузове пикапа, который уже достиг подножия холма и круто повернул в сторону. Жилье доктора Веллмана – такое же старое, как ферма Лоуэллов, но не такое заброшенное, – встало перед ними в конце извилистой гравийной дорожки.

– Тама кто-то есть, – сказал Аарон без нужды, потому что все и так видели человека перед открытой дверью дома на фоне золотого света изнутри. В обеих руках он что-то держал. Один из предметов показался Люку тонкой книжкой. Второй ловил и искажал свет из дома, из-за чего казалось, что бутылка полна разъяренных мотыльков.

– Видать, драться удумал, – сказал Аарон, и Люк взглянул на него, заметив удовольствие на лице брата. Обычно он разделял его возбуждение при мысли о том, что произойдет, но не сегодня.

– Видать, помереть удумал, – пробормотал Папа, когда фары омыли старика, вынудив того прищуриться и поднять руку с бутылкой, закрываясь от света. Папа притормозил, но горящие фары не выключил. Потом заглушил двигатель и посидел немного, вглядываясь в доктора.

Люк чувствовал, как ревет сердце. Как соприкасается голыми локтями с локтями брата. Аарон тоже дрожал, но по другой причине.

В тесном пространстве между передними сиденьями и окном кабины гудели два электрических шара энергии – близнецы, от нетерпения которых пикап слегка раскачивался. Пальцы Джошуа вцепились в спинку сиденья Люка. Он слышал частое дыхание младшего брата у уха.

– И чего сидим? – спросил Аарон с легким раздражением.

Ночь вокруг была невероятно тиха.

Веллман стоял в резком свете фар.

– Обыскать дом, – наконец сказал Папа, все еще глядя на доктора, будто понимал по одному взгляду в его глаза больше, чем они.

Люк пошел вперед – слишком медленно с точки зрения Аарона – и не успел открыть дверь, как брат полез вперед него, уже вытащив нож. Доктор с тем же успехом мог быть деревянным индейцем, охраняющим вход в магазин с бесплатными сластями, – так мало внимания на него обратил Аарон, помчавшись в дом.

– Вперед, – рявкнул Папа, и Люк вздрогнул, а потом подчинился.

Близнецы выскользнули сзади и последовали за ним.

Люк не торопился и слышал, как хлопнула дверца, когда Папа вышел из машины и встал рядом. Доктор взглянул, как мимо пробежали близнецы и исчезли внутри, загрохотав по деревянному полу. Затем воцарилась тишина. Люку она показалась топором, опускающимся на шею. Братья время даром не тратили. Если бы они нашли девчонку, уже раздались бы крики и возгласы радости – их способ показать, что погоня окончена и все, включая жизнь Люка, спасено.

Но сейчас тишина, взявшая ночь за горло, заполнила дом. Единственным звуком было неровное дыхание Веллмана.

Папа не смотрел на Люка, когда они встали перед стариком, за что Люк был благодарен. Он больше не мог выносить, как его умирающую надежду поглощает холод в глазах отца.

– Где она? – спросил Папа и медленно извлек кустарный нож из-под одеяния проповедника.

Веллман дрожал и, пока они смотрели, медленно присел на корточки и положил на землю, как теперь понял Люк, вовсе не книгу, а фотографию. Затем выпрямился и швырнул бутылку в темноту.

– Подай сюда, – сказал Папа, коротко кивнув на фотографию. Люк сделал шаг, но Веллман выбросил вперед руку – ладонь оказалась в нескольких сантиметрах от груди мальчика. Люк поднял взгляд от расставленных пальцев на глаза доктора и прочитал в них не страх и не злость, но мольбу. Этот взгляд был ему хорошо знаком.

– Не надо, – тихо сказал Веллман. – Оставь в покое.

Из дома донесся грохот, будто на пол упало что-то тяжелое и разбилось, но Веллман не сводил глаз с Люка.

– Я сказал – подай, – приказал Папа, и Люк нагнулся за фотографией. Только он со мкнул пальцы на рамке, в костяшки впился гравий и он начал подниматься, как перед глазами появилось костлявое колено старика. Он успел увернуться, чтобы ему не сломали нос, но принял удар щекой, откатился и вскочил на ноги с пылающим лицом.

Старик тяжело дышал, наклонившись вперед и опустив голову, словно ждал возмездия. За очками его глаза горели холодным огнем.

Папа рассмеялся.

Люк, одной рукой массируя щеку, не видел ничего смешного в произошедшем. Их добыча всегда сопротивлялась, дралась, лягалась, царапалась и кусалась. Тут ничего нового. Но добыча всегда была молодой и сильной – нередко сильнее всех братьев, вместе взятых, так что, когда она сопротивлялась, это было приятным вызовом, нормальной частью процесса. Иногда они вспоминали об этом со смехом. Но сейчас перед ним стоял жалкий старикашка, который и сам того гляди развалится. С ним бы легко справились и близнецы, и все же он воспользовался рассеянностью Люка – как девчонка своей сексуальностью против дурачка Мэтта. Но над этим Папа не смеялся. Нет, потому что это стоило Мэтту жизни, а он любил Мэтта. Зато он смеялся при виде того, как доктор двинул коленом в лицо Люка, потому что ему было все равно. Потому что он и сам собирался отнять жизнь Люка. Теперь все, что случится между нынешним моментом и моментом, когда он поднесет лезвие к горлу сына, в общем положении вещей ничего не значило. Если они найдут девчонку, позаботятся о ней. Если она ускользнет, они соберутся и уедут. Но в любом случае Люк не покинет Элквуд. По крайней мере невредимым.

– Вы не заберете Эбби, – прорычал Веллман. – Не имеете права.

Люк перевел яростный взгляд с Папы на старика, чтобы оценить его заново. Старый, слабый, думал он, и свихнулся напрочь. С чего еще ему говорить о дурацкой старой фотографии так, будто они хотят украсть его жену? Насколько знал Люк, жена Веллмана давно в могиле, но доктора в эту тайну будто не посвятили. Либо он умудрился об этом забыть. Свихнулся к чертовой бабушке, подумал он. Понятно, что Папе смешно. Но Люк чувствовал, как в нем пускает корни обида, и не важно, оправданная или нет. Он отступил от доктора. Папе могло показаться, что мальчик не более чем уступает место ему, но для Люка это был акт неповиновения, отказ отцу в возможности посмеяться над очередной тщетной попыткой забрать у доктора любимую фотографию. Конец унижениям. За прошедшие годы Люк распрощался со всяким достоинством, с которым вошел в этот мир, но у него осталась гордость. И последнее ему привил тот же человек, который нес ответственность за уничтожение первого.

Справа от дома стоял старый зеленый «Фольксваген Жук» Веллмана. Люк направился к нему под взглядом доктора, который и не думал его останавливать, вскрыл ножом капот, перерезал провода и выкрутил свечи. Затем нагнулся и перерезал шины. Если каким-то чудом старик сбежит к машине, далеко не уйдет. Люк встал, стряхнул грязь с коленей и присоединился к отцу.

В дверях появился Аарон, с мрачным лицом. В руке он держал окровавленного призрака. Легким движением метнул простыню в ночь. Она приземлилась у ног доктора.

– Быть она здесь была, – сказал Аарон. – Но теперь ищи ветра.

В доме грохнуло что-то еще – близнецы развлекались, подхлестнутые адреналином и компенсируя отсутствие потенциальной жертвы.

Седой Папа подступил к старику. Аарон оставался в дверях: теперь, когда он видел отца за работой, блеск возбуждения вернулся в его глаза.

– Я спрошу еще раз, док, а потом, видать, начнем отрезать от тебя малюсенькие кусочки, пока не выложишь все, что надо.

Веллман отшатнулся к стене дома напротив мертвого «фольксвагена», где темнота была самой густой. Так он всех держал в поле зрения. Остановился, тяжело проглотил.

– Она была здесь недолго. Я не знал, что с ней случилось. Тот, кто ее сюда привез…

– Лоуэлл, – сказал Папа, и плечи Веллмана опустились, свет в глазах потух. – Мы забрали его голову на память. Хочешь глянуть?

Веллман побледнел и покачал головой.

– Нет… не надо. Я…

– Часики тикают, – сказал Папа.

– Они привезли ее сюда, но я не знал, что она… ваша. Я думал, она попала в аварию. Джек тоже ничего не знал. Я сделал все, что мог, но она была в таком состоянии… помочь было не в моих силах, так что…

Папа сократил расстояние между ними.

– Так что?

Старик как будто врос в землю от страха.

– Так что я ее отослал.

Папа улыбнулся. Это был хищный вид, и Люк не знал, понял ли доктор, что это еще и знак, что его время только что истекло.

– С малахольным щенком Лоуэлла, да?

Веллман молчал.

Аарон разочарованно вздохнул и вышел во двор, но сперва обернулся и крикнул близнецам, что им пора.

Здесь все и кончится, вдруг осознал Люк. Они потратили слишком много времени дома. Сперва из-за речи Мамы, потом развлечения Папы с отрубленной головой, и вдобавок в доме фермера возились с животными, когда могли сидеть в пикапе и гнать сюда, прежде чем сын Лоуэлла уехал с девушкой. Можно было бы даже подумать, что Папа тянул время специально, и прийти к выводу, что он плевать хотел на чертову девчонку, только желал избавиться от последнего урода в семье. Разобраться с ребенком, которого не любил. В конце концов нельзя же наказать Люка за ошибку, которую совершил Мэтт. Ничего бы не произошло, если бы безмозглый лопух не попался на уловку девушки.

Чем больше он думал, тем сильнее чувствовал ужасное, отвратительное родство с людьми, на которых они охотились и убивали многие годы. Впервые в жизни он ощутил себя в захлопнувшемся капкане, острые зубы которого готовились разорвать его плоть и переломить кости.

Больше он не был родным.

Он стал добычей.

Из мыслей его вырвал голос отца.

– Аарон.

– Пап?

– Снять скальп.

На один ошеломляюще жуткий момент Люк думал, что отец говорит о нем, что немыслимый план уже приводится в действие, но затем увидел, как пятится доктор, пока на него шагает Аарон, держа нож острием вверх, и неслышно выдохнул с облегчением.

– И живее, парень. Надо кое-кого догнать. – Папа отвернулся и направился к пикапу, словно потерял интерес к пыткам, которые предстояло претерпеть доктору.

Он уже положил руку на дверцу, когда Аарон сказал:

– Эм-м, пап…

Люк с удивлением увидел, что с лица старика исчезли следы страха, будто это было отрепетированной игрой, чтобы они приняли его за беспомощную жертву. Но, как оказалось, жертвами теперь стали они – в дрожащей руке старика был пистолет, с дулом, холодным, как кривая улыбка на его лице, когда он прицелился в Аарона.

11

Никогда в жизни Веллман так не боялся. Мочевой пузырь, казалось, был заполнен до пределов, и клапан, отвечающий за сдерживание мочи, судорожно дергался каждую пару секунд, грозил сдать, если не убрать руку ужаса, которая с ним играется. Колено пронзила боль от столкновения со щекой мальчика. Но сейчас его главной заботой были не функции организма. Его поле зрения сузилось, пока в нем не оказалась только картина в свете фар патриарха семьи Мерриллов.

Они вывели из строя его машину, но это не важно. Он и не надеялся бежать. Более того, хотя им и не было это известно, обездвижив его «Жук», они ненамеренно помогли в его деле.

Мальчик с ножом – Аарон – не шевелился, но на его лице не было страха – только ненависть, темные глаза горели презрением.

– Лучше положь быстро, – сказал он, слегка отклонив голову, чтобы сплюнуть.

Веллман повел стволом.

– Назад.

Мальчишка не обратил на него внимания и взглянул на отца, который стоял у пикапа и улыбался, словно в нетерпении ожидая окончания анекдота, и спросил:

– И че с ним делать, пап?

– Как обычно, – ответил тот.

Второй мальчик, который обездвижил «фольксваген» и чье лицо Веллман задел коленом, всматривался в него. Под грязью, потом и черствостью мелькал, как показалось доктору, не гнев, который он ожидал увидеть, но стыд и, возможно, легкий намек на сомнения.

– Зачем вам это? – спросил он мальчика, все еще целясь в Аарона. – Зачем вы убиваете людей, которые ничего вам не сделали?

Люк, которого будто застало врасплох прямое обращение, открыл рот, словно чтобы ответить, но тут же закрыл и нахмурился, перевел глаза от Веллмана на землю, затем на отца, который ответил за него.

– Потому что некоторые рождаются, чтобы умереть, док, – сказал тот и двинулся с места.

Веллман почувствовал прилив паники, его взгляд метался от Аарона к его отцу, не зная, кто представляет большую опасность.

– С-стойте на месте, – выдавил он.

Седой Папа надвигался, его странный плащряса задевал каблуки и поднимал пыль.

– Как думаешь, ты родился, чтобы умереть, док?

Тяжело дыша, Веллман медленно покачал головой.

– Никто не рождается, только чтобы умереть.

Папа улыбнулся. Теперь он был всего в трех мет рах, его прищуренные глаза улавливали золотое свечение из открытой двери и отвечали странным блеском из-под широких полей шляпы.

– Ты правда в это веришь?

– Да.

Наконец Папа замер на самом краю света фар, но стоял так близко, что если бы Веллман вытянул руку, коснулся бы его груди.

– Думаешь, я или мои мальчики родились, чтобы умереть?

Веллман задумался, но понял, что не может дать ответ, который напрашивался. Вот именно, черт возьми. Все вы, сволочи, заслуживаете смерти за то, что сделали. Но он лишь покачал головой.

– Нет. Наверное, нет.

– Тогда объясни, – сказал Папа, слегка приподняв подбородок на манер близорукого ювелира, оценивающего бриллиант. – Если ты вправду в это веришь… уважаешь жизнь и все дела… Объясни-ка, с чего нам тебя бояться, если ты не подумаешь стрелять?

Веллман открыл рот, чтобы велеть ему отодвинуться и заткнуться к черту, но слова умерли на языке, когда он увидел, как расширилась ухмылка Папы из-за чего-то справа, из-за чего-то в темноте за плечом доктора. Слишком поздно Веллман оглянулся и увидел позади одного из близнецов, показавшегося из непроницаемой тени у стены дома. Он успел заметить лишь невозможную маску крайнего отвращения на чумазом лице и тусклый блеск лезвия в его руке, прежде чем ребенок бросился вперед и погрузил нож в бедро доктора.

В ноге взорвалась боль. Когда ребенок выдернул нож, тот издал противный хлюпающий звук. Брызнула кровь, окрасив лицо мальчика, и Велл ман пошатнулся, зажимая свободной рукой рану. Он ударился спиной о стену дома, но устоял на ногах, хотя по нему прокатывались волны боли. Кровь продолжала бить фонтаном, хлеща между пальцами, и все, что он мог сказать, пока его покидали силы: «Ох». И все же он не выпустил пистолет из рук, чувствуя холод пота на спусковом крючке под пальцем. Хотя искушение повернуть ствол на себя и закончить все раз и навсегда было сильно как никогда, он знал, что в этом нет нужды. Несмотря на невыносимую боль, словно кто-то разорвал рану и беспорядочно дергал за нервы и мышцы в ноге, он понимал, что сделали с ним и что должен успеть сделать он, прежде чем истечет кровью. Он приказал себе поднять пистолет, сползая по стене. Вокруг собирались силуэты на дворе, один из них смеялся. Стоя перед фарами, они казались демонами из самого ада.

Столько крови, подумал Веллман, глядя, как она хлещет между пальцев в ритм биению сердца. Маленький подлец наверняка задел бедренную артерию. У меня не больше пяти минут, если повезет. Но у него не было ни единой причины считать себя везучим, так что он тряхнул головой, чтобы избавиться от туч, которые уже начали толпиться перед глазами, и собрал остатки сил в кулак, чтобы не нырнуть носом в темноту, из которой не будет возврата.

– Хорошо ты его, Айзек, – сказал Папа, хотя и без удовольствия в голосе. – Но не так, как я бы хотел.

Веллман не понял, что это значит. Неужели они блефовали? Хотели только запугать его, чтобы он рассказал все, что знает, или предупредить, как много лет назад предупредили Джека Лоуэлла, когда он сунул свой нос куда не следует? Нет, никакого блефа. Может быть, если бы он не видел лиц этих мальчишек, холодную злобу в их глазах, он мог бы заставить себя поверить, что это ужасная ошибка, необдуманный выпад слишком юного или глупого мальчишки, который не понимает, что творит. Но он их видел и чувствовал угрозу, насытившую воздух в тот же миг, как они появились. Эти люди приехали убить его, точно так же, как выпотрошили несчастных подростков и бог знает скольких людей до них, как зарежут Клэр, если он скажет, где она.

– Лучше прекращайте, – сказал он слабо, переведя взгляд на самую высокую тень, присевшую перед ним. – Собирайтесь, проваливайте из города и никогда не возвращайтесь. У вас есть время, – он с трудом выдохнул. Казалось, с воздухом его покинуло что-то еще. Боль сводила с ума – зуд под самой кожей ноги, чтобы успокоить который пришлось бы прорываться вглубь. Сердце ныло, словно пыталось изо всех сил компенсировать потерю крови. Он почувствовал свой запах – моча и экскременты, функции организма постепенно начали отказывать, сдаваясь прежде него самого. Он чувствовал и их – зловонное дыхание, застарелый пот, пыль и грязь. Не такие запахи он представлял предвестниками своей смерти, но в каком-то смысле, полагал он, и они уместны. Смерть Эбби была ничуть не лучше.

– Рано еще, док, – сказал Седой Папа.

– Что вам еще нужно?

Теперь они были ближе – или, возможно, его подводило зрение, но свет из-за их спин уже проникал через полукруг с трудом, как и воздух. Становилось трудно дышать.

– Мы разыщем эту суку, потом вернемся, – продолжал Папа. – И выставим все так, будто ты сам себя кончил, хотя с раной в ноге нам будет не так уж просто.

Одна из маленьких теней громко проглотила и отвернулась.

– А потом перенесем твою тушку в домишко, устроим поудобнее, может, даже с фотокарточкой твоей женушки. Что ни на есть мирный вид.

Веллман быстро угасал, земля под ним согрелась от его собственной крови, а тело над ней стыло и стыло.

– Че он лыбится? – спросил один из мальчиков.

– Видать, смирился с судьбой.

Закончи последнее дело, сказал себе Веллман, но собственные мысли звучали будто издалека – голос, зовущий из-за холмов. «Последнее… дело», – проговорил он вслух. Только когда резко вдохнул и с трудом разлепил веки, осознал, что глаза закрылись. Перед ним все дрожало, нечеткие фигуры расплывались, словно стояли за развевающимся пластиком. Он стиснул зубы и с усилием поднял пистолет. На удивление – ведь казалось, что рука существует независимо от него, – она подчинилась, хотя пистолет значительно прибавил в весе и размере.

– Вы тока гляньте, – сказал Папа и хмыкнул.

– Лучше отойди, пап.

Голос мужчины помрачнел.

– А ты думай, кому советы даешь, Аарон.

Веллман охнул, когда его пронзила молния бо ли. Сперва он подумал, что его снова полоснули ножом, но, когда боль ослабла, осознал, что это лишь невольная судорога – тело сопротивлялось систематическому отключению компонентов.

Лицо Седого Папы зависло в нескольких сантиметрах от него.

Веллман выпрямил руку и навел пистолет ровно на его правый глаз.

Его горло нашли ножи. Близнецы, подумал он, по бокам от него, их маленькие ручонки задевали подбородок.

– Полегче, ребятки. Не будет он стрелять.

– Но, пап…

– Брысь в машину.

Веллман взвел курок. Лязгающий щелчок показался оглушающе громким. Единственный звук в мире. Мальчики напряглись.

– Не слыхали? Живо, вашу мать, – скомандовал Папа.

Веллман почувствовал заминку, с которой они удалялись, услышал шаги по хрустящему гравию, как открылись и снова закрылись дверцы пикапа. Затем – тишина, одна тень и пистолет.

– Передумал, старичок? – спросил Папа. – Геройской смерти захотел?

Глаза Веллмана слипались, кулисы его вечера закрывались, начиная бесконечную ночь. Он снова рывком вернулся к сознанию и ругнулся себе под нос.

– Ну, вперед, – сказал ему Папа, придвигаясь так, что пистолет уперся ему под глаз. – Жми. Бог простит тебя за то, что ты хотел поступить правильно, когда боль помутила рассудок. А мне не страшно. Даже, скажу тебе, оченно интересно, что ждет там, наверху.

– Отпустите ее. Пожалуйста. Она вам ничего не сделала.

– Она убила моего пацана, вот что она сделала.

– Она просто… Просто… отпустите ее. Она достаточно настрадалась.

– Тебя это касается только потому, что ты влез, куда не просят, старик. Что с ней станется, не твое собачье дело. Незачем было тратить на нее время.

– Ты будешь гореть в аду, – прошептал Веллман, его дыхание с присвистом выходило изо рта. Содрогнувшись, он надавил на пистолет, как только мог, прижимая Папе под глаз. – Ты сгоришь за все, что наделал. И однажды… тебя остановят.

– Да?

– Такие, как ты… – он застонал, когда его прострелила очередная молния боли. – Чудовища, как ты… долго не живут. Кто-нибудь положит тебе конец.

Папа говорил так, будто улыбается, но лицо его было одной сплошной тьмой.

– Но не ты?

– Нет, – Веллман сделал вдох, который, как он боялся, будет последним. Его истерзала боль, каждая мышца сокращалась, было трудно дышать, думать, видеть… – Нет, – повторил он. – Не я.

Из последних сил он мотнул рукой влево и спустил курок. Папа с возгласом отдернулся, прижав руку к уху. Пистолет ударил по ладони доктора, послав шок боли по всей руке, так что он едва его не выронил. Но все же поднял оружие последний раз, сжал дрожащие пальцы и нажал на курок, и еще, даже когда уже ничего не видел, а грохот пуль, покидающих ствол, стал далеким эхом.

* * *

Пикап покачнулся и тяжело опустился на правый бок, фары перекосились, соскользнув с их отца и умирающего доктора, прежде чем замереть под кривым углом. Лобовое стекло треснуло, разбрасывая осколки, а с заднего сиденья охнул Джошуа, когда пуля оторвал кусок правого уха и пробила дырку в заднем окошке, не разбив его, но покрыв паутиной трещин.

– Вот сукин сын! – заорал Аарон, дергая ручку двери. – Колесо зацепил! – затем вылез и помчался, оставив дверь болтаться, сжимая нож в таком побелевшем кулаке, словно тот был вырезан из известняка.

– Живой? – спросил тихо Люк, глядя в зеркало на искаженное лицо брата.

Джошуа кивнул, приложив ладонь к окровавленному уху.

Айзек опустил освободившееся водительское сиденье и выскочил наружу, а Джошуа по пятам. Они захлопнули дверь за собой, словно почувствовали, что Люк не последует за ними.

И были правы.

Он остался сидеть; смотрел, рассеянно выбирая осколки из волос и смахивая их с одежды. Порезы на лице, где кожу зацепила шрапнель лобовухи, саднили, но он их почти не замечал. Чувствительная область на левой щеке заныла сильнее, хотя боль была не страшнее царапин от стекла. От стыда его лицо налилось кровью и пульсировало бессильным гневом. Нужно было ответить старику, переломать ему кости и разорвать плоть. Был момент. Но он только замер, ошеломленный сознанием, что этот новый поворот событий значит для семьи.

Хорошо старикашка наподдал Люку, представлял он, как бормочут они друг другу, улыбаясь отцу, который покачает головой в разочаровании. Давно надо было это дело учуять. Всю резвость растерял, хуже псины в жару. А вы все знаете, что делают с псиной, когда от нее больше нет толку, а?

Горло сжала паника при мысли, как они переглядываются и смотрят на него, пока он ждет вердикта.

Знаем, пап.

Его все еще глодало сомнение, липкая рука замерла на мокрой от пота ручке двери. Кроме них, у него никого. Кроме них, он ничего не знал и, может быть, только сам себя пугает. Понятно, что Папа потерял к нему уважение, но забрать жизнь?.. Из-за такого?

Во дворе Папа поднимался на ноги. Как и Джошуа, стоявший рядом и трогавший тело доктора носком ботинка, он прижимал руку к уху. Люк видел, как доктор убрал пистолет от отца и спустил курок, выплюнув огонь, и, пока Аарон матюгнулся и пригнулся, Люк остался сидеть под взорвавшимся лобовым стеклом, надеясь вопреки себе, что одна из пуль вышибет ему мозги, исцелив раз и навсегда от страхов и сомнений, или что доктор прибережет хотя бы одну пулю для Папы.

Мысль была ужасная, он не мог не ощутить чувство вины, и все же, пока Папа не встал, показав, что жив, Люк молился, чтобы он умер и навсегда ушел из их жизни. Теперь он видел, как Аарон берет оружие из руки доктора и отводит затвор.

– Всего одна пуля осталась, – сказал он отцу.

Одна пуля, подумал Люк. Что ж он ее не потратил? Что ж ее не потратит Аарон? Но брат никогда так не поступит. Аарон будет предан отцу до конца. Неизвестно, из страха или уважения, да это и не важно. Аарон видел, как умирала Сюзанна. Несмотря на видимую заботу, проявленную на ферме Лоуэллов, он не станет вмешиваться, если Папа решит убить Люка. Это воля отца, а для них это все равно что воля Господа. Они служили, не задавая вопросов, и этого Люк, несмотря на многие годы преданной службы, так и не понял. Если бы не слова Лежачей Мамы, он бы никогда не уразумел, зачем они делают то, что делают, и смятение и внутренний конфликт, родившиеся в дни после смерти сестры, свели бы его с ума или вынудили бы сбежать.

«Фермер стреляет воронье и поливает жуков, чтоб защитить урожай, правильно? – однажды сказала ему Мама. – Стреляет диких псов, лисиц и проклятущих койотов, чтоб не таскали курей, не драли скот, правильно? Так же и мы. Мы редкая порода, все мы, и миру не терпится извести нас за то, во что мы верим, за то, что мы близки к Господу Всемогущему. Сгубить нас из зависти, потому что сами они к нему так близки не бывают. Они все звери, Люк. Гончие, которые подбираются к нам, хотят вырвать вас из моей груди, из милости Божьей, как сталось с твоей несчастной сестрицей – набили ее головушку гадкими мыслями и больными грезами, совратили, пока она не взбесилась от болезни и ее не пришлось усыпить. Не поддавайся им, мальчик мой. Папа научит, как оградить себя и родную кровь».

– Люк, – окликнул Папа. – А ну тащись сюда.

Слишком поздно. Он мог побежать, но его загонят. Он мог умолять, но они будут глухи.

Он умрет. Прямо здесь. И сейчас.

Его волосы пригладил теплый ветерок из разбитого окна, но он не шевелился.

Одна за другой к нему оборачивались головы. Сцена из его самых страшных кошмаров воплощалась в жизнь.

Вы все знаете, что делают с псиной, когда от нее больше нет толку, а?

Знаем, пап.

Отец сплюнул. Вытер рот рукавом.

– Парень, ты оглох, что ли? – он держал пистолет доктора. Пистолет с единственной пулей, которая оборвет жизнь. Его жизнь.

Не в силах унять дрожь, Люк уронил руку с ручки двери.

– Может, его ранило, – сказал Аарон. Затем громче: – Люк, тебя ранило?

Папа всматривался, ожидая ответа, затем зашагал к пикапу.

– Уж надеюсь, его ранило, – услышал Люк.

Много лет он видел, как писались от страха их жертвы, даже сегодня это случилось со старым доктором, но сам он никогда не понимал страха, из-за которого теряешь над собой контроль, забываешь о собственном достоинстве, деградируешь до уровня маленького испуганного ребенка. Только сейчас, глядя, как к нему приближается статная тень отца, как блестит пистолет в свете фар, понимание снизошло на него, проявившись во внезапном мокром тепле в паху. И будто все, что его сдерживало, смыл этот горячий поток, подстегнув к действию, – Люк подавил всхлип и быстро передвинулся на водительское сиденье.

– Пап? – окликнул Аарон встревоженно.

Отец промолчал, но остановился.

– Ты чего, сынок?

Сынок. Впервые за годы Люк услышал, как отец назвал его не «парнем», но любой эффект, который должно было возыметь над ним обращение, разбавило то, что любовь никогда не была сильной чертой Папы. Отец только хотел его задержать.

Неуклюже он потянулся вниз, горячо молясь, чтобы не найти в темноте под рулем пустой воздух, пока ключи прячутся в кармане Аарона. Тихий звяк металла – и он позволил себе выдохнуть, затем быстро выпрямился и повернул ключ. Двигатель ожил.

Он поднял глаза – в ночь, на лицо отца.

Глаза, которые вперились в него в ответ и чуть не высосали душу, оставив пустой оболочкой, вцепившейся в руль.

– Даже, блядь, не думай, – сказал отец, и его правая рука поднялась; палец твердо лежал на спусковом крючке докторского пистолета. Позади него замерли мальчики, из-за бледных лиц в свете фар напоминая привидений.

Время тянулось словно темные щупальца. Как и боялся Люк, они наконец вырвались из глаз и рта Папы и приковали грузовик к месту, превращая воздух в легких Люка в лед, прежде чем тот покидал его рот.

Когда они были детьми, Аарон однажды застал врасплох туристку, которая наткнулась на тело своего приятеля. Она не успела закричать, как он выскочил из-за деревьев и отвернул ей голову, сломав шею. Люк, сидевший на ветке, услышал этот звук впервые в жизни, и память о нем его не покинула. С тех пор он слышал его сотню раз, но тот, первый, остался с ним навсегда – он звучал, как скрип петель запретной двери в новый и страшный мир, куда он готовился войти.

Тот же звук издал пистолет в руке отца, когда он медленно взвел курок.

– Это из-за старикашки, что ль? – перекричал Папа двигатель. – Его наслушался? Совестно стало? Вспомнил о бедной сестричке-членососке? Весь поплыл, засомлевался, вдруг мы делаем неправильно?

Люк прочистил горло, глядя, как выхлопные газы клубятся у ног отца.

– Или это из-за фотокарточки, – дразняще произнес Папа. – Рассиропился из-за какой-то пизды старой, что ль?

– Люк, – позвал Аарон нетвердым голосом. – Ты чего?

– Драпать намылился, – ответил Папа. – Верно? Хочет нас бросить. Бога бросить.

Сердце Люка билось о ребра так сильно, что ему казалось, будто его слышат все, несмотря на двигатель. Дыхание ровно вырывалось изо рта, когда он медленно опустил руку на рычаг коробки передач и выдернул его из нейтралки, твердо держа ногу на тормозах. Машина покачнулась. Двигатель начал давиться, и на один леденящий кровь миг Люку казалось, что он заглохнет. Но тот кашлянул и продолжил урчать.

– Далеко не уйдешь, парень.

Люк знал, что он прав. Но он и не собирался далеко.

– Ну-тка, вырубай движок и выходи, потолкуем лицом к лицу.

Глаза отца не отражали свет, но Люк наклонился вперед, чтобы всмотреться в них. Теперь он одолел страх, в его венах горел адреналин, плескаясь о мозг и подталкивая через границу места, от которого он всю жизнь держался подальше, – места, где были похоронены истина и его сестра.

Он надавил второй ногой на газ, не снимая другую с тормоза. Двигатель оглушительно заныл. Дым из выхлопной трубы поднимался вокруг пикапа туманом. Когда отец заговорил, он не слышал слов, но понял смысл по губам.

– Живым не уйдешь.

Слабый намек на улыбку покинул лицо Папы, словно тот тоже понял, что сейчас случится, что должно случиться, если он хочет удержать детей под своей властью. В отличие от доктора, его рука не дрогнула: черная дыра дула целилась в дрожащий овал лица сына.

Со светлой стороны тайного места в разуме Люк услышал шепот сестры и почти почувствовал, как ее духи оглушают его чувства. Мы ошибались, Люк. Он учил нас злу, это мы – грешники.

Проглотив слезы, Люк произнес: «А кто сказал, что я хочу уйти?» – и снял ногу с тормоза. Пикап рванулся вперед, вмиг сокращая расстояние между ним и отцом. Достаточно для молитвы шепотом, мольбы о прощении и чтобы закрыть глаза, на сетчатке которых фарами было выжжено раскаленно-белыми линиями яростное лицо Седого Папы, спускающего курок.

12

– Любишь петь? – спросил Пит, барабаня пальцами по рулю под какую-то воображаемую мелодию. – Батя у меня не любит. Вторая мама – я ее так зову, потому что не она меня родила, – певица хоть куда, да и первая мамка была ничего, а батя и двух нот не пропоет. Сам-то я петь умею, но всегда слова забываю, потому не люблю. Я заместо пения мычу. Для этого слов не нать, – он широко улыбнулся и в очередной раз пожалел, что нужно следить за дорогой: задерживая взгляд на зеркале заднего вида, где отражалась закутанная в одеяло девушка, он слышал серьезный голос доктора Веллмана, который наставлял: «И не смей таращиться на девушку, как сейчас, понял? Ты ей ничем не поможешь, если врежешься в фуру». Так что он ограничился короткими взглядами и подавлял желание ненадолго притормозить, посидеть в тишине и покое и послушать, как девушка дышит, и чтобы ветер на скорости не заползал в окно и не уносил ее запах. Но старый сварливый доктор предупредил его и о задержках, сказал, что она не выживет, если он не поторопится, так что Пит продолжал вести пикап в ночи, пока фары дальнего света вылавливали из темноты серую ленту и желтый шов разметки, время от времени – размазанные останки мелких животных.

Он поверить не мог своей удаче.

Пит уже ожидал от отца поток ругани, особенно когда тот схватил его и едва не закинул в пикап после того, как поймал за подглядыванием за девушкой. Затем Пит следил, как тот напивается, а это ни к чему хорошему не приводило, так что он представлял, что будет хуже. Но, к его удивлению, отец сказал, что жалеет о своих поступках и своем отношении к нему, что хочет все исправить, пока есть время. Пит не верил своим ушам и думал, что это сон, но когда отец встал и неловко обнял его, понял, что все по-настоящему. На отца снизошла перемена, внезапная и неожиданная, как снег зимой. Пит помалкивал, опасаясь, что если откроет рот и ляпнет какую-нибудь глупость, спугнет чудесное превращение. Так что он только сидел рядом с отцом и наслаждался вниманием и заботой, которые видел у других детей и их пап и на которые сам забыл надеяться. Питу это чертовски нравилось – даже несмотря на радость от того, что ему доверили девушку, не терпелось вернуться домой.

Но пока – только Пит, дорога и девушка, и этим он тоже весьма гордился.

«Поезжай к доку Веллману, – сказал ему отец со странным выражением в глазах. – Он знает, что делать. И передай ему, что мне жаль».

Пит слабо понимал, о чем жалеть. В конце концов они поступили правильно. Но ему не хотелось портить новообретенную доброту отца, так что он безмолвно подчинился и погнал к дому доктора. Веллман слегка нервничал, будто ждал торнадо, который сметет его жилье. Он поторопил Пита с девушкой в пикап, почти ничего не сказав, не считая строгих инструкций.

«Вот ее адрес. Слушай внимательно. Отдашь врачам, чтобы они знали, кому звонить. Теперь езжай и ни за что не останавливайся, Пит. Ни за что, понял? Иначе она умрет».

Вспомнив эти слова, Пит взглянул на спидометр и решил, что не помешает ускориться. Велл ман сказал, что до больницы ехать не меньше часа. Они провели на дороге уже половину этого времени, и Пит меньше всего хотел, чтобы девушка не дожила до остановки. Все скажут, что он виноват и надо было гнать быстрее, а отец опять будет злой.

У Пита были свои причины желать выздоровления девушке. Ему хотелось услышать ее голос, и как она произнесет его имя. Когда они положили ее в пикап, она спала и не проснулась до сих пор. А вот бы проснулась всего на минутку. Поэтому он с ней беседовал тихо, надеясь, что она схватится за его слова, как тонущий за брошенную веревку. Ему хотелось, чтобы она видела, кто увез ее от кошмара, в который она попала в Элквуде. Ему хотелось, чтобы она видела своего спасителя и запомнила его лицо, знала, кого искать, когда придет в себя.

Только когда дорога расширилась и разделилась на четыре полосы, на горизонте разлилось серное сияние натриевого света, а звезды спустились с неба и стали поблескивающими огоньками Мейсон-Сити, девушка заговорила. Ошарашенный масштабом переливающегося полотна, раскинувшегося на горизонте, которое ему редко доводилось видеть, Пит не сразу заметил, что слышит в стенах кабины второй голос, но когда уловил ее слабый шепот, подскочил и едва не выпустил руль из рук. Придя в себя, он вернул пикап на свою полосу, задержал дыхание, пока желудок бешено скакал, и поднял глаза к зеркалу.

Она смотрела прямо на него.

Тут же с его губ испарилась вся влага, а из горла донесся удушенный хрип. Пришлось напомнить себе следить за дорогой, но это и раньше было непросто, а теперь, когда она проснулась, практически невозможно. Он проглотил комок в горле со слышным щелчком. Понадеялся, что она не завопит, как в последний раз, когда увидела его.

– Здрасьте, – сказал он.

– Ты кто? – спросила она, и впервые в жизни Питу пришлось задуматься над ответом.

– Эм-м… Я Пит. Пит Лоуэлл. Я вам друг.

Голос у нее был мягкий, такой мягкий, что приходилось прислушиваться из-за шума шин и рокота двигателя.

– Куда ты меня везешь, Пит?

Она назвала меня по имени. Бабочки в животе вспыхнули огнем, освещая его изнутри.

– В больничку. Ну, знаете… подлечить вас и отправить туда, откуда вы приехали в Элквуд. Это мне доктор Веллман велел. Надеюсь, вы не против, – он улыбнулся, забыв, что она вряд ли видит его в зеркале. – Мы все желаем, чтоб вы выздоровели.

Она недолго посмотрела на него, затем ее единственный глаз закрылся. Она молчала так долго, что он уже решил, что она опять уснула, но затем услышал шепот:

– Я тоже не люблю петь.

Пит кивнул – от улыбки грозили треснуть щеки – и почувствовал какое-то чистое, незамутненное счастье, что легло на душу теплым одеялом.

– Я живу в Коламбусе, – сказала она. – Знаешь, где это?

– Нет, – ответил он и пожалел, что не знает, хотя бы чтобы показаться умнее, чем есть.

– В Огайо, – сказала она. – Когда мне станет лучше… приезжай ко мне. Чтобы я тебя поблагодарила.

Пит не думал, что можно ощутить такой восторг. То, что раньше казалось недостижимыми фантазиями, быстро превращалось в возможности, и он дал себе слово испробовать все, какие она позволит.

Ее голос становился тише, и он почувствовал укол грусти, что на этом разговор может кончиться.

– Ты приедешь?

– Да, – сказал он, улыбаясь во весь рот. – Обязательно приеду.

И продолжил следить за дорогой.

Часть вторая

13

Целую вечность она живет в мире снов, и боли нет. Она смутно видит силуэты в белом, скользящие в сумеречном мире между сном и пробуждением, но в основном она их не боится. Их присутствие успокаивает, символизирует облегчение боли. Иногда слышны голоса, но когда она пытается сосредоточиться, видит только размазанные пятна на кровати, силуэты, вырезанные в дневном свете, льющемся в большое занавешенное окно. Они рассказывают о ее теле и здоровье, но их слова ничего для нее не значат. Иногда бывают другие голоса – которые она знает, знакомые, и сердце ноет, когда они плачут рядом и обнимают ее. Ей не нравится, когда ее обнимают, она чувствует мурашки при прикосновении рук к нежной коже, но знает, что они не причинят ей вреда, так что ничего не говорит, хотя и зарывается глубже внутрь своего панциря. Долгое время она вообще молчит, живет лишь в своей голове, съежившись в темноте и выглядывая на свет, на бесконечную галерею неразличимых лиц, еще не готовая принять их, но благодарная, что они есть.

Она не хочет оставаться в одиночестве.

В одиночестве приходят незваные кошмары. Мужчины хватают ее голое тело грязными руками, давят на нее всем весом. Она чувствует их пот и вонь, которую запомнит до конца жизни; чувствует пронзительную боль в паху, когда они грубо входят – без любви, без желания, просто насилуют, берут, что хотят, на что не имеют права, радуясь ее сопротивлению, снова и снова смакуя надругательство, раз за разом что-то у нее понемногу отнимая. Затем – их улыбки, когда они отступают и оглядывают ее; блеск кривых желтых зубов; глаза как полированные камни, изучающие, впитывающие каждую волосинку, каждую каплю пота, каждую частичку голого избитого тела. В руках у них грязные ножи; они отворачиваются, как фокусники, желающие удивить публику. Хотя и переросла физическую боль, она по-прежнему мечтает о смерти, покое, побеге. Больше всего она жаждет повернуть время вспять, возразить на решение Дэниэла свернуть с шоссе ради веселой прогулки по лесу. Но она была неубедительна, слегка пьяна, чуть под кайфом и потому промолчала, когда они свернули на узкую тропинку, знак у начала которой провозглашал, что они находятся в пяти километрах от городка под названием Элквуд.

* * *

Здесь в реальности и начался кошмар, и в мире беспокойного сна он следует тому же сценарию, хотя иногда эпизоды перемешиваются в руках ненормального монтажера.

Их четверо, цветастая компашка с рюкзаками: Дэниэл в серой футболке Old Navy, джинсовых шортах по колено с рваными краями и сандалиях; Стью в ослепительно-лимонной футболке и красно-зеленых бермудах с цветами, на шее болтаются очки, кепка NY Mets заломлена на затылок; Кэти, более консервативная в скортах цвета хаки и лаймовой рубашке поло с темными пятнами пота под мышками, темные волосы убраны в хвост, одна выбившаяся толстая прядь следует изгибам ее щеки; и Клэр в шортах из денима и белом топике, обнажающем живот и пирсинг на пупке, который она сделала перед отъездом из Коламбуса. Колечко она помнит лучше всего – серебряный кружок с маленьким стразом, – потому что его сорвали с ее тела первым.

Разум перескакивает к новой сцене. Она все еще в одежде, но привязана к шесту. Она не может кричать из-за промасленной тряпки во рту, пока мужчина, на которого она потом бросится с деревянным колом, смеется сквозь зубы и срывает колечко с ее живота, а потом показывает ей. На нем еще остался лоскуток кожи. И когда он подносит его ближе, она вспоминает, какая смелость потребовалась, чтобы сделать пирсинг, и как эта смелость испарялась всякий раз, когда она думала, что придется показать его маме.

Снова к беззаботным путешественникам. Дэниэл и Стью идут по тенистой дороге впереди, обмениваясь воспоминаниями о последней пьяной ночи в Сандестине и посмеиваясь, пока балдахины из дубовых листьев проливают золотые лужицы солнца, грея их спины, Кэти и Клэр – позади, Кэти почему-то молчаливая. Спрей от насекомых не рассеивает тучи комаров, которые зависли вокруг них, как звезды вокруг луны.

Переживаешь? – спрашивает Клэр подругу, когда парни уходят достаточно далеко.

Из-за чего?

Не знаю. Ты как воды в рот набрала.

Кэти пожимает плечами, чуть улыбается.

Просто задумалась. О нас.

О нас с тобой? Или…

Да, отвечает Кэт. Или.

Он вроде в порядке, говорит ей Клэр, кивая в сторону Стью. Нет?

Снова пожимает плечами.

В том-то и суть. Он ничего не сказал. Ничегошеньки.

Может, это и к лучшему. Может, так он дает понять, что все прошло и забыто.

Тогда Кэти смотрит на нее.

Если бы ты изменила Дэнни, тебе показалось бы, что его молчание означает прощение?

Во сне, прежде чем Клэр успевает ответить, перед Кэти появляется бестелесная рука с грязью под ногтями, серой от пыли кожей и вонзает снизу вверх ржавый металлический кол, пропарывая мягкую кожу под подбородком ее подруги. Хлещет кровь, глаза Кэти расширяются от ужаса, но она продолжает говорить, объяснять, почему она сделала то, что сделала, почему предала своего парня с человеком, к которому не испытывает никаких чувств. Но слова идут все труднее и труднее, ведь кол появляется у нее во рту, поднимается выше, протыкая язык и прибивая его к нёбу. Теперь Кэти говорит так, будто не умеет, словно глухая с рождения и никогда не знает, правильно ли произносит слова. Я… каэца… я хоэла… задеть ево… но не заю-у-у-у, зачем… Потом, когда шип продолжает свой путь в череп, глаза Кэти закатываются и выпучиваются, плачут кровавыми слезами.

Клэр кричит.

Перед ней посреди дороги поворачиваются Дэниэл и Стью, но не по своему желанию. Они привязаны к шестам, вкопанным в раскрошившийся асфальт, их руки связаны за спиной и поворачиваются по капризу ветра, словно они не более чем экстравагантные флюгеры. Оба голые. С лица Дэниэла сняли кожу; у Стью нет головы, отрезана у шеи. И все же они как-то говорят благодаря извращенной логике снов, говорят то, что говорили при жизни.

Надо было ехать на машине, говорит Стью. Какого хрена мы поперлись по такой жаре?

Ничего ты не понимаешь, отвечает ему Дэниэл. Ездят и так все и везде. Если только не хочешь просрать целое состояние на турпоход по Скалистым горам, других вариантов особо нет. Мы уже съездили, куда хотели, было весело, теперь пора вернуться к природе, взглянуть на мир так, как на него смотрели в былые времена. Это же, может, наше последнее лето вместе, чего бы его не растянуть?

Чудила ты, понял?

Может быть, потом сам меня поблагодаришь. Мы увидим такое, что ни один турист не видит.

Клэр отворачивается. Свет гаснет. Она уже не на дороге, а снова в дровянике, где воняет экскрементами, кровью и гнилью, потом и маслом. В стене слева окно, которое она не помнит. За грязным стеклом стоит Дэниэл – снова одетый, снова с лицом, но безрадостным, – и смотрит в ее сторону.

Я его теряю, думает она, как думала ранее в тот день. Все меняется. Мы оба это чувствуем. Я его теряю.

Она открывает рот, чтобы окликнуть его, умолять спасти ее, спасти их обоих, но ее слова сминают мерзкие пальцы, которые лезут в рот, заставляют отвернуться от окна и взглянуть в лицо своему кошмару.

И тут она просыпается, все еще чувствуя липкие запахи крови и грязи, и пытается вырваться из них, из рук, которые ее удерживают, пока кто-то говорит, что все будет хорошо, она в безопасности.

Но это не так, она это знает. Может, убийц рядом нет, но они что-то внедрили в нее своими грязными пальцами, языками и членами. Теперь она чувствует это постоянно, и оно становится только хуже, высасывает из нее все соки, выжидает, пока она расслабится, поверит тем, кто говорит, что бояться больше нечего, прежде чем прорваться наружу и посмеяться над их словами.

* * *

– Клэр?

– Да.

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Ты знаешь, где находишься?

– В больнице.

– Правильно. Знаешь почему?

Она кивнула, медленно, но по-прежнему отказывалась обращать свой близорукий взгляд на человека на стуле слева от койки. Он излучал ауру важности, власти. Полиция, подумала она.

– Можешь посмотреть на меня, Клэр?

Она проигнорировала его.

– Меня зовут шериф Тодд. Маршал Тодд. Я из полиции штата.

– Здравствуйте, шериф Тодд, маршал Тодд, – сказала она, и полицейский посмеялся, но смех был тренированный, запрограммированная реакция – шуга, оставшаяся за ледоколом. Голос его казался хриплым, усталым – она поняла, что он немолод.

– Давай просто маршал, ладно?

Он пытался с ней подружиться, говорил приподнятым тоном, но за ним она чувствовала нетерпение с чем-то покончить. Возможно, он не знал, что она видела, какие ужасы пережила, перед тем как сбежать. А она не знала, сколько рассказов об этом выдержит. Она понимала, что прошло немало времени. Казалось, что годы, но в последний раз, когда она проснулась, добрый доктор с отеческим видом сообщил, что минуло больше девяти недель. Бесчисленное количество раз за этот нескончаемый период страшных ночей и дней, отмеченных болью, она представляла конвой полицейских машин, пылящих по дороге под прикрытием черных вертолетов, выбитые двери и крики, с которыми люди в отражающих очках врываются в обветшалый дом с пистолетами наготове. Она представляла вертолеты журналистов, кружащие над организованным переполохом, вспышки и камеры, пока грязных щурящихся людей в панталонах выводят в наручниках на улицу, через толпу людей, собравшихся по разным причинам. Кто-то просто хотел сенсацию; кто-то пришел взглянуть в лицо чистого зла; были и другие, тихие, которые мечтали о десяти минутах в темной комнате наедине с этими порочными чудовищами.

И ничто из этого не вернет ее друзей.

– Как себя чувствуешь? – спросил маршал.

– Устала. Все болит.

– Доктор Ньюэлл говорит, что выпишет тебя к выходным. Тебе наверняка не терпится вернуться домой, к семье.

– Да, – ответила она, хотя сама не была до конца в этом уверена. Она страшилась того, что ожидало ее за стенами больницы – какие запасы энергии потребуются, чтобы удовлетворить заботу и любопытство доброжелателей, выдержать взгляды с плохо скрытой ненавистью и обвинением, которые она ожидала увидеть в глазах родителей ее друзей – тех, чьи дети не вернулись домой. Теперь она была в безопасности – возможно, навсегда; власть убийц не будет простираться дальше снов и время от времени кошмара наяву. Но мало что защитит от бури чувств, которая обрушится на нее, стоит ступить за пределы больницы. Сама мысль лишала ее сил, вызывала слезы на глазах.

– Что ж, – произнес шериф. – Твои мама и сестра давно тебя ждут. Они живут в отеле неподалеку, навещают тебя, когда могут.

Клэр выдохнула. Она помнила их посещения, облегчение, с которым увидела мать и Кару, боль на их лицах, неуверенность из-за незнания, что именно ей довелось выстрадать, неготовность принять хоть что-то из случившегося. Но она была жива, и их глаза светились от радости из-за этой простой неоспоримой истины. Она жива, снова с ними, тогда как другие погибли.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Все нормально.

– Ладно. Я просто хотел с тобой сегодня немного поговорить, узнать о здоровье, не нужно ли чего.

Она слабо кивнула, бинт зашуршал о подушку.

– Спасибо.

– И хотел сообщить, что тот, кто все это сделал с тобой и твоими друзьями, мертв. К сожалению, он не предстал перед судом, но его ждет другой суд.

Она начала отвечать, затем замолчала. Она явно ослышалась. Тот, кто все это сделал…

– Что вы сказали? – переспросила она и наконец посмотрела прямо на него. Она оказалась права: он был пожилым, на коленях в тонких сморщенных пальцах покоилась шляпа. У него была грива седых волос, которые шляпа приручила и пригладила к голове, и добрые карие глаза, будто созданные для сочувствия. Лицо худое, от уголков рта по подбородку сбегали глубокие морщины.

Он слегка придвинулся.

– Что ты помнишь?

Она посмотрела на него, затем облизнула губы.

– Помню, что случилось, что они с нами делали. Помню, как сбежала, но на этом все, – ее глаза расширились – вернулся обрывок воспоминаний, хотя она и не знала, насколько он достоверный. – Там был паренек, моего возраста или чуть моложе, черный. Его звали… – она с трудом выловила имя из болота памяти. – Пит. Точно. Я ехала в его грузовике.

Маршал кивнул.

– Пит, правильно. Пит Лоуэлл.

– Он здесь?

– Боюсь, нет. Как только он привез тебя и увидел, что ты в хороших руках, тут же уехал. Мы послали за ним патрульную машину, но он как сквозь землю провалился. И его дом сгорел, а его папа… – он махнул рукой. – Поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

Клэр уперлась ладонями в матрас и начала взбираться в сидячее положение. Ее тело тут же стало зоной боевых действий – в разных частях взрывалась боль, как суровое напоминание, что она еще не готова предпринимать поспешные и смелые действия. Она зажмурилась из-за дискомфорта, а когда открыла глаза, маршал уже был рядом, подхватил ее сильными руками, поднимал, пока она помогала, отталкиваясь пятками от кровати.

– Полегче. Передохни, – сказал он и поправил подушки так, чтобы она могла откинуться.

Она откинулась, не в силах вздохнуть, с гудящим от напряжения телом. Суставы заржавели и не слушались, кожа натянулась, словно высушенная. Она обильно потела, а когда подняла левую руку, чтобы утереть лоб, обнаружила один из источников боли. Не хватало двух пальцев – мизинца и безымянного: на их месте остались два сантиметровых отростка с гладкой кожей. Уставившись с мрачным отстраненным интересом, она извлекла из-под одеяла правую руку и выдохнула с облегчением, увидев, что, не считая грозного вида розовых шрамов, – возможно, причиненных ею самой во время побега, – она цела. Клэр подняла слезящиеся глаза к шерифу, который смотрел с выражением человека, который вдруг вспомнил ограничения своей работы.

– Все будет хорошо. Нынче хирургия такая, что будешь как новенькая, – сказал он мягко.

Слабая попытка утешения, и они оба это понимали. Не важно, даже если в какой-нибудь канаве найдут ее чудом сохранившиеся пальцы или глаз и пришьют на место. Не важно, если к моменту выписки откроют лекарство от изнасилования, способ вернуть униженной женщине ее достоинство, а в случае Клэр – девственность; дело было в том, что акт насилия свершился, что во время насилия уничтожили какую-то важную часть ее души, о которой она не подозревала, пока ее не похитили. Ее друзья погибли, их жестоко выдернули из жизни. Никто не сможет исправить для Клэр эту ужасающую реальность или наполнить темный зияющий провал в ее мире и мире их семей.

Перед глазами засверкали темные точки, пришлось сосредоточиться, чтобы прийти в себя, удержать сознание. Когда зрение наконец вернулось к норме, она спросила шерифа:

– Вы сказали, что тот, кто это сделал, мертв. О ком вы?

– Гарретт Веллман.

Клэр покачала головой и нахмурилась.

– Доктор Веллман?

– Городской доктор, да, или что-то в этом роде. Кое-кто в Элквуде говорит, что он всегда казался хорошим человеком, но замкнулся после того, как скончалась его жена. Рак. Говорят, ее смерть не была мирной, и после похорон Веллман практически заперся в своем доме у города. Запил. Никто не знал, чем он там занимается. Оказалось, ничем хорошим.

– Шериф…

– Когда мы прибыли, он поджег дом и сгорел вместе с ним.

– Шериф, послушайте. На нас напал не один человек. Их было минимум трое, причем все молодые – старшему, наверное, не больше восемнадцати, а младшему не больше одиннадцати или двенадцати. Вы что-то напутали. Веллман мне помогал.

Он неуверенно улыбнулся.

– Клэр, мы нашли останки. Твоих друзей. В подвале Веллмана. И у него был доступ к различным…

Клэр перестала слушать. В груди разгоралась уже знакомая паника. Если произошла какая-то ошибка, если власти, очевидно, повесили преступление не на того, значит, настоящие убийцы по-прежнему на свободе и полиция их даже не ищет.

Зато они наверняка ищут меня.

Вдруг комната покачнулась, вернулись темные точки – уже пятна, черные дыры в зрении. В углы комнаты влилась тень и поползла к потолку, заслоняя свет. Голова закружилась.

– О боже…

– Клэр? – маршал протянул к ней руку.

Воображение нарисовало в ней нож.

– О б… – она отвернулась, и ее вырвало на пол.

14

– Твою мать, Тай. Не распускай руки.

Трое рабочих в кабинке посмеивались над четвертым – толстым черным в теплой клетчатой рубашке и поношенной бейсбольной кепке с вышитой буквой М. Широкое лицо Тая Роджерса под ней изобразило раскаяние, хотя его большие желтые зубы обнажились в ухмылке, когда он поднял руки в жесте примирения.

– Я не виноват, Луиза. Сама трясешь своей славной задницей у нас перед глазами.

Луиза сунула карандаш, которым набрасывала заказ, в нагрудный карман розовой рубашки с белыми полосами и скрестила руки.

– Не против оказаться этим карандашом, – пробормотал еще один, и его коллеги захихикали.

Луиза, скорее уставшая, чем оскорбленная, обвела их взглядом; пока прямо на нее не смотрел только Тай.

– Может, стоит позвонить твоей жене, – сказала она, а когда он беззаботно пожал плечами, обратилась ко всем: – Всем вашим женам. Уверена, им будет очень интересно, чем вы занимаетесь на обеденном перерыве.

Тай вытянул губы. Ей тут же захотелось влепить ему пощечину.

– Ой, да брось. Мы только прикалываемся. Это же комплимент. Ты сама глянь на остальных девчонок, – он кивнул на стойку, где другие официантки, Ивонн и Марша, страдавшие от избыточного веса и из-за этого вечно несчастные, бросали хмурые взгляды над дымящимися тарелками с картошкой по-деревенски, хашем, яйцами и сосисками. В теплом свете над стойкой из нержавейки они казались водевильными злодейками.

– Комплимент? За такие комплименты бьют по толстой роже, – ответила ему Луиза, и мужчины разразились хохотом. Но улыбка Тая померкла слегка. Так Луиза поняла, что задела его – наступила на мозоль, да еще и перед друзьями. Хотя она видела его почти каждый день весь последний месяц, терпела его пошлости, грубые авансы и вульгарности и считала свиньей, ей не довелось заглянуть ему под маску, увидеть таким, каким он наверняка был дома. Грязный, наглый. Хуже свиньи, подумала она. Свинья со склонностью к жестокости. С таким типом она была знакома не понаслышке.

– Будешь так говорить, – сказал он, – положу тебя на колени и отшлепаю.

– С такими коленями ты можешь положить и меня, и всех остальных, и еще для фортепьяно место останется.

Улыбка Тая не дрогнула, но застыла на месте, словно ответственные за нее мускулы парализовало.

– Острый у тебя язычок, – холодно произнес он.

– А у тебя руки шаловливые. Держи их при себе – и не придется слушать мой язычок, – она одарила его последним морозным взглядом, затем отправилась передавать их заказ.

На спине она чувствовала ледяной взгляд мужчины, но его было нетрудно игнорировать. Пусть пялится и пыхтит, сколько пожелает. У нее хватало проблем посерьезнее, а так как кафе «Кузов» было ее единственным убежищем от покатившейся под откос жизни, не говоря уже – единственным источником дохода, она была более чем готова мириться со всем, что происходило в этих стеклянных стенах и навесных потолках.

Она подошла к стойке, оторвала страницу с заказом и пододвинула Марше, которая подхватила ее и сунула в квадратное окошко в стене, отделявшей едальню от кухни.

– Пристает? – спросила Марша, хотя Луиза знала, что той из-за стойки все видно и слышно.

– Ничего особенного. Ущипнул за задницу, вот и все. Не в первый раз и не в последний. Я разобралась.

Марша бросила взгляд ей через плечо.

– Как он на тебя таращится. Будь поосторожнее.

Луиза облокотилась на стойку и вздохнула.

– Не волнуйся. Обиделся. Переживет.

– Может, и так, – сказала Марша без уверенности. – Только советую – будь осторожнее. От него хорошего не жди. И он не привык, чтобы местные девчонки с ним не флиртовали или хотя бы не сносили приставания лучше, чем ты.

Луизе эта мысль показалась тошнотворной. Она уже собиралась об этом сказать, когда в окошке появился Чет, повар, и крикнул раздражающе гнусавым голосом: «Заказ!»

Марша подняла брови в знаке «как знаешь», отвернулась и забрала две тарелки, которые поставил Чет. Когда официантка направилась к кабинке у главной двери, за грибными омлетами тянулся пар.

Снаружи снег лишил улицы цветов, свел их к монохромному изображению тихих улочек и высоких молчаливых зданий в обрамлении свинцового неба. У обочин собиралась грязная слякоть, а если в этой унылой акварели и появлялась жизнь, то закутавшись в теплую одежду, склонив голову, глядя, как ноги в сапогах прокладывают путь по тротуарам с коварной гололедицей.

Это не мой мир, подумала Луиза, но почувствовала укол досады, вспомнив, что хотя эта мысль приходила к ней уже несметное количество раз, она так и не нашла свой мир. Ее давно носило по всей стране, в море чужого несчастья, но она так и не встретила ту единственную речку, что принесет ее к месту, которое она искала, хотя не могла ни описать, ни даже обнадеживающе вообразить. Где-то еще, решила она. Где угодно, но не здесь. Но сколько раз к ней приходила эта мысль? И всякий раз она собирала вещи и отправлялась дальше, поверив обещаниям света в конце туннеля, золота в конце радуги, и снова оказывалась в той же ситуации. В ловушке, депрессии, практически одна, с будущим, которое не простиралось дальше следующей зарплаты.

Завтра, решила она, повторяя мантру, которая не давала сойти с ума. Завтра будет лучше.

Ее окликнул Чет, и она обошла стойку, чтобы взять следующий заказ. Четыре тарелки, в каждой столько холестерина, что убил бы лошадь, и это еще клиенты не украсили жареную картошку кетчупом, солью, уксусом и всем, что найдут, чтобы окончательно подавить вкус. От одного запаха ее желудок сделал кульбит. Она завернула ножи и вилки в салфетки, затем мастерски подхватила тарелки обеими руками и направилась к столику Тая.

– Ах, как пахнет, – сказал один из мужчин и потер ладони. – Умираю с голоду.

И, пока остальные благодарно кивали или вежливо улыбались – голод напомнил о манерах, которым учила мама, – Тай, оказавшийся вплотную к ней, пока она расставляла тарелки, продолжал буравить ее взглядом. Если он действительно затаил обиду, как предполагала Марша, теперь ему ничего не мешало перевести ее в насилие. Она практически подставилась, и он бы успел нанести немалый ущерб, прежде чем кто-нибудь опомнится.

– Что-то хочешь мне сказать, Тай? – спросила она тихо, положив салфетку с ножами и вилками.

– Просто смотрю на твой фингал под глазом, – ответил он спокойным голосом.

Его интонация сбила ее с толку. В ней звучала практически забота, будто он собирался извиниться от имени своего собрата-свиньи.

– И что? – спросила она, почувствовав, как краснеют щеки, вдруг став уязвимой.

– Откуда он у тебя?

– Не твое дело.

– Ну, – сказал он, наклонившись ближе. Она чувствовала сигареты в его дыхании. – Скажи своему мужику, что слабо бьет. Так тебе мозги и не вправил.

Она почувствовала, как ее лицо загорелось, и взгляды остальных мужчин, ожидающих реакции. Они не говорили ни слова, застыли, осмысливая, пока они переваривали то, что сейчас произошло. Казалось, нарушена грань, которую они сами никогда бы не пересекли, но – возможно, из-за страха – они не собирались говорить об этом своему начальнику, который не выражал и малейшего раскаяния. Луиза медленно выпрямилась и рассеянно пригладила воображаемые складки на юбке. Перевела взгляд с Тая и довольной улыбки на толстых резиновых губах на котлету, которую только что поставила перед ним, кончики ножа и вилки, поймавшие блик лампы дневного света, и вдруг поняла, что сейчас его убьет. Понимание пришло без страха, нетерпения или сомнений из-за будущего, которого она себя лишит, вонзив нож в его горло. Будущего не было. Было только сейчас.

– А теперь подай-ка мне соус «А1» для мяса, хорошо? – любезно попросил Тай, не скрывая торжествующей усмешки.

Она так и видела, как это делает. И хотя фантазия словно длилась вечно, она знала, что само действие таким не будет. Все произойдет мгновенно. Взять нож, воткнуть в глотку, отступить, чтобы избежать брызг крови.

– Слышишь?

Затем сесть с чашечкой кофе и ждать копов, которые напишут будущее за тебя, навсегда заберут выбор из твоих рук.

В жизни Луизы было много мужчин. Даже слишком, иногда думала она, но все же недостаточно, чтобы компенсировать то, что она в них вложила. От Луизианы и Алабамы до Западной Вирджинии и теперь Мичигана – дорогу к ее настоящему можно было проследить по разбитым мечтам, пустым обещаниям, задетой гордости и тоске. Она была единственной исполнительницей бурлеска в театре, полном мужчин с мертвыми глазами.

И хотя она никогда не открывала свои заветные желания сидящему перед ней мужлану, его глаза были ровно такими же безжизненными, глядящими только внутрь себя, любуясь собственными желаниями и мечтами, не в силах увидеть чужие.

Ее рука нашла нож. Тай опустил глаза.

– И что ты собираешься делать?

– Какие-то проблемы? – раздался голос.

Луиза вздрогнула – пальцы свело, она выпустила нож. Почувствовала, как расслабляются мышцы, хотя что-то внутри напряглось от разочарования. Ее отпустили невидимые струны, тянувшие за сердце, разум и руки, подталкивающие освободиться от них одним взмахом ножа, того же, который она всадит в обвисающую черную плоть под двойным подбородком Тая. Пришлось собрать силы в кулак, чтобы не упасть, когда отхлынул этот мощный импульс.

– Я спрашиваю: какие-то проблемы?

Луиза бросила взгляд направо и увидела лицо Робби Уэя, управляющего. Он был младше ее, по меньшей мере, на десять лет и словно обречен злоупотреблять властью, чтобы компенсировать за отсутствие красоты, харизмы и силы. Кожа у него была бледная и мягкая, с мешками у тускло-серых глаз и усеянная пылающими прыщами на подбородке и носу. Теперь эти глаза прищурились, взгляд застыл на Луизе.

– Ничего такого.

– Что?

– Я сказала – ничего такого.

Робби перевел внимание на мужчин за столом. Все, кроме Тая, вернулись к еде. Управляющий понаблюдал за ними, затем обратился к толстяку.

– Все в порядке, сэр?

Луиза почувствовала, как внутри все сжалось.

Тай, вооружившись самой обворожительной улыбкой, кивнул и поднял поникший чизбургер, истекающий жиром.

– Еще бы, – сказал он, светясь улыбкой. – Мы только просили мисс Долтри принести соус «А1». Кажется, она меня не расслышала. Сам виноват, нельзя говорить с набитым ртом, – он усмехнулся, Робби улыбнулся. Никто не стал заострять внимание на том, что бургер остался нетронутым, а во рту Тая не было еды.

– Я сам этим немедленно займусь, – сказал Робби и отвернулся, сжав тонкими пальцами руку Луизы и уводя ее от столика к стойке. – Что происходит?

– Ничего, – ответила она угрюмо.

– Не похоже, – дойдя до стойки, он достал бутылку «А1» из-за кассы, потом пристально посмотрел ей прямо в глаза.

– Это не должно повториться.

– Понимаю.

– Нет… по-моему, не понимаешь. У нас не забегаловка, где можно осаживать клиентов за то, что они пристают, или бросаться на них за то, что они пялятся на твои сиськи. Это ресторан, Луиза. Здесь едят люди. И дети, и старики. Последнее, что нам нужно, – оказаться в газетах из-за того, что официантка напала на завсегдатая. Если ты не заметила, они и так не ходят к нам толпами.

Луиза почувствовала себя ребенком, но не могла набраться смелости поднять голову и ответить на взгляд управляющего, предпочитая смотреть в пол, на все еще влажные отпечатки ботинок того, кто вошел с улицы последним.

– Проблема в том, – продолжал Робби, – что половина мужиков приходят как раз ради того, чтобы поглядеть на тебя. Все знают, что еда у нас – дерьмо, а «Пицца Элмо» всего в паре кварталов. Но ты видела их официанток? – он передернулся. – Их закос под итальянцев был бы успешным, если бы все их предки не были родом из Монреаля.

Тут она улыбнулась и кивнула. Робби воспринял это как обнадеживающий знак.

– Ты красивая женщина, Луиза. К тебе неизбежно будут лезть, так что научись пропускать все мимо ушей. Только так ты продержишься в нашем бизнесе.

Луиза вздохнула и ответила понимающей улыбкой, которой он явно ждал. К сожалению, Робби был очередным мужчиной, слепым к чужим мечтам. Он полагал, что любой его подопечный, как он сам, грезит о том, чтобы однажды открыть собственный ресторан. Когда-то на ухабистой дорожке жизни стоящий перед ней молодой человек взвесил свои возможности и пришел к выводу, что для него открыт один маршрут. И бросился по нему, зафиксировавшись на том единственном, что позволит сохранить гордость, и продолжал с таким пылом, что эта мысль промыла ему мозг, поглотила его, и теперь все вне проторенной дорожки казалось непостижимым, а то и угрожающим, потому что являло собой очередную грань жизни, которую он не испробует. Луиза представляла, что в его квартире темно, сыро и пусто, а сам Робби торчит в ванной, по-прежнему в форменной белой рубашке, красном галстуке и черных брюках с четкими стрелками, репетируя множество властных выражений и строгих речей, чтобы преуспеть в работе.

Это обобщение характера обесценило слова Робби в мыслях Луизы. Все, что он говорил, было банальщиной из «Управления ресторанами для чайников» или других учебников, в которых пишут о том, что ты и так знаешь, но должен увидеть черным по белому.

– Спасибо, – сказала она и тяжело выдохнула.

– Не за что, – ответил Робби, очевидно, довольный собой. – Теперь отнеси бутылку за столик этого господина. – Он сунул «А1» ей в руку, но не отвел взгляда.

– Ладно, – она начала оборачиваться, потом остановилась и снова обратилась к его ожидающему лицу: – Можно потом взять пятиминутный перерыв?

Робби нахмурился, поправил рубашку и взглянул на часы, затем вздохнул.

– Пять минут. Но у черного входа. Не надо, чтобы каждый раз, как кто-то входит, все дышали сигаретным дымом.

Луиза кивнула и ушла. Когда она оказалась у столика Тая, здоровяк поднял глаза – с набитым чизбургером ртом и каплей сыра на нижней губе.

Мертвые глаза, подумала она.

– Быстро обернулась, сисястая, – пробормотал он и потянулся за бутылкой.

Тяжело дыша от предвкушения, она схватила его за запястье левой рукой и отбросила в сторону.

Мужчины замерли.

Тай выпучил глаза.

– Ты какого хрена?..

– Эй! – позвал Робби, и она услышала стук идеально отполированных туфель по кафелю.

– Прости, – сказала она, зная, что никто не поймет, к кому она обращается, и с размаху опустила бутылку с соусом на голову Тая.

* * *

Позже она задастся вопросом, возможно ли, что его призвали ее мысли, выхватили образ из эфира – смесь воспоминаний и тоски, чтобы помучить ее еще больше.

Но он был настоящим.

После трех часов в кафе с чашкой обжигающего кофе и жалости к себе, пока не настало время, когда она обычно заканчивает в «Кузове», она отправилась в долгий путь домой.

Луиза не чувствовала удовлетворения от того, как досталось Таю Роджерсу, хотя и не жалела о сделанном. Сукин сын давно напрашивался, и только бог знает, за скольких избитых женщин в его жизни она сейчас буквально нанесла удар. И все же чувствовала она лишь пустоту. Тай стал случайной жертвой, пиньятой для злости, разочарований и ненависти к себе, что копились в ней несколько последних месяцев.

Когда она повернула за угол на Восточную Плезант-авеню, на затылке от холода встали дыбом волосы. Она закуталась в воротник меховой парки и задрожала. Трескучий мороз, тротуары – как полированное стекло, ветер царапает поломанными ногтями щеки.

Какого черта ее понесло в Детройт?

Конечно, глупый вопрос, лучше его себе не задавать, ведь ответ всегда с готовностью омрачит ее мысли.

Ее понесло из-за Уэйна, которого она любила, и боялась, что любит до сих пор, несмотря на то, что давно осознала: каждое его второе слово – ложь, а обещания – стеклянные воробьи, которым рано или поздно суждено разбиться о холодную и твердую поверхность реальности. А хуже всего – черный узел в сердце, который она, как ни старалась, не могла ослабить. Что ради этой жизни, этой муки она, не задумавшись, покинула мужчину с ребенком, которые по-настоящему ее любили, бросила их ради дороги из желтого кирпича, которая вывела на пустырь. Она захлопнула дверь и уехала, не оглядываясь на печального побитого жизнью человека и его простодушного мальчика, которым никогда не понять силу влечения грез, голода амбиций, которые гнали ее вперед. В машину Уэйна и прочь из их жизней, к звукозаписывающей студии в Детройте, где, как она верила, кузен Уэйна Ред ждет не дождется, чтобы сделать из нее звезду.

Семьсот миль спустя она осознала свою ошибку.

Там ждал холод – такого развития событий она ждала, но оно все равно стало шоком для организма. Даже несмотря на это она не пала духом и была готова на любые жертвы ради карьеры. И если придется петь с надрывом в ледяной комнате в городе, похороненном под тремя метрами снега, – да будет так.

Но никакой студии не было, и, кто знает, может, не было никогда.

По словам Реда, он был вынужден продать студию за месяц до этого, когда банк пригрозил отнять дом за неоплату ипотеки. Судя по его виду – бегающие глазки, блестящий красный кожаный костюм, афрокосы, такая золотая улыбка, что она удивилась, почему он не продал зубы вместо студии, чтобы спасти дом, – им вешали лапшу на уши. Позже Уэйн сказал ей, что, возможно, у Реда проблемы с веществами, что он наркоман и патологический лжец. Еще спустя три месяца беспросветных страданий Луиза наконец потеряла терпение и сообщила ему, что последнее у них с Редом – семейное.

А Уэйн оглушил ее – в прямом и переносном смысле, – когда ответил кулаками, сломав нос и выбив два зуба в процессе. Тогда он ударил ее впервые, но не в последний раз.

И все же она от него не ушла. Не могла. Несмотря на непредсказуемые вспышки насилия, у него была и другая сторона, которая обнимала ее в постели по ночам и напевала на ухо песни, которая говорила, что все будет хорошо, что Луизе не надо сомневаться, что он ее любит. Нежная сторона, которая обещала, что однажды все наладится, что он не хочет делать ей больно. Просто иногда тебе стоит промолчать, вот и все…

Ей показалось, что сегодняшний день ясно продемонстрировал, какой она сама может быть вспыльчивой. В конце концов, чем то, что она сделала с Таем за его необдуманные слова, лучше поведения Уэйна?

Он был ее опорой. Вот в чем дело. Ее опорой в урагане, якорем, который не дает злому ветру унести ее, уничтожить в вихре одиночества, изоляции и страха; страха бесконечно худшего, чем страх перед ним, когда он впадает в бешенство.

Больше у нее ничего не было.

Только Уэйн – и мечты, которые упрямо отказывались оставить ее в покое.

Мечты, надежды и воспоминания о лучшей жизни.

Прищурившись из-за кусачего холода, она представила Джека с сыном у дверей обветшавшей фермы и красную пыль, поднятую колесами машины Уэйна, что кружилась у их ног, а потом скрылась из виду, оставив лишь темные размазанные пятна в облаке, над которым скат проседающей крыши вырезал из ясного синего неба красный треугольник.

Она сморгнула слезы и влезла в жидкий сугроб, чтобы пересечь улицу. Квартира была уже близко, и она ощутила глухой укол тревоги. Уэйну не понравятся новости о ее увольнении, и хотя Луиза не сомневалась, что вскоре найдет что-нибудь, он обязательно раздует это до проблемы мирового масштаба, словно порицать Луизу – для него не меньше чем религиозный ритуал. Но она знала, что его тирада вновь будет попыткой избежать реальности. Она лишилась работы; он не работал ни дня в жизни и, наверное, думал, что если устроить ей из-за увольнения разнос погромче, она забудет обратить внимание на его собственный малозаметный вклад в их существование. Он слишком много курил, слишком много пил и часто исчезал на ночных прогулках, и она давно перестала верить, что они безобидные.

Тяжело вздохнув, она напомнила себе, что Тай хотя бы не выдвинул обвинения – сперва она удивилась такому повороту событий, но потом поняла, что если ее арестуют, разлетятся слухи и о том, что предшествовало их стычке, а он, понятно, был не в восторге от мысли, что это дойдет до его жены. Единственный положительный момент в очередном омерзительном дне.

Снаружи у дома кто-то стоял.

Миг она думала, что это Уэйн, но вблизи поняла, что человек слишком худой и низкий. Похожи были только куртки. Он стоял, глядя на окна на втором этаже, то топал ногами о тротуар, то дул в сложенные ладони без перчаток. Она почувствовала жалость, что он оказался на улице неподготовленным к морозу, но не подумала остановиться и предложить помощь – в их части города только этого и ждут. Здесь на улицах было слишком опасно, и если он не бездомный, выпрашивающий подачку, велики шансы, что он поджидает какого-нибудь бедолагу, чтобы ограбить.

Луиза расстегнула молнию на сумочке. Внутри лежал баллончик «Мейс», который подарила ей в первый день в «Кузове» Марша, когда Луиза сказала, что ходит домой пешком, а не ездит. «Девочка моя, – ответила Марша, неодобрительно качая головой, – здесь без пистолета пешком не ходят». По ночам дела обстояли еще хуже, вот почему Луиза просила дневную смену, но зимой, когда свет меркнет раньше, разницы не было.

Когда она приблизилась к зданию, сойдя с тротуара, чтобы не подходить к человеку, он прекратил переминаться и обернулся. Нижнюю половину лица скрывал потертый черный шарф, почти на самые глаза была натянута шерстяная кепка.

Она только поняла, что он молод – открытую часть лица еще не смяла морщинами выжималка, через которую рано или поздно молодым людям передаются темные тайны жизни.

Луиза опустила голову и заспешила мимо.

Он что-то пробормотал.

– Простите, – сказала она, чувствуя, как звенят нервы, и ускорила шаг. Это был не вопрос, а извинение, что она не может задержаться и выслушать. Она не разобрала слов, но они напоминали что-то вроде «Галиматья». Изо всех сил стараясь не задумываться над таинственным посланием, она пробежала по ступенькам здания и быстро выхватила ключ из бардака сумки, дрожащими от дневных потрясений руками сунула его в замок и повернула. Когда он снова заговорил, его голос стал отчетливее, и в этот раз из-за его слов она замерла, а дыбом встали все волосы на теле.

Ты спишь.

Наконец она обернулась.

Мужчина – подросток – опустил шарф и открыл неуверенную, но полную надежды улыбку, и с ней на Луизу нахлынуло цунами эмоций, выбив воздух из легких.

– О боже.

Прошлое приблизилось к ней осторожными шажками, в запахах пыли, листьев и забытого тепла, но это было лишь воспоминание – как боялась она, и мальчик перед ней.

Это явно воспоминание. Или призрак.

Когда он подошел к ней, его широко раскрытые глаза были полны жизни.

– Мам… это я.

15

Когда ее привезли домой, Финч был рядом, хотя и старался не попадаться на глаза.

Дом Ламбертов был скромным, но милым. Белый особняк с коричневыми декоративными створками и мансардными окнами, что стоял вдали от соседей и потому не казался частью типовой застройки, которой был, – один из тридцати девяти домов одного дизайна. Он был относительно новым, еще не признал поражения перед опаляющим летом и морозной зимой Огайо. Крыша казалась нетронутой, окна – отполированными, линии – прямыми, углы – острыми. За газоном ухаживали. Но Финч знал, что если правду говорят, будто дома впитывают эмоции своих хозяев, скоро жилище Ламбертов начнет ветшать. Окна станут темными даже при свете дня, сайдинг зарябит от грязи, кости под кожей дома одряхлеют, появятся трещины. Слишком много боли и страданий, чтобы дом сохранил горделивую осанку.

Он наблюдал, как замедлился и свернул на подъездную дорожку серый внедорожник. Окна были тонированные, так что он не мог разглядеть пассажиров – лишь темное отражение тяжелого от непролившегося дождя неба, но он знал машину, часто ее видел. За годы она была нередким гостем на его собственной подъездной дорожке.

Репортеров у дома не было. С того самого дня, когда появились новости об убийствах, они собирались здесь, как хиппи на фолк-фестивале, но стоило сообщить имя убийцы и объявить его мертвым, как они начали терять интерес. Убийцы в новостях всегда популярны, особенно такие жестокие, но покойники возни не стоили, особенно когда эфир можно заполнить очередным ужасом с Ближнего Востока. Даже на пике интереса новости об алабамских убийствах бледнели в сравнении с обезглавливанием инженеров и убийствами политиков в Ираке. Теперь чем дальше уходишь от эпицентра бойни, тем глубже в газетах надо искать, чтобы найти упоминание о произошедшем в Элквуде. Сейчас совсем другой мир, осознал Финч. С 11 сентября взгляд общества в поисках козла отпущения переместился за границу, к далеким и неведомым краям, которые известны по нечетким фотографиям в новостях. Все искали злодея. Страна переживала о солдатах, а не о собственных задворках. И каждый день, когда домой сообщали об очередных погибших, поводов для скорби становилось больше. Внутренняя коррупция и распри Америки оставались незамеченными, а проблемы измерялись количеством тел и гробов под флагами.

Финч вздохнул, поерзал на сиденье и закурил. Дым наполнил «бьюик», он развеял его рукой.

Он был там, в центре смуты в Ираке, и сам повидал ад. Тот проник в Финча, захватил, уничтожил, и тогда его отправили домой, обещая, что все будет в порядке. Но они врали. Он привез его с собой. Армия, правительство, какая-то безликая сволочь в дорогом костюме с сигарой в зубах в тысяче миль от конфликта – они отправили его в ад, но не смогли изгнать ад из него, когда он вернулся. Несмотря на гордость и силу, которые он всегда считал своими главными достоинствами, его смятение оказалось таким мощным, что пришлось обращаться за помощью, но несколько остановок в центре Ветеранской ассоциации и больнице в Коламбусе ни к чему не привели. Его записали в шестимесячный список ожидания и велели терпеливо сидеть. А пока он читал газеты, и смотрел новости, и видел, как его собратья-морпехи гибнут от забвения, отвергнутые той самой администраций, которая столько им наобещала. Или умрешь там, или умрешь дома – казалось, такая у них позиция, и в этом отношении они держали слово. Финч обратился к алкоголю и – ненадолго – к наркотикам, но те только подпитывали ужас в душе, укрепляли, обеспечивали демонам плацдарм, чтобы было легче его терзать. Умирали новые морпехи. Он перестал смотреть новости, бросил слушать мир.

Пока мир не забрал у него брата.

Дэнни.

В последний раз он видел лицо Дэнни в вечерних новостях, с нескладной рукой на плечах его девушки Клэр. Теперь он мертв, порублен на части безумным доктором.

Вот только это неправда. Если верить Клэр – а почему бы ей не верить? Кто еще может рассказать миру правду о том, что случилось в заштатном городишке? Но они отказались верить ее словам, потому что уже отпраздновали завершение кровавого дела за недели до того, как Клэр пришла в себя, и похоронили в одной яме с останками старого доктора, который, как они знали без тени сомнений, несмотря на отсутствие криминальной истории, впал в бешенство и зарезал кучу подростков. Похлопали друг друга по плечам, задвинули папки поглубже в картотеки, опрокинули пенистое пиво, улыбаясь друг другу, закапываясь в стейки и толстую картошку, утопленную в кетчупе, а потом отправились домой, к женам и подругам – может, выспаться после нелегкого дня, может, заняться любовью, чтобы положить достойный конец делу, о котором они надеялись однажды с гордостью рассказать своим внукам.

Шериф, который ходил к Клэр в Бирмингеме, по имени маршал Тодд, в сотый раз позвонил матери Финча с соболезнованиями и предупредил, что выписка Клэр – дело решенное, так что лучше готовиться к неудобным вопросам. История девушки, сообщил он, противоречит официальной версии. Он подозревал, что она не в себе от болеутоляющих, путает события, как это часто бывает с людьми после страшной травмы. Чтобы вдохновить такую историю, говорил он, достаточно подавленных воспоминаний – или сдвига воспоминаний плохих. Может, она помнит отдельные эпизоды, но накладывает на них то, чего никогда не было. Он вполне может понять, почему женщина, которой довелось претерпеть такие ужасы, обезумевшая от боли, дезориентированная от пыток, видит призраков там, где их нет. «Конечно, если окажется, что у Веллмана был соучастник, – признал он, – мы обязательно это расследуем, но главное, что надо держать в уме, – преступник, который несет ответственность за злодейства, мертв, и надеюсь, это принесет вам хоть какое-то облегчение».

Финч покачал головой, когда лобовое стекло усеял дождь, а внедорожник со скрипом замер у двери в дом.

Не принесло это никакого облегчения, и, стоя на кухне, дрожа всем телом, его мать орала на шерифа, спрашивая, какому идиоту взбредет в голову, что облегчение возможно.

Открылась дверь внедорожника со стороны водителя, вышла мать Клэр. Школьная учительница минимум на двадцать лет старше его – и все же это не мешало фантазировать о ней в те счастливые деньки, когда все жили вечно, а счастьем было мечтать, как берешь училку на парте во время продленки, или позвать девочку на свидание и увидеть в ответ такой взгляд, будто она думала, что ты уже никогда не сообразишь. Победа в баскетболе, перекур за трибунами, покатушки в пятницу вечером с друзьями, пивко у «Уолмарта», пока не приедут копы, запах воздуха, заряженного возможностями.

А потом пришла война, и он принес ее с собой домой и обнаружил, что тут его ждет война пострашнее.

Он с содроганием выпустил дым и зажмурился, потом поднял голову.

Теперь миссис Ламберт уже не казалась столь привлекательной. Лицо у нее было бледное и изможденное, глаза – жидкие пятна, глядящие на мир, который она больше не принимала как должное и которому не верила. Длинные каштановые кудри лежали в беспорядке, одежда измялась после долгой поездки.

В год, когда выпустился Финч, миссис Ламберт ушла на пенсию из средней школы Хейс после того, как однажды вечером вернулась домой и обнаружила на кухне в луже молока мертвого супруга – сердце сдало, когда он наливал себе попить. После этого она заметно постарела. Финч подозревал, что случившееся с Клэр подтолкнет ее к могиле еще ближе, чем на это способно время.

Он смотрел, как миссис Ламберт подходит к двери внедорожника и с заметным усилием открывает ее. Она напоминала пугало, которое распахивает дверь амбара. В тот же момент хлопнула дверца пассажира и показалась Кара – более молодая, но такая же потрепанная версия матери. Финч почувствовал в животе нечто сродни возбуждению, но оно тут же утихло при воспоминании о том, что между ними случилось, как она смогла жить дальше своей жизнью, а он, чтобы забыть о своей, отправился на войну, где пули только упрочили страх, что, когда он вернется, его все равно ждет наказание.

В отличие от матери, Кара стриглась коротко. Финч не одобрял этот стиль, но сомневался, что, узнай она об этом, ее жизнь будет кончена. Кроме того, она носила длинные волосы, когда они были вместе, чтобы порадовать его. Новая стрижка радовала кого-то другого – а может, одну ее, ведь, когда бы он ни встречал ее в городе, она была одна, причем нисколько этим не опечаленная.

Каждый раз ему было больно ее видеть.

Теперь она присоединилась к матери и потянулась внутрь, на миг оглянувшись, – наверное, чтобы убедиться, что поблизости нет камер. Финч предположил, что в больнице была утечка новостей о выписке Клэр, но с намеренно измененной датой, чтобы Ламберты доставили Клэр домой до появления стервятников. Конечно, репортеры об этом догадались, но что они могли поделать, если им вообще было не плевать.

Взгляд Кары остановился на «Бьюике», припаркованном на дорожке в двух домах ниже по улице на противоположной стороне. Он подавил желание спрятаться и чувствовал, как внутри все кипит, пока она смотрит в его сторону. Конечно, она узнает машину; она у него с тех времен, когда они встречались, – вместе ездили на ней на Ниагарский водопад, одной пьяной летней ночью занимались любовью на заднем сиденье и потом смеялись над тем, что вели себя как подростки, а зеркало заднего вида до сих пор хранило воспоминание, шесть месяцев спустя, о том, как она осталась стоять у двери своего дома, когда сказала, что он ее пугает и она больше не может выносить перепады его настроения.

Из темноты во внедорожнике показались исхудавшие руки, и Финч опустил окно, чуть-чуть. Ветер подхватил дым из машины, вытянул на дождь.

Клэр вышла на серый дневной свет и подняла лицо к тучам, словно бросая вызов Богу и его новым испытаниям. Она казалась такой хрупкой. Не знай Финч, кто она такая, принял бы за пожилую женщину, далекую прабабушку, которая приехала навестить родственников.

Они ее изнасиловали.

Медленно, вцепившись в руку матери, с поддержкой Кары, обхватившей ее за спину, она дошла до крыльца, под крышу от дождя.

Они выкололи ей глаз.

Клэр сделала несколько шагов сама, но замерла на пороге, будто израсходовала все силы на три каменных ступеньки.

Они отрезали ей пальцы.

Финч выкинул сигарету в окно. В зеркале он неожиданно заметил старика в клетчатой рубашке и комбинезоне, появившегося из дома, к которому вела дорожка, прищурившегося на «Бьюик» и двинувшегося в его сторону.

– Эй!

Финч завел мотор. Ничего, ему не помешали. В конце концов, он и не собирался подходить к Ламбертам. Он только хотел увидеть Клэр, составить как можно более точное представление о том, что с ней сделали, чтобы добавить к кровавому коллажу, который собирал в темной комнате своего разума.

Они убили Дэнни.

Он тронулся с дорожки, и старик замедлил шаги, а потом остановился, когда Финч съехал на дорогу. Он ускорился, направившись к дому Ламбертов, но не остановился, пока дворники с трудом спасали стекло от усиливающегося дождя. Проезжая мимо, он бросил взгляд и увидел, что Клэр и ее мать зашли внутрь. Кара последовала за ними, но обернулась в дверях и помедлила.

Она его видела. Не может быть иначе. Но ее выражение не изменилось.

И снова что-то внутри подскочило.

Затем она исчезла.

Финч надавил на газ.

Не сегодня, подумал он. Не сейчас.

Он еще вернется, и не ради того, чтобы передать соболезнования или изводить себя взглядом в глаза единственной женщины, которую он любил.

А ради Клэр.

16

Луиза молилась, чтобы его не оказалось дома, но учитывая, как прошел день, не удивилась, что молитва осталась без ответа. Войдя в квартиру, она увидела, что Уэйн спит на софе перед телевизором, закинув на поцарапанный сосновый журнальный столик босые ноги. Сигарета, которую он оставил на краю пепельницы, давно сгорела, длинный червяк пепла опускался в море мятых сотоварищей. В квартире воняло старым потом и прокисшим молоком. Луиза вздохнула и бросила сумочку на пол, в сантиметрах от места, где дремал Уэйн, запрокинув голову на спинку софы, с тонкой струйкой слюны на подбородке. Он проснулся от стука, зевнул, потом нахмурился и собрался спать дальше.

– Уэйн.

Он лениво приоткрыл глаза и выпрямился, прищурившись, пытаясь понять, кто перед ним стоит.

– Привет, – пробормотал он. Улыбка переросла в очередной зевок, он потянулся, сел и хотел взять пачку сигарет, но, заметив в комнате гостя, замер – рука повисла в воздухе. – Кто здесь? – он нетвердо поднялся, приходя в себя.

Луизе показалось, что она заметила в его глазах проблеск страха. Чего ты боишься? Задумалась она, обратившись в памяти к ночам, когда он подскакивал от звуков в подъезде или на улице внизу, которые она не замечала. Его ночные прогулки тоже не убеждали в том, что ничего не происходит. Последнее время его дерганый характер, который она привыкла считать осторожным, стал опасно близок к паранойе, и это ее тревожило. Хотелось думать, что пока она на работе, он ничего не делает. Весь день у него был свободен, но всякий раз, уходя и возвращаясь, она находила его на одном и том же месте перед телевизором. Так что было легко притворяться, что больше он ничем не занимается. А теперь она сомневалась.

Но эти заботы могут подождать.

Она отошла, позволяя Уэйну разглядеть подростка, стоявшего между ней и дверью. Уэйн нахмурился.

– Ты еще кто?

Пит улыбнулся и сдернул шерстяную кепку, будто так его проще узнать. Глаза у мальчика были круглые, отчаянные.

– Пит, – ответил он, – Лоуэлл.

Все еще ничего не понимая, Уэйн посмотрел на Луизу.

– Сын Джека Лоуэлла, – объяснила она.

Узнавания в глазах не появилось.

– Джек Лоуэлл?

– Я была с ним до тебя. В Элквуде. Фермер. Это его сын.

Лицо Уэйна смягчилось.

– Ай, блин, ну да. Теперь вспомнил. Боже, ну ты и вымахал.

Улыбка Пита не погасла, но чувствовал он себя явно не в своей тарелке.

– Ну, заходи. Садись. Задубел поди.

– Там холодно, – ответил Пит, но ждал, когда разрешение подтвердит Луиза.

– Давай присядь, – сказала она. – Может, я пока заварю кофе? Пьешь кофе, Пит?

– А есть горячий шоколад?

– Конечно, – она направилась в маленькую кухоньку – не больше чулана, которую еще сильнее стесняли шкафы, столик с одной стороны и раковина с другой. Звеня чашками, она заметила, как сильно трясутся у нее руки. Она сжала кулаки и закрыла глаза. Все будет хорошо. Обязательно. Прибытие Пита – знак, что еще есть надежда на будущее. Может, он просто заехал в гости, или ему нужны деньги, и в этом случае его ждет разочарование. А может, он приехал жить, если отец окончательно махнул на него рукой. Пока Луиза доставала из шкафа банку с горячим шоколадом и полоскала потрескавшуюся чашку и ложку в раковине, она осознала, что Пит может быть частью той самой жизни, которую она хотела, о которой мечтала, хотя и не подозревала об этом, пока не ушла и не дала ей скрыться в пыли от колес Уэйна. Может быть, мальчик – часть большой картины, которую она еще не видит, но где на заднем фоне нет Детройта.

Прислушиваясь к монотонному бормотанию мальчика, отвечавшего на бодрые вопросы Уэйна, она пыталась не думать, как будет объясняться с Уэйном. Среди прочего появление Пита выиграло ей время. Время сообразить, что она скажет, и скажет ли. Время собрать все ускользающие нити и сплести такую историю, в которой она будет жертвой, а не злодеем.

Но разве это не так? Спросила она себя и вдруг поняла, что уже думает не о ресторане и том, что там случилось.

Глубоко вздохнув, она торопливо смахнула пряди с лица и отнесла в гостиную горячий шоколад и кофе. Там царил бардак, но Пит этого будто не замечал. Это и логично: на ферме порядок тоже был редким гостем.

– Итак, – сказала она, передавая ему кружку. – Как ты меня нашел?

Уэйн взял кофе, не отворачиваясь от мальчика.

– И с чего вообще решил ее искать?

Это был следующий вопрос Луизы, и она пожалела, что Уэйн не дал возможности задать его. В ее голосе звучало бы меньше подозрительности.

Пит перевел взгляд с Уэйна на Луизу, потом на горячий шоколад. На его лицо опустилась глубокая грусть, и Луиза почувствовала, как екнуло сердце. Что-то случилось. Мальчик подтвердил это спустя миг, когда, не поднимая глаз, поводил пальцем в перчатке по краю кружки и сказал:

– Батя умер.

Луиза охнула, прижала ладонь ко рту, хотя на самом деле новость не так ее потрясла, как она притворилась. Что-то в поведении мальчика с самой встречи на улице говорило об одиночестве, а его лицо, когда он снял шарф, казалось более исхудавшим, чем она помнила, и свет в глазах – более тусклым.

– Что случилось?

Зная, как близок был Пит к отцу, несмотря на полное неумение старика проявлять любовь к мальчику, она ждала увидеть, что подросток сломается, как потекут слезы по лицу, перекошенному болью.

И была удивлена: на лице читались скорбь, боль, но ярче всего – злость.

– Его убили. Доктора тоже.

Уэйн широко открыл глаза.

– Ни хера се. Кажется, я видел вас в новостях.

Луиза повернулась к нему.

– И не сказал мне?

Он пожал плечами.

– Когда я наткнулся, они уже кончались, а я был пьян. Имен не расслышал. Помню только, как думал: «Блин, там же где-то рядом жила Луиза».

– Только не надо, Уэйн, – мы с тобой обсуждали ферму. Я наверняка говорила про Пита и его папу сотню раз. Почему ты мне не сказал?

Лицо Уэйна потемнело.

– Я же говорю – не расслышал имен, понятно?

Не сейчас, предостерегла она себя. Подростку этого не нужно, да и мне.

Она вернулась к Питу, который словно готовился уйти в себя. Она пододвинулась ближе и положила руку ему на запястье.

– Кто их убил, Пит?

– Мы нашли девушку на дороге. Ей было очень плохо.

– В смысле плохо? – спросил Уэйн.

– Побили. Порезали. Голая была, вся в крови. Мы с батей… встали ее подобрать, повезли домой к доктору, чтоб он ее полечил, – в его голосе не было эмоций, словно ему надоело рассказывать эту историю. – Батя сказал доку, что лучше вопросов не задавать. Я ниче не понял. Ну, тогда. Сильно за девушку переживал. Мы поехали домой, ее оставили у дока. А потом батя… достал ружье, сидит сычом, словно сейчас в двери сам дьявол постучится, и, мол… грит мне полезать в пикап и вертаться к доку, хотя мы тока что от него. Грит, док скажет, что делать. Ну я поехал, и док сказал, надо везти девушку в больничку, а то ей совсем паршиво.

– Что за девушка? – спросила Луиза. – Знакомая?

Пит поднял голову, покачал.

– Ее звать Клэр. Красивая, словами не сказать. Ну, наверно. Из-за крови непонятно, и еще ей глаз выкололи.

Уэйн поморщился.

– Господи.

– Ты отвез ее в больницу? – спросила Луиза. – А почему папа не поехал с тобой?

– Дома остался, – сказал Пит. – И застрелился. Не знаю почему, но, наверно, страсть как испугался того, что будет.

Луиза спрятала лицо в ладонях.

– О боже.

– Я ж не знал, иначе бы нипочем не уехал. Мож, коли был я поумней, догадался бы, а так нет, вот и нет. Просто отвез девушку из города в больничку, – в уголках губ появилось что-то, похожее на улыбку. – Она хорошая была. Девушка.

Мы с ней поболтали в пути. Всего чуточку, а то она устала. Но она мне понравилась. Жаль, не мог у нее задержаться, – он опустил голову, отпил из кружки, улыбка расширилась. – Очень вкусно. Всегда любил твой горячий шоколад.

Глаза Луизы застилали слезы, горло сжималось, пока она старалась удержать себя в руках. «Как все неправильно, – говорила она себе. – Неправильно, что я их бросила. Неправильно, что он умер», – а когда последовала мысль помрачнее: «Что, если бы я осталась? Что, если бы я тоже умерла?» – ответ был: «Может, так было надо. Может, там и кончалась твоя дорога, а теперь ты блуждаешь в десяти милях дальше, все на той же дороге, но теперь точно знаешь, что она никуда не ведет».

– Рассказал копам, что случилось? – спросил Уэйн с искренним интересом.

Пит нахмурился.

– Когда?

– Ну, когда отвез девушку в больницу?

Мальчик покачал головой.

– Не, не хотел на ихние расспросы отвечать. Испугался, вот и… вот и сдал девушку, чтоб ее на носилках увезли. Один врач спросил, как меня звать, ну я сказал, а потом он мне грит «сиди и жди», а я убежал. Мож, зря.

– Тебе же было страшно, – сказала Луиза.

– А то, – согласился Пит. – Страшней, чем когда в жизни. Погнал домой во весь дух. А когда приехал, дом горит, и никто его не тушит. Я хотел сам, но одному не вышло, – в левом глазу показалась единственная слеза. – Я себе говорил, мол, батя выбрался. Говорил, мол, уголек из камина выпал, и батя хотел затушить, а потом догадался выбежать. Говорил, мол, он где-нить в темноте у пожара, ждет меня, а я просто гляжу и не вижу. И стал искать, – он вытер тыльной стороной руки в перчатке нос и моргнул; слеза освободилась и покатилась по щеке. – Вот тогда и нашел кровь. В сарае. Он тож занялся, но тока крыша. Я захожу посмотреть, мож, батя скотину спасает… – он бросил взгляд на Луизу. – Я бы точно побежал спасать, – и снова опустил голову. – Никого не было, зато было море крови, везде, широченные лужи на полу, и на стенах, как из шланга поливали. И еще пластик был, обрывки, будто кто-то заворачивал свиней и разделывал.

– Ты уверен, что папа не…

– Не. Он бы не стал их трогать. Кроме нас с ним, у нас больше ниче во всем мире не было.

Луиза подошла ближе, обняла одной рукой и положила подборок ему на голову.

– Но кому понадобились ваши свиньи? – спросила она тихо и почувствовала, как он пожимает плечами.

– И кобылы тож не было. Коры.

– Кора?

– Так ее звать. Хорошая кобыла. Но ее не порезали, ее я потом нашел по дороге в город, когда бросил искать батю.

– И что ты сделал? – спросил Уэйн, облокотившись на колени, подперев подбородок кулаками, как ребенок за просмотром мультиков в субботу утром.

– Погнал ее к шерифу Маккиндри, но его на месте не было. Тетя в офисе сказала, что он в таверне «Краснокожий», ну я туда. Шериф был пьяный, но, когда я сказал про пожар, куча народу тут же попрыгала в ихние машины и ломанулась на ферму. Быстро все потушили, а потом и батю нашли, всего обгорелого.

– Откуда ты знаешь, что это не несчастный случай?

– Слыхал, как народ с шерифом говорил. Сказали, нашли канистры с керосином, которые мы в сарае держим. Сказали, кто-то нарочно подпалил.

Уэйн почесал подбородок.

– Может… знаю, это слышать тяжело, но вдруг…

Луиза метнула в него взгляд.

– Не надо.

Тот пожал плечами, но промолчал.

– Ниче, – сказал мягко Пит. – Я вас понял, но батя себя не сжег. Тока если они с доком это вместе удумали, пушто у него дом тож сгорел.

– Ага, – влез Уэйн. – Вот про что я видел в новостях. Они там нашли части тел. Доктор сошел с ума, что-то такое, да?

Луиза заговорила раньше, чем ответил Пит.

– Как думаешь, кто нападал на людей, Пит? Кто это сделал с папой?

– Тока не док, – сказал он. – Даже не слушайте их, никак не он. Он очень хотел помочь девушке, и когда провожал нас, я видал, что он чего-то боится, прямо как папка. Они ждали, что кто-то придет.

Луиза поцеловала его в лоб, вдруг вспомнив все ночи, которые провела в той же позе с мальчиком, глядя на звезды, и одну ночь в особенности, когда они увидели падающую звезду и он спросил: «Тебя тож не станет?» Она не смогла ответить, не смогла соврать, так что отвлекла его разговорами о рае. А потом оставила их, и теперь его мир разрушен, а он мог обратиться только к женщине, которой, как он верил, был неинтересен.

– Как ты меня нашел? – спросила она шепотом, не зная, не окажется ли вопрос риторическим.

– В забегаловке «У Джо» был твой адрес. Сказали, ты им оставила, чтоб они какой-то долг тебе отправили, что ль. После похорон шериф устроил сбор денег и дал их мне. Я купил билет на автобус досюда.

– То есть еще что-то осталось? – спросил Уэйн.

Луиза уставилась на него. Непонятно, спрашивает он, потому что не уверен, что они смогут приютить мальчика надолго, или потому, что планировал избавить мальчика от лишней ноши. И у нее мелькнуло неприятное ощущение, что он что-то скрывает и его паранойя может основываться на чем-то реальном – и очень опасном.

– Ну, что-то, – сказал Пит, – мало.

– Ладно, – сказала со вздохом Луиза. – Надо тебя помыть, накормить и уложить, если хочешь пожить у нас.

Она поднялась. Пит нахмурился.

– Но я у вас жить не хочу, – сказал он, и Уэйн не смог сдержать облегченного вздоха.

Луиза подняла брови.

– Не поняла. Я думала, ты поэтому приехал.

– Не, – сказал подросток. – Я приехал рассказать, что сталось с папкой. Ты его любила, тебе надо знать.

– Ну, я рада, что ты рассказал. Рада…

Пит отставил горячий шоколад и встал. Уэйн был прав. Мальчик действительно вырос. Теперь он был ростом с Луизу. Когда она уходила, он едва доставал ей до плеч.

– И еще пришел сказать, – начал он с бесстрастным лицом и странным светом в глазах. Его руки задрожали, она сжала их в своих ладонях. Кожа была холодной, – что хочу разыскать этих гадов, чтоб они пожалели о том, что сделали.

17

Вечер вторника, так что бар «У Маклеллана», к счастью, свободен от шумной толпы, которая занимала его на выходных. Ни бизнесменов с закинутыми на плечи галстуками и расстегнутыми рубашками, общающихся друг с другом криком; ни женщин с маникюром и в коротких платьях, которые пытались скрыть отчаянный вид, выглядывая самого пьяного и богатого из мужчин; ни несовершеннолетних подростков, которые жонглируют напускной храбростью и взбудораженными нервами, ожидая вопроса об их фальшивом удостоверении; ни парочек, воркующих в кабинках из красной кожи под пеленой дыма, держащихся за руки и смакующих миг блаженства, который будет обязательно растоптан снаружи, в мире, где неподдельная любовь бывает только в сказках и кино; ни громкой музыки из музыкального автомата у туалетов, которому скармливают монеты молодые люди; ни девчонок, танцующих на столах под радостные вопли своих равно нетрезвых подруг; ни разъяренных мужиков, которые ищут драки с первым попавшимся, кому не повезет толкнуть их локтем, пробираясь через толпу.

Сегодня здесь только усталый бармен полировал и без того чистые стаканы, одинокая женщина с длинными нечесаными желто-серыми волосами курила и глядела на собственное несчастное лицо в зеркале за баром да сидел Финч в дальнем конце узкой длинной стойки, вдали от двери, но лицом к ней, чтобы видеть всех, кто входит. Кара думала, что эта его привычка – он всегда наотрез отказывался сидеть спиной к двери в любом заведении – растет из опасной паранойи, напоминает поведение преступника или бойца мафии. Он никогда не спорил и не пытался объясниться, но был рад, что они расстались к тому времени, когда он вернулся из Ирака, потому что она укоренилась еще сильнее. Он ей не признавался, что это опасение – искусственное, перенятое из какого-то гангстерского фильма, где один персонаж рассказал, что не желает сидеть спиной к двери потому, что так ухлопали одного из его друзей. Финчу нравился этот фильм, хотя он мало что помнил и поэтому втайне оправдывал свою осторожность здравым смыслом в мире, полном незримых опасностей. Теперь же поддельная паранойя мутировала, стала настоящей. Теперь он сидел лицом к двери, потому что боялся, что в любой момент в нее ворвется что-то опасное.

Например, женщина в абайе, со шрамом-улыбкой на лице, руки которой опускаются к талии, к проводам…

Облокотившись на стойку, он поднял руки к лицу и стер воспоминания о крови и дыме. Он до сих пор чувствовал их на коже – они смешались с запахом страха и пристали к нему навечно. Когда наконец опустил руки, почувствовал, что женщина в другом конце бара смотрит в его сторону, а справа, между дверью и Финчем, кто-то пошатывается.

– Как жизнь? – спросил мужчина и улыбнулся. У него были короткие светлые волосы, молодое загорелое лицо и хмель в голове – глаза покраснели, одежда от Abercrombie & Fitch помятая, рубашка навыпуск. Финч принял его за последнего выжившего в мальчишнике или странника из какой-нибудь общаги, где закончился праздник, из-за чего пришлось искать любой другой повод проявить свою незрелость. На стойке лежала до странного женственная рука с деликатными пальчиками – казалось, последняя помеха для неизбежной встречи тела с полом.

Финч кивнул и вернулся к выпивке. С ними в баре была только женщина, и, учитывая отсутствие у нее эстетических достоинств в глазах студента, он ждал продолжения пустого разговора. И не был разочарован.

– Че ты злой какой-то, – сказал парень. – Слышь, веселей! – он провел рукой по локтю Финча. – Вечер только начинается!

Финч его проигнорировал.

Материализовался бармен.

– Чем могу помочь? – спросил он у не стоящего на ногах парня.

– Есть самбука?

– Нет.

Финч с удовольствием отметил бутылку самбуки на полке позади бармена.

– Ну епта, давай пива тогда. Только чтоб похолоднее, лады? – он засмеялся и повернулся к Финчу. – Три холодильника и ноль холодного пивка. Пришлось водку хлестать. Водку. Русская моча, друг.

И снова Финч промолчал, надеясь, что через хмельную вату в мозгу собеседника дойдет, что он не в настроении для компании, по крайней мере, такой. Но парень придвинулся еще ближе, так что Финч чувствовал его дыхание. Он когда-то слышал, что водка после употребления не оставляет запаха, благодаря чему стала любимым напитком яппи наряду с джином. Но от парня ею просто разило, и это подтверждало его теорию о том, что говорить, будто какой-либо алкоголь не имеет запаха, – все равно что утверждать, будто никто не почувствует запаха, если обоссаться в резиновых трусах.

– Ты че, с войны, что ли? – спросил студент. Удивленный наблюдательностью, Финч взглянул на него.

– Да. Было дело.

– Так и понял.

– Как? – спросил Финч.

Он пожал плечами.

– Ты не первый контуженый, кого я седня встретил. У второго даже ног не было. Сказал, оторвало в… – Он напрягся, чтобы вспомнить название, но сдался и отмахнулся. – Ну, там.

Финч ощетинился.

– Как ты меня назвал?

Появился бармен и сунул под нос студенту «Бадвайзер». На бутылке еще были капли льда. Тот одобрительно кивнул и бросил десятку на стойку.

– Плюс ко всему, – продолжал он, забыв про вопрос Финча и тон, с которым тот его задал, – у меня там старший брательник был.

– В Ираке?

– Ага.

Финч представил типаж: бунтующий и сознательный богатей, которому не терпелось доказать, что он стоит больше, чем его через пару десятков лет оценит «Форбс», не терпелось показать равнодушному отцу, что он взрослый человек и не боится выйти за пределы защитного пузыря, который обеспечивали деньги семьи. Жертва богатства станет жертвой войны, так или иначе.

– Я его не понимаю, – говорил студент. – Ему это на хера, понимаешь, да. Там и так хватает чуваков в борьбе за правое дело. Без обид.

– Ничего, – соврал Финч. Его представление о том, каким безразличным и эгоистичным может быть общество, только усилилось вдали от него. Современная молодежь, да и многие родители даже не представляли, что готовит их детям мир, не могли измерить зло, пронизавшее реальность и растлевающее наивных.

Со скрипом открылась дверь, и вошел высокий, хорошо сложенный черный мужчина. На нем были красный свитер Университета Огайо, голубые треники и кроссовки – хотя его нельзя было принять за футболиста, и слишком широк в плечах, чтобы сойти за баскетболиста. Голова бритая, в ухе сверкнул золотой гвоздик. В правой руке он держал большой коричневый конверт.

– О, – сказал студент. – Глянь, какой Суровый Билли.

Финч ухмыльнулся. Хотя опасливость в интонации студента, несомненно, брала начало в стереотипном представлении о мужчинах крупнее его, она звучала бы заметнее, знай он, насколько прав. Хотя человека в дверях звали не Билли, «Суровый» попало прямо в точку.

Финч откинулся на стуле, чтобы его не загораживал студент. Черный тут же его заметил, и его губы расплылись в обаятельной улыбке, обнажая идеально ровные белые зубы. Он ткнул пальцем в сторону кабинок вдоль противоположной от бара стены, и Финч кивнул.

– Твой друг? – студент казался разочарованным.

– Ага.

– А.

Финч схватил свое пиво и направился к кабинке на полпути к выходу. Достаточно далеко и от дверей и от студента, чтобы остаться наедине, если, конечно, тот не решит присоединиться к разговору. Финч надеялся, что обойдется. Не то Суровому Билли придется оправдать только что полученное имя, которое ему бы даже понравилось, ведь оно бесконечно лучше его неуклюжего настоящего: Честер «Бо» Бомонт.

– Апельсиновый сок, если есть, – сказал Бо бармену и повернулся к нему спиной, облокотившись на стойку и оглядывая Финча, который сел в кабинку. – Ну, и как мы до такого докатились?

– Эй, мне здесь нравится.

– А я не про место, – он показал взглядом на студента, который тут же отвернулся и что-то пробормотал в пиво.

– Просто пацан в переходном возрасте, – сказал Финч. – От идиота к засранцу. Хотя однажды будет вертеть всем городом.

– Да на здоровье, – сказал Бо и кивнул бармену, взял сок и присоединился к Финчу в кабинке. – Я тебе отвечаю, – продолжил он, усевшись и положив между ними толстый конверт, – каждый раз, как хожу по этим улицам, думаю, что мы о чем-то поспорили с Богом и проиграли. Я был тут на районе на выходных, и знаешь, чего видел?

Финч покачал головой.

– Двух мужиков в переулке – у этого магазина со шмотками со смешным названием?

– «Дитос»?

– Он самый. Напоминает мне чипсы. Короче, два мужика, да? Один на коленях с членом второго во рту. Ну, вроде ничего такого, мало ли с кем не бывает, но ты слушай… Тот, кого обслуживают, хлещет другого чувака по затылку. Со всей силы. Снова и снова. Слушай, может, я чего-то не понимаю, но если бы у меня там была телочка, мне бы не хотелось нарушать ее концентрацию, сечешь?

Финч хмыкнул.

– Ага.

– Блин, не знаю, может, я что-то в порнухе упустил в детстве, но вот не въезжаю. И ну ладно, вот скажем, это я кого-нибудь обслуживаю. Чисто теоретически, да?

– Да.

– Ну, слушай, даже если он настолько привилегированный, чтобы я на коленях стоял, я бы не потерпел такого обращения. Один раз треснет – и все, сжую его на фиг.

Хотя компания и болтовня Бо доставляли ему удовольствие, Финчу не терпелось перейти к делу. Он взглянул на конверт.

– Так вот, что там у тебя? Фотографии твоих экспериментов?

Бо усмехнулся.

– Не-а. Если кому-нибудь захочется запечатлеть мой хрен, им понадобится гобелен, а не фотик.

Финч кивнул.

– Уверен, в Метрополитене для этого берегут целую стену.

Бо толкнул конверт ему.

– Кажется, здесь есть то, что тебе надо. Прости, что так долго. Непросто что-то узнать, когда все молчат. С тем же успехом можно спрашивать, что случилось с белым шовинистом в Комптоне.

Слегка дрожащими пальцами и зная, что Бо наблюдает за ним, Финч перевернул конверт. Не запечатанный. Он открыл его и извлек стопку бумаги.

Бармен, которому, очевидно, наскучили жалобы студента и неслышный разговор в их кабинке, скрылся за стойкой. Спустя миг поднялась мягкая блюзовая мелодия и закружилась в танце с дымом.

– Немало информации, – сказал Финч, изучая распечатки. Благодарно кивнул. – Куда больше, чем я бы нарыл сам.

– Да, чтива хватает, но ты вряд ли найдешь там все, что ищешь. В основном, про жертв, а не преступников. Есть их имена, но без мордашек, да и то с трудом нашел. Они как призраки, блин.

– Ладно, спасибо. Я понимаю, чем ты рискуешь.

Бо оглядел бар.

– Ничем я не рискую. Когда надо, всегда отболтаюсь. А вот тебе грозит большая жопа, если задумал поиграть в Чарльза Бронсона.

– У меня пушка куда меньше.

– Ага, и еще Чак был посмазливее, но ты меня понял, да?

– Конечно, принято к сведению, но я уже не маленький.

Бо горестно покачал головой.

– Вот бы мне давали доллар каждый раз, как какой-нибудь белый балбес говорит мне такие глупости. Я бы уже рассекал на «Катласс Суприм» с дисками от «Лексани», а не на своей «Тойоте» сраной, – он придвинулся. – И если я правильно помню, когда я прикрывал твою задницу в пустыне, ты не жаловался.

Финч не поднял глаз.

– Я справлюсь.

– Я не об этом.

– А о чем?

– О том, что никто не выиграет войну в одиночку, особенно если она личная, а врагов много. Нужна моя помощь – обращайся.

– Я уже обратился, – Финч постучал указательным пальцем по бумагам.

– Ты дурака не валяй. Я не в первый раз сижу с мужиком, который готовится нырнуть в ад без плавок из асбеста. Я же понимал, когда файлы собирал, для чего они тебе нужны. Думаешь, я идиот? И знал, что будет, когда я их тебе отдам.

– Но все равно отдал.

– Не отдал бы, но ты же все равно кого-нибудь найдешь, кто раскопает для тебя инфу, или пойдешь сам раскапывать. Времени потратишь больше, но результат будет тот же. Кроме того, как я всегда говорил, надо присматривать друг за другом, так что я должен быть даже благодарен, что ты мне доверился, – он вздохнул. – Хотя что-то мне говорит, что звонил ты мне не из-за доверия, а из-за удобства.

Финч пожал плечами.

– Я же еще в пустыне говорил, что если ты действительно свихнешься и станешь частным детективом, я тебе подкину халтурку.

– Да, только я не думал, что такую. На которой и убить могут. Блин, если б я знал, что тебе неймется на тот свет, не стал бы спасать в пустыне и сэкономил бы нам обоим кучу времени.

Оба знали, что это шутка, тем не менее Финчу пришлось подавить воспоминание, которое она пробудила.

– Уже получил лицензию? – спросил он.

– В процессе.

– Должно быть просто. Ты всегда был пронырливым.

– Я предпочитаю называть себя любопытным. Но знаешь что? Я думал, там надо только заявку подать, как с рыбацкой лицензией. А оказывается, надо ходить учиться. Получать диплом. Можешь представить, чтобы я сидел за партой, пока какой-нить напыщенный засранец рассказывает мне то, что я и так знаю?

Финч не мог. У Бо всегда были проблемы с субординацией – это подтверждало количество сержантов, давление которых взлетало до астрономических высот, пока он служил у них под началом.

– Ладно, завтра почитаю, а потом выскажу профессиональное мнение, стоит продолжать, или нет.

– Конечно-конечно. Уж постараюсь утерпеть. Хотя есть шанс, что к этому времени ты уже будешь клочками в закоулочках и стоить меньше мешка, в который тебя упакуют, а я зря пронервничаю.

– Ну, спасибо за доверие.

Бо сплел пальцы, теперь из его голоса ушел весь юмор.

– У тебя сложилась картинка перед глазами? Эта драка тебе не по зубам, друг.

Финч взглянул на него.

– Они убили моего младшего брата.

Бо снова сложил руки на стакане сока, затем поднес его к губам. После маленького глотка опустил его и пристально посмотрел на Финча.

– Я знаю, и мне чертовски жаль, но…

– Не надо.

– Но это правда.

– Я знаю, что это правда, но не хочу это слышать. Не от тебя, – Финч тяжело вздохнул, его пальцы поглаживали опустевший конверт. – Я понимаю, что не смогу его вернуть.

– А чего ты тогда хочешь? Сам-то знаешь? Ты собрался не просто навалять хулиганам, которые задирали твоего брата. Пойдешь туда такой замороченный – и назад не вернешься. А если вернешься, с кровью на руках и большими неприятностями. Пожизненными, чувак.

– Если поймают.

Бо покачал головой.

– Пожизненное бывает не только в тюрьме. Знаешь это не хуже меня.

Студент у стойки начал спорить сам с собой. Бармен попросил его вести себя потише. Сероволосая женщина хихикнула. Финч решил воспользоваться паузой.

– Будешь пить?

Бо кивнул на сок.

– Уже.

– Я имею в виду – по-настоящему.

– Не-а. Ни капли в рот с самого возвращения. Мне в эти дни, чтобы довести себя до ручки, можно и не нажираться. Но ты неплохо съехал с темы.

– Говорить особо не о чем.

– Прикалываешься, что ли?

Финч ответил на его взгляд.

– Ты сам все понимаешь, Бо. Если свершится чудо и кто-то решит это расследовать, хотя бы представить, что они ошибались про доктора, и обнаружит, что убийства повесили не на того парня, что будет?

– Они найдут тех парней. А если поймают, засадят надолго.

– Вот именно – если. И, скажем, поймают, скажем, засадят – тогда эти гады заживут получше, чем жили раньше. Трехразовое питание, отдых и трудотерапия, телевизор…

– Чувак, ты же сам никогда не сидел, да? Слабо себе представляешь?

– Дело не в этом…

И снова Бо его перебил.

– Еще как в этом. По сравнению с некоторыми заведениями, Абу-Грейб выглядит как «Уолдорф-Астория». После того что они наделали, кучке убийц-деревенщин покоя в тюрьме не будет.

– Этого мало, – сказал Финч.

– А если ты их убьешь самолично, и этого все равно окажется мало? Что тогда?

– Так не будет.

Бо откинулся и вздохнул.

– Многие так же говорили перед тем, как отправиться в пустыню, Финч. Все мы так говорили, а если не говорили, то думали. «С кем угодно, только не со мной». Помнишь?

Финч посмотрел на бар, чтобы избежать тяжести взгляда собеседника. Когда он повернулся назад, Бо допил и уже поднимался.

– Дэнни был хорошим пацаном, – сказал ему Бо. – Отличным. Голова у него была на месте.

Финч согласно кивнул.

Бо вышел из кабинки и бросил последний взгляд на стойку.

– Но сделай себе одолжение и не пользуйся им как поводом, чтобы выпустить ненависть, которая накопилась после пустыни. Мы там на всю жизнь насмотрелись, и то, что случилось здесь, ничуть не лучше, но если ты не одумаешься, тебе светит либо смерть, либо прожить остаток жизни за решеткой или поиском новых мишеней.

Финч начал возражать, но Бо поднял руку, чтобы тот помолчал.

– Я добавил в бумажки еще кое-что, чтобы ты взглянул перед тем, как отправишься играть в Рэмбо. Почитай. Подумай. Намек толстый, но ты меня знаешь. В это воскресенье после восьми я буду в «Рите» на Третьей. Закатываем вечеринку. Тебя не приглашаю, потому что если увижу тебя там, значит, ты решил идти до конца.

– А если я не удержусь от искушения ввалиться?

– Ну, значит, ты – это ты, а раз я не хочу видеть твой покромсанный труп по новостям, придется тебе помогать. Но знай: я надеюсь на вечер в кругу семьи и друзей, а не народных мстителей. До встречи.

Он ушел, и его провожали все взгляды в баре. Сероволосая женщина улыбнулась ему, он ответил тем же, а потом скрылся на улице. За ним закрылась дверь.

На каком-то уровне Финч понимал, что Бо прав, прав во всем. Были риски, которые он не учел, последствия, которых он не предвидел. Но все это не важно. В том, что случится, нет места здравому смыслу. Его действия диктовал гнев, благоразумие и логические доводы его не переубедят.

– До воскресенья, – сказал он тихо и вернулся к файлу.

18

– Клэр, к тебе пришли гости.

Сидя на кровати, подвернув под себя ноги, Клэр подняла глаза от фотоальбома. Ее лицо было мокрым от слез, и теперь под взглядом матери она спешно вытирала глаза.

– Могу сказать, чтобы приходил потом, если ты не готова.

Клэр покачала головой. Прошло почти две недели с тех пор, как она видела живых людей, не считая Кары и матери, и хотя она любила их за заботу, ее начинали душить их постоянные переживания. Они обращались с ней, будто она превратилась в хрупкое стекло и разобьется от легчайшего прикосновения. Она знала, что после пережитого глупо и эгоистично ждать другого отношения от них и других людей, и все же тосковала по нормальности, хотя бы фальшивой, мечтала однажды спуститься и не поймать на себе взгляды, какие бросают на побитую собаку, прихромавшую к порогу. В лицах матери и сестры она видела сопереживание и отражение собственной боли, жертву – и ничего больше.

– Кто это?

– Тед Крэддик.

Дыхание Клэр замедлилось. Ее желание увидеть кого-то, кроме родных, поугасло, когда она услышала имя отца погибшего друга. Последний час или больше она мучила себя тем, что проглядывала фотоальбомы, бесчисленные снимки, незамаранные знанием о смерти – только солнце и улыбки, горящие глаза и будущее. На некоторых попадался и Тед – его лысина отражала летнее солнце, когда он стоял на крыльце дома, где жил с сыном и младшей сестрой Стью Салли, обняв их за плечи, и все улыбались во весь рот – только Салли застенчиво, пытаясь скрыть губами скобки. На другом снимке Дэниэл и Стью корчили перед камерой рожи, пока Клэр и Кэти смотрели с напускным неодобрением. На заднем фоне Тед сунул указательные пальцы в рот, растягивая губы в комичной гримасе и высунув язык. Были и другие, но Клэр уже не помнила, на каких видела Теда. Он всегда был второстепенным персонажем ее жизни. Время от времени она с ним говорила, но беседы не выходили за рамки любезностей и пустяков.

Здравствуйте, мистер Крэддик.

Здравствуй, Клэр. Стью наверху, с Кэти. И прошу, зови меня Тед.

Ладно… Тед. Спасибо.

Конечно, она никогда не звала его «Тед», не считая случаев, когда он об этом просил, и даже тогда чувствовала себя неудобно.

– Скажи, пусть поднимается, – попросила она мать, которая в ответ замялась.

– Уверена?

Она кивнула.

– Он будет спрашивать.

– Знаю, – ответила Клэр. – Пусть поднимается.

Бросив последний неуверенный взгляд, мать исчезла из дверей. Клэр услышала, как ее туфли защелкали вниз по ступенькам, затем – благоговейное бормотание и звук хлопнувшей двери. В ожидании Клэр закрыла альбом и сунула его под подушку. Суставы до сих пор отзывались болью на каждое движение, но уже не могли ее потревожить. Тревожило ее то, о чем они напоминали. Каждый прострел, каждое поднывание от дискомфорта выдергивало из памяти очередную гадость, и по коже бежали мурашки при мысли о том, что она перенесла.

Хватит, сказала она себе. Нельзя так думать. Нельзя! Иначе никогда не полегчает.

Полегчает. Она почти рассмеялась из-за этой мысли, но ее прервало движение у двери. Снова мать – шла так, будто даже звук может повредить дочери.

– Клэр?

Мать отступила, и в комнату вошел Тед Крэддик. Клэр ощутила шок. Она знала, что увидит не того человека, что был на фотографиях, но такого не ожидала. Перед ней словно предстало его отражение, лишенное красок в темном окне. Одежда казалась на два размера больше и висела на ссутулившихся плечах; живот, который всегда растягивал рубашки, пропал, и джинсы болтались на бедрах. Улыбка с фотографий обвисла и стала театральной маской печали, зеленые глаза запали в опухших глазницах. С ним в комнату вошло отчаяние, словно он желал не утешения или сочувствия, а чтобы ему сказали, что произошла ужасная ошибка и только Клэр может это подтвердить. Он выглядел так, будто хотел услышать, что Стью жив и здоров и вернется домой с минуты на минуту, что все это недоразумение.

– Здравствуйте, мистер Крэддик, – сказала Клэр, слезая с кровати и подходя ближе. Они неловко обнялись – смерти и общего страдания не хватало, чтобы усилить близость, которой никогда не было. Его тело казалось проводом под напряжением, гудело под кожей. Она отпустила его и отступила, затем жестом предложила присесть на кровать и села сама, сложив руки на коленях. Он опустился с усилием и попытался улыбнуться. Вынести эту улыбку было непросто.

– Спасибо, что согласилась со мной встретиться.

– Мне так жаль, – сказала Клэр. – Мне так жалко Стью. Он был одним из моих лучших друзей, я очень по нему скучаю.

Тед медленно кивнул и поднял глаза. Мать Клэр ответила ему слабой улыбкой и ушла от двери, оставив их наедине. Клэр не слышала, чтобы она спустилась по лестнице, и знала, что она по-прежнему там, слушает.

– Рад, что ты в порядке, – сказал Тед, глядя на свои руки. – Когда сообщили новости, мы все думали о тебе… – он нахмурился. – Зачем они это сделали?

– Я не знаю, – искренне ответила Клэр. Она сама не раз задавала себе тот же вопрос за прошедшие недели, но ответа не нашла.

– В смысле… вы же лишь дети. За что вас так мучить?

– Мы оказались не в том месте, – тихо сказала Клэр. – Помешали не тем людям.

«Помешали» – неудачное слово, даже звучало неправильно. Никому они не мешали. Они занимались своими делами, когда Стью и Дэвид остановились, вглядываясь в лес, окружавший с двух сторон дорогу. Там кто-то двигался – оборванный силуэт, приближавшийся к ним. «Если он беззубый и с банджо, я сваливаю. Вы уж не отставайте», – пошутил Стью.

«Заткнись, Стью», – ответила ему Кэти с легкой дрожью в голосе, и все застыли от смеха, пронзившего деревья, – не от силуэта перед ними, а откуда-то позади.

«Стью», – передразнил чей-то голос.

Все как один обернулись и увидели детей – чумазых, злых детей, стоявших на дороге.

«Привет», – сказала Кэти, пытаясь быть собой.

Один из детей, что был к ней ближе всех, ответил тем, что прорезал в воздухе дугу острым ножом, который они до этого не замечали. Кэти сказала «ой» и опустила глаза. На правой ноге, над самым коленом, открылась широкая рана, в которой уже скапливалась темная кровь. Не успела она осознать, что на нее напали, как ее мозг уже пронзил кол.

Клэр стряхнула воспоминание, зная, что Тед смотрит на нее.

– Моя сестра, – сказал Тед, запнувшись. – Она в больнице.

– Все в порядке?

Он покачал головой.

– Они со Стью были очень близки. До недавнего времени – пока, ну, знаешь, Стью не стал слишком взрослым, – они часто вместе катались на лошадях. У нее маленькое ранчо в Делавэре. Когда она узнала, что случилось, закрылась дома. Я заехал вчера и увидел, что черный ход открыт. Она была наверху, без сознания, а рядом лежали пустая бутылка скотча и флакон из-под таблеток. Пыталась покончить с собой.

– О боже, мне так жаль, – камень, брошенный в пруд, подумала Клэр, и вечные круги по воде. Они никогда не прекратятся. Нет берега, о который они разобьются. Нет, они, как взрывная волна, будут лететь, пока не останется нетронутых.

– Она была хорошей девушкой, моя Ивонн, – сказал Тед, ковыряя царапину под ногтем большого пальца. – Любила Стью.

– Она идет на поправку?

– Врачи говорят, все будет в порядке. Наверное, надо увезти ее и Салли куда-нибудь подальше. Может, поехать в круиз.

– Круиз – это хорошо.

– Ага.

Клэр улыбнулась, но спросила себя, знает ли Тед, что в мире не существует ничего, что могло бы отвлечь их от мыслей о потере. Наверное, знает, просто хватается за соломинку, чтобы не сломаться самому и не потерять то, что еще осталось. Его глаза были красными от слез.

– Как Салли?

Он пожал плечами.

– Держится, как может, наверное. Самое худшее, она просит меня сказать, что все будет хорошо, или объяснить, что случилось, а я не могу найти слов. Все кажется таким… вымученным, что ли, будто я ей вру. Но я не вру, понимаешь? Просто не знаю, как выразиться.

Клэр понимала. Точно так она себя чувствовала сейчас с отцом погибшего друга.

– Тут мало что можно сказать, – ответила она. – Я до сих пор, даже после всего, что случилось, не могу в это поверить.

Тед смотрел на нее так долго, что она с трудом подавила желание встать и чем-нибудь себя занять, лишь бы сбежать от этого взгляда. Наконец он вздохнул.

– Мне жаль, что тебе столько пришлось пережить.

В этот момент Клэр поняла, как себя чувствует Салли Крэддик, когда ищет у отца утешения, но слышит пустые речи. В его голосе не было чувств, и она спросила себя, насколько он ненавидит ее за то, что она вернулась живой, а его сын погиб страшной смертью.

Его рука нашла ее, оказалась неожиданно холодной.

– Расскажи, – попросил он.

Она посмотрела на него, поискала в морщинах на изможденном лице желание услышать правду.

– Расскажи, как он умер. Расскажи, что они с ним сделали.

В голове Клэр мелькнули образы – некоторые из фотографий, некоторые из не менее яркого хранилища воспоминаний. Она увидела Стью на пирсе с Кэти – он в черных плавках, она в милом бикини персикового цвета, на их коже капли воды, волосы мокрые. Затем – пьяный Стью в баре отеля в Сандестине, флиртует с официанткой, которой это совершенно неинтересно, пока Кэти с Клэр и Дэниэлом сидят за столиком и молча наблюдают. «Сказать ей, что у него маленький член?» – бросила Кэти, и все засмеялись, но после нескольких шотов текилы она уже не могла скрыть боль в голосе. «Слава богу, в следующем году колледж, – добавила она, поднимая стакан. – Больше никаких мужиков с мозгами, как у стрекозы». Дэниэл нахмурился, озадаченный аналогией, а потом хохотал так, что чуть не подавился пивом. Все смеялись, это даже отвлекло Стью от бара. «Чего смешного?» – спрашивал он, готовый присоединиться, если найдет шутку стоящей. Но потом улыбка Кэти поблекла, она отвернулась и ответила: «Ты».

– Он пытался нас защитить, – сказала Клэр отцу Стью. – Он дрался с ними.

Это была ложь, но необходимая. Истина его наверняка уничтожила бы.

– Мой мальчик, – произнес Тед с гордостью, его глаза налились слезами.

Клэр улыбнулась. Он сбежал, подумала она. Сбежал и бросил нас. Бросил мертвую Кэти. Бросил меня с Дэниэлом им на милость. Сбежал и мог бы спастись, если бы его не поджидали в лесу.

– Он… это произошло быстро?

– Не знаю. Нас развели в разные места, сараи, подальше друг от друга.

Но я видела, как его волокли, не могла разглядеть лица из-за крови.

Тед мрачно кивнул.

– Он был смелым, мой сын. Я учил его сражаться до конца. Говорил, что по-другому в нашем мире нельзя.

Клэр сжала его ладонь.

– Он сделал для нас все, что мог.

– Ты общалась с другими родителями?

– Нет. Еще нет, – от самой мысли ей стало плохо – после этой встречи она вряд ли согласится с ними общаться.

– Им захочется с тобой встретиться. Захочется знать, что ты знаешь о случившемся.

– Конечно.

Но она понимала, что никому этого не захочется знать никогда. Правду – нет. Она не могла подарить им покой, которого они искали, если только не соврет, как врала Теду, потому что конец – то, что она видела, – не был мирным, благородным или героическим, а это им знать не стоит. Смерть их детей была ужасной, жестокой и кровавой.

– Он что-нибудь говорил? – спросил Тед.

– В смысле?

– Стью. Он говорил что-нибудь перед?.. – он покачал головой. По небритой щеке скатилась слеза.

– Он был счастлив, – сказала она. – Он был с Кэти, они любили друг друга.

Это прозвучало ужасно фальшиво, но Тед улыбнулся.

– Хорошо. Это хорошо. Мне нравилась Кэти. Хорошая была девочка.

– Да. Была. – Клэр почувствовала, как перехватывает горло, когда нахлынули воспоминания. Сколько раз они сидели с Кэти на этой самой кровати, обсуждали желания, страхи, смеялись как дурочки над чем-нибудь не смешным, пока Кэти не издавала свой странный мужеподобный хохот, после которого Клэр уже не могла остановиться. Она вспомнила ночь, когда Кэти спала в этой кровати с ней, содрогаясь от всхлипов, признавшись, что у нее задержка и она смертельно боится, что забеременела. «Если да, – стонала она, – то не от Стью. Мы не спали уже четыре месяца». Клэр обнимала ее, говорила, что все будет хорошо – и все было хорошо. Кэти оказалась не беременна. Шесть месяцев спустя Клэр повторит те же самые слова, обнимая подругу, истекающую кровью, на дороге в Элквуд. Но тогда уже ничего не было хорошо, и вот Кэти умерла, ее тело разрублено на куски и разбросано в подвале доктора Веллмана.

– Наверное, надо переехать, – сказал Тед. – Больше не могу оставаться в этом городе.

Клэр ничего не ответила. Если бы Стью умер дома, уехать из этого места и кошмарных воспоминаний, которое оно вызывало, было бы неплохой идеей. Но Стью убили во многих километрах отсюда, там, где он никогда раньше не был, – там, где не был и, скорее всего, никогда не побывает Тед Крэддик. Самая ужасная боль засела в разуме Теда, и от нее не убежать. Мучения последуют за ним всюду.

Он резко встал, отпустив ее руку.

– Рад, что ты в порядке, – повторил он. – Но я до сих пор не могу принять, как все это могло случиться с тобой, и с моим мальчиком, и с вашими друзьями. Это неправильно, – он опустил взгляд на пол. – То, что с вами случилось, неправильно, – Тед скорчился, словно побежавшие слезы обжигали. Затем расслабился, попытался улыбнуться. – Он всегда говорил о тебе только хорошее, – добавил Крэддик, и она не знала, говорил ли он правду. У Клэр со Стью хватало стычек – неизбежный результат столкновения слишком разных характеров. Оба были упрямы, не желали отступать, и этой патовой ситуации слабо помогала привязанность Клэр к Кэти, которую Стью часто обижал, нечаянно, или нет.

– Я его любила, – сказала она его отцу. – Только с ними я жила по-настоящему.

Она уже почти ожидала, что он ответит: «И живешь до сих пор», – плюнет на пол и бросится вон, но он только кивнул и положил руку на дверь. Он уже почти вышел, когда обернулся в еще большем замешательстве, чем все это время.

– Брат Дэнни к тебе уже приходил?

– Нет.

– Придет, – сказал ей Тед. – Он обзванивает родителей, говорил, что хочет встретиться и с тобой.

– Зачем?

На лице Теда появилось странное выражение. Почти облегчение.

– Лучше он сам тебе расскажет.

Все дальнейшие вопросы повисли в воздухе, когда он вышел. Она услышала, как он беседует с матерью, которая провожает его по лестнице, а затем покинул дом. И снова стало тихо.

* * *

В фотоальбоме, рядом со снимком Дэниэла в футбольной форме, лежала мятая желтая страничка из блокнота. На ней был номер его мобильного, а под ним – почти неразборчивые каракули, которые складывались в «Позвони мне!»

Клэр улыбнулась и провела пальцем по прозрачному пластику, под которым рядом с фотографией лежала бумажка. В прошлой жизни – счастливой, нестрашной, которой Клэр жила, пока ее не отняли, – она была настоящей барахольщицей. В ее комнате не было свободного места, а шкаф забили старые коробки с воспоминаниями и сувенирами после лет блужданий по минным полям подростковой жизни. Свернутые постеры футбольных игр, побед, памятных благодаря хулиганствам, с которыми они их отмечали. Корешки билетов и чеки – ради особых моментов с прошлыми парнями, о большинстве из которых она до сих пор вспоминала с теплом, хотя и редко. Флажки и флаеры, тетрадки из средней и даже начальной школы, полные записей небольшой важности, хотя когда-то имевшие фундаментальное значение; любовные записки от нервных мальчиков на пороге пубертатности; табели с оценками, каждый из которых приносил ей по 50 долларов от отца, благодаря чему она накопила и первой в своей компании приобрела машину; полицейский рапорт о ДТП в результате пьяного вождения, когда эту машину благополучно раздолбали; кассеты с давно прошедшими днями рождения и рождественскими праздниками, которые мама хотела выкинуть после смерти отца, не в силах вынести воспоминаний о его важной роли в них; брошюры с семейных каникул, поездок с Дэниэлом и друзьями; диск с любовными песнями на День святого Валентина, который подарил Дэниэл. Большинство песен ей не нравились, но жест она ценила.

И, конечно, фотоальбомы.

Она взглянула на клочок бумаги с номером Дэниэла и почувствовала, как сжимается горло.

Затем на ум пришла Мюриэл Хайнс – хотя ее лицо ускользало из памяти, Клэр вспомнила, что она была тихой застенчивой девочкой в очках, с жидкими каштановыми волосами и заметным неправильным прикусом. Она помнила, что ей было жалко девочку, но и стыдно из-за этого. Кто она такая, чтобы кого-нибудь жалеть, – этим она подсознательно ставила себя выше на социальной лестнице. Это было нехорошо, но она понимала, что права. Клэр всегда была популярной девушкой, одаренной (хотя часто это казалось проклятием) длинными светлыми волосами, немаленькой грудью и стройной фигурой. Благодаря этому по большей части жизнь в школе прошла легко, несмотря на презрение, которое ее внешность и компания вызывали у других группок. Готы считали ее зазнавшейся богатейкой, хотя ошибались во всем. Художники и рокеры высмеивали ее, как будто, пусть она и может подарить им вдохновение, сами они к ней на пушечный выстрел не подойдут. Ботаники ее боготворили, но не смели заговорить, зная о своей внешности и стигме, ассоциирующейся с интеллектом. Среди них и вращалась болезненно скромная Мюриэл Хайнс, но только один семестр. На следующий ее уже похоронили на кладбище «Дубовая роща» – после того, как она перерезала себе вены в ванной. Она была мертва уже больше четырех часов, когда отец выломал дверь и обнаружил ее.

Клэр бросила взгляд на собственные запястья и грозные красные линии, врезавшиеся в кожу, задумалась о Мюриэл, ее фотографии в школьном вестибюле. Девочка на портрете улыбалась, но слегка – самое близкое к «Моне Лизе», что видела Клэр. В тот момент, навечно застывший во времени, казалось, что Мюриэл посвящена в знания, которые готы, несмотря на их позу, на самом деле не постигли: Жить тяжело. Умереть легко. А ответов не найдешь ни на этой стороне, ни на той.

В ночь после похорон Мюриэл Клэр включила компьютер, вошла в Интернет и копалась в своей старой почте, пока не нашла то, что искала. Одно-единственное письмо от погибшей девушки. За восемь недель до самоубийства она написала Клэр простое сообщение: «Прив. У тебя классные волосы». Растерявшись, Клэр ничего не ответила, но в ту ночь, перечитывая эти пять слов, пытаясь найти в них более глубокий смысл, скрытое значение, которое поможет понять, почему Мюриэл лишила себя жизни, она жалела об этом. А затем, когда она перевела взгляд с сообщения на адрес девочки, ее посетила странная и вовсе неприятная мысль.

А если ответить сейчас?

И еще более тревожное: а что, если она ответит?

Она так занервничала, что тут же выключила компьютер.

Теперь, при виде снимка Дэниэла и номера, нацарапанного на клочке бумаги с «Позвони мне!», эта мысль вернулась.

А что, если я позвоню?

А что, если он ответит?

Она пыталась вспомнить, что случилось с мобильником Дэниэла во время нападения. Конечно, ее ослепила паника. Да, она могла думать лишь о том, что все это невозможно, – до момента, когда закололи Кэти, и что все это дурацкая шутка. И не помнила, чтобы Дэниэл полез за мобильником в карман, не помнила, чтобы позже его отняли нападавшие.

Но она слышала, как он звонит.

В своей темнице, когда силы оставляли ее, а сознание мерцало, как пламя свечи на сквозняке, ее резко вернул к холодному ужасу ситуации далекий звук попытки компьютерной схемы воспроизвести Девятую симфонию Моцарта – знакомая мелодия телефона Дэниэла, когда кто-то пытался ему дозвониться. Затем звук заглушил его истошный крик.

Клэр приподняла защитный пластик от страницы фотоальбома и аккуратно достала желтую бумажку. Подержала в дрожащих руках, перевела взгляд на фотографию погибшего парня.

– Я любила тебя, – сказала она. – А ты меня любил?

Ответ мог прийти только из воспоминаний, но даже они ее предали, ведь Дэниэл ни разу не сказал, что любит ее, так что она уже никогда не узнает.

Если только не спросит.

Она повернула голову.

Телефон – девчачье-розовый, как и вся комната, – лежал на тумбочке, немой.

Не глупи, говорила она себе. Это безумие. Тебе самой будет только хуже. При этой мысли она мрачно улыбнулась. Трудно представить, чтобы было еще больнее, – мало кто страдает сильнее единственного выжившего.

Она отодвинула альбом, подвинулась через кровать, взяла трубку, положила рядом, под розовым абажуром с кисточками, номер.

Сердце забилось.

Что я делаю?

Осторожно, задержав дыхание, она набрала номер.

Цифры отозвались в ухе глухим писком.

Тишина. Слабый гул сигнала, мчащегося через пространство, бегущего по проводам. Затем снова тишина. Время тянулось бесконечно.

Прекрати, пока еще не…

Шорох, щелчок…

И связь установлена.

Желудок Клэр сжался. Она думала, ее сейчас стошнит. Рот наполнила желчь, ее охватила паника.

Прекрати. Прекрати немедленно! О господи, что я делаю?

Бип-бип. Тишина.

Бип-бип. Тишина.

Она представила Моцарта, играющего свое произведение без красоты, огня или страсти, которое оно должно было передавать.

Представила, как звенит мелодия в ночи – в тысяче километров от нее, но слышная благодаря отчаянной необходимости услышать, знать, что ее парень жив и ответит в любой момент.

Бип-бип. Тишина.

Вдруг Кара у двери – мягко открывает, входит, озабоченное выражение на излете быстро сменяется любопытством.

– Клэр?

Нет. Уходи.

Бип-бип. Тишина.

– Клэр? Кому ты звонишь?

– Никому. Я…

Кара подошла – медленно, но настойчиво.

Сейчас звонок прекратится, знала Клэр. Я услышу его голос на автоответчике и тут же умру.

Но услышала она: Бип-бип. Щелк.

Все волосы на теле до единого зашевелились, ее стало трясти.

– Что случилось? – Кара.

Из телефона – тишина, но не мертвая, не пустая.

Кто-то ответил.

Кто-то слушал.

19

Несмотря на то что ему было под шестьдесят и он только что похоронил родную дочь, открывший дверь мужчина казался полным сил и хорошо одетым. На нем были голубая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, темные брюки со стрелками, вычищенные туфли. Темные волосы недавно подстригли, в них мелькала проседь, благодаря которой он казался скорее не старым, а солидным.

– Да? – спросил он.

– Мистер Каплан?

Короткий кивок.

– А вы? – на его лице, когда он оглядывал с ног до головы гостя, было написано раздражение, словно Финч оторвал его от важной деловой встречи или футбольной игры.

– Меня зовут Томас Финч.

– Финч?

– Брат Дэниэла.

Те, кто верит, что смерть связывает скорбящих прочнейшими узами, никогда не встречали Джона Каплана. Со вздохом он отступил в прихожую.

– Полагаю, хотите войти?

– Я не отниму много времени, – сказал Финч и зашел в дом.

Все в Капланах говорило о деньгах: от поблескивающего серебристого «Мерседеса» и тюдоровского особняка в конце длинной петляющей аллеи среди цветов, в полумиле от главной дороги, до обширных садов, за которыми явно хорошо ухаживали, словно Каплан боялся, что даже намек на сорняки его конкуренты воспримут как признак слабости. Ну и, конечно, сам Джон Каплан. Пока он вел Финча по короткому коридору с полированными полами и дубовыми панелями на стенах, тот ощущал исходящее от него нетерпение, словно хозяина интересовали лишь те люди, которые могли принести пользу ему или его банковскому счету. Финч не знал, сможет ли изменить этот настрой то, что он пришел рассказать. Но для человека в трауре Каплан казался ужасно спокойным.

Коридор кончился и сменился на большой зал, до краев забитый цветущей растительностью. Со сводчатого потолка на цепях свисали горшки, стебли – паучьи ножки встречали у пола взрыв зелени, напоминавших дикие заросли в огромной прямоугольной мраморной могиле. Высокие тощие растения с глянцевыми широкими листьями, привязанные к бамбуковым подпоркам, тянулись к потолку, где витражное окошко бросало на стену квадраты света.

Каплан не уделил джунглям внимания, свернув налево, в очередной узкий коридор. Финч последовал за ним.

– Присаживайтесь, – сказал Джон, когда они вошли в небольшой, но впечатляющий салон. Здесь стояло коричневое кожаное кресло под прямым углом к такому же кожаному дивану, словно декоратор Каплана мечтал стать психиатром или часто у психиатров работал. На стеклянном журнальном столике в опрятной стопке лежали издания о спорте и охоте. Стены скрывались за дубовыми книжными шкафами, но Финч не приглядывался к названиям. Он мало читал и сомневался, что там что-то стоит его интереса.

– Выпьете, – сказал Каплан, и, хотя это больше походило на констатацию факта, чем на вопрос, Финч кивнул и сел на диван. Подушки поддались с мягким шипением. В салоне слабо пахло сигарами.

– Скотч?

– Было бы замечательно, спасибо.

Пока Каплан наливал скотч из хрустального графина в два матовых стакана, Финч думал, насколько отработана и утомительна эта процедура для хозяина. Сколько уже человек, как-либо заинтересованных или связанных с убийствами, приходили сюда посочувствовать или искать утешения у товарища по несчастью за последнюю пару месяцев? Финч представил, как Каплан приводит последних в эту комнату – возможно, с намерением оглушить алкоголем, чтобы они ушли с ложным впечатлением, будто на какое-то время он помог им облегчить боль.

Каплан поставил стакан Финча на журнальный столик, затем сел в кресло. Вздохнул и сделал внушительный глоток, прежде чем взглянуть на гостя.

– Итак, мистер Финч. Чем могу помочь?

Финч наклонился вперед и сложил руки.

– Я пришел поговорить о том, что случилось с ребятами. С моим братом, вашей дочерью и их друзьями.

– Зачем?

– Потому что нужно.

– Не согласен.

– Вот как?

– Да.

– Ну, если вы не против…

Каплан откинулся и скрестил ноги. Поднял стакан, изучая его содержимое так, словно никогда прежде не видел.

– Мистер Финч…

– Томас.

– Хорошо. Томас. Я не хочу показаться грубым – хотя вы будете далеко не первым, кто покинет мой дом с таким впечатлением, – но я занятой человек. Если вы пришли повспоминать, какие ребята были замечательные и как им было здорово вместе, или рассказать – будто это новость, – как вам тяжело было узнать о случившемся, боюсь, все, что я могу сделать – сказать «аминь» и проводить вас к выходу. Вам это кажется холодным приемом?

Финч поставил стакан.

– Пока не вижу, как мое дыхание превращается в пар, не очень.

Каплан жестко улыбнулся.

– В полдень у меня встреча с адвокатом, Томас, – сказал он, произнося имя так, словно это запятая, – так что, чем скорее вы перейдете к делу, тем больше у вас шансов получить развернутый ответ.

– Я пришел рассказать о своих планах, чтобы вы о них знали и сказали, что думаете. Может, даже получить ваше благословение.

– Почти кажется, что вы пришли просить руки моей дочери, – сказал Каплан. – Но, насколько вам известно, они у меня кончились. Впрочем, если вам интересно, скоро будет доступна моя жена.

Это объясняет встречу с адвокатом, – подумал Финч. Пока его мнение о Каплане падало все ниже по мере разговора. В голосе хозяина не было эмоций, никаких. Даже слова, которые он выбирал – «они у меня кончились», – предполагали, что он не слишком переживает из-за смерти дочери или еще не вполне ее осознал, защищаясь от ужаса непроницаемой стеной шока. Но нет, решил Финч. На шок не похоже. Хозяин казался целиком в своем уме, пугающе спокойным.

– Мне жаль это слышать, – сказал Финч.

– Не стоит, – ответил Каплан, пренебрежительно махнув рукой. – Она подсела на жалость, как наркоманка. Если не закидывается «Валиумом», трахается с садовником. К этому давно все шло. Хоть какая-то польза от смерти Кэти.

Финч нахмурился, смущенный откровенностью Каплана, и быстро подхватил скотч.

– Уже видите пар? – спросил Каплан с насмешкой.

Финч не обратил на выпад внимания.

– Мы с женой не любим друг друга уже больше десяти лет. Все это время она оставалась со мной ради денег, отлично зная, что при разводе быстро станет очень богатой и вдобавок получит свободу. Я же ее терпел ради Кэти. Но теперь Кэти нет, а потерять миллионы я могу себе позволить.

– Почему?

– Вы женаты?

– Нет.

– Значит, вы не знаете, как бывает, когда человек, которого ты клялся любить до конца своих дней, за ночь становится твоим заклятым врагом, планируя с другими мужчинами уничтожить тебя. На моей работе встречи с хищниками и предателями – рутина. Но когда возвращаешься домой, хочешь от них отдохнуть. А получается, они повсюду. Впадаешь в паранойю, заботишься о том немногом, что осталось в жизни. У меня это была Кэти. Она до конца противилась попыткам Линды сбить ее с пути. Оставалась на моей стороне, и я любил ее за это.

Он наклонился вперед и поставил стакан.

– Теперь ее нет, и что мне терять? Деньги? Готов с ними расстаться, если эта стерва наконец исчезнет из моей жизни. Единственная причина поддерживать эту фальшь, цирк, умерла и похоронена.

– А что будет с вами?

Казалось, его удивил вопрос, но он над ним задумался. Затем вздохнул. Когда он вновь откинулся назад, штанины слегка задрались и Финч заметил кое-что странное. Несмотря на безупречную одежду и ухоженный внешний вид, носки были разными. Почему-то это казалось важным, словно открылась его истинная натура, словно он заглянул за кулисы и увидел перепуганного, постепенно сдающего человека, трясущегося в своей броне.

– Я буду продолжать в том же духе, – ответил Каплан. – Выживать.

Финч представил его ночью, в одиночестве и слезах, с красными от коктейля из барбитуратов и алкоголя глазами, не сходящими с фотографии дочери. Даже когда он признавался в любви к Кэти, в голосе сохранялось отсутствие эмоций, которое словно было его неотъемлемой чертой, но Финч уже сомневался, что Каплан действительно такой. В других родителях, с которыми он встречался, Финч видел ожидаемые бледность и уязвимость, которые оставляет после себя смерть, и узнавал в них себя. Хотя Каплан выделялся черствостью и твердостью, Финч подозревал, что рано или поздно – может, спустя год или десять лет – скорбь потребует свое, если уже не потребовала. И чем больше он смотрел, тем больше видел в глазах Каплана сопротивление, попытки выстоять, пока волны страдания пытались сбить его с ног.

– Ну и что вы планируете? – спросил он Финча, понаблюдав за чем-то за сводчатым окном в дальнем конце комнаты.

Финч опустошил стакан.

– Я не собираюсь оставлять все как есть, – сказал он. – То, что они сделали с детьми, не сойдет им с рук.

– Вот как?

– Да.

– И что же вы сделаете?

Финч рассказал.

* * *

Позже Каплан не предложил его проводить, так что Финч оставил его сидеть в кресле, которое вдруг словно выросло, питаясь еле сдерживаемыми чувствами хозяина, и вышел сам. Но перед тем как он покинул салон, Каплан что-то пробормотал.

Финч задержался в проеме и оглянулся.

– Что?

– Я сказал – дайте знать, если что-то понадобится, – затем добавил: – Моя домашняя вампирша не выпила меня досуха. У меня еще остались деньги.

Финч кивнул. Но никакие деньги не купят то, что вы потеряли, – подумал он, вслух сказал только «спасибо» и вышел.

Когда он садился в машину, его вдруг напугал телефонный звонок. Он ненавидел эти чертовы штуковины и успешно избегал их всю жизнь, но почти сразу после встречи с Бо понял, что без телефона не обойтись. Со вздохом он снял руку с ключей, залез во внутренний карман и достал мобильный, открыл, ожидая увидеть на маленьком прямоугольном LCD-экране имя и номер Бо.

Но это был не Бо, и Финч почувствовал, как мертвеет, пока внутри покалывало не самое неприятное чувство, глядя с лихорадочным интересом и каплей недоверия на имя, отразившееся на дисплее.

Серыми буквами по светящемуся зеленому.

Он велел себе успокоиться – давай будь мужиком – и нажал маленькую круглую кнопку, чтобы ответить на звонок.

– Привет-привет, – сказал он, тут же поморщившись от того, как натужно прозвучал его обыденный тон.

– Ты какого хрена творишь? – спросила Кара.

– В смысле?

– В коромысле. Я видела тебя у нашего дома. Ты что, следишь за мной?

– Что за глупости.

– Тогда что ты там высиживал?

Оправдания придумывались ужасно медленно, так что он выбрал правду.

– Я хотел увидеть Клэр.

– Зачем?

– Чтобы увидеть, что они с ней сделали. Как она выглядит.

– Кто «они»?

– Те, кто с ней это сделал.

Ее вздох прогремел в его ушах громом.

– Нет никаких «их», Финч. Тот, кто это сделал, мертв. И не смей приставать к нам с чем-то другим.

– Кто сказал, что я буду?

Она сухо рассмеялась.

– Твои заговорщицкие встречи. Вчера вечером приходил Тед Крэддик, так что мы в курсе твоего крестового похода.

Финч кивнул. Его это не удивило – напротив, он этого ждал, приветствовал, чтобы слухи распространялись между семьями в качестве предупреждения и его визиты не показались равнодушными пощечинами, когда людям и так хватало поводов переживать. Он не надеялся развеять у всех иллюзию, создаваемую полицией, но до сих пор люди встречали откровения об убийцах не с гневом, а с мрачной покорностью. Конечно, хотелось, чтобы истинные виновники понесли наказание, но детей этим не вернуть, как их не вернет никакое правосудие. Ему не отвечали истериками – только молчаливым согласием с тем, что он предлагал, или, как в случае с Капланом, предложениями денежной поддержки.

Все это будет работать, пока никто не решит привлечь полицию. Теперь это стало его главной заботой. То, что у Кары не осталось к нему чувств, было болезненно очевидным, и ее ничто не останавливало позвонить копам, чтобы помешать его планам, если это поможет защитить сестру от дальнейших травм. Ему оставалось лишь просить женщину, которую он когда-то знал, в надежде, что где-то под твердым панцирем, выросшим за прошедшие с момента расставания годы, что-то еще осталось.

– Послушай, – сказал он. – Ты же не дура. Мы оба это знаем. И я не дурак, так что не прикидывайся, будто Клэр не рассказала тебе, что с ней случилось. Как только она пришла в себя, сказала шерифу, что они обвинили не того, доктор пытался спасти ее от банды психов. Ее не послушали. Наверное, боялись, что после своей похвальбы и взаимных поздравлений покажутся идиотами. Ведь они умудрились повесить кучу глухарей на того, кто уже не в состоянии возражать, да? Выбрали самый простой вариант, а так как никто не мог подтвердить ее историю, просто сюсюкали с Клэр, пока не сдали вам. А что насчет экспертиз? Ты их видела? Я тоже нет. Копы что-нибудь говорят про ДНК на месте происшествия или теле Клэр? Нет. Кто-то все тщательно замял. Дело закрыто, их сладкая жизнь продолжается.

Кара молчала – он принял это за хороший знак, но тут же на всякий случай продолжил.

– У меня есть друг, сыщик, он кое-что для меня накопал. Мы нашли отчеты о пропавших людях в Элквуде и окрестностях двадцать, тридцать лет назад. Тут полиция просчиталась. В своих заявлениях прессе они подчеркивали, что доктор Веллман свихнулся и начал резать людей из-за тяжелой смерти жены.

– Ну и?

– Ну и его жена умерла в 1992-м. Если он действительно пошел вразнос после ее смерти, кто похищал людей двадцать с чем-то лет до этого?

– Это лишь теория, – сказала Кара. – Кто знает, может, он стал хирургом-психопатом с самого получения диплома. Ты сам сказал, что он не может возражать, потому что умер, и ты прав. Он не может отстаивать невиновность, как и признать вину. Кто знает, может, они обвинили настоящего преступника. Или в городе тридцать лет скрывался демон-парикмахер с Флит-стрит. Откуда нам знать – и тем более, откуда знать тебе.

– Ошибаешься.

– Неужели?

– Что тебе сказала Клэр?

– Ничего.

– Врешь.

– Откуда ты этого набрался? Ты что, там был?

– Нет, не был. Но был кое-кто еще.

Она замолчала, но он слышал ее дыхание. Затем она спросила:

– Кто?

– Был пацан. Который привез Клэр в больницу. Он уехал, как только врачи пытались его разговорить. Я им звонил, получил описание, звонил шерифу в Элквуд. Его зовут Пит Лоуэлл. Его отец умер в ту же ночь, когда все случилось. Говорят, самоубийство, причем сразу после того, как он отправил сына к Веллману. Вот и объясни мне, зачем отец послал сына к городскому психу, а затем покончил с собой.

Он слышал в ее голосе, как она пожимает плечами.

– Чувство вины? Может, хотел умереть вместе с ним, но не хватило духу застрелить мальчика, вот и послал его…

– Да брось, Кара, – перебил он. – Ты же сама не веришь в этот бред! Если хочешь покончить с собой и прихватить сына, хочешь сказать, вместо того чтобы дать ему снотворного или другого быстрого и безболезненного варианта, отправишь его на пытки к маньяку? Ты натягиваешь сову на глобус и сама это прекрасно знаешь.

– Натягиваю… – она хмыкнула. – И зачем мне это, Финч? Дело закрыто. Придумывай теории заговора сколько влезет, но ты не изменишь случившегося.

Он нахмурился.

– Это что значит?

– Это значит, что уже без разницы.

Он открыл рот, готовый сказать, что думает о ее словах, особенно звучащих из уст человека, чей родственник выжил, но она продолжала так, словно понимала, как он отреагирует.

– Уже без разницы: что случилось, то случилось. Клэр изнасиловали, мучили и чуть не убили. Она уже никогда не будет прежней. Ты потерял Дэнни, и словами не передать, как мне жаль. Я его любила; ты это сам отлично знаешь. Но его больше нет, Финч. Его нет, и тебе надо научиться с этим жить. Уже без разницы, доктор это сделал или какие-нибудь психованные уроды. Ничто не изменит факта, что все случилось и все кончено.

Все кончено. Финч вдруг резко осознал, что больше не знает, с кем разговаривает, не узнает эту женщину. Конечно, он ожидал, что она не будет прежней девчонкой с настроением: «Если ты едешь в ад, я с тобой», которую он любил – любил до сих пор, – но это… как разговаривать с незнакомкой.

– Скажи, что рассказывала Клэр, – попросил он ровным и холодным голосом.

– Нет.

– Я имею право знать.

– Она ничего не рассказывала.

– Ты врешь. Кара, я…

– Я больше не хочу, чтобы ты приходил, Финч. Я серьезно. Если увижу твою машину или твое лицо у нашей двери – звоню копам и сдаю твой план боевых действий, ты все понял?

Он помолчал, чувствуя, как в нем пускает корни гнев. Он поднял руку и вцепился в руль, пока костяшки не побелели.

– Так… просто выслушай, ладно? Мне нужна твоя помощь – дай только увидеться с ней, поговорить, и все, просто…

– Держись подальше. Мне жаль Дэнни, поверь. Но из твоей затеи ничего не выйдет, только новая боль, а с нас уже хватит. Мы больше не можем, Финч, так что не тащи к нам свои проблемы.

– Семья Мерриллов, – сказал он, блуждая взглядом по аскетичному фасаду дома Каплана, и уронил руку на ключи.

– Прощай, Финч.

– Так их зовут. Мерриллы. Вот кто сделал это с Клэр, Дэнни, Кэти и Стью. Вот кто на самом деле…

Гудок в ухе сказал ему, что она повесила трубку.

– …причинил нам боль, – закончил он и захлопнул телефон так резко, что звук напомнил перелом кости.

Сжав зубы, он завел машину.

20

Несмотря на заявления мальчика, проговорив полночи, Луиза убедила его остаться. Чем позже был час, тем нетерпеливее становился Уэйн. Зная, что ей еще предстоит рассказать о своем увольнении, она посоветовала ему ложиться, пообещав скоро присоединиться. Затем собрала с журнального столика чашки и мусор и оттащила его к дальней стене, открыв заляпанный узкий ковер между телевизором и софой.

Все это время Пит буравил ее взглядом. Луиза вздохнула.

– Я знаю, что тебе плохо, – сказала она. – Но не уверена, что это хорошая мысль. Ты представляешь, как это опасно? Ты же еще ребенок. А если ты ошибаешься и это правда был доктор? Тогда нападешь на невинных людей.

– Не доктор это, – ответил он. – Не доктор. Я точно знаю.

Она покачала головой.

– Почему просто не пойдешь в полицию? Попроси их поговорить с девушкой. Если ты прав, она наверняка все расскажет и поддержит тебя.

– Наверно, она все запамятовала после ужастей. Наверно, ей как бы мозг не дает все вспомнить, чтоб не было тяжело на душе, – это как когда кошмар снится, а потом просыпаешься и уже не помнишь, че там было.

Луиза кивнула и пригладила подушки. Она чувствовала себя беспомощной, словно жизнь дала ей шанс наконец поступить правильно, а она не знала, что делать. Знала только, что не может позволить подростку осуществить задуманное. Если он прав, почти наверняка напросится на неприятности, если не хуже. Жить с виной после того, как она его бросила, тяжело – каково будет жить, зная, что она подтолкнула его к смерти? Но что тут придумать?

– Принесу тебе оделяло. Сейчас.

Он кивнул и опустил глаза.

Он не останется потому, что она просит, это Луиза понимала. Он ей ничем не обязан, особенно после того, как она с ним поступила. Но какая альтернатива? Можно предупредить полицию, передать, что ей сообщил мальчик. Но тогда они захотят с ним встретиться, поговорить, узнать, что знает он. Заберут его, будут решать, что делать с ним дальше. Привлекут суды, социальные службы. Конечно, он совершеннолетний, но его отсталое развитие станет козырем, с помощью которого суды не дадут Луизе опекунство. А если и нет, ей припомнят нестабильное прошлое и ненадежное настоящее. Ни работы, ни перспектив, никакой возможности растить ребенка.

Так что нет, полиция исключается.

Отвезти его к девушке?

И чего она добьется? Питать его, вполне вероятно, ошибочные фантазии о мщении – значит напроситься на катастрофу. И кто знает, как отреагирует на его посещение девушка – отрицательно, а то и со скандалом? Если она смогла воссоздать для себя хоть какое-то подобие нормальной жизни после инцидента, сотворить новый мир из отрицания и необходимости, – разве визит Пита не разрушит ее воздушные замки?

Она вошла в спальню. Уэйн уже спал – или притворялся, что спит, как когда не хотел разговаривать. Он лежал на спине, закинув руку на лицо и слегка приоткрыв рот. Она тихо собрала толстое шерстяное одеяло с пола у изножья кровати и вернулась в гостиную.

– Я их видал, – сказал Пит, не успела она прикрыть за собой дверь спальни.

– Что?

– Тех, кто это сделал. Я их видал, тока подумал, что мне приснилось.

Она подошла к нему и села на край кресла, положив руку ему на плечи и одеяло себе на колени.

– Там был высоченный дядька, – сказал он. – Злющий такой. И еще мальчишка, стока ж лет, скока мне тогда. Они приходили к нам, в комнату бати. Злющий говорил отцу, чтобы тот, мол, не лез не в свое дело. И с ножом стоял. Как от газонокосилки, по-мойму. Я всегда думал, что мне померещилось, но батя перед смертью был такой… я знал, что уже видал его таким, но когда – хоть убей, не помнил. И тут дошло. Он боялся этих людей, а я никогда не видал, чтоб он кого-то боялся.

Луиза кивнула, потом встала и положила одеяло на подушки на полу.

– Лучше поспи и отдохни, – сказала она. – Утро вечера мудренее, да?

Он не ответил, только соскочил с дивана и встал на подушки на колени.

– Если ночью что-нибудь понадобится, зови меня, ладно? Я в соседней комнате.

Он кивнул и принялся разворачивать одеяло.

Поискав слова, чтобы как-то его утешить, Луиза сдалась.

– Спокойной ночи, – сказала она и направилась в спальню. Только она положила руку на ручку, как Пит спросил:

– Хочешь поехать со мной к девушке?

– Я думала, тебе не нужна моя помощь, – сказала она.

– Потом-то, в Элквуде, не. Там ты и близко не нужна. Но надо еще девушку найти. Она мне сказала улицу, но не знаю, как я ее один разыщу.

Она посмотрела на него, почувствовала уязвимость, очевидную за маской боли и тлеющей ярости, и кивнула.

– Я тебе помогу. Как смогу.

Довольный, так и не сняв куртку, он заполз под одеяло.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной.

Бросив последний взгляд на мальчика, Луиза выключила свет.

* * *

Его вырвал из сна какой-то звук. В темноте с бледным свечением от уличного фонаря, просеянным через снег и мутное окно напротив, Пит не сразу понял, где он. Силуэты вокруг, пока глаза привыкали к темноте, были незнакомыми, и на миг по нему пробежал страх. Постепенно он вспомнил и медленно с облегчением выдохнул. Расслабился, но не полностью. В эти дни напряжение будто свило из его мышц тугие веревки, отдых ослаблял дискомфорт от них лишь ненадолго.

Он содрогнулся.

Снаружи стоял мороз, и, хотя в квартире было тепло, а он лежал в одежде, ему стало зябко.

Наконец он сел, потер глаза, прищурился в темноту, пока не разобрал слабые очертания телевизора. На нем видеомагнитофон показывал светящимися зелеными цифрами 4:30. Пит поднялся и выпутал ноги из одеяла, которое, хотя и теплое, неприятно кусало кожу. Он взял одну из подушек, переложил на софу и тяжело упал.

Ну зачем я сюда пришел?

С тех пор как сошел с автобуса на вокзале, он чувствовал себя не в своей тарелке. Отчасти потому, что мог пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз бывал в большом городе, но в основном – потому что чувствовал себя одиноким, запертым в себе, будто не важно, куда или с кем отправится, – ему все равно будет казаться, что он путешествует один. Смерть отца пробудила жуткие, пугающие чувства, которые часто лишали его сил и вызывали слезы. У него нет матери. Нет отца. Ферма сгорела. Смерть отрезала привязь и отправила его дрейфовать по чужому миру, который казался угрожающим как никогда. Каждая тень, каждое лицо, каждая улица – потенциальная угроза, и Пит постоянно чувствовал себя в опасности.

А еще гнев – всепожирающая ненависть, когда он пытался вспомнить лицо человека, которого видел в спальне отца в ту ночь, или когда чувствовал фантомное прикосновение ребенка, который стоял рядом с ним и улыбался. И хотя на это ушло время, он понял, чего боялся его отец и почему он сам чувствовал неуверенность в тот день, когда они подобрали девушку. Батя знал, чем поплатится за помощь Клэр, но все равно помог. В глазах Пита батя был героем, а судя по тому, что он усвоил за годы из комиксов и сериалов, смерть героев всегда либо почитают, либо не оставляют неотомщенной.

Пит никогда не хотел быть героем – только счастливым человеком. Долгое время, во многом благодаря бате и Луизе, которая ненадолго согласилась побыть ему мамой, он в этом преуспевал. Он ни в чем не нуждался, хотя не многого и хотел. Он работал и играл, и хотя будущее всегда втайне его заботило, он думал, что перейдет этот мост, когда настанет время.

И вот кто-то толкнул его на этот мост и сжег прямо под ногами, отняв все, что у него было, заставив встретиться лицом к лицу с неопределенным будущим. Он остался один, его отец убит, герой мертв. И была девушка, раненая, которая едва выжила, но спаслась. Кто знает, сколько еще жизней загубили эти злодеи?

Они тебя ранят, а то и убьют, говорил он себе, когда брали верх страх и сомнения. И никто даже не узнает. Но он научился противостоять этому стальной волей и смелостью, которые черпал из темного колодца боли. Нужно все исправить. А если помру, стало быть, снова встречусь с батей. Вот простая истина, и он жил согласно ей. Те, кто так ужасно обошелся с доком Веллманом, его батей и девушкой, должны быть наказаны. Это справедливо. И он пойдет один, потому что взять кого-то с собой – как бы эта мысль ни успокаивала – значит подвергнуть их опасности, а он не готов был нести такое бремя.

Пит снова посмотрел на часы. Прошла всего минута. Он задумался, стоит ли ждать, когда проснется Луиза, или лучше уйти и вернуться, когда она уже будет готова.

На улице залаяла собака.

Затем раздался низкий рокот.

Собака гавкнула еще раз, потом взвизгнула.

Пит поднялся и подошел к окну, стер облако собственного дыхания и пригляделся.

На улице стояли трое, все одинаково одетые. Они оживленно говорили, но приглушенно, чтобы не перебудить жильцов в домах вокруг.

Он прислушался, но они говорили слишком тихо.

Он вернулся на софу и сел, повернувшись к окну.

На поверхность мыслей всплыло лицо Клэр, и он почувствовал, как задрожали нервы. Он больше всего на свете надеялся, что она не обиделась за то, как он бросил ее одну в больнице, и напомнил себе объяснить, что он не хотел так поступать – просто его напугала толпа, которая вдруг на него набросилась: все говорили одновременно, с серьезным видом, и требовали ответов. Он струсил и только спустя километр на дороге пожалел об этом.

Но еще было время все исправить. Вот почему он здесь. Еще представится отличная возможность объясниться с ней лично. При этой мысли Пит улыбнулся. Он представил ее такой, как видел в новостях – в шрамах, синяках, но чистую и здоровую, не такую, как в Элквуде. Хотя по-прежнему без глаза. Пита мучила мысль, как же ей было больно – и когда его выкалывали, и когда она очнулась и поняла, что его больше нет. По телевизору ее показывали изможденной, веки отсутствующего глаза были сшиты черной ниткой, так что казалось, что она лишь побывала в серьезной драке. Волосы были причесаны, губы чуть накрашены. От ее вида у него быстрее забилось сердце.

Снизу, с улицы, донесся шум двигателя, скрип тормозов. Один из мужчин повысил голос, но слова не стали яснее. Он казался раздраженным.

Хотя Пит давно думать забыл о том, что Клэр втрескается в него по уши только потому, что он участвовал в ее спасении, больше всего он надеялся, что она просто будет рада его видеть. Интересно, что она скажет, когда он объявит, что возвращается в Элквуд отомстить тем, кто на нее напал? Примет за героя или за сумасшедшего? Попытается остановить? Скажет: «Это слишком опасно», – а ему нечего будет возразить, ведь так и есть.

Те люди могут его покалечить. Могут и убить. Он все это знал, и его печалила вероятность, что все, что его ждет в Элквуде, – неудача. Отец останется неотомщенным, и он никогда больше не увидится с Клэр. Конечно, была еще Луиза, которую он уже не надеялся когда-нибудь увидеть, но вот он сидит на ее софе, пока она спит за стенкой.

Он переживал, что она попытается его остановить, обманет и заманит в полицейский участок, где расскажет все про его планы, и его посадят в тюрьму, чтобы их предотвратить. Эта внезапная тревога оказалась такой сильной, что он чуть не вскочил и не сбежал. Но потом вспомнил про холод и мужчин на улице и остался на месте.

Хлопнула дверца машины.

Кто-то громко ругнулся.

Пит вздохнул, вдруг почувствовав себя одиноким и испуганным как никогда. На глаза навернулись слезы, когда он представил отца, каким видел его в последний раз. Страх во взгляде. Ужас. Отчаяние. Почему он его оставил? Почему не понял, что случится что-то кошмарное, и не остался помочь?

«Потому что ты бестолочь, – услышал он своего отца. – С самого рождения».

На самом деле он понимал, что что-то не так, но страх ослушаться отца был сильнее, потому он взял пикап и уехал к Веллману. Но дело не только в этом, и он сам все понимал. Еще ему так хотелось снова увидеть девушку, что подвело чутье, не дало остаться со стариком.

А теперь отец мертв.

За спиной открылась дверь в спальню. Он обернулся и увидел в дверном проеме смутный силуэт мужчины, который жил с его второй мамой. Его глаза были темными провалами во мраке. Какое-то время он мялся, глядя на Пита, затем медленно вошел в комнату, прикрыв за собой дверь, но не до конца. Тихо пересек комнату, встал у софы, где сидел Пит, и посмотрел на него.

– Чего не спишь? – прошептал Уэйн.

– Шум разбудил, – прошептал в ответ Пит.

Уэйн бросил взгляд на окно, кивнул в его сторону.

– Эти мужики?

– Наверно, – пожал плечами Пит.

– Ты про них забудь, слышишь?

В его голосе звучала резкость, которая не понравилась Питу, так что он кивнул. Он знал, что нехорошо судить человека, которого едва знаешь, но ничего не мог с собой поделать. Уэйн сидел за рулем машины, которая увезла мать из его жизни много лет назад, и из-за боли, связанной с этим воспоминанием, он мог думать о нем только как о злодее. А теперь его интонация – заговорщицкая, какая-то угрожающая, – лишь усиливала неприязнь Пита.

– Я просто схожу прогуляться. Воздухом подышать.

И снова Пит кивнул.

– Если проснется Луиза, скажи, что мне не спалось, и я пошел в круглосуточный за сигаретами, – он поднялся, но не сводил с Пита глаз. – Я скоро.

Любопытство, как это часто бывало, одолело Пита, и он спросил, хотя знал, что лучше промолчать:

– А куда ты на самом деле?

– Не твое дело, пацан.

Уэйн посмотрел на него еще, но потом с улицы снова донеслись голоса, и, словно повинуясь зову, Уэйн вздохнул и направился к дверям.

– Не забывай, что я сказал, – бросил он Питу и вышел из квартиры.

Пока шаги Уэйна отдавались эхом в подъезде, Пит повернулся к окну и прислушался к голосам внизу.

21

Пока Седой Папа смотрел в стену, на горизонте перекатывался далекий гром. Перед ним стояла треснувшая кружка с грязно-бурой жидкостью, которую он не смог опознать, хотя запахом она напоминала воду из толчка. Он ее отодвинул и посмотрел на стену. Смотреть было не на что – только паутина и отслаивающаяся краска. Иеремия Кралл не заботился о декоре, хотя и прожил тут много лет. Все было покрыто толстым слоем пыли. В каменном камине не было ничего, кроме савана паутины, усеянной мелкими коричневыми паучьими яйцами. Всюду валялись разбросанные деревянные обломки, словно вместо того, чтобы ходить за хворостом в лес, Кралл ломал мебель, пожалев только покосившийся стол и два шатких стула. Он был умелым охотником и охотился часто, но в хижине не было ни трофеев, ни шкур, ни звериных голов. Его жилая комната была просто комнатой, где живут, – не больше и не меньше. И все же Папа жалел, что ему не на что было положить глаз, кроме грязной поверхности стола и осыпающейся стены, потому что – хотя позже им, возможно, придется здесь жить – пока он пришел говорить о смерти, причем той, которую Кралл вряд ли примет легко.

Он взглянул на свои пальцы, слабые алые пятна на коже. Казалось, у него всегда была кровь на руках, как бы часто и усердно он их не отмывал. Ему хотелось верить, что это знак свыше – что-то вроде стигматы, – что он исполняет божью волю, и исполняет хорошо. Это вдохновило бы Папу, хотя втайне он мечтал о более заметном одобрении его праведности, чем двусмысленные ржавые пятна на коже, какой-то уверенности, что жизнь на службе Господа не будет прожита в тщете, что в конце концов Люди Мира потерпят поражение.

– Дай мне сил, – прошептал он.

В детстве он ставил под вопрос существование Бога, полагая, что одной красоты мира для доказательства мало; должно быть что-то еще, что-то большее. Что-то, к чему ребенок мог обратиться за утешением, за надеждой, ибо в его мире не было красоты, особенно когда мать бралась за старый ремень из-за того, что он смел сомневаться в Господе. Она наказывала его, а потом заставляла молиться о прощении. Через какое-то время ему стало казаться, что этот горячий шепот в темноте и есть наказание за простое выражение любопытства, и потому приучился ненавидеть Бога, которому адресовал молитвы.

Но однажды ночью все изменилось.

Ему еще не было одиннадцати, а он научился не задавать вопросы вслух – его сомнения стали тайным бунтом против матери, из-за которой религия ассоциировалась с болью. Но одно неверие не сгладило страданий. Их в полной мере обеспечивал городской парень матери, и вдвоем они представляли для мальчика настоящий образ ада.

В ту ночь в начале лета, пока он лежал в постели, крепко зажмурив глаза, с бегущими по щекам слезами, пока горели и ныли раны от ремня, но не так сильно, как движения пыхтящего пьяницы, лежащего на нем, что-то случилось. Особенно резкий толчок прострелил его красной болью. Он охнул, содрогнулся и открыл глаза.

И увидел свет, и в нем были ангелы, благоухающие в переливающихся кисейных рубищах, не сковывающих крылья, которыми они били в воздухе и обвевали его. Их волосы были словно изо льда, глаза – жидко-голубые, и в них он увидел ответ на вопросы, на которые отказывалась отвечать мать. Внезапно на волнах моря боли, которые несли к берегам прозрения, он понял, почему она не могла удовлетворить его любопытства: она боялась силы, которой мог наделить его Господь, если сочтет достойным.

Она боялась гнева божьего.

Боль сошла на нет, стала глухим пульсом, бьющимся одновременно с заходящимся сердцем, и когда свет погас, растворился в стенах, он ощутил непередаваемую тоску.

Но он уже повидал достаточно.

В той самой комнате, залитый чужим потом, в удушающей вони алкоголя, пока над его раскинувшимся телом шипел ругательства хахаль матери, он обрел Бога – или, вернее, Бог нашел его и наделил великим даром, который он тут же применил.

К удивлению мужчины, мальчик поднялся с ложа его мучений с грубым самодельным охотничьим ножом, крепко сжатым в руке, и огнем в душе. Он помнил дни, когда мастерил этот нож, но не помнил, чтобы прятал его под матрасом. Но это было не важно, ведь, хоть ангелы вроде покинули его, он по-прежнему слышал их пение и совет сделать то, что нужно сделать, пока не стало поздно.

– А ну, лег назад, – скомандовал мужчина и угостил его суровой пощечиной.

Убей его, возопили ангелы, и мальчик подчинился, заслужив свободу всего несколькими короткими ударами по лицу, шее и паху мужчины. А когда все было кончено, он возрыдал, но не из-за павшего городского пришельца и не из-за матери, которая вбежала в комнату – привлеченная необычными звуками, которые привыкла не замечать, – и прямиком на его нож. Нет. Теперь они отправились в Ад, где им давно было уготовано место.

Возрыдал он от радости.

Бог ответил.

Бог спас его, и когда он собрал вещи и ушел в ночь, звезды стали Его очами, ветер – Его шепотом, и он наконец увидел в мире красоту, в которую раньше не верил. Он переродился, как перерождаются все блудные души – или гибнут в мучениях.

Но сидя за покосившимся столом и глядя на пятна, которые могли оказаться лишь ржавчиной или въевшейся грязью, он осознал, что с самого побега девушки стало просачиваться, заслоняя свет, горящий в сердце, то сомнение, что глодало его в детстве. Многие годы после перерождения он жил с земли, как завещал Господь, и учил тому же свою родную кровь. Они вели скромную жизнь, тихую и укромную.

И на каждом шагу их испытывали – если не развращенные души, которые стремились их уничтожить, то сам Господь, который наводил порчу на урожай, загрязнял воду или насылал могучие шквалы, чтобы снести их домишко. Папа решил истолковать эти знамения как наказание за какое-то прегрешение, о котором они сами еще не знали, – малейшие проступки, которые уводят с избранной тропы без ведома человека. Возможно, за брань или пристрастие к выпивке, или за то, чем они любили заниматься с Лежачей Мамой славными летними вечерами, пока детишки играли в лесу. Может, они расхолаживались и были недостаточно бдительны или расторопны на охоте. Он не знал, но утраивал свои усилия. Строже обращался с детьми и, хотя был привязан к Маме, больше не смел с ней возлечь. Взамен он сидел с ней и разговаривал или читал Библию. Каждое утро на рассвете семья собиралась в ее комнате и молилась до полудня, а позже – до ночи. Он сказал детям, что больше они не станут ждать, пока странники забредут на их территорию. Они расширят охотничьи угодья, будут ловить грешников на дорогах.

Какое-то время казалось, что его служба вознаграждается.

Затем против него обратилась дочь, его собственная плоть и кровь, и ему против воли пришлось принести ее в жертву, чтобы умилостивить Бога, которому он поклонялся, но и которого страшился. Он оплакал ее, но еще больше был его ужас, что Люди Мира смогли заразить своей болезнью одного из родных. Так что они не съели ее, ибо ее плоть была осквернена.

С той поры он заставлял детей перед сном мыться в обжигающе горячей святой воде, затем безжалостно оттираться металлической мочалкой. Болезни, бушующие во внешнем мире, могли передаться им по воздуху, говорил он, ибо когда больные дышат, скверна распространяется. Если бы один из них умер, они бы съели его, чтобы сохранить и удвоить свою силу, как Папу научил старик, с которым он познакомился и подружился на тропе лесорубов во время своих юношеских странствий. Старик отвел его в хижину в Аппалачах, где и умер, но прежде передал впечатлительному мальчику свою мудрость. «Ешь плоть и пей мозг, – говорил он, – если хочешь знать все, что знаю я».

Вслед за ним и дети научились видеть в Людях Мира, этих койотах, посланцев ада, которые отравляют все, к чему прикоснутся. Он рассказывал, что сама земля, по которой ходят эти существа, чернеет под их ногами. Он надзирал за молитвами детей, а часто и за сном, периодически проверяя, не трогают ли они себя или друг друга. Если трогали, даже во сне, он вытаскивал их из постели и жестоко избивал, сопровождая удары цитатами из Библии, чтобы они понимали, что натворили и почему наказание необходимо.

На год он перевел внимание от внешнего мира и его опасностей на собственный дом и потенциальное зло, что висело тучей над родными. Наказанием стала боль. За проступки расплачивались кровью. Только так и не иначе. Дети боялись его не меньше, чем самого Бога.

А он – хоть никогда не признавался вслух, даже Маме – боялся Люка, которого застал за сношениями с сестрой. Сколько яда она успела влить в его душу?

Ночью, в тиши, он искал совета Мамы. Она была его единственным утешением в мире, который всеми фибрами мечтал их уничтожить. Она выслушивала его тревоги в своей вечно легкой манере, вопреки растущему весу тела и первым очевидным признакам, что послушание не защитило ее от божьего гнева. Она страдала от ломоты суставов, пронзительной боли в груди (Папа боялся, что этим Бог напоминает ему о ночи, когда он обрел веру) и летаргии. Затем появились пролежни, сыпи, страшные рубцы на спине, похожие на раны от ремня.

– Вот что бывает, если лежмя лежать, – говорила она ему. – Наверно, так вот Бог нас поучает, что нельзя быть всем довольным. Нужно стараться, пока не будешь так близок к Нему, как тока возможно на этом свете.

Он задумался над ее словами, затем наклонился, прижавшись губами к ее уху, и прошептал: «А если я не могу?» – так тихо, как только мог, хотя знал, что от Всемогущего Господа секретов быть не может.

Мама закрыла глаза и покачала головой.

– Сдаться, когда тебя благословил Его свет, – уже грех, – сказала она. – Помолись со мной и забудь про свои немощи, пока не пришлось за них расплачиваться.

Но расплачиваться пришлось. Его дочь умерла, грешница сбежала от них, а Люка отравили. Остальным пришлось сниматься с места, искать человека, которого Папа ненавидел, в надежде, что он подарит им убежище.

* * *

Прошел час, прежде чем дверь распахнулась, и в хижину протопал Иеремия Кралл. Его огромное брюхо теснилось под клетчатой рубашкой лесоруба, рукава были закатаны по локоть, обнажая мясистые предплечья, темные от жесткого волоса. Выцветшие джинсы были заляпаны грязью и кровью. Огромные башмаки с развязанными шнурками оставляли темные следы на полу.

Папа поднялся и приветственно кивнул.

В тусклом свете от голой лампочки Кралл смерил его взглядом, словно змею, и сплюнул на пол струйку табака. Его глаза были цвета старой коры и поблескивали из небольшой прогалины в дебрях темно-каштановых волос, удушающих голову и лицо.

Когда они подъехали, Кралл как раз уходил. Он даже не удостоил их взглядом, но кивнул на хижину, что Папа воспринял как приглашение подождать. Теперь он надеялся, что не ошибся.

– Что в машине? – спросил Кралл и скинул с плеча холщовый мешок. Тот был перехвачен грязным тросом. На пол он упал с глухим стуком, словно много весил. Его дно потемнело от крови.

Папа открыл рот, но Кралл перебил.

– Выводок свой приволок, торчат там, как свиньи, которых молотом по голове угостили. Брезент какой-то в кузове. Подарок мне привез, что ли?

И снова Папа начал говорить, но заставил себя подождать. Выпалить, что единственная связь Кралла с внешним миром умерла, – не лучшее начало беседы. Особенно если учесть, где он жил. Хижина стояла в тени горы Худ, минимум в полудне езды от ближайшего городка. Медвежий угол, но это устраивало Кралла, особенно после того как он голыми руками забил до смерти трех мужчин, которые в шутку назвали его вралем, когда он заявил, что однажды убил оленя ростом с себя. При наглости Кралла одни убийства не сподвигли бы его к добровольному изгнанию, зато сподвигло то, что одна из жертв оказалась братом местного шерифа.

– Нам нужно где-то недолго перебыть, – сказал Папа и вернулся на стул, решив, что если расслабится, Кралл последует его примеру.

Он ошибся.

– Это мой дом, – ответил холодно он. – А у вас свой есть. Там и живите.

Папа знал, что Кралл не дурак и прикидывается лишь для того, чтобы усложнить Папе задачу.

– Не можем, – объяснил Папа. – У нас беда.

– Какая-такая?

– Мы поймали в нашем лесу ребят. Хотели проучить. Они убили моего паренька, Мэтта.

Было незаметно, что новости тронули Кралла, учитывая, что из-под непокорных волос и чащи бороды торчали только глаза и переносица, но Папа все равно в этом сомневался.

– Это который бишь? – спросил Кралл без всякого интереса.

Вопрос не требовал ответа – так Кралл давал понять Папе, что он – нежеланный гость, несмотря на любые утраты.

– Все еще ведешь свою божью работу? – спросил он затем. – Проповедничаешь и охотишься на всех, кого почитаешь за грешников?

– Я все еще верую, да, – отвечал Папа, но чувствовал, как приливает кровь к щекам из-за того, о чем он сам только что думал. – Сегодня наш труд еще нужнее, чем…

Кралл поднял ручищу.

– Мне проповеди ни к чему. Бога тут нету, и сам я не любитель библией махать.

– Но я…

– Пошто приперся?

Папа растерялся. Он отрепетировал, что скажет и как лучше сказать, но теперь понял, что следовало догадаться по прошлым редким разговорам с Краллом, что беседа пойдет только по его правилам. Он услышит то, что хочет слышать, и точка. И если решит, что Папе и мальчикам здесь не место, – им придется уйти. Еще никто не смог переспорить Кралла.

– Я же сказал, – ответил он. – У нас беда.

– У меня своих бед хватает, еще вы на порог несете.

– Здесь нас не будут искать.

– Кто?

– Койоты. Они убили моего мальчика, а другого обратили против меня.

В темной путанице бороды появились зубы – Кралл улыбнулся.

– Так уж они и обратили.

– Что ты хочешь сказать?

– А то, что ты чертов балабол и псих в придачу. И я те это не впервой говорю, так что не надо, не удивляйся мне тут. Ты стоял рядом в моем сарае, когда я ровно то ж самое втолковывал сестрице Грил, что зря она сбегает с таким, как ты. Сразу по роже видно, что ты бедовый, и вот нате вам – приходишь со сказками, как потерял мальчишек из-за кого-то там еще, – он покачал головой. – Ты же не мужик, – сказал он. – Так, мелюзга, плюнуть да растереть. Как по мне, никакой Господь в здравом уме с тобой дел иметь не захочет.

Разочарование испарилось в миг. Папа скрежетал зубами. В драке ему не совладать с этим верзилой, но вспышка гнева так горела изнутри, что ему показалось, между ними возникло марево. Он не привык выслушивать оскорбления, но в последнее время случилось много всего, к чему он не привык, и ничего из этого не было приятным. Лежачая Мама прошептала, будто это значит, что конец близок, конец света – пусть и только для них, для Папы это было одно и то же. Он жил ради своей родной крови, если только их не отравляли и не обращали против него. Тогда пусть их хоть койоты рвут, ему плевать. Но иначе он был готов и убивать, и умирать за них, пока Господь не призовет на свой суд, а когда это случится, Папа знал, что их будут чествовать как ангелов за богоугодный труд в мире, который катится в ад.

В прошлом он бы еще попытался обратить Кралла в свое мировоззрение, повести мучительно медленными шагами к свету. Но для такого человека, исполненного ненависти и презрения, спасение не уготовано. Кралл был невеждой: хотя и в изгнании, он был ближе иных к очам Господа, но решил отвернуться от Него. Эта неприязнь говорила о многом, и Папа понял, что остается только сказать вторую причину, по которой они прибыли, и будь что будет.

Он наблюдал, как Кралл поднимает холщовый мешок и распутывает завязку.

– Брезент, который ты заприметил, – сказал Папа.

Кралл не поднял головы. Только насупился и вытащил из мешка за задние лапы освежеванную лисицу. Пол оросили капли крови.

– Так что там за гостинец?

Папа медленно выдохнул, весь напрягся.

– Твоя сестра, – сказал он.

22

Пит не знал, сколько слушал людей на улице. Время от времени он разбирал отдельные слова, но все же не мог понять, ради чего им понадобилось собираться в такое время и на таком холоде. Но хотя тема разговора оставалась тайной, интонация – нет. Кто-то среди них очень злился, и, когда Питу надоело слушать и он вернулся на свой матрас из подушек на полу, эта злость вылилась в выстрел, от которого стекла задребезжали, а Пит не удержался от возгласа.

Он тут же вскочил на ноги и вернулся к окну, но частое дыхание затуманило весь вид. Тем не менее ему показалось, что кто-то разбегается, а машина вновь ожила. Эхо выстрела не успело погаснуть, как он услышал: за спиной открывается дверь в спальню.

– Уэйн, это ты?

Пит обернулся и увидел Луизу в дверях комнаты. Свет уличных фонарей показывал, что на ее лице написана тревога.

– Нет, – ответил он. – Это я.

– Пит. Ты слышал выстрел? Где Уэйн?

Он кивнул.

– Он велел передать, что пошел за сигаретами.

Она проскочила мимо него и прижалась к окну. Несмотря на любопытство, он остался на месте, когда она загородила свет и стерла призраков его дыхания со стекла.

– Там кто-то лежит, – сказала она, ее голос из-за нотки паники стал высоким и переливчатым. – Кажется, кого-то застрелили.

Пит стоял столбом, ожидая, что будет дальше. Луиза обернулась и посмотрела на него, сплетая руки. В спешке она плохо завязала халат и теперь он распахнулся. Хотя свет падал из окна, и она была практически окутана тенью, Пит все равно отвел глаза.

– Когда он ушел?

– Не знаю, – ответил он. – Мож, час назад. У тебя халат открылся.

Она будто не сразу поняла, о чем он, затем ругнулась и, когда Пит вернулся к ней взглядом, уже крепко его замотала и бросилась к нему.

– Позвони 911. Телефон в спальне. Можешь?

Пит кивнул, потому что знал, что этого ответа от него ждут, хотя он никогда не звонил 911 и не знал, что делать после того, как наберет цифры.

– Скажешь, кого-то застрелили на Харрисон-авеню, 663. Запомнил?

Он смотрел, как она втыкает ноги в тапочки.

– Да.

– Хорошо. Давай куртку.

– Мою?

– Да. Быстрей.

– Ты что, вниз собралась?

– Пит…

Он смирился и передал куртку.

– Пойти с тобой?

– Нет, – накинув ее на плечи, она заспешила к двери. – Оставайся здесь, – сказала она, не оглядываясь, потом распахнула дверь.

Перед ней возникла тень, загородив дорогу, но Луиза все еще смотрела на Пита и не заметила ее.

Мальчик замер, почувствовал, как предупреждение стремится к губам, но умерло прежде, чем вышло на волю, утонув во вскрике Луизы, когда мужчина ворвался в квартиру и захлопнул дверь за собой.

– Пожалуйста… не надо… – произнесла Луиза хрупким от паники голосом.

– Хлебало закрой, – сказал мужчина, и, когда глаза Пита привыкли, он понял, что его первоначальное предположение, что перед ним стоит Уэйн, рассерженный из-за того, что ему сказали мужчины внизу, было ошибочным. Этот был ниже, тощее, а голос выше тембром, чем у Уэйна. Так же, хоть Пит не приглядывался к Уэйну, он был уверен, что у того не было пистолета.

– Ред, – сказала Луиза, запахивая халат еще туже и обхватывая себя руками. – Уэйна нет.

Ред быстро огляделся в темной квартире, словно следил глазами за полетом испуганной пташки.

– Знаю я, – ответил он грубо. – Твой парень лежит на улице с дыркой в груди.

Луиза ничего не сказала, но замотала головой.

Пит прирос к месту от страха. Он был не в состоянии переварить то, что услышал. Уэйн, человек, который забрал его мать, вышел за сигаретами или поговорить с людьми на улице, теперь лежал мертвый? Он не понимал, как и почему это случилось, и даже не понимал, что он в связи с этим чувствует, если все правда. Его глаза были прикованы к человеку с оружием и Луизе, которая стояла с испуганным видом.

– Это еще кто? – сказал человек, ткнув пистолетом в сторону Пита.

Луиза не ответила.

– Ты еще кто? – повторил он, глядя на Пита.

– Я… Луиза моя вторая мама.

– Ни хера се, – сказал Ред и поднял руку с пистолетом, чтобы усмехнуться в запястье, а затем снова навести пистолет на Пита. – Че, ты у нас герой? Хочешь наехать?

Пит покачал головой.

– Нет, сэр.

Ред улыбнулся, его зубы блеснули во мраке тускло-металлическим цветом.

– Вот именно. «Да, сэр». Не рыпайся, и все будет в поряде, забились?

– Зачем ты это делаешь? – спросила между всхлипами Луиза, опустив голову. – Зачем ты пришел?

Ред обернулся к ней.

– Присядь. Вместе с пацаном. Сиди спокойно, устраивайся поудобнее. У Уэйна кое-что есть. Как только заберу, я пошел, а ты можешь дальше играть в дочки-матери со шкетом.

Луиза не пошевелилась.

– Эй, милая? – сказал Ред, придвинувшись.

Она медленно подняла голову и посмотрела на него.

– Ты, блядь, делай, как говорят, – сказал он, и его рука тут же оказалась в ее волосах. Он рванул и швырнул ее через всю комнату на подлокотник софы. Пит инстинктивно дернулся вперед – сам не зная, помочь ей или наброситься на обидчика. Внутри все горело, тело трясло от необходимости сделать что-нибудь. И гнев из-за того, что он видел, разжег импульс.

– Не тронь ее, – сказал он Реду. – Больше не смей ее хватать.

Ред улыбнулся и поднял руки.

– Полегче, Шафт. Просто ей помог. Плохо слышать стала. Ты же знаешь этих сучек. Ни хрена не слышат, тока сами говорят.

– Не тронь ее, – повторил Пит. – Она те ниче не сделала.

– Пока нет, – ответил Ред и двинулся туда, где стоял Пит, сжав кулаки у боков и дрожа. – Но кто знает, что нас ждет дальше.

Когда тот подошел к Питу, он приготовился к той же боли, которую привык прощать, если ее наносили кулаки отца, и не ожидал, что Ред свернет и встанет перед телевизором.

– Глянем, че по ящику, – сказал Ред и отступил назад. Глаза Пита упали на пистолет, который оказался так близко, что можно было схватить. Но, словно прочитав его намерения, мужчина обернулся через плечо.

– Иди мамке помогай, а то сделаю в тебе столько дырок, что будешь как солонка.

Пит подчинился. Сел на диван и смотрел, как мужчина пнул телеэкран. Тот опрокинулся с тумбочки, но не разбился. Ред нанес еще удар, сильнее, и стекло взорвалось под каблуком с глухим треском. Зашипели и погасли синие искры. Из дыры в экране поднялся виток дыма.

Ред достал из кармана небольшой предмет размером с ручку и нажал, дым прорезал тонкий лучик света. Несмотря на страх и злость, Питу было интересно. Он никогда раньше не видел таких маленьких фонариков, и его подмывало попросить дать посмотреть поближе. Это желание он быстро подавил. Взамен положил руку на спину Луизы, которая выпрямилась и села на подлокотник дивана. Он хотел сказать ей, что все будет хорошо, что в любую минуту непрошеный гость уйдет, но сам не знал, правда это или нет, а врать не хотелось. Так что он промолчал и наблюдал, как человек что-то вылавливает из внутренностей телевизора.

– Ну вот, – произнес довольно Ред и быстро сунул что-то в карман – Питу показалось, это какой-то мешочек.

Затем тот снова обратил внимание на них.

– Видите? И всего делов, – сказал Ред, приближаясь к ним, переступая через длинные ноги Пита, чтобы подойти к Луизе. – Эй, – сказал он, и она подняла голову. Ее макияж потек, из-за чего глаза казались пустыми.

– Уэйн мне говорил, ты обзывала его лодырем. Очень ему неприятно было, знаешь ли, – он улыбнулся, разоблачая собственную ложь. – Ну, он и пришел ко мне, и я помог братцу. Он поднял нормальные бабки, – Ред пригладил карман. – Проблема лишь в том, что он пожадничал, а ребятки, с которыми он работал, это дело не любят, сечешь?

– Он же тебе родной, – сказала Луиза.

Ред пожал плечами.

– Ну да. Но, блин, не я же его порешил. Я не такая мразь, Луиза.

– И что теперь? Просто уйдешь, как ни в чем не бывало? Оставишь нас разговаривать с копами? – ее голос, хоть и неровный, рос – гнев брал свое. – Или сделаешь, как тебе сказали остальные бандиты, и убьешь нас обоих?

Ред посмотрел на нее, затем перевел взгляд на Пита.

– Ну-ка, подними жопу, – он повел пистолетом, и Пит поднялся с дивана, отошел к разбитому телевизору, который все еще испускал дымок.

Ред занял его место и положил руку на колено Луизы. Она тут же ее скинула. Тогда он сунул ствол под подбородок, запрокинув ей голову. Луиза оскалилась, мускулы ее шеи были заметны даже в слабом свете. И снова инстинкт двинул Пита к ним, но Ред бросил, не оборачиваясь:

– Мне проще спустить курок, чем тебе меня уложить.

Пит остановился, измученный беспомощностью.

* * *

Луиза охнула из-за пистолета, ее глаза были прикованы к Питу. Оставайся на месте. Делай, как он говорит, и все будет в порядке. Но ничего не будет в порядке. Она это знала, и знала, что это знал Пит. Здесь, в холодной сырой квартире в промерзшем городе, она и умрет вместе с мальчиком, который сбежал от своего несчастья, чтобы найти ее.

Не убирая пистолет из-под ее подбородка, Ред поднял вторую руку и сунул под халат. Она отдернулась. Рука была холодной, кожа грубой. Она закрыла глаза.

– Хватит, – слабо умоляла она. Желание ударить его было велико, но она знала, что мало что успеет сделать перед тем, как он нажмет на курок и оборвет ее жизнь.

– Сышь, расслабься, ниче тебе не будет, – сказал Ред, массируя ее грудь. – Но сегодня или завтра обязательно кто-нибудь зайдет и сделает то, чего мне делать не хочется, сечешь? Уэйн был мудаком, милая. Лузером. Делал врагов быстрее, чем кролики детей. Целую кучу народу выбесил. Седня они разобрались с одной проблемой. Ты – и, по ходу, терь и пацан – вторая проблема. Короче, говори копам, что хочешь. Уже пофиг.

Он бросил взгляд через плечо, чтобы убедиться, что Пит ничего не задумал, и с удовольствием отметил, что тот на месте, затем взвел курок.

– Не надо, – прошептала она.

Где же полиция? Думала она в панике. Выстрел был как гром. Почему никто не едет? Она не слышала сирен даже вдалеке. Ее сердце упало еще ниже, когда она осознала, что, видимо, живет в таком районе, который полицейские предпочитают обходить.

Внимание Реда вернулось к ее телу.

– Этот бесполезный сукин сын не заслужил такую детку, – сказал он. – Как тока он тебя привез и показал мне, я ему сразу такой – пускай шкуру на улицу, будешь бабло лопатой грести. Но он же ревнивый у нас – ну, ты сама знаешь, – его рука скользнула вниз по ее груди, большой палец раздвигал халат.

– Пожалуйста, не надо.

– Ни с кем делиться телкой не хотел, – продолжал Ред. – Тупняк какой-то, если вспомнить, как он хвастался, сколько раз на дню тебя бьет. Не умел обращаться с дамой. А я умею.

Его рука скользила по животу и ниже, но Луиза крепко стиснула колени. Бесполезно. Настойчивость Реда сопровождала угроза смерти. Она зажмурилась, когда грубые пальцы закопались между ногами.

– Ред, хватит… не надо, чтобы мальчик видел. Он уже натерпелся.

– Сука, – ответил Ред, – да мы все натерпелись, не? – сказал он с улыбкой, просунув пальцы в нее, обернувшись и улыбаясь Питу, который, как осознала Луиза, вдруг оказался совсем рядом, со скрытым в тени лицом.

Ред хмыкнул.

– Эт че ты…

Вдруг Луиза поняла, что сделает подросток, и тут же схватила Реда за руку, вырвав пистолет из-под подбородка. Он выстрелил, оглушив ее и пробив дыру в стене у двери, а свет из ствола залил комнату – кратко, но достаточно, чтобы она увидела, как Пит вонзает в глаз Реда осколок разбитого экрана.

23

Финч не помнил, когда в последний раз так напивался. Если бы не стена переулка, он бы уже лежал ничком, пел в луже или хохотал над каким-нибудь полузабытым анекдотом. Он очень осторожно сполз по стенке, пока не оказался на корточках, прижимаясь спиной к красным кирпичам бара «Рита». В волосах играл легкий ветерок, сползал по шее в куртку. Он передернулся, на миг благодарный притупляющему чувства эффекту алкоголя.

Здания вокруг мощеного переулка были слишком высокими, чтобы увидеть, есть сегодня луна, или нет. Но это и неважно. Луна для романтиков, а если он им когда-то в молодости и был, то давно забыл, каково это. Он повернул голову и всмотрелся в начало переулка, где Бо – трезвый как стеклышко благодаря тому, что всю ночь не изменял апельсиновому соку, – придерживал дверь такси для высокой черной женщины, которая коснулась его щеки и улыбнулась так, как Финч видел всего пару раз в жизни и практически забыл. От этого ему вдруг стало чертовски одиноко, и он подумал, что пусть Бо либо поторопится и распрощается со своей женщиной – Джорджия, точно, – либо сядет в такси с ней и свалит, чтобы Финч знал расклад.

Спустя миг, когда ее ноги скрыла бурлящая река выхлопного дыма, подернутая красным, Джорджия крепко поцеловала Бо на прощание и скрылась во мраке машины. Бо постоял с руками в карманах, глядя, как она уезжает. Затем обернулся и пошел по переулку к Финчу.

– Еще живой? – окликнул он.

– Едва.

– Ты пока не отрубайся. Есть о чем поговорить.

Финч знал, что он прав, но в данный момент пожалел, что друг не уехал с женщиной домой. Ему больше не хотелось думать. Не хотелось разговаривать. Только спать. Дома. В переулке. Плевать. Он устал думать. Устал чувствовать себя так, будто голова взорвется от накопленной злости и тоски. Тоска была хуже, потому что являлась незваной, но, в отличие от гнева, который требовал действия, боли, любого выхода, не просила ни о чем – только ничего не делать, пока она расползается, как рак, и высасывает решимость, волю к чему угодно, кроме сна и жалости к себе.

– Эй, – Бо мягко пнул его носком ботинка, и Финч испуганно задрал голову. Даже не заметив, он начал отключаться, и теперь, словно в покадровой анимации, внезапно переместился от начала переулка прямо к нему.

– Господи, – сказал Финч и потер рукой лицо. – Стыдоба, да?

– Стареем.

– Быть того не может. А жалко. В молодости было весело.

– Всем весело, пока не приходит время быть ответственным.

Бо вытащил два ящика из-под пива из-за помойки справа и поставил – один для себя, другой для Финча. С удовольствием переместив вес с ноющих коленей, Финч благодарно кивнул и опустился на ящик, одной рукой держась за стену.

– О, братец, совсем плохо, – сказал Бо со смехом.

– Ты про пиво или про что?

Бо уселся рядом, их плечи соприкоснулись.

– Про пиво, – ответил он. – Хотя у тебя и без него проблем хватает.

Финчу пришлось прищуриться, чтобы в глазах не двоилось. Он ненавидел так напиваться и позволял себе достигать такого состояния только ради эйфории, которую оно гарантировало и на короткий миг доставляло. Но сейчас он был грустный, злой и более чем несчастный, и все эти чувства до единого были направлены внутрь, несмотря на наличие куда более подходящей и разумной цели.

– Я убью их, Бо, – сказал он, медленно кивая. – Каждую суку убью. А потом хоть потоп. Они не имели права так поступать.

Бо вздохнул.

– Не имели. Но если ты так уперся искать справедливость, ты не на той планете.

Финч уставился на него.

– Это что еще за предъявы? Я знаю, что у нас за мир. Никакой на хер разницы. Вспомни Всемирный торговый центр. Рухнул, вся страна бушует и требует правосудия. Президент посылает нас выбивать дурь из гадов. И вдруг все начинают жаловаться из-за его решения, и никому уже ничего не надо, кроме как чтобы он поумнел.

– К чему ты клонишь?

– Клоню, что в жизни не видал такой трагедии, как 11 сентября, и все равно все, кроме родственников жертв, чертовски быстро ее пережили.

Бо пожал плечами.

– Такова человеческая природа, видимо. Мы созданы так, что скорбим и страдаем, а потом забываем.

Финч осклабился.

– Да? А я вот нет.

– А ты вот нет, – обреченно повторил Бо.

– Вот ответь мне, – сказать Финч, выпрямившись, чтобы лучше видеть собеседника. – Если б террористы не на самолетах прилетели… если бы они сидели в машинах в паре кварталов… ну, скажем, человек десять, и взорвали бомбы детонаторами, чтобы обрушить здания…

– Ну?

– И после этого… люди видят, как они сидят в машинах и отмечают.

Бо молчал, ожидая, пока тот продолжит. Финч продолжил.

– Как думаешь, что было бы?

– Не очень понимаю.

– Ну харе, – Финч в отвращении взмахнул руками. – Прекрасно ты понимаешь. Ни один коп на тысячу километров вокруг и усом бы не повел из-за того, что сделали бы с этими террористами. Эту падаль порвали бы к херам, просто на клочки, как тех придурков в Сомали в прошлом году, и ни один судья в стране никого бы за это не посадил.

– Ну, не знаю, чувак.

– Да знаешь все.

– Ладно, скажем, да. И что дальше?

– Мужик ловит того, кто напал на его жену. Как он отреагирует?

– Озвереет.

– Ага, озвереет, даже если напавший в два раза выше, и сложен как танк, и даже если знает, что его убьют. Блин, если б ты был женат, с детьми, и обнаружил, что кто-то спит с твоей женой или лезет к твоим детям, ты бы захотел убить гада, правильно?

– Правильно.

– И если бы этих террористов поймали, если бы они не стали камикадзе, народ бы их линчевал, не моргнув и глазом. А почему? Потому что люди были рядом, когда все случилось. Видели, как над их миром измывались, надругались в такое время, когда мы все живем в безопасности, когда все должны быть друзьями, а кто не друг, тот живет в каких-нибудь ебенях. Но если эти враги тебя обидели, угрожали, растоптали твой мир прямо у тебя на глазах, и ты можешь их достать – попробуй меня убеди, Бо, что сам бы не сделал то, что первым приходит в голову, не задумываясь о последствиях.

Он выдохся, распалился, кровь в нем ревела, согревая на холоде. В виске гудела глухая боль.

Через какое-то время Бо снова сел.

– Да, – сказал он.

Финч поднял глаза.

– Да?

– Да. Я бы их порвал и, наверное, заодно всех, кто захочет меня остановить.

– Тогда почему, зная, что они сделали с Дэнни, ты меня удерживаешь?

Бо ответил не сразу, но когда заговорил, смотрел прямо в глаза Финчу.

– Потому что ты мой друг.

Несмотря на хмель, Финч удивился. Не сантиментам, а тому, что Бо, до мозга костей мужественный человек, произнес это вслух. Его это тронуло, может, еще сильнее из-за того, что он был пьян, но тем не менее оценил жест.

– Это еще одна причина меня поддержать.

– Я тебя поддерживаю. Сам знаешь. Я же говорил…

– Я помню, что ты говорил, – перебил Финч, – и понимаю, но поддержать ты меня должен на все сто. Не потому, что лично я верю, что это правильно, а потому, что ты со мной согласен.

Бо ответил раздраженным взглядом.

– То есть мне одобрять тебя надо? Сказать, что убить кучу народу и самому помереть в процессе или загреметь в тюрягу до конца жизни – великолепная идея и мне не терпится поучаствовать?

Финч хмуро улыбнулся.

– Что-то в этом роде, но без сарказма.

– Не могу, – ответил Бо. – А если ты сам действительно веришь в свою цель, тебе мое одобрение и не нужно, тебе должно быть плевать, что я думаю.

– Ну… мне не плевать.

– Почему?

Финч улыбнулся.

– Потому что ты мой друг.

– Придурок. Ты прочитал распечатки, которые я добавил к остальным документам?

– А то. Про ветеранов с посттравматическим синдромом.

– И?

– И как они вернулись домой, не дождались никакой помощи, поехали крышей, перестреляли кучу людей и застрелились сами. Какая мораль в сей сказке?

– Что она мозги дрючит. Война. Жует и выплевывает тебя. Это одно из редких мест, где тебе дают полную свободу вести себя как психопат, а потом однажды ты оказываешься на своем дворе, подбираешь утреннюю газету, и фигак – понимаешь, что смотришь на мир через прицел. И либо с криками бежишь за помощью, которой, скорее всего, никто тебе не даст, потому что очередь и так выстроилась длинная, либо идешь за пушкой, чтобы продолжать воевать.

– Господи… тебе бы свое ток-шоу вести. Серьезно.

Бо провел ладонями по лысой голове и тяжело вздохнул.

– Я готов, понял? Так уж и быть. Прикрою тебя. Все, что попросишь. Но за ручку тебя держать не буду и не собираюсь быть твоей чирлидершей.

Финч поджал губы и кивнул.

– Жаль. Форма тебе бы пошла.

Бо встал.

– Неудивительно, что половина моих братьев сидит на крэке. Как еще разговаривать с белыми?

Затем настала тишина, не считая редкого вечернего трафика по мокрым улицам, воды, сбегающей в сток, далекого смеха возвращающихся домой гуляк и почти неслышного гудения самолета, несущего людей, мечтающих о спокойной ночи без турбулентности. Бо стоял, глядя на выход из переулка, словно думая, не пора ли уходить. Но в итоге обернулся, посмотрел на Финча и сложил руки.

– Ну, и как все будет?

– Нужны стволы, – просто ответил Финч.

– Есть. У моего дядюшки Лероя оружейный магазин на Пауэлл. Даст все, что попросим, – главное, не говорить, что едем на охоту, но для нее нам нужна базука, а также иметь деньги. Он не любитель семейных скидок.

– Отец Кэти Каплан покроет расходы.

– Круто, как это у тебя получилось?

– Сам предложил. Наверное, он из тех, кто одобряет мой подход, но от войны предпочитает держаться подальше.

– То есть политик?

Финч улыбнулся.

– Еще карты. И нам надо знать все, что случилось с момента, когда дети вошли в Элквуд, до момента, когда нашли Клэр. Придется поговорить с местным шерифом.

– Шериф? Зачем? Думаешь, он поможет?

– У него не будет выбора. Кто-то неплохо подчистил все так, что улики привели от убийц к порогу Веллмана. Расскажи, как шериф может десятки лет жить по соседству с сумасшедшими мясниками и ничего об этом не знать.

Бо пораздумал.

– Может, они ему угрожали.

– Может. Но если ты так боишься за жизнь, вряд ли надолго задержишься в городе с бандой маньяков. Сперва переедешь, а потом все расскажешь людям.

– Значит, думаешь, шериф гнилой?

– Или так, или трус. Но он нам понадобится. И Клэр. Надо знать все, что знает она. Чем больше информации у нас будет о том, против кого или чего мы выступаем, тем лучше подготовимся.

– С чего ты взял, что она что-то расскажет? Сам знаешь, каково пережить ад. Не самая приятная тема для бесед, да?

– Как я уже сказал, когда того, кого ты любишь, убивают, в тебе бушует ярость. А она любила Дэнни. Ей правосудие нужно не меньше, чем мне.

– А если нет?

– В худшем случае будем работать с тем, что получим от шерифа.

– При условии, что он заговорит.

Финч бросил мрачный взгляд.

– Бо, ты плохо слушаешь. Я же сказал, у него не будет выбора.

Бо начал ходить из стороны в сторону.

– Так, когда выезжаем?

– В пятницу вечером.

Бо остановился.

– В эту пятницу?

– Да. Два дня на сборы, и по коням.

– Чего так скоро?

Финч ответил с раздражением.

– Это не скоро. Прошло уже одиннадцать недель. Чудо, если семья еще не смотала удочки. Если так, нам будет куда сложнее. Нужно ехать сейчас, пока они не скрылись с лица земли навсегда.

24

– Однажды я избил человека, пока он не зарыдал как дитя, только за то, что мужик косо глянул на мою сестричку, – сказал Иеремия Кралл. – С чего ты взял, что я не отчекрыжу тебе башку за то, что ты привез ее труп?

Папа покачал головой.

– Потому что это не моих рук дело. Я понимаю, что ты сейчас чуйствуешь: боль, злость, печаль, но я тебе не враг. Это все чужаки, и если Мама не ошиблась перед кончиной, скоро они нашлют людей, чтобы разобраться и с нами. Думаю, теперь ты не прочь встретить их с нами. И спровадить как положено.

Они стояли у кузова помятого пикапа, который купили у Лоуренса Холла, старика механика в Элквуде. Перепугавшись до смерти при виде хромающего в его гараж Седого Папы, он продал машину за бесценок и наплевал на бумажную волокиту, лишь бы скорее отделаться от гостя. Но с самого начала пикап дышал на ладан. Он не любил крутых уклонов и часто фырчал, хотя это было лучше, чем ничего, и добраться им нужно было только до округа Раднер и жилья Кралла. Стоит осесть – если Кралл позволит, – можно найти замену и избавиться от драндулета Холла.

В кузове пикапа лежал широкий белый брезент, в котором они когда-то перетаскивали между сараями тела или которым накрывали поленья на зиму. Он поднимался так высоко, что заслонял заднее окошко в кабине, но Папа чувствовал, как три мальчика наблюдают.

– Что с ней сталось? – спросил Кралл. В его голосе не слышалось заметных перемен с того момента, как он впервые ступил в хижину. Его словно не потрясла даже новость о смерти сестры, но Папа думал, что это к лучшему. Другой бы использовал скорбь как повод убить гонца за дурные вести.

– Думаю, сердце. Давно им мучилась.

– Думаешь?

– У нас не было времени звать доктора, да и толку. Она умерла, а нам надо было поспешать.

Брезент пошевелился. Папа это заметил и не удивился, но увидел, как нахмурился и заозирался Кралл, словно думая увидеть, как поднялся ветер. Но дело было не в ветре, и Кралл снова повернулся к кузову.

Брезент опять зашевелился, поднявшись в середине, словно тело под ним пыталось встать.

– Это что еще за чертовщина? – спросил Кралл и, несмотря на свое внешнее бесстрашие, попятился. – Она точно померла?

Папа кивнул один раз.

– Точно.

Вдруг что-то словно ударило по брезенту изнутри. Дождевая вода, скопившаяся в складках, побежала по ткани.

– Если до нее добрались крысы, старик, трындец тебе, – сказал Кралл Папе. Теперь, когда первоначальное удивление улеглось, к нему вернулся обычный грубый тон, в котором все же звучала нота непонимания.

Без лишних слов – но не без усилий – Папа взялся за край кузова и подтянулся внутрь. Кралл бесстрастно взирал, как старик начал распутывать тросы, удерживавшие дергающийся труп. Дождь стучал по брезенту, словно царапал ногтями. Папа, поморщившись, присел – нога беспокоила с самой ночи, когда Люк задел его капотом, и не шла на поправку, – и взялся за верхний край брезента. Помедлил – ради эффекта и чтобы взглянуть на мальчиков. Аарон, Айзек и Джошуа прижались к окну кабины, лица затуманило их собственное дыхание на стекле. Он ответил слабой улыбкой. Всю дорогу Аарон возбужденно болтал с молчаливыми братьями о разоблачении, которое Папа обещал им по прибытии к хижине Кралла, и теперь Папа сдержал слово.

Старик взглянул через плечо на Кралла, который стоял под дождем и, как обычно, смотрел волком, но и с любопытством.

– Сочувствую твоей утрате, – сказал Папа. – И своей тоже. Но в такую пору надо думать о перерождении и добре, без которого не бывает худа. Лежачая Мама просила меня дать слово, что я тебе передам: это было ее пожелание.

Он начал снимать брезент. На кузов посыпались личинки. От тучного остова поднялись тлетворные пары, но они не беспокоили Папу. Для него они были сладкими духами, по которым он будет скучать, когда предаст жену земле. Он замер на миг, чтобы прошептать над телом короткую молитву, затем выпрямился и сдернул брезент. Под ним лежало обнаженное тело – огромные горы синевато-серой кожи.

– Проклятущие личинки, – бросил Кралл в отвращении и махнул рукой. – Вот чего она дрыгалась.

Папа ответил безмятежным взглядом.

– Нет, – сказал он, – не из-за них. – Кивком он указал на толстый черный шов, который шел от горла Мамы до паха. Кое-где шов разошелся. Кралл взобрался на кузов, чтобы приглядеться, хотя места уже не было и пикап грозил перевернуться под его весом. Он приблизился и покачал головой, потом холодно взглянул на Папу.

– Ты ж грил, доктора не звал.

– Верно.

– И кто ее вскрыл?

– Мы. По ее пожеланию.

– На хрена? – Кралл был в ярости.

Вдруг живот Мамы выгнулся, словно на него давили изнутри, попадали личинки, и Кралл невольно отступил на шаг. Пикап закачался.

Папа залез в пальто и извлек карманный нож с хорошо заточенным лезвием.

– Мама умерла со страху, Иеремия, – сказал он. – Она знала, что нашему миру конец, и не вынесла мысли, что нас всех приберут. Они уже отравили нашу дочурку, а потом Люка. Она любила сынишку и хотела, чтобы он возвернулся. Получил второй шанс, – он улыбнулся. – Так мы и сделали.

Он наклонился, сунул нож между нитками и начал пилить. Давление изнутри улеглось. Вскоре нитки лопнули, плоть разошлась, и тогда Кралл присоединился к нему и всмотрелся внутрь.

– Иисус Господь Всемогущий, – прошептал он в ужасе.

– Перерождение, – просто сказал Папа, пока оба смотрели на пальцы, медленно выковыривающиеся из трупа Лежачей Мамы.

25

– Ты чего не спишь? – спросила Кара. – Уже поздно.

Клэр пожала плечами и толкнула пальцем мобильный на кухонном столике – тот закрутился. Она следила за медленным вращением, пока оно не прекратилось, затем повторила.

– Не спится.

– Ну, ты постарайся. У меня есть таблетки.

– Не надо таблеток. Надоели уже.

Кара в красной шелковой пижаме обошла стол и села напротив сестры. Глаз Клэр распух от слез, веко покраснело, под обеими глазницами были мешки. Ее волосы, всегда сияющие, стали жидкими и спутанными. Кара сомневалась, что сама выглядит намного лучше. Она уже поспала, но немного. Тревоги за сестру и воспоминание о разговоре с Финчем не давали уснуть.

Она оглядела кухню, где стояла тишина, не считая игры Клэр с телефоном. Казалось странным видеть комнату такой. Обычно здесь бурлила жизнь, ведь и обе девочки, и их мать любили готовить – по крайней мере, раньше, – а в ранний утренний час, несмотря на их присутствие, кухня казалась брошенной, пока не встало солнце и не придало помещению радостное свечение, к которому они привыкли. Часы на микроволновке сообщили, что до рассвета не меньше часа.

– Давай приготовим завтрак для мамы, – предложила Кара. – Она порадуется.

– Что-то не хочется, – ответила Клэр.

Она продолжала таращиться на телефон, пока не заразила этим Кару. Ранее она зашла к сестре и застала ту с телефоном и номером погибшего парня на тумбочке, так что быстро догадалась, в чем дело. Расстроившись и немало испугавшись, она попыталась поговорить с Клэр, затем увидела, что сестра оцепенела от шока, сбросила звонок, уронила телефон на пол и разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. «Там кто-то был», – сказала она, и хотя Кара не сомневалась, что Клэр все придумала, у нее сердце кровью обливалось при виде сестры.

Она сломана, думала Кара. И я не знаю, как ее починить.

Может, Финч знает, замаячила мысль на заднем плане, но Кара быстро ее отмела. Финч справлялся с трауром так же, как с любым испытанием в жизни, как обошелся с ней, вымещая гнев на других. Что бы он ни предложил – кроме терапии, – ничего не поможет. Ей оставалось только защищать сестру от его одержимости.

– Тогда я что-нибудь сделаю нам, – сказала она, чтобы забыть о беспрестанном гуле одинаковых мыслей, лишавших ее здорового сна. – Может, омлет с ветчиной и сыром? С лучком, перцем…

– Я не голодна, – сказала Клэр.

Клэр так и не ответила на взгляд Кары: телефон словно загипнотизировал ее. Кара с трудом подавляла желание отнять его у сестры.

– Кто-то ответил, – сказала Клэр, застав ее врасплох, будто они обе были настроены на одну мысленную частоту.

– Что?

– Кто-то ответил, когда я позвонила на номер Дэнни.

Кара медленно выдохнула.

– Я знаю, ты думаешь…

Клэр продолжала, будто ничего не слышала.

– Кто-то ответил. Но ничего не сказал. Там просто слушали.

Нажим в голосе вкупе со странным выражением предельной концентрации вызвали у Кары дрожь.

– Милая моя…

– Интересно, хватило ли времени.

– Времени? На что?

Теперь Клэр подняла глаза. В ее глазе не было слез и сна – он пугал ясностью.

– Чтобы отследить сигнал, – ответила она.

* * *

Она не думала, что Кара ей поверит, да и все равно. Она любила сестру, но здесь и сейчас Клэр, потерявшаяся в мыслях, могла пригодиться лишь как немой собеседник. И это помогло. Из кино она знала, что можно отследить сигнал телефона, с которого звонишь, но не знала насчет телефона, на который поступает звонок. И твердо настроилась узнать. Делиться этой мыслью с Карой смысла не было; она это сделала, только чтобы проговорить идею вслух, и та показалась разумной. Телефон Дэнни – у убийц. Сегодня они ответили. Если передать эту информацию тому, кто ей поверит и сможет ее использовать, все изменится.

Клэр взглянула на сестру.

– Я не… – начала она с беспомощным и огорченным видом.

– Я передумала. Давай сделаем омлет, – сказала Клэр, чтобы не дать Каре новый шанс сомневаться в ней. На лице сестры воцарилось облегчение, она потянулась и легонько сжала руку сестры. Клэр выдавила улыбку, чтобы успокоить ее еще больше, но про себя вспоминала, что сказал Тед Крэддик. «Брат Дэнни к тебе уже приходил? Он обзванивает родителей, говорил, что хочет встретиться и с тобой».

Она изучила черное имя на светящемся зеленом фоне LCD-экрана мобильного: Т. ФИНЧ

* * *

Ред еще был жив и подвывал, как ребенок с поцарапанной коленкой, хотя его ранение было куда страшнее. Он рухнул спиной на пол и катался из стороны в сторону. Луиза стояла у дивана, прижав дрожащую руку к губам, переводя испуганный взгляд с Пита на корчащегося Реда и обратно. Пит наблюдал за ней с широко раскрытыми глазами, его трясло.

Соберись, сказала она себе, но этот тайный внутренний голос пытался помочь большую часть ее жизни, а она редко прислушивалась к его советам. Не уезжай с Уэйном, говорил он, и не верь ни на секунду тому, что он обещает. Ты же умная. Не бросай мальчика. Не бросай Джека – единственного мужчину, который тебя не бил и никогда не будет. Снова и снова она отказывалась внять голосу рассудка, уверенная, что к лучшей жизни и исполнению амбиций, которые она лелеяла с детства, приведут спонтанность и чутье. Но ни одна из шальных ставок не окупилась. Теперь она была готова слушать и делать все, что подскажет здравый смысл.

– Пит, – сказала она, – мы уходим.

Он глупо на нее уставился.

Она быстро обошла раненого. Из его глаза торчал конец осколка, он водил над ним руками, словно отчаянно желая выдернуть, но опасаясь, что тогда будет. Иногда ладонь задевала осколок, тогда Ред содрогался и вскрикивал. Всю правую щеку залило кровью.

– Пит, – сказала она громче, подойдя к нему вплотную. Он продолжал смотреть на нее. Мальчик спас их обоих от верной смерти. На время. Но он молод, вина и ужас перед тем, что он сейчас сделал с живым человеком, заглушат другие чувства. Все, что он видел, – осколок, разрезающий глазное яблоко, снова и снова.

Она схватила его за плечи и придвинулась к лицу.

– Спасибо, – сказала она. – Спасибо, что помог. Он убил бы нас обоих. Ты понимаешь, да?

Пит не ответил.

– Слушай… Я знаю, тебе плохо, но нам надо уходить. Бежать. А сама я не справлюсь. Мне понадобится твоя помощь. Ты со мной, Пит?

Лицо без выражения, застывшие на ней глаза, слегка приоткрытый рот – она боялась, что снова его потеряет, но на этот раз из-за его действий, а не в результате ее эгоизма, хотя фактически оба случая произошли по ее вине: не оставь она Пита тогда, ему не пришлось бы искать ее сейчас, и…

Хватит, прикрикнула она на себя. Просто хватит. Так мы ни к чему не придем. Будешь вычислять, кто виноват, и скоро вас обоих выведут отсюда в наручниках, потому что потеряешь всякую волю к жизни.

– Черт. – Она подавила слезы. – Ты поедешь со мной? Поедешь с мамой?

Теперь в его глаза вернулся свет. Он моргнул, хотя выражение лица не изменилось.

– Он хотел меня изнасиловать, Пит. Тебе пришлось его остановить. А теперь пора бежать, иначе нас обоих посадят в тюрьму.

Он не отвечал – или не мог ответить.

С растущим нетерпением Луиза заметила, как за зданиями в окне, будто кровь в трещинах между кафельными плитками, проглядывает слабый красный свет. Время на исходе.

На полу Ред бормотал проклятья.

– Убьюу-у-ут… вас… на хер… они…

– Пошли, – сказала Луиза и неуклюже повела Пита к двери, ограждая его, как могла, от зрелища раненого человека. У двери в квартиру она коснулась его щеки. – Подожди снаружи.

Он посмотрел на нее.

– Подожди снаружи, – повторила она. – Ни с кем не разговаривай. Никуда не уходи. Я задержусь на пару минут. Надо одеться, понял?

Она не стала ждать ответа – да и сомневалась, что его получит, – открыла дверь и мягко вытолкнула Пита за порог. Быстро осмотрелась – в коридоре никого. Удовлетворенная, она вернулась в квартиру, оставив мальчика одного.

– Жди, – сказала она с умоляющим взглядом и закрыла за собой дверь.

* * *

– Су-ука… мой глаз… – стонал Ред. Он привстал на локте, пытаясь подняться. Луиза наблюдала за ним, стоя у двери, ее сердце-колибри грозило остановиться под весом паники.

Нельзя его так оставлять. Сама знаешь.

Ред уперся каблуками в ковер и сумел перевернуться на колени. Он сглотнул и пронзил ее взглядом – раненый глаз только усиливал яростный вид.

– Убью, – сказал он хрипло. – Не хотел, но теперь… – он ощерился, кровь сбегала по его губам и щекам. Из легких вырывалось дыхание.

– Прости, – сказала Луиза искренне.

Так не должно было случиться. Никто ее к такому не готовил. Все произошло само по себе и теперь должно логично завершиться.

– Сука, – сказал Ред, слегка покачиваясь.

Луиза сделала глубокий вдох и тремя короткими шагами пересекла комнату, оказавшись рядом с ним. Она видела, как он приготовился ударить, несмотря на рану, но не дала ему шанса. Она присела, одной рукой схватившись за его волосы и закинув голову, прежде чем он поднял кулак. Затем, прищурившись, чтобы хоть как-то защитить себя от зрелища, когда воспоминание о нем будет преследовать ее в будущем, раскрыла ладонь и прижала к осколку, порезавшись, но вдавив толстое стекло в мозг Реда.

Он умер мгновенно – здоровый глаз в удивлении раскрылся, он неуклюже повалился навзничь. Когда его легкие выпустили воздух, предназначенный для крика или мольбы, которую он не успел произнести, Луиза залезла в карман его куртки и достала мешочек, который Ред нашел во внутренностях разбитого телевизора. Он казался тяжелым на ладони, и когда она его открыла и подставила свету, увидела, что лежит внутри, и сама лишилась дыхания.

Бриллианты.

Подавив ужас, Луиза заторопилась в ванную, быстро промыла порез на руке и перебинтовала, затем бросилась в спальню, где похватала все вещи, что попались под руку, проверила в зеркале на дверце в шкафу, чтобы на лице не осталось крови и других следов этой ночи. Удовлетворенная, что не выглядит подозрительно, она поспешила к Питу.

Бриллианты, думала она, ошарашенная всем, что сейчас произошло в жалком клоповнике, который звала своей квартирой. Но она еще успеет это обдумать, если их не арестуют раньше, чем они выйдут из здания. Сейчас все ее мысли занимал страх, что Пит сбежал, поддавшись потрясению, и она больше никогда его не найдет. Из-за чувства вины он может пойти прямо в полицию.

Но Пит оказался на месте и ждал там, где его оставили. Луиза не смогла сдержать тяжелый вздох облегчения.

Она вывела его на холодную улицу, где поразилась, что, несмотря на лужу крови на тротуаре среди раздавленных бычков и пивных бутылок, тела не было. Скорбь тоже придет потом, знала она, а сейчас была рада, что смотреть не на что и ничто не отвлекало.

Когда она помахала рукой такси и ждала, пока машина остановится, Пит наконец заговорил.

– Куда мы? – спросил он тихо.

Обрадованная, что мальчик приходит в себя, она погладила его по щеке и попыталась улыбнуться.

– Домой, – сказала она.

* * *

Будильник Финча показывал 8:55. Он сел, застонав от немедленной атаки головной боли, и потер глаза. Телефон вырвал его из сна без всякого сочувствия к количеству выпитого несколько часов назад алкоголя, и Финч был этому не рад.

Сердито ворча, он проморгался, потянулся через кровать к телефону и открыл его, чувствуя, как ноют мышцы.

– Чего? – бросил он в трубку.

Ответный голос не облегчил страданий, но прогнал даже мысль о сне.

– Финч?

Он улыбнулся, несмотря на удивление.

– Клэр?

– Привет.

– Ты где? – спросил он. Она говорила приглушенно, словно боялась, что ее услышат.

– Во дворе. Сказала, что хочу подышать свежим воздухом. Сейчас сижу за кустами в одной пижаме.

– Ну, рад, что позвонила.

– Я тоже. Я не знала, что делать.

– Насчет чего?

– Тед Крэддик передал, что ты ходишь по семьям.

– Пытаюсь, да, – признался он.

– Зачем?

– Обсудить, что случилось.

– И все?

– Нет. Нет, не все. Я рассказывал, что хочу сделать.

– И что ты хочешь сделать?

– Я вернусь туда, Клэр. В Элквуд.

– Зачем? – По интонации было понятно, что она и так это знала, просто хотела услышать подтверждение.

– Чтобы те, кто это сделал, больше никого не тронули.

– Откуда знаешь, что это они, а не доктор? Все верят в его вину.

– А это он?

– Нет, – сказала Клэр. – Нет, он помог мне выбраться. Если бы не он, я бы умерла.

Она помолчала, а когда снова заговорила, ее голос был лишен эмоций.

– Больше не могу говорить. Перезвоню потом, если смогу. Нужно придумать, как встретиться.

– Ты уже взрослая, Клэр. Не могут же они тебя держать в заточении.

– Ага. Это ты им скажи, – в трубке прошелестел ее вздох. – Когда собираешься?

– В пятницу.

– Ладно.

– Зачем ты позвонила, Клэр?

– Потому что я могу тебе помочь. Кажется, я знаю, как их найти.

Финч почувствовал что-то вроде разряда нервного возбуждения. С момента принятия решения отправиться за убийцами он опасался, что приедет, а они как сквозь землю провалились, залегли на дно в месте, не отмеченном ни на одной карте. Шанс, что кто-то в Элквуде знает, где искать семью Мерриллов, был невелик. А заставить рассказать может быть еще сложнее. Но больше у него ничего на руках. Только это – и то, чем пожелает поделиться Клэр. Но теперь она предлагала ему больше, чем он смел надеяться.

– Может, сегодня вечером? – спросил он.

– Давай, но как?

– Я тебе позвоню. Скажешь, что это Тед Крэддик, он хочет повспоминать с тобой сына. Если будут спорить, закати истерику. Обвиняй, что они тебя совсем задушили заботой. Скажи, что ты взрослая и можешь решать сама. Назови сестру сукой, например.

– А тебе бы это понравилось.

Он улыбнулся.

– Потом двигай к дому Теда. Я буду в машине перед ним.

– Ладно. Но теперь все. Кара зовет.

– Конечно. Я перезвоню.

Она пропала. Финч долго смотрел на трубку в руках, прежде чем отключиться. Хотя похмелье было нешуточным, он почти о нем забыл. Воспрял духом. Направляясь в душ, Финч чувствовал, что нервное возбуждение разливается по нему как адреналин, разбавленный малой каплей страха.

В ванной он замер перед зеркалом и всмотрелся в бледное небритое лицо. Глаза были как осколки льда, попавшие в красную паутину.

Мы идем за вами.

Он готовился к войне против врага, которого никогда не видел, в месте, где никогда не был.

Не впервой.

26

Кара закурила, через дым и забрызганное дождем лобовое стекло наблюдала, как сестра переходит улицу, выглядывая занятую машину. Кара знала, Финч остановился где-то там, так что Клэр не будет заглядывать далеко и не заметит ее. Она наблюдала, хотя пылающий гнев призывал положить этому конец немедленно, пока не наделали еще больше вреда. Но сейчас она держалась и глубоко затягивалась сигаретой – эту привычку она умудрялась скрывать от матери десять лет: до ночи, когда они привезли Клэр домой. Даже тогда первой закурила мать, что и спровоцировало разговор.

– Я не знала, что ты куришь, – призналась Кара, пораженная.

Мать пожала плечами. «А я не знала про тебя». Они слабо улыбнулись и закурили. Это помогло снять напряжение, которое возникло с той самой ночи, когда отец умер, и Кара в необъяснимом, нехарактерном припадке пугающего гнева ударила мать, поняв, что та не хочет ничего, только воссоединиться с мужем на том свете. С тех пор подругами их трудно было назвать, а уверенность матери, что все, что случилось с Клэр в Алабаме, стало результатом невнимания или пренебрежения с их стороны, лишь усугубила ситуацию. Просиживая часы напролет в пропахших антисептиком приемных, коридорах и спартанских отельных номерах, желая увидеть, как случившееся отразилось на Клэр, Кара молча выслушивала обвинения, самобичевание, раскаяние матери и едва не сошла с ума. «Надо было догадаться, – говорила мать, хотя догадаться было невозможно. – Я нутром чувствовала. Так и знала, с ней что-то случилось. Мать всегда знает». Кара понимала, что значат последние слова – ложная память о материнском инстинкте, чтобы поддерживать самонаказание, которое зачем-то было нужно матери, – так что не обращала внимания, стискивала зубы и старалась не поддаться чужому примеру.

Сама Кара тоже испереживалась за Клэр, но если с матерью у нее были натянутые отношения, с Клэр они были – и, наверное, оставались – еще более хрупкими. И за это она винила себя. После смерти отца мать стала сама не своя, отдалилась, обитала в мрачном краю, где любая улыбка кажется фальшивой, а доброе слово – вымученным. С каждым годом все больше казалось, что ее единственная цель – войти в состояние сознания, которое позволит приблизиться к покойному мужу, пока ее тело само не последует за ним. Неправильно, но ничего поделать было нельзя, так что Кара, даже не заметив, приняла на себя роль опекуна Клэр.

Я старалась, говорила она себе, немного опуская окно, чтобы выпустить дым. Впереди Клэр слегка улыбнулась, убрала прядь волос за ухо и открыла дверцу, проскользнула внутрь и закрыла ее за собой. Между ними были припаркованы автомобили, но это не мешало. Кара и так знала, с кем встречается Клэр.

С этим гадом. И снова ее потянула злость, заставляя открыть дверь и выйти, но она осталась на месте. Рано. Хотя чем дольше она думала, тем сильнее становилось сомнение. Зачем она приехала? Защитить Клэр от Финча? Сейчас, вдумавшись в свои мотивы, она видела в этом все меньше смысла. Финч не причинит Клэр вреда, да и о чем речь – вред уже причинили, больше двух месяцев назад, в захолустном городишке. Клэр пережила кошмар, который забрал у нее друзей. Осталась жива – может, еще не совсем восстановилась, но со временем и это пройдет. Зачем же она сидит здесь и борется с желанием вытащить Клэр из машины и врезать Финчу за то, что выманил ее сестру на встречу? Защищать Клэр поздно. Все уже сделано, ничто не заставит ее снова почувствовать себя в безопасности. И еще раз: зачем она здесь? Ответ оказался простым, но тяжелым в своей правдивости.

Она пришла не подпустить Финча к ней.

Да, он ее не тронет, но она не хотела видеть этого человека в жизни Клэр. С ним она уже натерпелась за двоих, этого хватит надолго, так что уважительных причин, чтобы он контактировал с любым дорогим ей человеком, не оставалось. Человек, которого она некогда по глупости полюбила всем сердцем, так стремился к самоуничтожению, что едва не уничтожил и ее. Для него счастье было чем-то непознаваемым, а если он с ним сталкивался, не узнавал и не доверял. Он рассказывал ей о своем прошлом такое, что мурашки по коже бегали: агрессивный отец, издевательства в школе, стеснительность, от которой он сумел избавиться во время непростого переходного возраста, позже – поездки на охоту с отцом, которые неизбежно кончались ссорами, а однажды – взаимными угрозами убийства, алкоголизм, наркотики, драки. Она не удивилась, когда он пошел в армию. Он не был счастливым человеком и даже не близко – патриотом. Финч был сам себе страной – с нестабильным правительством и бунтующим народом. Часто за полгода их отношений она замечала в нем проблески того мужчины, о котором мечтала, которым, как она подозревала, хотел быть и сам Финч. Но они были неуловимыми, а под конец вовсе исчезли, оставив только злость и жестокость. Она не могла отрицать, что до сих пор любит его, но лишь отчасти – пятнышко на просторной равнине ненависти. Он причинил ей боль и не остановится, пока эту боль не почувствуют все вокруг.

И она не позволит ему задеть Клэр.

* * *

– Рад, что ты пришла, – сказал Финч. – Не знал, сработает ли план побега.

Клэр на пассажирском сиденье улыбнулась. У ее губ появились малозаметные морщинки, которым не место на таком молодом лице, но Финч знал, что какой бы возраст ни был написан в ее удостоверении, то, что с ней сделали те люди, удвоило каждый год. Они отняли ее невинность, друзей, дух – практически убили. Ведь Финч был знаком с Клэр до поездки, часто шутил с ней, пока ждал Кару у дома, и теперь видел, что свет, всегда танцевавший в ее глазах, потух. Его задули. Некогда сияющие волосы стали черными и жирными, словно она окунулась головой в нефть, – очевидный показатель настроения. А может, покрасила их в тон черной пиратской повязке, которую носила, чтобы скрыть шрам вместо глаза. Так или иначе, она сама на себя была не похожа, он ее не узнавал.

– Кара была в душе, – сказала Клэр, глядя на руки, рассеянно поглаживая розовые фаланги на левой ладони, где должны быть пальцы. – И я оставила записку. А мама… ну, это мама. Не уверена, что она вообще заметила, как я уходила.

Финч вспомнил о своей матери – всегда дома, за просмотром игровых шоу, то проклиная мир, то рыдая и нащупывая флаконы с таблетками у кресла-качалки, которые стояли рядами, как солдаты на карауле.

– Все будет хорошо, – сказал он, потому что казалось, что она хотела от него это услышать.

Он положил руку ей на плечо – мягко, потому что не знал, как она реагирует на прикосновения мужчин. Она слегка напряглась, но не отодвинулась, и, когда подняла глаза, он прочел боль на лице.

– Ты убьешь их, да? – спросила она так просто, будто спрашивала квотербека о следующей игре.

Он кивнул.

– Обязательно.

– Хорошо, – она снова принялась рассматривать пальцы. – Я хочу с тобой.

– Нет.

Она повернулась на кресле и пронзила его взглядом.

– Что?

– Я сказал – нет.

– Мне плевать. Я сказала, что поеду, значит, поеду, а ты не смеешь мне запрещать.

– Господи, Клэр… зачем тебе возвращаться? Если то, что мы раскопали, – правда, эти парни похищали и убивали людей многие годы. Может, ты – единственная, кто выжил, и точно единственная, кто об этом рассказал.

– Хотя никто не поверил, – ответила она скучающе.

– Я поверил. Но какая разница? Я хочу сказать, что сам обо всем позабочусь. Тебе туда приезжать необязательно. Когда все кончится, я к тебе приеду, и мы поговорим. Я все расскажу. А пока оставайся в безопасности.

Она рассмеялась, но с горечью.

– Безопасность? Здесь? Финч… – она обвела рукой мир снаружи машины. – Ты что, не понимаешь? Не важно, где я буду. Здесь, там, во Франции, на Северном полюсе. Я уже никогда не буду в безопасности. Хоть замок построй и запри меня там – все равно останусь такой. Запуганной до смерти. То, чего я боюсь… – ее голос треснул. Она прочистила горло, затем посмотрела на него с горячей решительностью: – То, чего я боюсь, не снаружи. Оно здесь, – сказала она, постучав пальцем по виску. – И куда бы я ни сбежала, оно последует за мной, убьешь ты их, или нет.

– Тогда зачем тебе ехать, если ничего не изменится?

– Я жива, но по ошибке, – сказала она с грустью. – И еще не знаю, сколько продержусь, пока голос в голове твердит, что я должна быть с друзьями. Но я хочу успеть увидеть, как эти люди и эти дети поймут, что они с нами сделали. Чтобы сами почувствовали боль и страх, которые так легко причиняют другим, – ее глаза блестели от слез. – Я хочу знать, что они умерли. Может, что-то и изменится, или нет, но я должна быть там сама. Хочу видеть, как мир вернется на место, даже если мне в нем больше не место.

– Не надо так говорить.

– Это правда.

– Ты нужна людям.

– Кому? Тебе?

– Нет. Твоей маме, Каре. Еще есть те, кто о тебе заботится, кто тебя защитит. У некоторых и этого не осталось.

Она посмотрела ему в глаза.

– Ты меня в этом винишь?

– В чем?

– В том, что случилось? Ты меня винишь?

– Что за глупости? Конечно, нет. Ты ни при чем.

– Но ты злишься, что я выжила, а Дэнни – нет?

Он отвернулся. Вначале он действительно злился, в глубине души даже ненавидел Клэр за то, что она одна выжила, пытался понять, почему выбрали ее. Но это прошло, ненависть быстро переключилась на истинную цель, после чего укоренилась, заматерела, стала гневом.

– То есть да, – сказала она на его молчание, и он быстро придвинул ее ближе.

– Нет, – ответил он. – Я не злюсь, что ты выжила. Злюсь не на тебя. Я виню во всем их, потому что они виноваты.

Опустив голову ему на плечо, она спросила:

– Как думаешь, она уйдет, когда ты их убьешь? Боль?

– Нет, – ответил он честно. – Наверное, она никогда не уйдет. Не до конца. После всего, что ты пережила.

– Я не только про себя.

Он натянуто улыбнулся, ее волосы щекотали его подбородок.

– Сомневаюсь, что она уйдет хоть у кого-нибудь.

– Тогда зачем тебе это?

– Потому что так надо.

Она отстранилась, сложила руки.

– Ну, так мне можно с тобой?

– Нет.

– Почему?

– Даже не знаю, с чего начать, Клэр. Во-первых, забудь на минуту гребаных психов. Как думаешь, что сделает Кара, узнав, что я забрал тебя туда?

– Кому какое дело?

– Мне есть дело, и тебе будет, потому что она натравит на нас копов так быстро, что мы и доехать не успеем, а я уже буду на нарах, ты – под домашним арестом. Господи, ты не хуже меня знаешь, что Кара этого не потерпит. Она мне всю жизнь поломает.

Хотя Клэр качала головой, Финч видел по ее лицу: она знала, что он прав.

– Плюс, – продолжал он, – ты и так повидала жуткий пиздец. Незачем лезть на рожон, чтобы увидеть еще больше.

Она молчала, почти ушла в себя, но он понимал ее чувства. Он чувствовал себя так же. За болью на лице Клэр он узнал страх, скорбь и ту дикую, невероятную ненависть, которую можно утолить лишь местью.

– Ты принесла телефон?

Она тихо кивнула, достала его из кармана джинсов и отдала. Финч осмотрел мобильный. Тонкая серебристая «Нокия». Ничем не отличалась от телефонов, которые носит современная молодежь.

– Можешь оставить, – сказала она.

– Мне не надо. Нужен только номер. Есть друг, который знает, как с его помощью проследить сигнал до того, кто ответил на звонок, или как минимум до места, где он ответил. Наверное, чтобы была надежда. Главное, чтобы телефон Дэнни оставался включенным. А если нет… – он пожал плечами.

– Для этого необязательно было встречаться. Я тебе звонила. У тебя и так есть мой номер.

– Я хотел встретиться. – Когда она промолчала, он легонько толкнул ее в плечо: – Эй.

– Чего?

– Прости, ладно? Я знаю, зачем тебе это надо. И не могу помешать поехать одной. Просто со мной тебе нельзя.

Еще секунда тишины, затем она открыла дверь и вышла из машины. С Алабамы она так похудела, что он видел ее лопатки под синей тканью ветровки, словно прорезающиеся крылышки.

– Тогда кому ты нужен, – сказала она и захлопнула дверь, прежде чем он успел что-нибудь ответить.

Он видел в зеркале заднего вида, как она – девятнадцатилетняя девочка, когда-то красивая и жизнерадостная, а теперь озлобленная и рано повзрослевшая, идет туда, где, как он знал, ее ждет сестра.

27

– Здравствуйте, мисс Долтри, замечательное утро, не правда ли? – весело приветствовал хозяин ломбарда, пухлое лицо которого все собралось вокруг широкой толстогубой улыбки.

Луиза подавила импульс оглянуться через плечо на городской снежный ландшафт за мутной витриной. Это был во всех отношениях ужасный день, и у нее не хватало терпения на таких людей, как Рэг Трумен, который находил плюсы во всем и наверняка улыбался, даже если бы опустил глаза и увидел, что загорелся.

Она торопливо подошла к стойке – стеклянной витрине, заляпанной жирными отпечатками пальцев, где золотая и серебряная бижутерия на черных бархатных подушечках соседствовала с никелированными револьверами, ассортиментом мобильников, зажигалок, охотничьих ножей, мужских галстуков и женских шелковых шарфов. Позади Рэга была синяя стальная дверь с кардридером слева. Маленький красный диод говорил, что она надежно заперта. На выцветшем знаке было написано: «Только для сотрудников». Кругом высились металлические стеллажи, забитые сокровищами для самых неразборчивых. В пыльной комнате их было столько, что Луиза впала в клаустрофобию, но поняла, что это связано не столько с размером ломбарда, сколько с ощущением, что ее преследуют.

– У меня есть кое-что, что тебя заинтересует, – сказала она ростовщику.

– В самом деле? – он придвинулся, опершись на витрину. Его толстые и украшенные кольцами пальцы размазались по стеклу. Видимо, все отпечатки принадлежали ему.

Луиза кивнула, сунула руку в карман пальто, потом замялась. С того момента, как она отняла жизнь человека в своей квартире, все ее чувства словно обострились. Особенно усилился слух, так что самый легкий звук, некогда казавшийся невинным, теперь воспринимался как потенциальная угроза. Замерев на месте, с пальцами на мягкой ткани мешочка в кармане, она слышала присвист дыхания Рэга через нос и влажные щелчки вставных зубов, в которые он тыкал языком. А снаружи, на улице, предвещал опасность каждый двигатель машины, прорезающей дорогу в слякоти. Она ожидала в любой момент услышать сирену полицейских, которые приехали за ней. Мысль о том, как они бросаются на нее с пистолетами, вырвала из состояния паралича. Она вынула мешочек из кармана и бросила на витрину между ладоней Рэга.

– И что же это? – спросил он с любопытной улыбкой.

– Открой.

Он открыл. Она ожидала, что он удивится, присвистнет или побледнеет при виде бриллиантов, но напомнила себе, что за столько лет в бизнесе он наверняка повидал и более необычные товары. Когда Рэг опрокинул мешочек на ладонь и близоруко всмотрелся в камни, возгласов удивления не последовало. Напротив, казалось, что он не впечатлен – возможно, эту черту он выработал, чтобы клиенты не переоценивали стоимость своих «сокровищ».

– Интересно, – сказал он, распределяя блестящие бриллианты на мешочке, нырнул за стойку и вернулся с ювелирной лупой, которую пристраивал к глазу, пока она не встала. Затем выбрал бриллиант из кучки и поднес к линзе.

Время тянулось бесконечно. Несмотря на пальто и холод, Луиза вспотела, чувствовала ручейки, бегущие, как паучки, из-под мышек и между грудей. Мир снаружи ломбарда словно задержал дыхание, считая секунды, пока не выдохнет с воплем сирен. Когда паника сжала ее легкие, контролировать дыхание стало непросто.

Наконец Рэг закончил изучать каждый камень, лежавший перед ним, и по итогам был не более впечатлен, чем когда увидел их впервые. Может, фальшивки. У Луизы екнуло сердце, когда он небрежно выдернул из-под бриллиантов мешочек, рассыпав их по поверхности витрины, прежде чем собрал по одному и сложил назад.

– Не буду спрашивать откуда, – сказал он спокойно и крепко затянул мешочек, прежде чем положить между ними. – Потому что и так знаю.

Как? В отчаянии подумала Луиза. Как ты узнал?

– На улицах много разговоров об ограблении «Лассалль Банка» в Трое пару месяцев назад, – сказал он, сложив руки. – Копы уже наведывались ко мне три раза, доставляя немало неудобств, – он улыбнулся, блеснул золотой резец. – Видишь ли, у кого бы ты их ни приобрела, подозреваю, сам он вряд ли был так беспечен, чтобы принести их в ломбард. Полагаю, между теми, кто обеспечил их извлечение из хранилищ «Лассалля», и теми, у кого нашлось достаточно денег на их приобретение, не привлекая внимания, изначально существовала договоренность. Здесь же, – сказал он, пренебрежительно поводя ладонью над мешочком, – последнее место, где их станут продавать. Слишком велик риск. Для этого нужно быть в совсем отчаянном положении.

– То есть они тебе не нужны, – сказала Луиза, и ее попытка сохранять спокойствие не удалась.

Она потянулась к мешочку, но Рэг ее опередил, притянув мешочек к себе и успокаивающе подняв ладонь.

– Разве я это сказал?

– А что ты сказал?

Он драматично вздохнул.

– Если я их у тебя приобрету, то из скромного ростовщика мгновенно превращусь в объект, интересный властям. На кону окажется моя свобода. Другими словами, если я тебе помогу, рискую потерять все.

– Ну, не помогай, – сказала Луиза, но не потянулась за мешочком. Только буравила его глазами, мечтая, чтобы Рэг прекратил пустословие и принял решение, чтобы она могла принять свое.

Затем она удивленно наблюдала, как он взял мешочек и опустил в карман замызганных мешковатых брюк.

– Вот как мы поступим, – сказал он. – Я их заберу ради твоей безопасности. Дам тебе две тысячи долларов – назови это займом или запоздалым платежом за миленькое колечко, что ты принесла, когда приехала в город, – чтобы тебе хватило на дорогу. А их отдам полиции. Конечно, выдумаю описание клиента, и очень правдоподобное. Это даст тебе значительную фору, прежде чем они выйдут на твой след. Что скажешь?

– Скажу, что ты мошенник, – ответила она. – Скажу, что ты даже не думаешь отдавать камешки копам. Просто знаешь, что я попала в переплет, и думаешь, что я ни хрена не могу поделать.

– Я оскорблен, – сказал он, хотя ничто в нем не выказывало обиды.

Она долго смотрела, как на толстых губах играла самодовольная ухмылка. Ее совсем не удивило такое развитие событий – она знала, что при любой возможности он ее обдерет. Но без денег и с мешочком бриллиантов Рэг оставался ее единственным вариантом. Предыдущие сделки с ним – сперва заложила обручальное кольцо бабушки, затем брошку, которую подарила ей мать, – оставляли желать лучшего. Однако с учетом безработицы Уэйна и неопределенного будущего, кроме нескольких собеседований на работу официанткой, которые могли ни к чему не привести, выбора у нее не оставалось. А сейчас возможности были еще более ограниченны. Но она не собиралась стоять и смотреть, как ее последнюю надежду растопчет человек, который, несмотря на все заверения, был ненамного честнее грабителей, которые пополняли его запасы. В голове возник вопрос, сколько раз ему приносили товар с очевидными признаками того, как его приобрели. Наверное, за окровавленные вещи платит меньше, подумала она в приступе отвращения.

Луиза решительно произнесла:

– Давай я расскажу, как все будет, – достала из второго кармана пистолет, которым ее запугивал кузен Уэйна, и навела его на Рэга.

– Так, ну-ка, – сказал он, но выражение его лица по-прежнему не изменилось, будто он стоял под прицелом каждый день.

Она взвела курок. Рэг даже не моргнул.

– Ты оставишь бриллианты себе, – сказала Луиза. – Здесь ты прав. Я не собираюсь тебя грабить, пойми. Так что они твои. У меня есть мальчик, которому нужна помощь, и я не могу ему помочь – особенно после всего, что случилось, и без денег. Да, камешки не мои, но после того, что я сегодня пережила, я их вполне заслуживаю. А вот чего не заслуживаю… – сказала она, придвинувшись так, что прижалась бедром к стойке, тогда как ствол пистолета оказался в сантиметрах от пышных бровей Рэга, – …чтобы все пошло к чертям из-за одной жадной сволочи.

Рэг вздохнул, как, наверное, вздыхал при каждой неудачной сделке, и прищурился.

– И какая цена, по-твоему, будет честной?

Луиза задумалась. Всю дорогу она твердила себе, что для начала хватит десяти штук. Достаточно, чтобы уехать подальше и собраться с мыслями. Не зная, сколько стоят бриллианты, это она считала разумной суммой. Теперь нет. Рэга наверняка огорчило бы, если бы она сказала, что вместо того, чтобы лишить надежд, его стоицизм убедил ее: камни стоили больше, чем она предполагала.

– А ты как думаешь, сколько они стоят? – спросила она. – И прежде чем ответишь, по мни, что я могу знать. В конце концов, кто их тебе принес? Так что, если соврешь, всажу пулю в лоб.

Конечно, она не собиралась спускать курок и даже не проверяла, заряжен ли пистолет. Ред прострелил стену в квартире, но кто знает, может, это была его последняя пуля. А ростовщик этого не знал.

– Может, миллион. Нужно взглянуть еще разок, – сказал он.

– Обойдешься. Наиграешься с ними, когда я уйду.

– Можешь убрать пушку от лица?

– Как только получу деньги.

– Сколько?

Слова прокатились по горлу и вылетели прежде, чем она успела задуматься.

– Сто тысяч. Потом делай с камнями что хочешь, но сейчас мне нужно столько.

Наконец выражение лица Рэга изменилось. Он впился в нее глазами, лицо залилось краской, на носу-картошке выступили сине-красные вены.

– Да ты по фазе съехала. С чего взяла, что у меня есть такие деньги или что я их отдам, если есть?

– С того, что если ты будешь выбирать между честной сделкой и мозгами на стене, выберешь легкий путь. Может, я ошибаюсь? – вспоминая все криминальные сериалы, которых насмотрелась за жизнь, она крепче сжала рукоятку пистолета, придвинулась и приставила ствол между глаз ростовщика.

И снова он обманул ожидания. Вместо того чтобы умолять или принять уготовленную участь, он ощерился, выматерился и отвернулся. Она смотрела, потрясенная собственной решимостью, как он достал тонкую белую карточку из заднего кармана и со злостью пропихнул в щель ридера у металлической двери. Огонек стал зеленым. Раздался короткий резкий электронный гудок, и Рэг схватился за дверную ручку, готовый потянуть на себя. Луиза его остановила.

– Я с тобой, – сказала она. – Не закрывай дверь. Если что-нибудь выкинешь…

– Ага, – бросил Рэг в полуобороте. Его глаза остекленели от гнева. – Плавали, знаем.

Он исчез внутри. Луиза последовала за ним.

28

Они похоронили Маму в каменистой земле на вершине горы Худ. Оттуда, где они стояли, открывался вид на широкий темный корпус фабричного сооружения на горизонте. Земля между заводом и горой казалась больной, зараженной, отравленной. Оттенок почвы словно говорил, что она питалась кровью тех, кто пытался ее возделывать. Границы давно оставленных под паром полей обозначались зарослями сорняков. Там и тут торчали, унылые и безжизненные, мелкие группки деревьев, терзаемые штормовым ветром и болезнью корней, понуро свесив слабые и пустые ветки. Гору срезали шахтеры; восточный склон казался странно плоским, по чти гладким, по его шкуре все еще сбегали вены кровавика, укрепляя впечатление, что напополам разрезали что-то живое. Встречающиеся залежи сланца и песчаника придавали склону лепрозный оттенок.

У подножия горы стояла хижина Кралла, из трубы которой поднимался дым. С трех сторон ее окружала редкая сосновая роща. Седому Папе это казалось слабой защитой от вторжения, зато гора позади может сократить варианты для нападения. Если они будут сохранять бдительность и держать глаза раскрытыми, семья выживет. Они будут наготове.

Хотя погода стояла теплая, ветер приносил холод, а с ним – запах дождя. Седому Папе это казалось уместным – Мама любила дождь, его колыбельная всегда укачивала ее.

Мягким движением он снял шляпу и склонил голову. Мальчики встали по бокам, тоже в почтительных позах. Иеремия Кралл стоял напротив, у изножья могилы, глядя на нее так, словно это бурый пруд, из которого в любой миг вынырнет его сестра. Увиденный ужас изменил его, хотя насколько, Папа не успел понять. Он все еще казался вырезанным из камня – глаза ледяные, настроение враждебное, – но что-то в нем сдвинулось. Он казался ходячим полем боя, на котором бушевали войны эмоций за то, кто будет главенствовать над ландшафтом. С самого перерождения Люка он почти ничего не говорил.

– Господь наш, – начал Папа, и его громкий голос разнес слова по горе. – Прибери рабу свою к груди и сохрани. Введи ее в Небеса. Узри в ней свет, коим ты ее щедро наделил и коий она не растратила впустую. Какой пришла на грешную землю, такой она и уходит – чистой душой, – он замолчал, и мальчики пробормотали хором «Аминь».

– Веди нас, Господь Иисус, – продолжал он, поднимая лицо к темнеющему небу. – Веди нас, и научи изгонять дьявола с твоих зеленых пастбищ, и одолеть богохульников. Дай нам гнев, чтоб мы обратили волну скверны, что плещет в берега наши. Дай нам силу и средства, чтоб мы сорвали кожу с грешников и низвергли их в геенну огненную.

– Аминь, – повторили мальчики.

– Мы даем Тебе Маму – добрую, гордую, сильную женщину, что любила Тебя больше всех на свете, – и мы не прольем слез. Мы даем ее Тебе, зная, что Ты даруешь нам все, чтоб повергнуть Людей Мира, койотов, рыскающих у нашего дома. Мы даем Тебе любимую жену и мать, чтоб Ты сделал ее святой и вернул нам ангелом, который укрепит наши сердца и вселит силу в душу, чтоб победить. Услышь нас, милосердный Господь… Аминь.

– Аминь.

Папа опустил глаза с беспокойного неба. Ты чистая душа, добавил он про себя. Я буду скучать по нашим беседам и твоей вере. Он провел рукой по глазам. Ветер быстро осушил влагу под ними, и за это он был благодарен.

– Иеремия, – сказал он. – Ниче не хочешь добавить?

Верзила ответил на его взгляд, посмотрел, затем опять опустил глаза к могиле. Он ничего не сказал.

Папа пристально следил за ним, потом обратился к Аарону, который угрюмо стоял рядом.

– Ступай. Собери все оружие. Накорми братьев и пригляди за Люком. Вымой его. Он нам пригодится. Затем пошли Джошуа сюда на дозор. Вы должны быть готовы посветлу.

– Откудова знаешь, что они придут, пап?

Он задумался, потом встрепал мальчишке волосы.

– Бог послал ангела нашептать мне на ухо, пока я спал.

– Скока их будет?

– Нам хватит. А теперь живей, пока не стемнело.

Аарон кивнул и направился вниз по склону, гоня перед собой близнецов. Папа подождал, пока они уйдут, затем встал рядом с Краллом.

– Знаю, что черно у тебя на душе, – сказал он здоровяку. – Оно и понятно. Но если не поймешь, чему все это тебя научает, боль – впустую.

Кралл продолжал смотреть в землю. Его губы пошевелились, но слова унес ветер – если он действительно что-то сказал.

Папа последил за ним еще несколько мгновений, затем положил руку на плечо.

– Идут койоты, – сказал он. – Как и говорила Мама. Они отняли ее у тебя, и знаю: она бы гордилась, если б ты встал с нами плечом к плечу и стер их с лица земли.

Больше не говоря ни слова, он отвернулся и предоставил Кралла его горю. Все пройдет, знал Папа. А когда пройдет, останется ярость.

И она им пригодится.

* * *

– Выходи из машины.

Финч вздохнул и поднял окно. Он почти не удивился, что его дверь открылась, пока он тушил сигарету, хотя он к ней не притрагивался. Финч бы не удивился, даже если бы Кара наклонилась и дала ему пощечину. Но нет. Она только держала дверь и ждала, когда он выйдет под дождь, чтобы захлопнуть и ткнуть пальцем ему в грудь.

– Я тебе что сказала? Что я тебе сказала? Ты вообще слушал?

Он бросил взгляд через плечо на ее машину, где внутри заметил призрачный силуэт Клэр, наблюдающий за ними из-за отражения неба. Обернулся к Каре.

– Я сказал, что ей туда нельзя. И она не поедет. По крайней мере со мной.

Кара сверкнула глазами.

– Этого мало.

– Что ты от меня хочешь?

– Хочу, чтобы ты изменил то, что уже сделано. Ей ни к чему эта херня. Теперь она мнит, что в твоей самоубийственной миссии есть что-то хорошее. Думает, если присоединится, ей это поможет смириться с тем, что только она осталась в живых. Она уязвима и ищет, куда вылить злость.

– Я тоже.

– Ой, да пошел ты, – бросила Кара, и тут он понял, что она его точно ударит. Но не пошевелился – и удара не последовало. Она отвернулась, тихо выругалась и сделала несколько шагов, затем обернулась.

– Типичный ты.

Он пожал плечами.

– Не знаю, что тебе ответить.

– Ничего. Езжай домой. Ложись в психушку. Что угодно, только не это.

– Не могу.

Она снова подошла, гнев перекосил ее лицо.

– Ну, конечно, не можешь, и последнее, о чем ты подумаешь, – обратиться за помощью. Куда проще запороть жизнь всем вокруг.

Финч сложил руки.

– Слушай – прости. Я уже говорил, что так просто это не оставлю. Я пытался вразумить Клэр, но…

– Вразумить Клэр?! – бушевала Кара. – Да как, если у тебя самого разума нет? Думаешь, от возраста и войны стал умнее? Прости, Финч, но ты все еще ребенок, мелкий паршивец с капризами, за которые приходится расплачиваться всем, кроме тебя. Финч Всемогущий против Мира.

Тут он обозлился, и в этот раз она не могла бросить трубку прежде, чем он защитится.

– Слушай, я свое заплатил, ясно? – возра зил он. – Я потерял брата. К тебе вернулась Клэр, так что не рассказывай мне, что я должен, а что нет, или как я неправильно себя чувствую, – потому что ты и понятия не имеешь.

Она горько улыбнулась.

– Дэнни. Я знаю, что ты его любил, Финч, но если бы не Дэнни, ты нашел бы другой повод. Тебе обязательно надо уничтожить кого-то другого, лишь бы не заглянуть разок в себя для разнообразия. Ладно, – сказала она, махнув рукой, – делай как знаешь. Но рано или поздно зеркала кончатся и тебе не во что будет стрелять. Что тогда?

– Ого… пересмотрела Опры?

Она покачала головой.

– Я тебя больше не знаю, Финч. Может, и никогда не знала. Но это в тебе мне знакомо – а как же. Я потому тебя и бросила. Вот тебе еще кое-что, что ты уничтожил.

– Это не ради меня, Кара.

– Правда? Ты уверен?

– Да.

Она медленно кивнула с мрачной улыбкой на губах.

– Ты, конечно, сам в это веришь. – Она прошла мимо и направилась к своей машине. – Даже не смей приближаться к Клэр, – бросила она, не оглядываясь. – А то звоню копам. Если придется ее защищать – позвоню.

Он открыл рот, чтобы ответить, но взгляд, который она метнула, садясь в машину, его переубедил, и он остался один на улице. Только тогда он обрел голос.

– Я же не злодей, – сказал он, не зная, кого пытается убедить.

Потом достал телефон из кармана и набрал номер Бо.

– Привет, – сказал Финч, когда Бо ответил. – Мы выезжаем.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Почему?

– Я только что говорил с Карой.

– И?

– И уверен, что она готова прикрыть нашу лавочку, только бы меня позлить.

– Спасти твою жизнь ты называешь «позлить»?

– Ты готов, или как?

– Дай мне час, ладно? Я как раз с дядюшкой Лероем. На переговорах о закупке инструментов.

– Не забывай, Джон Каплан угощает, так что можно не скупиться.

– Понял.

– Подъеду к тебе домой через час.

29

Они были в парке.

Пит не знал, что пошло не так и когда, но мир, в котором он теперь оказался, был ему незнаком и не нравился. Казалось, все, кого он любил, умерли, покалечены или живут в том же кошмаре, что и он, словно одна встреча с ним может затянуть во тьму. Он не хотел такой судьбы для Луизы, но было поздно. За время улаживания «личных дел» в ломбарде она будто постарела. Выглядела больной, уставшей и немощной. И Пит знал, что в этом тоже виноват он.

– Ты хорошо водишь, – сказала она, опускаясь на скамейку рядом с ним. – Я видела, знаю. Иногда мне кажется, папа научил тебя водить еще до того, как ты научился ходить.

Упоминание об отце его укололо и, судя по робкой улыбке, ее тоже. Лучше бы она не говорила про батю, думал Пит. Лучше бы она не говорила ни о чем, кроме как поехать к девушке, чтобы он знал, что дальше. Чтобы был готовый план. Потому что в ней что-то изменилось. Он не понимал что, и из-за этого нервничал. Вдруг Луиза вызвала полицию или передумала и не поможет найти девушку? Наверняка. Зачем еще вести беседы о том, как он водит?

– Возьми напрокат машину, – сказала она. – Вон там, на парковке. Я знаю владельца. Но сперва я хочу с тобой поговорить.

– Че тут говорить? – спросил он. – Надо ехать, пока нас не нашла полиция. А то я никогда до девушки не доберусь, и тогда те, кто убил батю, останутся безнаказанными.

– Я знаю, – сказала она и поморщилась, как от боли, взяв его за руки. Вокруг кружил легкий снежок. Она тряслась от холода. Пит придвинулся, надеясь, что его тепла хватит на двоих. В парке было пусто – только заснеженные ветки дубов и узкие бетонные дорожки, схваченные льдом.

Он посмотрел на ее пальцы, одежду.

– У тебя кровь идет.

– Нет, – сказала она, – это не моя кровь.

– Что ты сделала?

– Нет времени. Тебе пора, – ответила Луиза. – Здесь больше не безопасно.

– Ты же едешь со мной, – напомнил он. Страх уже сжимал его сердце. Он видел по ее усталому лицу, что она хочет сказать, но отказывался верить, пока ее слова не лишат выбора.

– Не еду.

– Почему?

– Главное, знай, что я тебя люблю и хотела бы поехать с тобой, но не могу. Уже слишком поздно. Слишком много всего случилось, и мне нужно отправляться туда, куда меня ведет дорога. К сожалению, у нас с тобой дороги разные.

– Откуда знаешь?

– Просто знаю. Поверь, ладно? Разве я тебя когда-нибудь обманывала?

Он покачал головой.

– Хорошо. Тогда послушайся меня. Я найду тебя через пару дней, если смогу. И вот, – сказала она, извлекая пистолет Реда из кармана. – Возьми. Может пригодиться, хотя надеюсь, что нет. Много удачи нам он не принес, да?

Он взял пистолет, как она просила, хотя его тяжесть казалась гадкой и неестественной.

Зябкий, ледяной воздух пронзили сирены, и Луиза вздрогнула, начала озираться. Быстро повернулась к нему, широко раскрыв заклинающие глаза.

– Вот, – сказала она, закопавшись в карман пальто. Сунула ему в руку большую стопку банкнот. Пит в жизни не видел столько денег. – Бери, возьми себе машину. Хозяина зовут Майк. Он был завсегдатаем, когда я работала в «Кузове». Скажи, что тебя послала Луиза. Расскажи про себя. Он поверит. У тебя честное лицо. Такие, как он… они узнают честность, потому что у самих ее нет, – она слабо улыбнулась ему и вздрогнула.

Пит в панике схватил ее за пальто.

– Ты меня уже бросала, ты чего? Пожалста… не надо опять. Поехали вместе. Я ж сам никак. Потому я тебя и нашел.

Она легко обняла его и погладила по голове.

– Наше время кончилось, Пит.

Сирены стали громче, за ее плечом Пит увидел, как в дальнем конце улицы показалась патрульная машина, сверкающая огнями.

– Они уже тут, – он почувствовал, как Луиза кивнула, потом его оттолкнула.

– Теперь торопись, но не беги. Ты же не хочешь привлечь внимание, правильно?

– Они будут меня искать.

– Нет. Не будут. Два человека, которые видели тебя со мной, мертвы. Про тебя никто не знает.

– Почему ты не едешь со мной? Я не понимаю.

– Потому что я все испортила. Всегда все портила, а теперь пора расхлебывать.

– Нет, не пора! Поехали вместе. Мы можем…

– Если я поеду, они будут преследовать меня до конца моих дней. Мне этого не надо, тебе тем более. Если я останусь – тебя не тронут. Незачем.

Со слезами на глазах он сказал в последний раз: «Пожалста, поехали…», но знал, что это ничего не изменит. В первый раз, когда она уходила, в ее глазах не было боли. Теперь была, и он знал – это потому, что теперь они расстаются навсегда. Он больше никогда ее не увидит, и от этой мысли едва не разрыдался. Но полицейская машина уже была так близко, что он слышал, как шуршат в слякоти шины, так что он наклонился, поцеловал ее и, не говоря ни слова, пересек улицу. На ходу взглянул на свои пальцы, размазанную на них кровь. Она напомнила о ночи, когда они нашли Клэр. Тогда он подставил руки под дождь, чтобы смыть кровь, и ему стало стыдно, как будто он смыл ее частичку. Хотя сейчас шел снег и можно было просто сунуть руки в сугроб, Пит только сжал пальцы. Эту кровь он сохранит столько, сколько получится, потому что, хотя Луиза никогда его не обманывала, теперь в глубине души он знал, что она обманула, всего один раз, но чтобы защитить от боли.

Это не моя кровь.

Поворачивая за угол на парковку, он бросил назад последний взгляд и увидел, как она слегка покачивается.

В голове он услышал, как она поет ему колыбельную.

* * *

Несмотря на слова, сказанные мальчику, Луиза так и не нашла своего пути. Лишь уперлась в тупик дороги, по которой слепо ковыляла всю жизнь. И то не своей. Ей было грустно вспоминать о множестве упущенных шансов и потраченных возможностей. Она могла чего-то добиться – всегда верила в свое предназначение – и изо всех сил старалась показать миру, из чего сделана. Но в итоге поняла, что мир не будет говорить о ней с придыханием, как об Аретте Франклин, Элле Фитцджеральд или Джойс Брант, потому что они не были воровками и убийцами. О ее пении никто не вспомнит – только о насилии, смертях и жалких попытках помочь мальчику достичь своей цели, которая в итоге может привести его к концу, потому что он сам попросил. Он хотел этого – и она согласилась, отчасти из чувства вины, отчасти потому, что желала, чтобы он прошел свой путь до конца, куда бы этот путь ни завел.

Луиза стала напевать – нежную печальную мелодию, которую помнила с тех пор, как ей в детстве пела мать. Ее имя казалось сейчас таким важным, но его скрыл туман в голове. В глазах темнело, она подняла голову и спросила себя, это снег стал тяжелее или ее жизнь подходит к концу. Но хотя бы холод уступил теплу, уже хорошо. Это позволяло сохранять спокойствие и концентрацию в отведенное ей время.

Она услышала взвизг тормозов и подвывание сирен – полицейские остановились рядом. С улиц и переулков доносились новые вопли – тысяча эхо, как воющие ночью псы. Распахивались дверцы. Открывались кобуры, выхватывались пистолеты. Она не обращала внимания ни на эти звуки, ни на голоса, что-то кричавшие ей, забивавшие уши приказами. Она умирала, какой теперь смысл?

– Мэм, прошу вас подняться, и медленно.

Луиза улыбнулась и раскрыла пальто.

Секундное молчание, затем кто-то сказал:

– Врача. Быстро.

Она покачала головой. Слишком поздно.

От пореза на животе, куда ростовщик вонзил канцелярский нож, поднимался пар. Из-за внезапного шока ее мускулы тогда напряглись, включая тот, что отвечал за указательный палец, и она оставила Рэга с пулей в плече. От боли даже самые простые дела стали монументально тяжелыми, и она боялась, что если будет хватать деньги и перевязывать рану, потеряет время, чтобы вернуться к Питу и отправить его в дорогу. Она должна была умереть быстро – кровь из раны не прекращала идти, – но отказывалась. Однажды она уже бросила мальчика. Больше это не повторится. Сперва она его проводит.

Это правильно.

Она рассмеялась, но смех оборвался и согнул ее пополам от боли. Ничего в ее жизни не было правильно, а кульминацией стала чистейшая неправильность последних часов. Она убила двух человек и лишилась того, кто мог ее освободить. А сына – с чужой кровью, но родным сердцем – отослала прочь, сражаться за все, что осталось.

– У нее пистолет в кармане, – выкрикнул полицейский.

Ее хватали руки, не давая соскользнуть на промерзшую землю, когда ноги не смогли найти опору на скользком бетоне. И все же она не могла сдержать задыхающегося смеха, выходившего паром, обволакивая суровые лица мужчин, растворяя их, превращая в нереальные.

– Полегче. Она тяжело ранена.

Может, думала она, это и есть моя дорога. Может, это мне и предназначено? Разве не смешно?

Она не знала и уже слишком устала, чтобы думать.

– Можете встать, мэм?

Устала держаться на плаву.

Остались только цвета.

Серый.

Просто устала держаться.

Белый.

– Она теряет сознание.

Красный.

Потом – ничего.

Часть третья

30

Элквуд, Аламбама

2 октября 2004 года

– Шериф Маккиндри?

Маккиндри подскочил и схватился за грудь, хотя вряд ли сегодня его ждало что-то страшнее изжоги от бурито и поджарки из фасоли, которые он слопал не больше часа назад. И все же встряска напомнила ему, что после трех банок пива в сочетании с мягким лепетом воды в ручье он задремал, потерял бдительность. Черт, даже если наживку на конце лески ухватит сом, он не заметит, и даже прохладный ветерок не мог нарушить его блаженства. Для него в рыбалке главным был процесс, а не результат. Мир и покой, безмятежность и, конечно, пиво – вот настоящий улов. Здесь его редко беспокоили, но сейчас стоило ему задремать и развалиться на раскладном стуле, как раздался хруст шагов по засохшей почве берега, а потом голос.

Он почесал в затылке и удивился, как в таком полудохлом Мухосранске, вроде Элквуда, всегда находились срочные дела, причем когда он в настроении только напиться.

Раздраженный, шериф сел на стуле ровно, почувствовал, как тот под ним шатается, и уперся ногами в траву, чтобы вернуть равновесие. Не хватало шлепнуться на задницу перед человеком со срочным делом. Он повернулся через плечо и прищурился на гостя.

Быстро встал.

– Ась?

Чужаки означали проблемы. За его время в Элквуде иначе не бывало. Даже если сами они не являлись их источником, быстро их находили. А потом у Маккиндри начинались головные боли от стресса и подскакивало давление, из-за чего он мучился одышкой и потел как свинья, хотя док Веллман объяснял эти симптомы избыточным весом. Как бы то ни было, он страдал от каждого громкого звука, а кишечник жил своей жизнью всякий раз, как приходилось терпеть интерес и бесконечные расспросы суровых полицейских, следователей и чиновников, в глазах которых он был шутом гороховым, который только и делает, что целыми днями жует табак да пристает к сестре. Ну да, наверное, он не такой образованный, как федералы, которые разбрасывались названиями типа «Куантико», – Маккиндри казалось, что это звучит как ПТУ для автослесарей, – но и не дурак. Он в свое время тоже учился, а теперь придерживался убеждения, что самые ценные и полезные знания получил в мире, а не сидя в уютном кресле и слушая рассусоливания профессоров о цифрах да теориях. Хотя он никогда не говорил этого строгим мужчинам с квадратными выбритыми подбородками, зализанными волосами и в похоронных костюмах. Они считали его болваном – его это устраивало. Лучше так, чем они заподозрят, что он знает больше, чем говорит.

Смеривший его взглядом мужчина на берегу не был похож на чинушу, и шерифу хотелось верить, что это к добру. Но выражение лица пришельца говорило, что это может быть скоропалительный вывод.

– Клюет? – спросил черный. Он был высок, очень высок, не меньше двух метров, по прикидке шерифа, и хорошо сложен. Голова выбрита, на глазах – темные очки, в которых отражалось озадаченное лицо Маккиндри. Синие джинсы, черный ремень с серебряной пряжкой и белая рубашка, раскрытая у воротника. Он улыбался, но легче Маккиндри от этого не стало.

– Клюет, да не то, что хочется, – ровно ответил Маккиндри. – Чем-то могу помочь? – ожидая ответа, он мысленно просчитывал расстояние до оружия, которое привык вынимать перед тем, как сесть, чтобы кобура под его весом не натирала бедро.

– Надеюсь.

– Как вы меня сыскали?

– Женщина в вашем офисе сказала, – улыбнулся он. – Очень любезная. И миленькая.

Маккиндри запомнил сделать выговор Стелле, как только вернется, если, конечно, пришелец не явился его убить или ограбить – в этом случае он уже не вернется, по крайней мере, живым. То, что Стелла была его женой, значения не имело. Наоборот, это лишний повод подумать, кого к нему посылать.

– Ну и чего надобно? – спросил он, не скрывая нетерпения.

– Ответы.

– Какие?

– О семье, которая жила здесь и переехала пару месяцев назад.

Маккиндри вспомнил, где оставил пистолет, и теперь, когда стало ясно, что нужно черному, его захотелось вернуть. Он видел, как тот лежит на земле, рядом с мини-холодильником, в трех метрах от него: ствол – на краю шляпы, рукоятка – в траве.

– Это какая-такая семья? – спросил он.

– Думаю, мы оба знаем какая, – ответил мужчина. – А чего ты не знаешь, так это что будет с твоей белой задницей, если дернешься за пушкой.

Маккиндри не сразу отвел глаза от пистолета. Он не торопился, чтобы сформулировать адекватный ответ на услышанное оскорбление. Засунув большие пальцы за оружейный ремень, он натянуто улыбнулся.

– Мы знакомы, сынок?

– Сомневаюсь. Меня зовут Бо, так что теперь мы официально представлены.

Маккиндри подумал, что имя у него как у педика.

– Что ж, Бо, – сказал он, – назови хоть одну причину, чтобы я не упрятал твою черную задницу в кутузку за оскорбление офицера не при исполнении?

Человек без промедления кивнул.

– Я и две назову.

Маккиндри почувствовал, как напрягся, когда гость потянулся за спину и достал пистолет, на котором театрально взвел курок.

– Это раз, – сказал Бо, затем кивнул за плечо Маккиндри, откуда, как тот слишком поздно понял, доносились быстро приближающиеся шаги. Он выругался.

– А это два, – сказал черный, и Маккиндри обернулся. Он успел разобрать только бледное лицо, прежде чем получил удар между глаз и провалился в темноту.

* * *

Очнулся он со стоном и мгновенно осознал два факта.

Во-первых, нос у него сломан и дергается, как хрен подростка на выпускном. Он почувствовал кровь на губах. Верхние половины щек по-прежнему плохо слушались, когда он попытался оценить ущерб, скорчив лицо.

Во-вторых, он уже не на ручье. Первой подсказкой стало отсутствие звука. Запах и темнота это подтвердили. Похожий запах стоит на бойнях – дерьмо и гниющие туши. Он автоматически поморщил нос, но его прервала вспышка боли, и он сплюнул кровь и слюну, которые громко шлепнулись на каменный пол между ног. Он поморгал, пока зрение не вернулось к норме, и спустя миг комната, где он сидел со стянутыми за спиной руками и привязанными к ножкам стула ногами, проявилась отчетливо.

Кухня, грязная и заброшенная, окна заросли пылью, пол засыпан мусором, разбитыми тарелками и мышиным пометом.

Кухня дома Мерриллов. Он никогда не был внутри этого дома, но процедуры, которым он должен был подчиняться, время от времени заводили его в эти края, и он не раз заглядывал в мутное стекло, чтобы разглядеть, есть ли кто на месте. Даже когда здесь жили Мерриллы, внутри было ненамного чище. Этот клан никогда не ценил гигиену.

– Что мы здесь делаем? – прохрипел он – каждое слово царапало горло.

В паре метров облокотился о кухонный стол черный – Бо, отправляя в рот чипсы из пачки «Доритос». Его пистолет лежал на столе. Напротив Маккиндри стоял тот, кто, видимо, его ударил.

– Спасибо, что присоединились, шериф, – сказал он.

Этот был белый, с жесткими темными волосами над светло-голубыми глазами, почти бешеными. Небрит – губы на узком лице обрамляла выросшая за несколько дней щетина. На нем были мятая черная футболка и джинсы.

– Вы кто такие? – спросил Маккиндри и снова сплюнул – озлобленное выражение на его лице должно было сказать, что лишь отчасти из-за необходимости.

– Это Финч, – сказал Бо со ртом, набитым чипсами.

– Мне это ниче не говорит, – ответил Маккиндри. – Но, надеюсь, вы соображаете, в какое дерьмо влезли, ребятки.

Финч словно обдумал его слова, затем пожал плечами.

– Да не страшно, если учесть, как быстро в этом городке все забывают или заминают. В твоей юрисдикции ведь постоянно кто-то исчезает, да? Почему думаешь, что кто-то будет переживать из-за тебя?

– У меня есть жена, – сказал он. – Еще пара часов – и она спустит всех собак и полицию штата в придачу.

– Уверен?

Маккиндри кивнул.

– На вашем месте я бы меня скорее освободил, пока не нашли лишних приключений себе на задницу.

– Примем к рассмотрению, – сказал Финч и подступил к шерифу. – Сперва у меня будет несколько вопросов. Предлагаю ответить быстро и честно, а то жена тебя не узнает, даже если ты вернешься домой, все понял? – закончив, он взвел курок и прицелился в пол, прищурив один глаз. – А то, к несчастью для тебя, мы не можем уйти без информации, а что-то мне подсказывает, она у тебя есть. Так что… – Он спустил курок вхолостую, затем взял со стола магазин. – Чем скорее расскажешь, что мы хотим знать, тем раньше отсюда выйдешь, – он задвинул магазин и навел оружие на шерифа. – Но за каждый неотвеченный вопрос я буду стрелять в тебя так, что больно будет адски, но ты не умрешь. А Бо у нас мастер по жгутам. Я тебе хоть голову отрежу, а он все равно не даст тебе подохнуть, пока не ответишь на наши вопросы.

– Ну, про это не знаю, – сказал Бо и опрокинул пачку «Доритос». Его ладонь наполнили крошки ржавого цвета.

Финч улыбнулся. Стоило ему перевести взгляд с Бо на Маккиндри, как улыбка погасла.

– Что скажешь? Будешь упираться, чтобы мы попотели, или как?

– Дураки вы, ребята, я погляжу, – ответил с грустной улыбкой Маккиндри. – Кто же так помощи просит? Идите вы все в жопу, вот что я отвечу.

В два шага Финч приблизился и размазал ладонь по сломанному носу Маккиндри. Боль была невыносимая. Шериф пытался отодвинуться, но веревки врезались в руки, и он сжал зубы, чтобы сдержать крик. Надвинулось беспамятство, однако ему не дали в него провалиться: Финч хлестнул его по щекам раз, второй и третий.

– Слушай сюда, пентюх деревенский, – сказал он, – если вырубишься, очнешься уже не целый, понял?

Маккиндри проглотил боль, собрался с силами, хотя это и потребовало невероятной воли.

– Пшел к черту, – сказал он, когда наконец обрел голос.

Финч прострелил ему левую стопу. Грохот прокатился по кухне, как шар-баба. Маккиндри завопил.

– Блин, – сказал Бо, смахивая крошки с джинсов. Пачка «Доритос» лежала на полу у его ног. – Ты в следующий раз предупреждай, ладно?

– А как теперь? – спросил Финч, прожигая взглядом шерифа. – Уловил, по каким принципам работаем?

– Ладно, ладно, – ответил Маккиндри, закрывая глаза и чувствуя, как кровь наполняет ботинок. – Бляха… – Он весь обливался потом. – Чего вам надо?

– Мерриллы, – сказал Финч. – Хочу знать все, что знаешь ты. Кто они, куда делись и, наконец, как они умудрились превратить ваши края в Бермудский треугольник, а никто и бровью не повел.

– Не знаю, – сказал Маккиндри, сплевывая кровь на рубашку. Подскочил от внезапного шипения, но это лишь черный отвернул крышку на бутылке «Орандж Краша». Бо улыбнулся ему и сделал глоток.

– Неправильный ответ, – сказал Финч и отступил – теперь пистолет был нацелен на правую ногу. Он взвел курок.

– Нет, – сказал шериф, – погоди. Я в том смысле, что всего не знаю.

Финч не опустил пистолет. Ждал.

Маккиндри продолжал.

– Вы тока главное поймите: они заправляют городом, а не я. Заправляют, потому что он их по праву. Уж не знаю, как они умудрились, кого убили, но им принадлежит больше шестидесяти пяти процентов здешней земли – незаселенной, старые фермы там, леса, все такое. Но и не суть, люди все равно приноровились с ними жить. Не лезут туда, где на бумагах стоит имя Мерриллов. Никто не суется в их дела, а они не суются в наши. Вы видали, что иначе бывает.

Финч кивнул.

– Веллман и фермер.

– Они тут давно жили, должны были головой думать, что к чему. Пересидели бы в сторонке – глядишь, уцелели бы.

– А девочка бы умерла.

Маккиндри понял, что ему стоит быть осторожнее. Он еще не знал, как связан этот человек с девушкой, сбежавшей от Мерриллов.

– Это, конечно, неприятность, – сказал он.

– Что именно? – перепросил Финч. – Что с ней сделали, или что она выжила?

Шериф покачал головой.

– Элквуд – глушь. Шаг дальше ступишь – и за карту выйдешь. Всем насрать, что тут творится, кроме тех, кто приезжает поглазеть сельскую красу. Мир меняется, все меньше местов, где все как в былые времена. Вот люди в Элквуд и едут, бог знает за чем. Но находят не то, что ожидали, а их искать уж никто не будет. Если б вы тут пожили, уразумели бы. Страх – вот у кого вся власть.

– То есть Элквуд – город трусов?

Маккиндри пронзил его взглядом.

– Это город запуганных людей, которые переживать переживают, но помирать ни за что ни про что не хотят.

Финч презрительно улыбнулся.

– А у тебя что за должность? Старшее сыкло на деревне?

– Я делаю, что могу. Что в моих силах. Какую работу поручили, такую и выполняю. Народу со мной полегче на душе. Знают, что если не будут в каждой бочке затычкой, ниче с ними не сделается.

– То есть, другими словами, ты ничего не делаешь.

Маккиндри чувствовал, как уходят силы, зная, что они ему пригодятся, если представится удачный момент. Он был истощен, его мучила боль.

– Не знаю, чего ты хочешь от меня услыхать.

– Начни с того, почему не позвонил кому-нибудь, кто не такой бесхребетный слизняк, и не вызвал армию, чтобы уничтожить Мерриллов? Полиция штата, ФБР, кто угодно. Выбор был всегда. Чего молчал?

– Я только лаю, да не кусаюсь. Все, кто шел супротив Мерриллов, плохо кончали, – ответил Маккиндри. – Они народ лютый, мистер Финч. Ни перед чем не остановятся, любого загубят во имя своего бога.

Тут Финч замер, на его лице мелькнуло любопытство. Он спросил после заминки:

– Что у них за бог?

Маккиндри пожал плечами.

– Как у всех у нас.

– Где их искать?

– Не знаю.

Финч взвел курок, подошел к столу и сел с другом. Облегчение, которое шериф почувствовал благодаря этому повороту, быстро пошло на убыль, когда тот взял охотничий нож.

– Знаешь, что они сделали с девочкой? – спросил он.

– Да, – признался Маккиндри.

– Хорошо. Тогда подумай еще раз. Мы уже оставили тебя без пальцев на ногах, как Мерриллы – Клэр. Если следовать их примеру, дальше пойдут пальцы на руках. Потом – глаз, – он перевел взгляд на друга. Бо допил апельсиновый сок, почмокал и отдал ему бутылку. Финч поднял и задумчиво вгляделся в пустое стекло. – А еще они ее изнасиловали, шериф.

Маккиндри почувствовал холодок в животе. Он не сомневался, что они сделают все, что обещают, если он не даст им то, чего они хотят. И начал говорить.

– Мать, – сказал он. – У нее то ли брат, то ли сват, то ли еще кто в округе Раднер. В жисть его не видал – не знаю, ни кто он, ни такой же он чудик, как остальные, или как. Но живет он километрах в тридцати от завода по переработке отходов в Коттонвуде. Там ни черта нет, пустыри да пара брошенных домов. Не скажу, что они точно туда отправились, но про других родных я слыхом не слыхивал, вот вам крест.

Финч с другом переглянулись. Бо кивнул.

– Вы нам очень помогли, шериф, – сказал Финч.

Они начали собираться, убирать пистолеты в кобуру и ножи в ножны. Маккиндри дождался, пока не стало ясно, что его не собираются развязывать, и тогда начал вопить.

– Мерзавцы! Отпустите меня!

Они уже направлялись к дверям. Теперь остановились. Бо пробормотал что-то на ухо другу, затем взглянул на Маккиндри.

– Приятно было познакомиться, – сказал он и ушел, захлопнув со стуком дверь.

Финч помедлил.

– Развяжи, я же все рассказал, как есть, – просил Маккиндри.

Финч покачал головой.

– Заберем на обратном пути, – сказал он с улыбкой и вышел.

В шоке Маккиндри ждал, когда они вернутся, уверенный, что его только заставляют понервничать. Но затем снаружи раздался звук заводящейся и уезжающей машины.

– А вы не воротитесь, слыхали? – закричал он. – Пойдете к ним – и назад не воротитесь!

31

Седой Папа поднял глаза и улыбнулся, когда Кралл вошел в хижину.

– Присоединяйся к молитве, Иеремия.

Они собрались вокруг стола, ожидая его.

Кралл обвел взглядом лица. В отвращении молча отвернулся и вышел наружу, хлопнув дверью.

– Нужно иметь терпение, – объяснил Папа и протянул руки ладонями вверх, предлагая начать молитву. Подчинились все, кроме Люка, которого занимало что-то у двери, что видел лишь он. Его рот был полуоткрыт, глаза пустые. Аарон помыл его, но не очень старался, потому что не верил до конца, что Люк опять не пойдет против них. Пока он не видел доказательств каких-то перемен. Потому на лице и шее мальчика остались кровавые разводы, а в волосах запуталось мясо. Аарон грубо схватил его за руку, с другой стороны его примеру последовал Айзек.

– Ваш дядя горюет, – продолжал Папа, – и мы знаем, как это тяжко, даже с верой. Разве мы сами не горюем? Но мы умеем оборачивать это на пользу, чтобы быть сильнее в схватке с койотами. У бедняги Иеремии нет веры – пока, так что он даже Бога не может ненавидеть.

– И потому ненавидит нас, – кисло произнес Аарон. Горюет он, или нет, Аарон все равно не любил дядю Кралла. Никогда с ним раньше не встречался и теперь не жалел об этом. Взять то, что у него не было веры – а Аарон следил за выражением его лица, когда Папа объяснял им, что надо делать и зачем. Пока Кралл не увидел Маму, он смотрел с презрением – Аарон не знал, к Папе или его религии, но для Аарона это было одно и то же. Папа – проводник воли Всемогущего, и потому презрение Кралла было сродни кощунству. Его внезапный интерес к Люку тоже вызывал опасения – словно яд Люка распространялся и заражал и Кралла.

– У него нет никого, кроме себя, – сказал Папа. – Он еще поймет.

– А если нет?

– Все пройдет, – сказал Папа. – Стоит чужакам ступить на его землю, чтобы покарать, как он обретет веру.

Аарон вздохнул и посмотрел на Люка, который безразлично таращился в пустоту.

– Люк, кажется, ополоумел, – сказал он. – Слова не молвит с тех пор, как его вынули из Мамы.

– Сейчас из вашего брата, – сказал Папа, обращаясь ко всем, – изгоняется яд. После этого остаешься пустым, с раненым разумом. Как и с дядей, возвращение Люка займет время, но он вернется и будет сильнее нас всех.

Аарон не избавился от сомнений. Папа будто был уверен, что перерождение излечит Люка от яда. Близнецы хотели в это верить. Но не они нашли Лежачую Маму в ночь, когда Люк пытался убить их отца. Что бы доктора не сказали о причине смерти, они ошибутся: ее отняли страх и разбитое сердце. Страх перед койотами, собирающимися в лесах и выжидающими, привлеченными запахом паники. Она чувствовала их, зная задолго до того, как они поехали искать девчонку, что уже поздно и конец близок. Наверное, когда Люк их предал, к ней спустились ангелы и рассказали, что случилось у Веллмана, что пытался сделать ее любимый сын.

Она умерла в одиночестве и крича.

Аарон нашел ее с лицом, застывшим в ужасе; мертвые глаза вылезли из глазниц, длинный язык лежал синий на обмякшем подбородке. Вонь в комнате стояла ужасная – хуже, чем при жизни, из-за чего ему впервые за многие годы захотелось открыть окно. Но его заело; в щелях затвердела какая-то жирная бурая слизь, так что в итоге пришлось снять рубашку, обернуть кулак и разбить стекло.

Пока он убирал испражнения матери, которые залили кровать, когда тело перестало функционировать, он думал о том, что его брат сделал с Папой – с ними всеми. Вспомнил отвагу Папы. А может, он остался стоять, когда Люк пытался его раздавить, из-за той же ошибочной убежденности в вере сына, которой придерживался и сейчас? Так или иначе, он выстрелил Люку в горло, отчего тот дернул руль вправо от Папы, задев его капотом и ударив по колену. Когда стало ясно, как далеко зашло осквернение брата, Аарон пожалел, что пуля лишь оцарапала Люка. Лучше бы его совсем убило.

Папа сжал руки Аарона и Джошуа.

– А теперь, – сказал он, – крайняя молитва перед войной.

Аарон подождал, пока все склонят головы, и бросил быстрый взгляд на Люка. Наклонился к нему так, что коснулся губами уха.

– Если не станешь как прежде, – прошептал он, – порешу тебя, как нашу сестру-блудницу.

– Аарон, – упрекнул Папа и дернул за руку.

– Да, пап.

Они начали молиться, и в следующий раз, когда Аарон поднял взгляд, он обнаружил, что Люк пялится уже не в стену, а на него – пустыми и бездушными глазами.

* * *

Почти четыре часа спустя после того, как он оставил Луизу умирать на скамейке в парке, Пит прибыл на Редвуд-лейн – длинную, окаймленную деревьями улицу, мокрую после недавнего дождя. Он пропустил поворот, что ему сказал искать пожилой человек, к которому он обратился за помощью, и в итоге сделал крюк почти в три мили, прежде чем вернуться назад.

Теперь он был на нужной улице, но не знал, в каком из множества особняков живет Клэр. Он опустил окно, впустив запах дыма и сырой земли; ветер летел с ветвей с огненными листьями и нес ароматы осени. Потратив почти час на объезд полумили Редвуд-лейн в надежде заметить ее в одном из дворов или на улице, либо ее бледный силуэт в одном из больших окон дорогих домов, Пит смирился и свернул на короткую гравийную дорожку. Дом в конце нее был выкрашен голубой краской с ржаво-красной отделкой, газон аккуратно подстрижен. Когда он вышел и направился к крыльцу, дверь открыл старик в коричневом шерстяном свитере и темно-коричневых брюках и встретил его настороженным взглядом.

– Здрасьте, – сказал Пит и замер как вкопанный.

Старик вышел, не спуская с него глаз, но кивнул.

– Добрый вечер.

– Меня звать Пит Лоуэлл.

Хозяин дома промолчал. Пит продолжал:

– Я ищу такую Клэр Ламберт.

На лице старика мелькнула неприязнь, но он закрыл за собой дверь и медленно вышел навстречу Питу.

– Ламберты? А что вам от них нужно?

– Я их друг.

– Так говорят все, кому хочется их зря потревожить.

– Я их не тревожить приехал, чесслово. Я друг Клэр. Из Алабамы. Из Элквуда, где она попала в передрягу. Я ее возил в больничку, помог вернуться домой.

Когда старик приблизился к Питу и смерил его тяжелым взглядом, поднялся ветер. От старика пахло трубкой и сардинами.

– Неужели?

Пит кивнул.

– Она звала в гости. Вот я и приехал, тока не знаю, где она живет.

Старик задумчиво кивнул и пожевал нижнюю губу, словно взвешивая, стоит ли рассказывать что-нибудь подростку. Затем выдохнул так, словно уменьшился в размерах, и кивнул направо от себя.

– Проехал дальше на два дома. Вон он. Белый, с внедорожником во дворе.

Пит почувствовал, как его переполняет облегчение. Он уже начал бояться, что никогда не найдет дом Клэр, и не собирался обходить все особняки по порядку. Рано или поздно кто-нибудь более подозрительный, чем этот дедушка, позвонит в полицию.

– Благодарствуйте, – сказал Пит и улыбнулся. – Я к ней издалёка.

– Не за что, – ответил хозяин дома и отвернулся к двери. Затем остановился и оглянулся через плечо. – Но если ты правда тот, за кого себя выдаешь, должен понимать, что они словно в аду побывали. Не знаю, будут ли они рады тебя видеть. Может, им не нужно лишних напоминаний, – он поднял брови. – Стоит задуматься.

Пит смотрел, как старик исчез в своем доме. Ему незачем было задумываться о том, что он сказал. И так передумал сотню раз за последние недели и пришел к тому же выводу. Клэр, возможно, не захочет его видеть. Может встретить на пороге с враждебностью. Но он готов был пойти на риск, потому что обещал ее навестить, а за всю жизнь он ни разу не нарушал данного обещания. И начинать не собирался.

Пит подошел к пикапу, сел за руль и завел двигатель, заметив, как шевельнулась штора за панорамным окном старика.

* * *

Кара поправила блузку, проверила макияж в зеркале прихожей и схватила ключи с кухонного стола, за которым сидела Клэр и черпала ложкой шоколадное мороженое, прожигая сестру взглядом.

– Можно тебе довериться? Не сбежишь играть в Рэмбо с этим маньяком Финчем, пока меня не будет?

– Не-а, – сказала Клэр и улыбнулась коричневыми зубами. – Можешь не переживать. Вряд ли он остался ждать тут, пока ты запорешь его планы. Насколько я его знаю, он уже устраивает неприятности где-то там.

– Не надо так со мной разговаривать, Клэр. Пожалуйста, – Кара произнесла это без чувства.

Она устала, и, хотя любила сестру, роль заботливой опекунши оказалась изматывающей и требовала такого терпения, которого она в себе не подозревала. С тех пор как они вернулись из больницы и мать замкнулась в себе, вместо того чтобы заботиться о покалеченной дочери, на замену пришлось выйти Каре. Она издергалась, легко срывалась, а сегодня впервые выходила на работу. Голова и так была забита проблемами, еще капля – и она взорвется от стресса. Кара знала, что оставлять Клэр одну – не лучшая мысль. Ее бы не удивило, если бы та угнала внедорожник и отправилась вслед за Финчем. Но все же сомневалась. Эта идея взбудоражила сестру на один опасный момент, когда ей выпала возможность лично увидеть, как воплотит в жизнь свое извращенное чувство справедливости Финч. Но этот момент миновал. Клэр права: Финч уехал, и бог ему в помощь. А сестра осталась. Кара начала понимать, что не сможет вечно стоять у нее над душой, да и нечестно постоянно и все ей запрещать. Возможно, послабление восстановит рухнувший мост доверия. Может, в ближайшем будущем этот процесс ускорится благодаря походу к психотерапевту.

Решай проблемы по мере поступления, говорила она себе.

Отпуск, который она взяла по уходу за Клэр, закончился час назад. Начальник компании, где она вела бухгалтерию, не обрадуется ее нерасторопности. Конечно, он ничего не скажет, учитывая обстоятельства, но Кара сама себя ненавидела, когда опаздывала.

– Пора идти, – сказала она раздраженно и сунула кошелек в сумочку. – Как я выгляжу?

– Нервной, – ответила Клэр, не глядя.

– Вернусь в девять, – она наклонилась так, что оказалась на уровне лица сестры. – Пожалуйста, никуда не уходи. Ты нужна маме.

– Маме нужно бросить «Викодин».

Кара вздохнула и направилась к выходу. С рукой на двери она в последний раз оглянулась на кухню. Клэр облизывала ложку.

– Время от времени мимо будет проезжать мой знакомый патрульный. Просто чтобы приглядеть.

Клэр опустила ложку. У нее выросла борода из шоколада, которую она потрогала пальцем, глядя, как сестра открывает дверь. Кара поняла, что ответ ей не понравится, поэтому решила не задерживаться, чтобы его выслушивать. Вышла и закрыла за собой дверь.

* * *

Из дома вышла не Клэр. Внезапное появление женщины перепугало его так, что он чуть не бросился назад в машину. И все же сказал себе успокоиться, несмотря на ощущение, будто кровь в венах заменили на воду, а кости превратились в желе. Добраться сюда было непросто, но он добрался, и если сбежит, будет жалеть до конца жизни.

Женщина сошла с крыльца и замерла, заметив его. Пит взял руку в руку, чтобы они не тряслись. Женщина была красивая, но очень строгая на вид, словно так часто хмурилась, что морщины навсегда врезались в лицо. Хмурилась она и сейчас, оглядывая его с головы до ног. Выражение ее лица мало отличалось от выражения лица пожилого соседа. Будто недавно в районе прошла волна ограблений, после чего жильцы не доверяли незнакомцам.

– Вы кто? – спросила она, потянувшись одной рукой в сумочку.

– Пит Лоуэлл, – быстро сказал он на случай, если она ищет пистолет.

– Чем могу вам помочь, Пит Лоуэлл? – в ее голосе не было доброжелательности. Напротив, из-за ее тона он почувствовал, что ему отведен ограниченный запас слов, чтобы объяснить причину прихода, иначе случится что-то плохое.

– Я… Я приехал в гости к Клэр.

– Боюсь, это невозможно.

– Ой, – сказал он, пав духом.

– Она никого не принимает. Недавно у нас был несчастный случай, после…

Пит кивнул.

– Я знаю. Я там был.

Настороженное выражение на лице женщины тут же сменилось на открытое подозрение, а то и страх, и из сумочки показался тонкий черный цилиндр с красной кнопкой.

– Вы там были?

– Да, мэм. Я увез ее из Элквуда. В больничку.

Ему показалось, что после этого она немного расслабилась, но полностью уверен не был. Мысли забегали: одни советовали уезжать, пока можно, другие – стоять на своем, пока он не переубедит женщину.

– Ты Пит, – сказала женщина, причем ее голос не изменился.

– Да, мэм.

– Она о тебе говорила. Не раз.

Это чрезвычайно обрадовало Пита, и он явно выдал свои чувства, потому что теперь женщина действительно расслабилась, опустила плечи, уже не так хмурилась. Впрочем, она не убрала цилиндр в сумочку. Только слегка поглаживала кнопку, глядя на него.

– Вряд ли тебе стоит с ней видеться, – сказала она. – Но знай, что она тебе благодарна. Мы все благодарны. Ты герой, Пит. Если бы не ты… – Она замолчала и покачала головой. – Может, через пару месяцев мы сможем устроить встречу, но сейчас… сейчас не лучший момент. Уверена, ты поймешь.

Он кивнул, хотя не понимал. И не хотел понимать. Он так близко. Клэр прямо за этой дверью, может, слушает, как эта женщина запрещает ему с ней видеться. Может, в любой момент она выбежит ему навстречу, и все будет хорошо.

– Вы простите, – сказал он женщине, – но я сегодня очень долго ехал. Я бы тока глянул на Клэр одним глазком. Могу даж не заходить. Пусть хоть она к окну выйдет. Тож хорошо. Но уж оченно хочется ее видеть, как она поживает, словечком перекинуться. Если это поможет – я знаю, что она не любит петь, – он улыбнулся, вспомнив слова Клэр. – Я тоже.

Наконец женщина опустила черный цилиндр в сумочку, закинула ее на плечо и подошла к нему. Она ответила улыбкой, но та не дошла до ее глаз, и Пит почувствовал, как умирают последние надежды.

– Пит… – сказала женщина. – Ты хороший парень, но тебе вряд ли стоит быть здесь и сейчас. Клэр пытается забыть все, что с ней случилось. Уверена, ты понимаешь. Но хоть ты и герой и спас ее, ты тоже участник тех событий, – она вздохнула и положила руку ему на плечо. – Если она тебя увидит, ей это не поможет, а повредит. Вернет все, что она так сильно старается забыть.

Когда он не пошевелился и никак не показал, что заметил в ее словах логику, она приблизилась, не снимая руку с его плеча, и повернула его кругом, пока он не двинулся под ее давлением к пикапу.

– Обещаю, – сказала она, – когда станет лучше, и она будет готова, мы что-нибудь придумаем. Можешь оставить контактную информацию? – Когда он уставился на нее пустым взглядом, она пояснила: – Ну, где мы сможем тебя найти.

Он покачал головой.

– Меня искать негде. Они сожгли мой дом, и вторая мамка у меня тоже умерла.

Женщина снова нахмурилась, морщина на лбу стала такой глубокой, что удержала бы монету.

– А где же ты живешь?

Он пожал плечами.

– Пока не знаю.

В этот момент оба обернулись из-за звука открывшейся двери. Пит почувствовал, как забилось сердце, перехватило дыхание. На один страшный миг ему показалось, что он описается.

– Клэр, – сказала женщина, – вернись в дом.

Пит отступил от женщины. Она загораживала дверь, но теперь он увидел хрупкую фигурку на пороге. Все страхи и надежды, что он лелеял с той ночи в Элквуде, когда вернул ее к жизни, налетели вихрем, который грозил подхватить и перемолоть. Он заметно дрожал. Проглотил ком в горле. Не мог двинуться с места.

– Клэр… – начала женщина, но потом опустила плечи и тяжело вздохнула. – Твою мать, я так больше не могу. – Затем прошла мимо него, а спустя миг Пит почти на подсознательном уровне услышал, как заводится и уезжает машина.

А он так и стоял столбом, когда на свет вышла Клэр, почти неузнаваемая из-за черных волос и такой же черной повязки.

– Пит? – сказала она голосом едва ли громче шепота.

Он кивнул, чувствуя, как в горле, удушая, застряла тысяча слов.

Лицо Клэр расплылось в улыбке.

– Ты приехал.

В этот миг краски мира стали ярче, словно их коснулся Бог, пока никто не видит. Но Пит по-прежнему не мог вымолвить ни слова. Только глупо таращился.

Но скоро говорить и не пришлось – Клэр поспешила к нему странной и неровной походкой. Остановилась рядом, улыбка уступила место слезам.

Пит заставил себя открыть рот.

– Я ж обещал, – сказал он и чуть не вскрикнул от страха, когда она бросилась к нему в объятия.

32

Границу округа Раднер они пересекли на закате. Финчу показалось, что у того, кто отвечал за распределение буколических красот, в этом месте кончились материалы: за границей округа начиналась практически реклама опустошения. Дорога сузилась и раскрошилась, заезженная за годы тяжелыми грузовиками – наверное, лесовозами или фурами с токсичными отходами для перерабатывающего завода, который уже был виден далеко за акрами огороженных участков – громоздкая куча теней с высокой тонкой трубой. Никто не занимался ремонтом дороги, как никто не торопился восстанавливать поля, загрязненные фабрикой. Воздух будто стал плотнее, небо – странного фиолетового и алого оттенка, горизонт подернуло бриллиантовым цветом, словно предвещая торнадо. Финчу показалось, что такие ядовитые места подходят для добычи, на охоту за которой они вышли, – природные миазмы, к которым тянется любая скверна.

– Ты понимаешь, что Маккиндри мог вешать нам лапшу на уши?

Финч кивнул.

– Конечно, но если да, можно зауважать мужика, которому ломают нос и отстреливают пальцы, а он все равно врет.

– Не уверен, что «уважать» – подходящее слово.

– Твой друг Найлс тебе перезвонил? – спросил Финч о связисте, с которым Бо познакомился в Персидском заливе и на которого они надеялись в деле отслеживания сигнала от Клэр на мобильный Дэнни.

– Да, потому я и не доверяю наводке Маккиндри.

– Что, не здесь?

– Ни фига. Если отслеживать сигнал в городе, хрен его поймаешь, но тут, в глуши, владельцы мобильных табунами не ходят и вышек меньше, так что работать проще. Найлс смог триангулировать сигнал только до радиуса в десять километров, а ровно в его центре торчит Элквуд.

Финч пожал плечами.

– Это только значит, что мобильный Дэнни все еще у них дома или где-то поблизости. Мы же там не перевернули все вверх дном. Это не значит, что там по-прежнему сами Мерриллы.

– Надеюсь, ты прав.

По дороге никто не комментировал сгустившуюся уродливую атмосферу, окружившую машину. Темные стоячие лужи, не поддающиеся ряби течения или ветра, лежали под шкурами желтой пены. Животных почти не было видно, не считая редких енота или опоссума, валявшихся на обочине. Над головой кружили стервятники, выискивая менее гнилую, еще агонизирующую добычу. По бокам дороги тянулись бесчисленные километры заболоченной, топкой почвы, будто расползающейся от завода – огромного здания цвета песка с высокой белой трубой, которая кашляла черными клубами дыма в небеса, пока дренажные стоки у ее основания тошнило уродливой жижей в гнилое озерцо. Множество окон на фасаде здания – из отражающего стекла, словно работники чувствовали себя надежней, если никто их не видел. Периметр окружала сетка-рабица. За закрытыми воротами стояла будка с тем же отражающим стеклом, что и в окнах здания. Было невозможно понять, есть ли там хоть одна живая душа.

Здесь обитает смерть, подумал Финч, и его поразила внезапная тревожная мысль, что здесь может умереть и он. Этой мысли он противился всеми силами.

Он вспомнил, что говорил Бо, когда стало ясно, что кипящие жизнью города остались позади, а вокруг начали падать подпаленные природой листья, обнажая гибкие скелеты деревьев, повис темный и нечистый воздух:

– Знаешь, что забавно? – начал он ни с того ни с сего. – Ты говорил про 11 сентября и Всемирный торговый центр, сравнивал с этим. По большей части я был с тобой не согласен – сказать по правде, думал, тебя заносит, – но теперь я задумался.

– И? – спросил Финч, надеясь, что друг наконец разделил его точку зрения. Скоро надежды развеялись.

– Думаю, что эти сыкуны врезались на самолетах в башни и самоубились как раз потому, что знали: на нашей земле им никогда не победить. Как ты и говорил, если бы они были на улице, им дали бы пизды. Вот они и выбрали небо, где не достать. Но при этом поставили ловушку, так выбесили всю страну, что у президента не осталось выбора, кроме как послать наши войска к ним, на их родину, где им и стены помогают. Это была ловушка – и мы в нее влезли.

– Ты это к чему?

– К тому, что мы с тобой так ничему и не научились. Лезем в места, о которых ни хрена не знаем, сражаться с врагом, о котором знаем и того меньше. Преимущество на их стороне.

– Ты был бы прав, – ответил Финч, – если бы они нас ждали, а мы пришли без оружия.

– Слишком ты на это надеешься, чувак. Слишком. У наших во Вьетнаме оружия было, хоть жопой ешь, но никто не знал, куда стрелять. И что враги копают туннели, как кроты, убивают раньше, чем ты выстрелишь. Если не знаешь местность, где будешь сражаться, это всегда аукнется.

Сколько Финч знал Бо, он очень любил обсуждать военную стратегию и применять свои обширные познания к любым событиям, даже если они не связаны с войной. Его стерильно чистая квартира была полна книжных шкафов, забитых томами о разных исторических конфликтах. Обычно ему нравилось слушать, как Бо распространяется о Вьетконге, безрассудстве Наполеона или самоуверенности Кастера, но не сейчас, потому что он пока не сравнил их ситуацию с какой-нибудь битвой, где победителями стали хорошие парни.

– Для тебя это не должно быть открытием, – сказал Бо. – Ты уже бывал вне своей стихии. Мы оба.

Он говорил о Персидском заливе – теме, которую Финч предпочитал избегать, насколько возможно. К сожалению, у Бо не было никаких предубеждений, учитывая его любовь к подобным разговорам, но ему хотя бы хватило такта не вспоминать о событиях в Садр аль-Канат, после которых Финч впервые в жизни задумался о самоубийстве.

До сих пор в часы отчаяния, если надолго закрыть глаза, Финч видел женщину в черной абайе – традиционном исламском одеянии, – которая бежит к нему, подняв руки в просящем жесте. На ее лице были мольба, смирение и страх, а на ее талии – пояс со взрывчаткой. Финч выкрикнул предупреждение – не потому, что увидел пояс, его он как раз не заметил, увидит потом, но потому, что приближаться к солдатам было запрещено. За предыдущие недели немало его товарищей разлетелось на куски из-за бомб с виду невинных местных, и теперь все были начеку. Часто он представлял себе выражение лица женщины по-новому, добавлял дьявольский нюанс, демоническую ухмылку, но на самом деле ничего такого не было. Только страх под завесой угрюмой покорности. Третье предупреждение он подкрепил выстрелом и видел, как за затылком женщины вспыхнул красный туман. Она умерла до того, как упала на землю, а позже он сидел в палатке, дрожал и рыдал, пока не попытался повторить с собой то, что сделал с женщиной.

В этот момент вошел Бо с бутылкой самогона в руках и широкой улыбкой на лице, которая тут же пропала.

– Ты какого хера творишь, чувак? – спросил он, словно это не было очевидно по стволу во рту Финча.

В ту ночь Бо его отговорил, речь в духе «нас сюда отправили для того, чтобы делать страшные вещи» прорвала пелену несчастья и ужаса, которая застилала Финчу глаза, хоть он этого и не замечал. У Бо за душой были свои военные истории о мужчинах и женщинах, убитых во имя войны. Хороших мало, признался Бо, но все это было необходимо.

– Я вижу ее каждый раз, как моргаю, – говорил он Бо. – Она меня преследует. Ее глаза. Вижу, как они блестят в тенях, не могу их забыть. Вижу краем глаза, как она сидит в темноте.

– Похорони эти мысли, – сказал ему тогда Бо. – Засунь в ящик, потом проанализируешь. Другого выхода нет.

Так Финч и поступил, но ползучее ощущение и тьма внутри по-прежнему не покинули его. Стали паразитом, который питается негативом. Всякий раз, как ему приходилось убивать, паразит становился жирнее, пока не запустил щупальца в мозг и не заставил Финча сомневаться в том, что он за существо и какое его ждет будущее. Прежде враг для него был чем-то мистическим – тварью, даже отдаленно не напоминающей человека, и безликой, которую легко раздавить.

Глаза той женщины все изменили.

А он должен был убивать снова и снова, и несмотря на то, что ему говорили, он помнил все лица до единого, все проблески в глазах людей, павших перед его оружием.

Тогда с чего он решил, что теперь все будет иначе?

– Ты этого шерифа до усрачки напугал, – сказал Бо. – В какой-то момент и меня.

И себя, подумал Финч. Все, что он делал с шерифом, диктовал тот же автоматический импульс, который вел его в Ираке после смерти женщины: знание, что – как говорил Бо, – хоть он и творит страшные вещи, сражается не только за собственное выживание. Информация Маккиндри была необходима, если они хотели довести дело до конца. Так что пришлось включать эту опасную часть души, чтобы наверняка получить то, за чем они пришли. Впрочем, «включить» – не то слово. Ведь оно значило, что он может все выключить, а у него не было никакой власти над своими страшными чертами. Часто они прорывались сами по себе.

Сегодня, понимал он, они прорвутся снова.

Финч посмотрел в лобовое стекло на мрачный силуэт горы в нескольких километрах перед ними. В угасающем свете она казалась алой, чужеродной – словно марсианской.

– Гора Худ, полагаю, – сказал Бо и развернул карту, ведя пальцем от Коламбуса до Алабамы и дальше, где тонкая линия сворачивала с шоссе и заходила в географически пустую местность.

Он взглянул на Финча.

– Похоже, нашли.

* * *

Когда Пит вошел в дом и Клэр закрыла за ним дверь, ее поведение полностью изменилось. Слабая хрупкая девочка, повисшая в его объятьях, целовавшая в губы и плачущая от радости, исчезла. Теперь ее лицо стало серьезным, взгляд – напряженным. Она оттолкнула его в сторону, бросилась к узкому окну у передней двери и выглянула. Затем отпустила шторы и посмотрела с извиняющейся улыбкой.

– Прости. Хотела убедиться, что она точно уехала.

– Кто?

– Моя сестра. Которую ты сейчас встретил. Кара.

– Она вроде хорошая, – соврал он.

– Ага, обычно да. А потом знакомишься с ней поближе.

Она обернулась и направилась на кухню. Он беспомощно замер, ожидая указаний, что делать дальше. Резкая перемена отношения сбила с толку, и он уже не был уверен, что она так уж рада его видеть.

В двери кухни Клэр обернулась.

– Пошли.

Пит последовал за ней.

– Я рад тебя видеть, – сказал он с неуверенной улыбкой.

Она подошла к раковине и налила стакан воды из-под крана. Кивнула, закинула в рот пару белых таблеток и шумно опустошила стакан. Затем закрыла глаза и вздохнула.

Пит так и торчал на пороге комнаты, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Зачем ты приехал? – спросила она хрипло.

– Я же обещался, помнишь?

– Не помню.

Улыбка Пита поблекла. Он не понимал, что произошло между улицей и домом, из-за чего она так внезапно переменилась.

– Ну, ночью, когда я в больничку тебя отвозил, – объяснил он. – Мы еще болтали про пение.

– Я не люблю петь, – сказала она.

Воодушевленный, Пит шагнул на кухню.

– Вот-вот! Так ты и сказала, а потом позвала в гости, как выздоровишь.

– Значит, ты приехал рано, – сказала она.

Он не понял, что это значит, и промолчал, только наблюдал, как она ставит стакан и поворачивается, опершись на край раковины, складывает руки и меряет его взглядом.

– Пит.

– Да?

– Зачем ты приехал?

– Я ж сказал. Обещался.

– Это я уже слышала. Я хочу услышать, зачем еще.

– Повидать, как ты тут. Стало лучше, или нет.

– И?

– Чего?

– И как я тут? Как выгляжу?

– Усталая какая-то, – честно ответил он. – И другая.

– Как это – другая?

– Волосы, – сказал он. – И повязка.

Она рассеянно покрутила прядь крашеных волос.

– Нравится?

– Не знаю, – ответил он. – Повязка вроде ниче. Ты в ней как пиратка.

Она слабо улыбнулась.

– Хочешь пить?

– Было бы здорово.

– Что будешь?

– Можно «Колу» или горячий шоколад.

– Шоколада нет.

Она дернула дверцу холодильника так, что некоторые из десятков магнитиков осыпались на пол. Раскрыв глаза, Пит проследил за их падением, затем перевел взгляд на Клэр.

– Ты чего, злишься, что я приехал?

– Нет, – ответила она и достала литровую бутылку «Колы» из холодильника. – Я даже рада.

– Ладно, – ответил он, не чувствуя облегчения.

– Потому что, – продолжила она, откручивая крышку бутылки, – ты отвезешь меня в Элквуд.

Она грохнула бутылкой о стол и не предложила стакан.

– Так что пей быстрее, – сказала она.

33

Над городом рокотал гром. Кара припарковала машину и взглянула на скучное серое здание, где работала. Часы на приборной доске говорили, что она опоздала уже на час пятнадцать минут, но ей было все равно. В голове носились мысли о мальчишке, который появился у их дверей. Он хотел повидать Клэр, и по реакции сестры было понятно, что он желанный гость, – столько эмоций Кара за последние месяцы от нее не видела. Так что, хоть она и была против, может, эта встреча пойдет на пользу.

Ты что, серьезно в это веришь?

Она не могла не усмехнуться над своим пессимизмом, но это была правда. Она не верила. Связь парня с событиями, которые пережевали и выплюнули Клэр, только оправдает ее дальнейшие воспоминания о них, а это контрпродуктивно для их дела.

Дело. Какое дело? – спросила она себя. Естественно, она хотела, чтобы Клэр восстановилась, и как можно скорее. Но насколько это связано с Клэр, а насколько – с ней самой? Насколько она эгоистично хочет избавиться от сестры с ее эмоциональным багажом так же, как и она – от Кары? Ей казалась жестокой сама мысль об этом, но внутренний голос не торопился оспорить довод.

У Кары своя жизнь. Да, не самая активная, и даже Клэр невозможно винить в некоторых ее недостатках, но мысль, что ей придется вечно сторожить сестру, заставляла что-то сжиматься в груди. Так нельзя. Это нечестно по отношению к ним обеим. Да и какую пользу она приносит? В последнее время попытки охладить саморазрушительные порывы сестры приводили к противоположному эффекту. Клэр словно только и ждала возможности, удобного момента, чтобы сделать последний шаг в бездну, где демоны, от которых она вырвалась, поприветствуют ее с распростертыми объятьями и завершат начатое.

Кара закурила. Оцепенела, пока дым поднимался вверх, и подумала о парне. А вернее – о его пикапе.

Ждет возможности.

Мать у врача.

Кара здесь.

Ты сама подарила ей возможность.

– Черт. – Кара бросила короткий извиняющийся взгляд на окно пятого этажа, словно начальник чудом мог его почувствовать, завела машину и вырулила с парковки так быстро, что водитель заезжавшей машины врезал по тормозам и налег на гудок.

Визжа колесами, она отправилась домой.

* * *

Она прикидывала, что отсутствовала не больше сорока минут, но с таким же успехом могла бы уехать и на сутки.

Всего через пару минут она перестала обыскивать дом. Встретившая ее тишина и так подтверждала подозрения. Пикапа парня не было. Как и самого парня, а с ним и Клэр.

– Сука, – простонала Кара, пытаясь не пустить панику в голос, потому что она лишь усилила бы страх, который стремился ее парализовать. Успокойся, скомандовала она себе. Они могли поехать куда угодно.

На самом деле – нет, и она это знала.

Кара бросилась на кухню и схватила телефон. Уже набрала 911, когда заметила на столе клочок бумаги. Она не повесила трубку, но схватила страничку и читала, слушая гудки.

«Дорогая Кара, – было написано там. – Ты знаешь, куда я собралась. Но ты не понимаешь – и не поймешь, даже если я разложу по полочкам, – зачем. А Пит по-своему понимает. Мы поедем вместе, потому что обязаны. Иначе никак. Наверное, ты вызовешь полицию. Это в твоем стиле. Но сделай одолжение. Дай нам пару часов. Хоть какую-то фору. Не дашь – я тебе обещаю, мы как-нибудь выкрутимся. Мы молодые, а не тупые. Так что очень тебя прошу. Ты хочешь мне помочь, и я тебе благодарна, хоть ты 90 процентов времени доводишь меня до белого каления. Вот твой шанс по-настоящему помочь. Как знать, может, у нас еще будет хеппи-энд. С любовью, Клэр».

Кара покачала головой и смяла записку. Из легких вырвался воздух. Она потрясенно оглядела кухню.

Это все я, думала она. Я виновата.

Она уже представляла, что будет с мамой.

Увидела картину, как они стоят на могиле Клэр, под холодным серым небом, пока дождь усеивает каплями полированный дубовый гроб.

– 911. Что случилось? – раздался голос в ухе.

Она умрет, и виновата буду только я.

– Алло? – спросил диспетчер.

– Простите, – сказала Кара в трубку и провела дрожащей рукой по волосам. – Мне нужна полиция.

* * *

Джошуа устал и продрог. Надвигалась ночь; мягкий ветерок набирал силу, становился пронзительным ледяным шквалом, который метался по пику горы, бросая в лицо красную пыль.

Он двигался, чтобы окончательно не замерзнуть, пока глаза непрерывно скользили по плоским равнинам, раскинувшимся вокруг горы. Рассмотреть их становилось все труднее, и он сомневался, что к ним едут такие дураки, что не выключат фары, так что весь его караул казался пустой затеей. Эта мысль пустила корни, пока не стала подозрением. А если Папа выставил его на дозор, только чтобы он не мешался под ногами? А если он стал задумываться, что против него пойдут все дети, как Люк и Сюзанна? Когда убили его сестру, он был еще маленьким и мало что помнил, но, судя по рассказам Аарона, конец ее не был мирным – очень даже кровавым. Джошуа жалел, что все пропустил, хотя сомневался, что это сильно отличалось от того, как они убивали других людей. И все же, когда Аарон говорил об убийстве сестры, в его глазах загорался такой огонек, что было ясно: оно было особенным. Может, скверна проникла так глубоко, что Сюзанна даже переменилась – показала свой истинный адский лик, прежде чем Аарон остановил ее сердце. Правды он никогда не узнает, потому что брат об этом рассказывал, только когда на него находило настроение, и никогда не отвечал на вопросы. Но это не важно. Ее отравили, Папа приказал ее казнить. Люка тоже отравили, и Джошуа не представлял, каково это – провести столько времени в мертвой туше Мамы. Его передергивало от одной мысли, хотя он знал, что если бы сам выбирал между тем, что Папа сделал с Люком, и тем, что Аарон сделал с Сюзанной, выбор был бы очевидным. Люка пощадили, подарили перерождение – только потому, что он был любимчиком Мамы. Все это знали. Джошуа не был ничьим любимчиком и потому нервничал при мысли, что его выставили на дозор, так как сомневаются в его полезности для клана.

Он потопал ногами и задумался, не бросить ли пост, хотя бы ненадолго, только чтобы найти Папу и поклясться страшной клятвой, что он не отравлен и готов служить Господу, пока Он не приберет его с земли и не превратит в ангела.

Он покачал головой и нахмурился, озабоченный направлением, которое приняли мысли. Джошуа был уверен, что не давал Папе повода сомневаться в преданности. И все равно его глодала тревога.

Затем его расхаживания и размышления оборвал звук.

Он стоял лицом к западному склону горы, где в деревьях многие километры петляла тонкая нитка проселка, извивалась вокруг фабрики по переработке химических отходов и снова убегала в мир. Отсюда дорога казалась не более чем бледной змейкой в сумраке, но откуда-то – он был уверен – донесся далекий шум двигателя. В другом месте, где машины бывают чаще, это ожидаемый звук, вполне нормальный. Но здесь все было иначе, и звук тут же выделился. Кажется, целые часы Джошуа не шевелился, прислушиваясь, пока в груди медленно билось сердце.

Затем вдали, в густеющей темноте, вспыхнул огонек и пропал так быстро, что Джошуа не понял, не привиделся ли он. Будто перед фонарем провели гигантской рукой. Он выждал еще немного, задержав дыхание и забыв о холоде, пытаясь выловить из темноты то, что там было, но оно пропало окончательно. У границ поляны плотно росли деревья – возможно, ему привиделось, и это не более чем последствия усталого вглядывания в темноту. Но он сомневался, а если он ошибется и не обратит внимания, они все могут заплатить своими жизнями.

Джошуа позволил себе улыбнуться, затем повернулся и побежал по кривой тропинке к хижине. Было трудно сдержать желание прокричать новости, но он не глупил и держал рот на замке. Скоро он расскажет Папе то, что тот хотел услышать.

Он был прав.

Ангелы не ошиблись.

Койоты пришли.

Но вдруг он обнаружил, что ему не дает пройти сама тьма, и почувствовал, как напрягаются мускулы и в горле рождается испуганный крик, когда кто-то одним ловким движением схватил Джошуа за ремень и обезоружил, выхватив самодельный нож и толкнув мальчишку на землю.

Джошуа пытался удержать равновесие, размахивая руками и упираясь ногами. Удача была не на его стороне, и он упал, ударившись спиной о камни, которые вышибли из него дух.

– Лежи, пацан, тебе же будет лучше, – приказал голос.

Задыхаясь, Джошуа перекатился на бок. Тока один, подумал он. Слыхать тока один голос. Приободрившись, он пошарил, притворившись перед нападающим, что пытается привстать на неровной земле. Рука нащупала камень, тяжелый и острый.

Тьма рухнула на него, словно чтобы излить свой яд или выдохнуть поганый воздух из собственных легких в его, Джошуа, и он размахнулся, целясь острым краем осколка песчаника туда, где, по его расчетам, должна быть голова. В последнюю секунду на его руке стиснулась хватка, оборвав движение, и мальчик в смятении почувствовал, как камень выскальзывает и падает на землю.

Он открыл рот, чтобы прокричать предупреждение.

Человек навалился на него, снова выдавив весь воздух, и прижал руки к земле.

Он захрипел, боролся с весом нападающего, втягивал воздух.

– Не надо, – сказал его противник.

Джошуа вдохнул. Попытался крикнуть.

Его ударили в рот.

Казалось, что нападающий взял камень и врезал им по лицу. На миг перед глазами Джошуа замерцали звезды, зубы зашатались и посыпались в горло. Он закашлялся. Легкие горели. Он чувствовал кровь. Губы саднило. И все же он сопротивлялся, метался под человеком, сидевшим на его ногах и зажимавшим коленями руки. Чудовищное лицо того во тьме было почти невидимо – будто он был един с тьмой.

Нет, паниковал он. Не может быть. Он меня осквернит. Он слишком близко. Папа меня…

Вдруг тяжесть оставила одну из рук – человек что-то рванул зубами. Во время ослепительной вспышки ужаса, какого он еще никогда не чувствовал, Джошуа показалось, что это его плоть. Она с треском оторвалась от костей. Но нет, он знал звуки, с которыми свежуют тело, а эти были совсем не такие. Скорее всего, это скотч, чтобы связать или заткнуть ему рот. Тут же за первой мыслью последовала вторая: его рука свободна.

Он сжал кулак, вкопался второй рукой в каменистую почву и со всей силы подскочил, чтобы выбить противника из равновесия. Успех. Колено соскользнуло и со второй руки, человек закачался. Одним быстрым движением Джошуа метнул левой рукой в лицо врага пригоршню камней и песка. Второй ударил наудачу, но удар вопреки надеждам лишь скользнул по скуле. Силу Джошуа питал адреналин, и он уперся ладонями в землю, чтобы выползти из-под нападающего.

– Хватит, – сказал тот, но попытки Джошуа стали отчаяннее.

Он молотил кулаками, и тот поймал один из них, сжал так, что Джошуа боялся, кость треснет как хворост. Он замахнулся второй рукой, все еще прижатый к земле, с животным ревом в горле.

Свободная рука врага выстрелила вперед, и Джошуа увидел серебристую пленку рулона скотча, которая прижалась к его носу. Он отдернулся, снова высвободив кулак, и руки нападающего схватились за его горло, подняли и ударили оземь.

Оглушенный, Джошуа думал просто признать поражение, а не возвращаться к Папе отравленным. Нападение покажется шутками по сравнению с тем, как отец решит его очистить, если потребуется. Но победил инстинкт, и он пытался прийти в себя, чтобы с новыми силами броситься на врага и разорвать на части голыми руками, как его учили. Но мысли туманились – враг наклонился к нему, усиливая давление на горло, не давая вздохнуть, из-за чего кровь стучала в голове громом.

Прикинься, подумал он вдруг и взглянул на человека, чье лицо было чистейшей ночью, пустое, как обратная сторона луны. Прикинуться. Пойти на обман. Так он и сделал.

Лицо Джошуа перекосилось. Он заплакал, насколько позволяла нехватка воздуха.

Сперва руки человека не ослабевали и нажим не пропадал, но он почувствовал по напряжению в теле, что тот сбит с толку.

– Бо… же… помо… ги… – хрипел Джошуа, давясь, пока слезы текли ручьем по щекам в грязь. – Про… сти… мя…

Рыдая, Джошуа перебирал в памяти случаи, когда он лежал на дороге или в лесу, всхлипывая и одновременно прислушиваясь, как приближаются незнакомцы с озабоченными голосами – «Мальчик, что с тобой? Ты ранен?», – только чтобы обнаружить себя в кольце, пока Джошуа поднимался и отряхивался, а его рука опускалась к ножу за ремнем.

Нож.

Если бы вспомнить, что нападающий сделал с ножом, когда его отнял.

Хватка ослабевала. Джошуа не смел поверить удаче. Хотя дыхание по-прежнему давалось с трудом и обжигало горло, это был прогресс, первый шаг к тому, чтобы перейти в атаку.

Нож.

Он сунул его себе за пояс. Джошуа был почти уверен. Он опустил глаза, представил, что видит бледную рукоятку. Удвоил старания. «Пожалуйста… простите…» – и чудо, одна из рук поднялась от горла. Вторая осталась, но только прижимала к земле, не душила. И снова глаза Джошуа нашли место, где он представлял – видел – нож. Его руки больше ничего не удерживало, и он позволил им постепенно, мучительно медленно подползти к ремню человека.

– Простите меня… – хныкал он, пока пальцы, как пауки, поднимались по его ногам к бедрам противника.

Тут рука человека вернулась, и хотя было слишком темно, чтобы разглядеть, что в ней, не узнать щелчок курка было невозможно.

– И ты меня, – сказал койот.

* * *

Выстрел прогремел в долине как объявление войны, и Аарон вздрогнул. В битве по этому сигналу в бой бросились бы войска, представлял он. Но сегодня не будет ничего драматического. Не сходя с места, он медленно отвернулся от ствола сосны. В лесу у опушки темнота была непроглядной, что его устраивало, но он знал, что все равно не стоит делать резких движений. Чтобы решить его участь, хватит треска сломанной ветки или резкого выдоха. Глаза устремились к источнику звука – там он увидел высокую тень, чуть темнее заднего фона ночи со звездами, которая поднялась и тут же скрылась на другом склоне горы.

Они добрались до Джошуа, подумал Аарон. Огонь в груди требовал рвать кору на дереве ногтями и кричать, что он сделает с Людьми Мира. Но он не двигался, и это понятно – в десяти метрах был один из них, скрывался в высокой траве у самого защитного круга деревьев, с пистолетом в руке и биноклем у глаз. Не броситься на него, как индейский воин из прошлого, про которых любила рассказывать Лежачая Мама, было сущей пыткой, но он отлично знал, к чему приведет необдуманный поступок: койот сразит его до того, как он выйдет из-за деревьев. Поэтому он ждал, неподвижный как сосны, и наблюдал.

Скоро человек сделает ход, и тогда Аарон будет готов.

34

Пит всматривался в ночь, опасаясь долго глядеть на Клэр, чтобы она не ругалась, как уже было несколько раз во время этой долгой поездки. Путешествие заняло девять часов, а казалось, что целую вечность, и каждый километр подтачивал давнюю иллюзию о девушке, которую он думал, что любил. Он не мог понять, что с ней произошло. Она такая с больницы или берегла враждебность только для него? Если так, он представить не мог, чем ее заслужил.

– Помедленней, – сказала она ему, и он тут же поднял ногу с педали.

Снаружи не было ничего, кроме бесконечных полей, но Пит знал их лучше всего на свете. Он тысячу раз ездил по этим дорогам и подозревал, что Клэр просит остановиться потому, что тоже их узнала.

Он наблюдал за ней исподтишка. Она опустила окно и высунулась, волосы задувало ей в лицо. Она впустила холодный ночной ветер, Пит вздрогнул.

Она взглянула на него.

– Остановись, – сказала она, и он подчинился.

– Здесь мы с батей тебя и нашли, – сказал он тихо.

– Да, знаю, – она открыла дверь и вышла. Он ждал, когда она позовет его, но не дождался. Она только смотрела на колючую проволоку, отделявшую поле хлопка от дороги. Наконец она обернулась. – Есть фонарик?

Пит медленно кивнул. Он знал, что Клэр легко попросить, но у маленького тонкого предмета, не больше карандаша, который он вытянул из кармана джинсов, была тяжелая история, которую она не дала возможности поведать.

Он воткнул осколок стекла в глаз его предыдущего владельца и не помнил, как забрал фонарик, когда они с Луизой ушли из квартиры, но когда они присели на скамейку, почувствовал, как тот впивается ему в бедро, и понял, что в какой-то момент, несмотря на обстоятельства, поддался любопытству.

Опасаясь, что чем дольше он медлит, тем быстрее Клэр прочитает всю историю по чувству вины на его лице, он сунул фонарик ей в руки и отвернулся, изучая дорогу, где отец решил спасти чужую жизнь и оборвать свою.

Мож, и зря, подумал Пит и сам испугался своей злобы. Затем решил, что она оправданна. Спасение Клэр стоило его бате жизни, а жизнь Пита перевернуло вверх дном. И ради чего? Он бросил взгляд на девушку, которая прижимала колючую проволоку к земле, чтобы перелезть. Он знал, что следует ей помочь, но приятней было оставаться на месте. Это не та девушка, которую они спасали. Не та, за которую были готовы умереть батя, и док Веллман, и Луиза. Она – незнакомка, а он, наверное, круглый дурак. Кто сказал, что это ненастоящая Клэр? Он не знал ее до того, как ее пытались убить, и все же вложил в девушку все надежды и свое слабое сердце, когда они еще и словом не обменялись. Чего удивляться, что она оказалась такой же, как остальные девушки, в которых он влюблялся за эти годы? В первый раз он увидел ее побитой и замученной, сочувствие быстро переросло в желание. Вот она очнется, верил он, и он будет ей нужен. Но теперь было очевидно, что ей не нужен никто. Он подозревал, что если бы не согласился повезти ее в Элквуд, она ударила бы его и отняла пикап.

Вот ты ее и прокатил, сказал Пит себе. Теперь езжай со спокойной душой. Она, кажись, и сама справится.

Но это была неправда, и хотя он чувствовал себя уязвленным, не тянулся к ключам – просто навалился на руль, уложив сверху руки, и выглядывал на дороге фары и любой признак приближающейся опасности.

Простая истина заключалась в том, что как бы она ни была холодна или пренебрежительна, больше у него никого не осталось и он по-прежнему ее любил. А как иначе? Если не останется и Клэр, одиночество его раздавит.

* * *

У ног Клэр шептал хлопок; колючие веточки, на которых он едва держался, царапали джинсы, пока она неподвижно стояла, оглядывая поле в поисках желаемого. Когда оно не проявилось в темноте, она зашагала вперед – с фонариком в руках, но еще не включенным. Пока она предпочитала полагаться на воспоминания об этом месте. Земля под хлопком была неровной, отчего походка стала шаткой: последнее, что ей сейчас нужно, это упасть и подвернуть лодыжку, так что шла она неторопливо и осторожно. С поля поднялась и низко полетела птица. Из-за непрошеного вторжения ног разбегалась ночная жизнь.

И вот Клэр остановилась, задыхаясь от усилий, мокрая от пота, несмотря на прохладу. Давно она так себя не утруждала – сказать по правде, не утруждалась вовсе, и теперь видела, насколько она не в форме. Но это было не важно. Она посмотрела перед собой, на черные ветки такого большого дерева, что оно заслоняло звезды, и включила фонарик.

Перед ней возник изогнутый, белый, как кость, ствол с заскорузлой, древней и местами прогнившей корой, где до нее добрались неустанные насекомые. Некоторые корни торчали над землей, сплетаясь в хаотический узел, который говорил Клэр о смятении и нервозности, неспособности найти почву, из которой можно брать жизненные соки, из-за эгоизма своих жадных собратьев.

Она подняла фонарик и направила луч вверх.

Разлетелись тени. Взрыв веток со ствола – они казались такими тяжелыми, словно могли склонить дерево перед ней, как викторианская дама кланяется под зонтом или медуза толкается вверх, пока тяжесть воды тянет щупальца вниз или заплетает кругом.

Она нерешительно потянулась к стволу, почти ожидая при соприкосновении электрического разряда или волны воспоминаний. Но когда пальцы провели по сухой коре, она ничего не почувствовала. То, что дерево символизировало для нее, когда она стояла перед ним в крови и синяках, теперь ускользало от воображения.

Со вздохом Клэр потянулась в карман джинсов и извлекла перочинный ножик, затем медленно, с трудом встала на колени и вонзила наконечник в кору. Дерево казалось полым, словно она резала по последнему слою защиты от стихии и насекомых, которые превратят дерево в пыль и навсегда сотрут с лица земли.

На стволе она вырезала:

К. К.

Д. Ф.

С. К.

И ниже:

Здесь были мы.

Затем встала и вгляделась в инициалы покойных друзей, каждый из которых заполняла тень, густая как нефть, пока ветер колебал ветки, а дерево скрипело, качая кроной.

Она отвернулась, чувствуя себя такой же пустой, как дерево, и пытаясь вспомнить, почему оно так много для нее значило. Когда-то на мгновение показалось, что оно – одно-единственное, спаситель.

Я была не в себе, думала она. В шоке.

Ветер крепчал.

Клэр остановилась.

Вокруг, будто светлячки, с поля поднимались хлопковые пушинки, пойманные в луче фонарика, прорезающем темноту. Волосы вились у лица, нос переполняли запахи почвы и дыма, и, не зная почему, она улыбнулась, когда миллионы пушинок воспарили, словно души, к небесам, и слились со звездами. Все тут же кончилось, и любому другому это показалось бы самым заурядным явлением, которое можно увидеть в любой день недели.

Но для Клэр то значение, что она искала в дереве, перенеслось на хлопок, а с ним пришел ответ на загадку, что она видела в тот день в поле.

Есть что-то еще, думала она. Что-то после. Жизнь кончается, и начинается что-то новое. За всю жизнь ее ни разу не спрашивали о религии, семья не причисляла себя к какой-либо конфессии. Наверное, самым близким они бы могли назвать агностицизм. Но без веры приходил и страх перед смертью. Без доказательства загробной жизни они ярче осознавали свою смертность и ее ограничения. Кончина отца и то, что Клэр пережила здесь одиннадцать недель назад, лишь усилили этот страх. После не будет ничего, думали они. Умираешь и обращаешься в прах.

Стоя голой и раненной на дороге у этого поля, она знала, что умрет. Не от старости, не от непредвиденного случая, который отнимет ее жизнь через десятки лет, а здесь и сейчас, истечет кровью от ран, нанесенных маньяками. Ужас чувствовался чуть ли не сильнее боли, и ее шокированный разум искал в дереве – в чем угодно – образ, который напомнил бы о спасении. И она увидела свою мать. Дерево протянуло руки, манило к себе, обещало облегчение боли в материнских объятьях, и она шла к нему, рыдая, хотя ее не пускала колючая проволока, словно граница, утвержденная ее собственным неверием.

Она сдвинулась с места. «После смерти что-то есть, – повторила она про себя. – Кэти, Дэниэл и Стью – где-то в другом месте, обрели покой». Конечно, это было не убеждение, не бесспорное доказательство чего-то потустороннего – она сомневалась, что когда-нибудь полностью в это поверит. Но все же какое-никакое, а начало, шаг прочь от пессимизма. Теперь ей оставалось тоже найти покой.

* * *

– Тебя где носило? – спросила Стелла мужа, промокая порезы вокруг сломанного носа обеззараживающим, которое напоминало ему раскаленную иглу.

– Я тебе что говорю? – ответил Маккиндри. – Не клевало, вот я и пошел дальше, где река ширей. Полез на уклон, где пару лет назад утонули братья Пайк, и свалился. Ногу сильно убил.

– А что же больше на тебе ни царапины? Там же сплошняком колючки да шипы.

Маккиндри раздраженно покачал головой. Стелла не просто достала своими вопросами, но еще и загораживала телевизор, так что он не мог отвлечься. Она так перевязала ногу, что не получалось натянуть поверх ботинок; пришлось просить ее обмотать ступню обрывками старой рубашки. На какое-то время сойдет, хотя бы не придется торчать дома и выслушивать ее бог еще знает сколько. Он сделал большой глоток виски, почувствовал, как немеют внутренности и нос наполняется парами, которые слегка уняли боль. Он был злой как черт, но пока держал себя в узде. Незачем объяснять Стелле, почему его переполняет убийственная ярость из-за собственной глупости.

– О, ну их уже к шуту, – сказала вдруг Стелла и отступила от него, словно боялась, что он ее ударит.

Он выпил еще виски, поморщился и взглянул на нее.

– Кого к шуту?

– Тебе звонили, пока тебя не было.

– И чего?

– Из полиции штата, из Мейсон-Сити. Маршал Тодд.

– Чего ему приспичило?

– Говорит, ему позвонила сестра той бедняжки, которая пару месяцев назад попала у нас в переделку.

С усилием Маккиндри сел ровно, пока его перевязанная нога лежала на старой оттоманке.

– И?

– И сказала, что девушка возвращается сюда. Если подумать, уже приехала, по времени. Он просил тебя присмотреть, если сможешь. Завтра утром кого-нить пришлют на подмогу. Но я могу позвонить и сказать…

Он поднял руку.

– Не. Сам разберусь, – и подумал: Лучше времени, чтобы уйти на пенсию, не придумаешь.

– Как же ты поедешь с такой ногой?

– Очень, блин, осторожно, – ответил он.

35

Финч видел мрачную иронию в том, что Бо, который практически выпытывал у него ответ о готовности убивать детей, сделал это первым. Он смотрел, как его друг спустился к подножию горы, увидел в бинокле с ночным зрением, как его жуткий зеленый силуэт поднял руку и просигналил, что выдвигается к дому. Пора и Финчу отправляться к линии деревьев и подойти с левой стороны долины, чтобы зажать хижину в клещи.

– Последний шанс, – говорил Бо. – Если передумал, так и скажи.

– Нет, – ответил Финч, не задумываясь.

– Тому пацану не больше двенадцати.

– И что?

– Сможешь его застрелить, если он на тебя бросится?

– Бо, он, может, и пацан, но убийца. Они убивают без разбора. Нам придется так же.

– Если ты уверен.

– Уверен, и если ты со мной, тоже будь уверен, иначе сам скажи, что передумал.

– За меня не переживай.

Хижина впереди казалась заброшенной. Забавно – в какой-то момент кто-то халтурно пытался положить крышу из черепицы. Теперь черепицы почти не осталось. В фасаде было одно окно, но грязные желтые занавески задернуты и скрывали помещение. Сквозь трещины деревянной двери шел слабый свет.

Финч удивился, что выстрел не выманил семью из хижины или другого логова. Он ожидал увидеть темные силуэты с топорами и ножами, которые с криками бросятся на Бо, чтобы отомстить за убийство одного из клана.

Но признаков жизни не было, а теперь и Бо пропал из виду.

Напомнив себе, что время не та роскошь, которую он может себе позволить, Финч пригнулся и метнулся влево, к густой сосновой роще, пока глаза перебегали от одной тени к другой, ожидая, что в любой момент одна из них оживет и бросится на него. Но он добрался без проблем и помедлил, чтобы передохнуть, подняв перед собой «Глок» и прижавшись к стволу липкой от смолы сосны. Дыхание шумело, как меха, и он представлял, что в любую секунду его услышат и отправятся искать. Сердце так стучало в груди, что вибрировало все тело. Пусть идут, думал он. Закрыл рот, коротко дышал через нос, чувствовал, как конечности дрожат от притока адреналина. Рассчитал, что до хижины от него меньше ста метров, но если подходить медленно и как можно тише, они окажутся долгими. Темнота в поле не шла в сравнение с обволакивающей, непроницаемой чернотой леса. Он сказал себе, что плохая видимость играет и против него, и за. С одной стороны, Финч ни черта не видел, но значит, не видели и его, а у него хотя бы имелся бинокль с ночным зрением, так что он сможет разглядеть их издали, если понадобится. Хотя в ближнем бою от бинокля толку не было, и он выругал себя, что не подумал сказать Бо купить очки ночного зрения. За этот недосмотр они могли дорого заплатить. То, что они заметили ребенка на горе, – чистая удача. Если бы он залег, они бы его проглядели, но он встал, как только Финч навел бинокль на пик, и Бо бросился в бой.

Теперь уже поздно, подумал он и молча произнес молитву, чтобы удача, которая уже уменьшила число врагов на одного, продержалась подольше.

Досчитав про себя до трех, он приготовился.

Вышел из-за дерева.

И из-под него вырвали ноги. Он рухнул быстро и тяжело, в кожу впились ветки и сосновые иголки, рука с пистолетом ударилась обо что-то твердое под листьями, вторую зажало под телом. Пытаясь собраться с мыслями, Финч отчаянно развернулся, зная, что не увидит нападающего, но готовый рискнуть стрелять вслепую.

Темнота сдвинулась.

Кто-то убегал.

Финч быстро сел и заполз в укрытие, навел пистолет на неподвижную тьму, выждал мгновение, поглаживая спусковой крючок…

…и почувствовал удар в левое плечо. Сперва он решил, что его ударили кулаком или ногой, но когда поднял правую руку ощупать задетое место, обнаружил, что сразу над ключицей торчит длинный гладкий предмет. Тут же последовала дикая боль, и он сморщился, зная, что у него нет времени оценивать урон, но не в силах остановиться. Гладкий и алюминиевый на ощупь стержень кончался жесткими перьями. Стрела. Кто-то выстрелил в него из лука, и, несмотря на боль, по коже забегали мурашки – каждый нерв готовился к вторжению новой. Вдруг он почувствовал себя окруженным, представил натянутые луки, нацеленные на горло, сердце и лицо наконечники стрел, и нырнул за ближайший ствол, подтягивая колени к груди и выдергивая стрелу. Она почти не поддалась, но боль в итоге заставила поймать зубами рвущийся из горла крик.

Сука.

Он услышал шаги. Тот, кто в него выстрелил, видимо, решил, что в скрытности больше нет необходимости, и шел его добить.

Финч снова схватил стрелу и дернул. Мокрые от пота ладони без толку заскользили по стержню, снова вызвав боль. Перед глазами все закружилось. Он опустил веки. Схватился за край футболки, поднял и обернул руку, чтобы увеличить трение, затем последний раз схватился за стрелу и рванул изо всех сил. Мучительно медленно она поползла наружу. Дрожа, он едва успел извлечь стрелу из раны, когда шаги зазвучали справа – слишком близко, и он почувствовал присутствие человека, обходящего дерево.

В панике, с мокрыми от крови руками, Финч бросил стрелу, быстро поднял пистолет и сделал выстрел, как только заметил движение. Вспышка у ствола ослепила его – перед глазами возник образ бледного, перекошенного яростью лица с запавшими глазами и тут же пропал. Темнота хлынула назад, еще беспросветнее. То, что не раздался крик, обескуражило Финча, и он тут же выстрелил снова. Пуля взвизгнула, задев дерево напротив. Отлетела кора.

От звона в ухе Финч развернулся и припал к земле, но это оказалась не очередная стрела, летящая в голову, а лишь комар, привлеченный кровью.

Сердце бешено колотилось, он отчаянно искал в ночи увиденный силуэт зловещего призрака, который долю секунды назад стоял прямо перед ним. Рев собственной крови в ушах заглушил его отступление – если он действительно отступил, а не стоял с другой стороны того же дерева, за которым прятался Финч. Он сдвинулся, заглянул за ствол, пока раненая рука бесполезно болталась у бока. Левая ладонь будто распухла от крови. Сжимая и разжимая пальцы и крепче вцепившись в «Глок», он услышал свист и скрылся за секунду до того, как стрела срезала кору у него над головой и вонзилась в землю у ног. Финч бросил на нее взгляд, понимая, как близок был к тому, чтобы оказаться с продырявленным черепом. Затем кое-что понял. Он четко видел стрелу. Она поблескивала, отражая нарастающий серебряный свет. Почти не смея надеяться, он поднял голову.

Освободившись от темных туч, луна сияла сквозь толстые кроны, окрашивая ветки серебром и превращая землю под деревьями в лоскутное одеяло света и тени. От ковра из иголок и кучек листьев поднялись мотыльки, привлеченные небесным сиянием. Мухи стали серебряными приманками, призывающими добычу побольше. Финч рискнул выглянуть из-за дерева, готовый спрятаться от звука очередной спущенной стрелы, и заметил силуэт, укрывшийся за ствол всего в шести метрах.

Спустя миг он услышал голос:

– Живым не уйдешь, койот. Нас тут больше вашего. Лучше не тяни, сам выходи, и покончим с этим.

Финч встал на ноги, убедившись, что дерево закрывает его тело, и поднял ближе к стволу руку, прицелившись в направлении голоса.

Теперь оба получили преимущество, которым их наделила луна. Если кто-то двинется, второй увидит – ситуация патовая.

Но пат – это трата времени.

Финч выстрелил в дерево, надеясь увидеть, как человек дернется или – еще лучше – бросится из укрытия, подставившись под пули. Не вышло. С рукой, мертвым весом свисающей с плеча, Финч прижался спиной к дереву, зная, что Бо где-то там, скорее всего, уже в хижине, один или хуже того – в окружении. Его беспокоило, что с той стороны последние минуты не раздавалось выстрелов. Но он не мог двинуться. Идти было некуда. Человек с луком и стрелами отрезал маршрут назад, к машине, и на опушку. Если он выйдет на поляну, где нет укрытия, ему конец. Оставалось продвигаться к хижине и глубже в деревья, но так он тоже подставлялся. Он понял, что радоваться лунному свету преждевременно: в темноте у него было больше шансов пробраться незамеченным.

Он закрыл глаза и вдруг увидел образ матери, сидящей в кресле перед телевизором, где в новостях показывают его лицо, под беспрестанный звон телефона, который остается незамеченным, пока она закидывается таблетками и плачет в водку. А может, она увидит репортаж и ничего не почувствует – под защитой бесчувствия, наступившего после смерти Дэнни. В этот момент Финч ей позавидовал, подумал – может, и ему стоило последовать ее примеру и закрыться в себе, а не искать выход жгучей ненависти, которая кипела внутри. Огонь, который не потухнет, пока он жив, но который наверняка можно обуздать и сдержать наркотиками и алкоголем. Слишком много времени провел среди мертвых, а не живых…

В дерево, напугав его, воткнулась стрела.

– Выходь, – позвал лучник. – Че терь прятаться.

Финч вдохнул, задержал дыхание, медленно выдохнул. Верхняя часть тела странно онемела, словно кровь разносила холод, принесенный стрелой.

Все это может кончиться только одним – в любую минуту придут остальные, и он будет окружен или мертв со стрелой в сердце.

Он вышел, прицелившись в дерево, и начал… палить в солнечный свет.

Земля ушла из-под ног, и он чуть не упал, горячий порыв ветра хлестнул в лицо, ослепляя песчинками. Он моргнул, но это почему-то затянулось надолго – пауза между светом и тьмой заняла целую вечность. Он замедлился, сбитый с толку, уставился на раскаленный расплывающийся шар солнца в небе. Оно было так близко, словно пылающее божье око, что приглядывалось к нему. Он заметил, что вокруг были другие люди, стало слишком жарко, он слишком тепло одет, и вдруг кто-то окликнул его по имени, он автоматически поднял винтовку – винтовку? – и направил на женщину, стоящую перед ним на коленях. Финч округлил глаза; пот сбегал между лопатками. Колени тряслись. Глаза женщины в черной абайе казались невероятно большими – с расширенными зрачками, окаймленными золотом, будто солнечное затмение. Она поднималась и протягивала вперед дрожащую окровавленную руку. Слезы прорезали дорожки в песке на ее щеках, лицо исказила скорбь, и все же она надвигалась, бежала на него. Финч прокричал предупреждение, которое мог слышать только он, потому что оно прозвучало в его голове, не для нее, а для него, – стой, Господи Иисусе, стой же, – и теперь вторая ее рука опускалась, опускалась – нет-нет, пожалуйста – к поясу. Только, конечно, у нее не было ни пояса, ни взрывчатки, она лишь хваталась за ткань, чтобы задрать подол и не споткнуться на бегу: она бежала, бежала, бежала, чтобы спросить его словами, которых он никогда не поймет, но вечно будет читать в ее глазах, ставших целым миром, зачем он застрелил ее ребенка.

Финч спустил курок. Голова женщины закинулась. Ветер унес кровь. Она упала навзничь. Заревела тишина. Он опустил оружие. «Ты в порядке?» – спросил кто-то. Он не ответил, но ответа и не ждали. Люди вокруг кричали, убегали. Его глаза переместились к мальчику – кровь течет из горла, мертвый, мухи перебегали замерзшие озера глаз. Мальчик бросил камень – всего лишь камень, но тот застал Финча врасплох и его винтовка ответила. Теперь там, где в него попал камень, он чувствовал жжение, зияющую дыру в центре груди, и вздрогнул.

Дневной свет померк.

Вернулась луна.

Финч почувствовал во рту свежую кровь.

– Попался, – сказал мальчик.

36

– Их здесь нет, – сказал Пит. – Никого нет.

Клэр проигнорировала его слова, но знала, что он прав. А чего она ожидала? Финч же говорил, что клан Мерриллов уехал, – разве удивительно, что их жилье пустое? В окнах дома, криво усевшегося перед ней в темноте, не горел свет; сорняки оплетали его основание, словно придавленные его весом змеи. С дрожащих ветвей белой березы над крышей свисал испанский мох. Сараи, такие ужасно знакомые, были пусты, двери раскрыты настежь, будто приглашая ее внутрь, обратно в сердце кошмара, которому она пришла положить конец.

Она направилась к ним.

– Погодь, – позвал Пит.

Она не послушала и шла, пока не оказалась у входа в один из сараев – тот самый, где ее привязали к деревянному столбу, насиловали и пытали; тот самый, где она отняла у человека жизнь, поддавшись панике, гневу и инстинкту самосохранения. И как бы поразился мир, узнай, что убийство этого злобного ублюдка угнетало ее больше, чем то, что она пережила друзей? Но это была правда. Он заслуживал смерти, сам вынудил отнять у него жизнь, и все же это не облегчало тяжесть вины, висевшей с тех пор камнем на душе. Осознание того, что она сделала, пришедшее в последовавшие дни, оглушило ее, толкнуло во мрак, где ее не могли достать даже призраки тех, кого она потеряла.

Она вошла внутрь.

Несло грязью, потом и экскрементами.

Луна отбросила ее тень на пол – хрупкое тонкое существо, застывшее в овале холодного голубого света.

Она щелкнула фонариком.

С крыши, словно корни в подземной пещере, свисали цепи. Они позвякивали на сквозняке; ржавые крюки на их концах словно тянулись к ней, но она не боялась. В ней больше не осталось боли, которую могли зацепить и вытянуть эти крюки или что угодно еще.

Вдоль одной стены тянулась полка. На ней стояли жестянки с гвоздями и литровые банки с какой-то янтарной жидкостью. Там же была банка из-под варенья, забитая разными перьями. Клэр узнала радужное оперение голубой сойки и, кажется, хвост кардинала. Банки с двух сторон подпирала идентичная пара дешевых пластмассовых статуэток Иисуса в молитве, с обращенными к небу безжизненными голубыми глазами, словно он корчился в смертельной агонии, а их тень тянулась от голов вверх и царапала потолок. Правую щеку статуэтки слева украшала капля то ли краски, то ли засохшей крови. На земляном полу были разбросаны старые чемоданы и аляповатая кожаная сумочка. На гвоздях на стене висели рабочие инструменты. Двуручная беззубая пила. Мотыги всех размеров, прибитые за горло к стене. Ряд серпов – некоторые без верхней части лезвия. В углу, под трехногим стулом, прислоненным к стене, комкался лист пластика, заляпанный кровью.

По левую руку от нее был столб – необработанное дубовое бревно, которым подперли потолок. Местами дерево покрывали пятна того, что осталось от жертв. Клэр покачала головой и протянула руку. И снова при соприкосновении она ждала вспышек воспоминаний, потока видений, напоминающих, как она прижималась к дереву спиной, пропитанному ее кровью и потом, насыщенному ее страхом. Но не почувствовала ничего – только грубую кору под кончиками пальцев. Всего лишь бревно. Безжизненное.

За ним вдоль стены стояла неровная двухметровая в высоту поленница, из которой местами торчали острые колья, предназначенные еще больше мучить пленника, впиваясь в плоть.

– Клэр, – позвал Пит снаружи.

– Что? – пробормотала она, не сводя глаз с пола, где когда-то на ее глазах в грязь впитывалась кровь человека. Теперь там не осталось ничего, кроме старых следов от ботинок.

Она просила Пита привезти ее сюда, отлично зная, что не найдет семью Мерриллов. Их и след простыл, теперь их выслеживают Финч с другом. Возможно, им удастся истребить ее мучителей, возможно – нет. Но это уже не казалось таким необходимым или важным.

Здесь они были одни, туристы у жуткой достопримечательности, и у нее мало что вызывало чувства.

– Клэр, – снова позвал Пит, и когда она обернулась, в свете фонарика вспыхнули его полные тревогой глаза. – Кто-то едет.

Клэр вышла и выключила фонарик.

Пит обернулся, глядя на дорогу.

Она подошла к нему.

К ним петляла машина, мигая синим и красным, но беззвучно, пока тени танцевали кругами вокруг темного силуэта автомобиля.

Коп.

Клэр покачала головой. Твою мать, Кара.

Она перевела взгляд с Пита на молчащий дом за его спиной, затем двинулась к нему.

– Погодь, – сказал Пит. – Ты куда?

– Задержи его, – ответила она и перешла на бег. – Нужно кое-что найти.

Машина взобралась на пригорок и пронзила Пита лучами фар.

Клэр исчезла в доме.

* * *

Почти со вздохом облегчения Финч упал на колени. Он не чувствовал никакой боли, кроме глухой и горящей от второй стрелы груди, которую человек – вернее, мальчик, как он теперь видел, – выпустил в него.

– Ниче не чуйствуешь? – сказал стоящий перед ним силуэт. Он видел, что мальчику не больше восемнадцати или девятнадцати, но он был высоким, его лицо в лунном сиянии излучало почти пугающую свирепость. Финч редко, даже во время войны, сталкивался с такой концентрированной злобой. Мальчик тяжело дышал, его конечности подрагивали от адреналина, руки тряслись, когда он поднял лук со стрелой, натянув тетиву, чтобы сделать последний выстрел. – Ниче, скоро почуйствуешь, – продолжил подросток. – Папа вымазал стрелы хренью из докторского дома. Грит, от них разум шутки шутит, тело немеет, весь становишься не страшнее сонного опоссума. Мы даже пробовали на Люке, он с тех пор сам и пальца не поднимет.

Финч умирал. Он это чувствовал – тепло в груди сдавалось под накатывающими волнами холода. Во рту пересохло, горло саднило от каждой попытки вдохнуть.

– Можно и потерпеть, пока пройдет, – сказал подросток. – Чтоб ты почуйствовал, что я с тобой сделаю. Но свой пекаль тогда уж бросай, толку-то от него.

Финч опустил голову, чувствуя бегущий по лицу ледяной пот. Он чуть не забыл, что пистолет все еще в его руке. Теперь он смотрел на него, подвинул, чтобы лунный свет отразился от ствола, начал медленно поднимать.

– Не дергайся.

– Заткнись, – прошипел Финч и поднял пистолет.

Я уйду на своих условиях, поклялся он, взметнув ствол к мальчишке, когда третья стрела слетела с тетивы и разрезала между ними воздух.

Он спустил курок. Вспышка. Подросток пошатнулся, на его плече расплылась тьма.

За долю секунды до того, как стрела нашла его, Финч увидел, как от деревьев за спиной подростка отделяется еще одна тень. Он мог бы обрадоваться, вскрикнуть, осознав, что друг пришел ему на помощь. Но для таких, как они, шанса на спасение уже не было, и никогда не будет – ни здесь, нигде.

* * *

Оглушенный, Аарон отшатнулся, на что-то наткнулся – он думал, на дерево, но оно зашевелилось, огромные руки схватили его за волосы и смели с ног. Он упал с горящим от раны плечом.

– Сукин ты сын, – выругался нападавший и бросился на него, как хищный зверь, бил в лицо, вминал толстые костяшки. Треснула кость. Аарон не сопротивлялся. Просто лежал под градом ударов, пока одна рука медленно и неслышно ползла к ремню и ножу, рукоятка которого упиралась в его оголенный живот.

– Где остальные? – спросил человек и резко встал, вздернув Аарона на ноги. Мальчик повис мешком, чтобы человеку было тяжелее, и он тратил лишние силы на поддержание равновесия. – Я спросил – где, блядь, остальные? – с его губ слетела слюна. Аарон еле подавил крик, когда она попала ему в глаза. Отравил, подумал он в отчаянии. Во мне терь его яд. О хосподи…

Во власти прежде неведомого страха он схватился за нож и полоснул перед собой. Нападавший отскочил, но слишком медленно. Лезвие порезало грудь, он вскрикнул от боли. Аарон не стал ждать, пока тот придет в себя. Пригнулся и быстро, увернувшись от кулаков, бросился вперед, и всадил нож по рукоятку врагу в живот, и не вытаскивал, даже когда огромные руки схватили его за голову – как мужчина берет любимую, чтобы прошептать тайну, – и стиснули.

Аарон застонал.

– Уебок, – сказал человек и начал отворачивать от себя лицо Аарона. Мальчик пытался рвануть нож наверх, но рука больше не слушалась, отказывалась подчиняться и подниматься, чтобы распороть койота. В шее вспыхнула боль, когда мышцы запротестовали из-за угла, под которым повернулась голова. Перед глазами все закружилось, потемнело.

– Стой, – всхлипнул он, и голос его казался приглушенным и очень далеким.

Враг только рыкнул, его дрожащие руки сжали голову подростка тисками.

– Стой, – повторил Аарон, когда мышцы стали веревками из огня, кости затрещали и лопнули, и он вдруг уставился в противоположном направлении, не почувствовав ничего, кроме мгновенного невероятного взрыва боли, распустившегося в мозгу, прежде чем погас свет.

* * *

На берегу лениво влачащей свои воды реки почти в километре на север от хижины Кралла Седой Папа встал на колени среди камышей, сложил руки и помолился. Рядом, дрожа от переполнявшей энергии, стоял Айзек, который пришел сообщить, что Аарон и Джошуа пали перед Людьми Мира, но при этом – сообщил он с очевидной гордостью – забрали нападавших с собой.

Когда Папа закончил просить, чтобы его мальчиков приняли в святые и по достоинству приветствовали в Царстве Небесном, он поднялся с гримасой боли и положил руку на плечо мальчика.

– Мы пойдем дальше, – сказал он. – Там, где ступала их нога, оставаться нельзя. Они принесли скверну, и она расползется, – он печально покачал головой. – Твои братья проявили храбрость, – сказал он, глядя в глаза Айзека, в которых не видел скорби, лишь гнев и нетерпение. – Как и ты. Но нашу миссию придется продолжать в других краях. – Он вздохнул и скрестил руки на груди. – А где Люк?

Айзек пожал плечами.

– Они и до него добрались?

Мальчик покачал головой.

– Если он живой, отыщет нас. Дядя Кралл знает, где мы будем, – если, конечно, старый дурень очухался, а не стал сырым мясом, что растащили койоты.

Вместе они двинулись по берегу, следуя за луной, пока не нашли место, где река была мелкой и почти не двигалась из-за природной плотины из сломанных веток и прочего мусора – здесь было не глубже метра. Как можно тише они перешли ледяную воду, пристально вглядываясь в деревья как на другом берегу, так и на оставшемся позади. Айзек сказал, что повержены два врага, но их может быть и больше, и если они расслабятся, не зная точно, им конец. Каждая тень – затаившийся койот, каждый треск ветки – шаги, каждый шорох – враг переминается в темноте, готовясь к засаде.

Они дошли до склона на противоположном берегу и быстро поднялись среди камыша и хвощей. Дыхание Айзека стало низким и ровным шипением – Папа знал, что ему не терпелось самому вступить в битву с Людьми Мира, что он завидовал славной смерти братьев. Они бились на стороне ангелов, сразили демонов, которые пришли по их сердца и души, и это наверняка было великолепным зрелищем. Рано или поздно и ему выпадет такой шанс, потому что по следу этих койотов в поисках мести придут другие, чтобы покончить с Папой и его родом.

Папа устал. Замерев на секунду передохнуть, чувствуя боль в колене, он взглянул на звезды над головой, свечение которых затмевало сияние луны, и почувствовал укол печали из-за бесчисленных утрат. Мэттью, Джошуа и Аарон мертвы, убиты Людьми Мира, как мертва и Лежачая Мама из-за страха перед ними и горя при виде заражения Люка. Преданность Люка оставалась под вопросом, но Папа хранил веру в сердце. У него не было выбора. В одиночестве он беззащитен перед противостоящими ему великими силами, а Айзек слишком молод – умелый убийца, но наивный и недостаточно сильный, чтобы помочь, если за ними снова придут. Ему нужен Люк.

Айзек излучал нетерпение, его темные глаза блестели в сумраке, и Папа кивнул, махнул рукой, чтобы продолжать путь в темный лес впереди. Он смотрел, как мальчик на негнущихся от напряжения ногах заспешил к деревьям. Затем последовал за ним, смиряя печаль – печаль не поможет в дальнейшем. Это слабость, и сколько он ходил по этой земле, столько видел в ней брешь в защите, которой легко воспользоваться. Он учил мальчиков забывать о ней, и они хорошо усвоили урок. То, что она вернулась после стольких лет, встревожило его, заставило усомниться в выбранном пути.

Нет, решил он, разозлившись на себя. Мы обязаны продолжать.

Раз он уже сомневался в Боге, и Он покарал его за это.

Больше он не станет сомневаться.

Стиснув зубы, Седой Папа отмахнулся от грызущей боли в ноге и углубился в лес.

37

Машина подобралась так близко, что Пит испугался, что она его собьет. С усилием он заставил себя остаться на месте, и автомобиль замер – фары по обе руки от него, решетка почти касалась коленей. Из-под колес поднялась пыль, на миг ослепив Пита. Он сглотнул и провел рукой по лицу. Ему хотелось есть, спать и помыться, а еще ему было страшно – хотя и странно бояться шерифа Маккиндри, который всегда был человеком хорошим и обращался с ним с пониманием и добротой, когда выяснилось, что случилось с батей. Но тогда Пит еще не был в бегах, не дал полиции повода объявить его в розыск. Теперь поводов у них было немало.

Какое-то время после того, как машина остановилась, ничего не происходило. Двигатель, охлаждаясь, щелкал, словно отсчитывая секунды. Фары еще горели, так что Пит видел за рулем слабые очертания человека. Это еще больше его нервировало, наводило на мысль бежать без оглядки – и к черту последствия. Но он был не один и, убежав, поставит под угрозу не только себя. Он нужен Клэр, как когда впервые увидел ее. Пусть она говорит и делает что угодно, его не переубедишь. Она мучается от боли, злости, смятения. Теперь он это понял и осознал, что мог бы понять куда раньше, ведь и сам пережил то же самое после смерти отца.

Он любит ее и сделает все, что она попросит.

Дверь открылась, и поверх фар Пит увидел, как Маккиндри морщится и наваливается на дверцу, прежде чем надеть шляпу и натянуть пониже, так что поля бросали тень на глаза. На носу был белый пластырь, под глазами – синяки.

– Пит, – поприветствовал он.

– Здрасьте, шериф, – ответил Пит.

Маккиндри облокотился на дверь и огляделся.

– Каким ветром сюда занесло? Ты ж вроде уехал из города.

– Я вернулся, – ответил Пит. – Хотел найти тех, кто убил батю.

Маккиндри понимающе кивнул.

– Но мы же его уже нашли, сынок.

– Нет.

– Нет?

Пит покачал головой.

– Эт не доктор. Он был добрый. Никого не трогал. Хотел подмочь.

– Вот, значится, как?

– А то.

– Говорят, он из ума выжил. Рехнулся, как жена умерла.

– Пусть говорят, что хотят. Я его знал. Видел в ту ночь, и он был нормальный.

Маккиндри кивнул на дом за спиной Пита.

– И что ты думал делать, если б их нашел?

Пит пожал плечами. Ответить было легко, ведь с момента, когда он впервые увидел Мерриллов, он сам не знал, на что надеяться, если встретит их лицом к лицу. Он хотел их убить, это понятно, но сомнительно, что справился бы один, а теперь оказалось, что их тут даже нет, а его наверняка посадят в тюрьму за одни планы.

– Не знаю, – сказал он.

– Ну, – сказал Маккиндри, наконец отделившись от двери и закрыв ее за собой. Не успел он пройти и метра, как скорчился от боли и оперся на капот. – Етитская сила.

– Все хорошо?

– Да. Убился ногой у ручья.

– Сочувствую.

Маккиндри кивнул.

– Сам виноват, старый пень. Надо под ноги смотреть, – он сложил руки на груди. – Пит… ты ж знаешь, тебе сюда нельзя.

– Да, сэр.

– И знаешь, что я лично обещался разузнать про твоего папу все, что смогу, чтобы положить делу конец, да?

– Да, сэр.

– Что ж ты меня тогда не послушал? Разве я тебе врал когда?

– Нет, сэр.

– То-то же. А чего тогда воду мутишь?

– И в мыслях не было, чесслово. Тока хотел вернуться и проучить этих гадов. Нельзя же убивать людей направо и налево, шериф.

Взгляд Маккиндри был жестким.

– Ну-ка, ну-ка, как легко ты словами разбрасываешься, людей обвиняешь. Доказательства-то имеются какие?

Пит задумался, хотел признаться, что других доказательств, кроме воспоминания о том, как он проснулся и обнаружил семейку Мерриллов у себя дома много лет назад, нет, как вспомнил про Клэр.

– Пожалуй, что имеются, – сказал он и улыбнулся. – Девушка, которая от них сбежала, со мной. Она знает, что доктор ни при чем. И знает, кто при чем.

Маккиндри кивнул, словно с самого начала знал, что Пит не один.

– И где она?

– Внутри, – ответил Пит. – Но просит, чтоб ее оставили в покое. Наверно, ищет вещи своих друзей.

– Приключений она на задницу ищет. Это чистой воды вторжение в частную собсность, – сказал Маккиндри, но, к радости подростка, не пошевелился. – Меня прислала ее сестра, воротить домой. Она и так порядком нахлебалась горя, чтоб снова лезть на рожон и всех вокруг переполошить.

– Мы приключений не ищем, – сказал Пит. – Просто надо было вернуться. Нельзя все оставить как есть. Никто не знает правду, а знать ее надо. Клэр, наверно, хочет избавиться от тяжких мыслей. Спорю, как мы закончим, вы ее больше в жисть не увидите.

– Так-то оно так, – сказал Маккиндри. – Но городу хватает встрясок и без людей, которым повезло отседа выбраться, а они все лезут и лезут назад, – он бросил взгляд на ногу, замотанную в бинты и обрывки старой рубашки, и покачал головой. – Мне очень жаль, как вышло с твоим батей, но ты пойми, что он был несчастный человек. Он сам наложил на себя руки, сынок, вот и вся правда. А что там случилось с ребятишками и доктором, и кто с ними это сделал – ты тут ни при чем, и совать свой нос не след.

– Но Клэр сказала…

Маккиндри поднял руку.

– Я с высокой колокольни плевал, что тебе наболтала Клэр. У нее мозги не в порядке после всех делов и, между нами, видать, ей их так и не вправили. Вбила себе в голову, что на нее напала какая-нить семья, которую она по дороге увидала. Всякое бывает, сам знаешь. Разуму только волю дай, он тебе такого напридумывает. У меня так со сводным братцем Уиллардом было. Пошел кукурузу собирать по пьяни, споткнулся и тюкнулся макушкой о камень. Потом божился, что его по башке огрело чучело. И до сих пор сам верит.

– У нее не так, шериф.

Шериф нахмурился.

– Тебе-то откеда знать, так или не так? Ты что, был с ней, когда над ней измывались?

– Нет, – признался Пит.

– Ну и откеда знаешь, кто там да чего?

– Она сказала.

– Она что хошь тебе наговорит, если у нее черепичка потекла, ну, верно же?

Пит пожал плечами.

– Черт, малой, а если я тебе скажу, что меня за ногу медведь укусил, тож поверишь?

– Можбыть.

– С чего вдруг?

– Ну… вы же шериф.

– И потому, думаешь, не стану брехать.

– Ну да.

– Слухай, а ты, небось, неровно к ней дышишь, вот и веришь всему, что она скажет, а?

Пит почувствовал, как к щекам приливает тепло.

– Не знаю.

– Ага, – сказал с ухмылкой Маккиндри. – Так и думал. Она скажет, что небо зеленое, а трава голубая, а ты и рад поверить, лишь бы она подол задрала.

– Это что значит?

– Не забивай голову. Не важно. А важно, сынок, другое.

– Что?

– Ее сестрица думает, что ты похитил Клэр.

У Пита отпала челюсть.

– Нет… она сама просила отвезти, с места мне не сойти!

Маккиндри цыкнул.

– Я-то верю. Правда. А вот народ не поверит, и чем дольше ты тут торчишь и дурака валяешь, тем глубже влезаешь в здоровую компостную кучу.

– Разве я могу похитить человека.

– Да куда тебе, но народ-то решит, что ты в нее втрескался, и знает, что у нее с головой нелады, вот и подумает, что ты уволок свою зазнобу в глушь, чтоб остаться с ней наедине.

– Неправда это.

– Неправда, а они так подумают. Скажут: чего богатой белой северянке ехать в нашу дыру с молодым нищебродом, и начнут выдумывать, кто во что горазд. А ты окажешься злодеем.

– Но Клэр…

Маккиндри поковылял от машины и положил руки на плечи подростка. Словно хромой пес, он держал перебинтованную ногу на весу.

– Слухай, – сказал он тихо. – Когда надо будет, Клэр ради тебя и пальцем не шевельнет. Выкинь ее из головы, пока она тебя не подвела под монастырь. Пойми, тех, кто на нее напал, и в помине нет, а ей приспичило на ком-нить отыграться. Потому она и приехала. Злится, что никого не накажут за то, что с ней приключилось, так что, неровен час, заманит тебя в дом, разрешит себя трахнуть, потом закричит караул и наплетет с три короба, что ты думал ее изнасиловать и прикончить, как в тот раз.

Испугавшись, Пит затряс головой.

– Шериф… Я о ней заботился. В больничку ее возил.

– Я-то не сомневаюсь. А она скажет, что отвез из чувства вины после того, как поубивал ее друзей и с ней поразвлекся. Скажет, у нее мозги помутились, думала, это кто другой был, а когда увидала тебя у нее дома, сразу все вспомнила. Потом еще заявит, что ты ее затащил в машину и привез сюда, – он грустно покачал головой. – А кто поперек скажет? Веллман бы замолвил за тебя словечко, но он стынет в земле. Батя твой тоже. Кто еще докажет, что ты говоришь правду?

Нет, сказал себе Пит. Вы не знаете Клэр. Она не такая. Но, как он уже понял раньше, хоть он и посвятил всего себя ее защите, на самом деле совсем ее не знал, и она ему вовсе не нравилась с самой встречи у нее дома. Клэр была холодной, а разве холодные люди не способны на то, о чем рассказал Маккиндри? Тем не менее казалось невозможным, что он настолько ошибается в человеке. Но зачем Маккиндри врать?

Голова заболела от попыток распутать узел. Он разрывался от желания остаться и защищать Клэр в надежде, что она отблагодарит его за усилия, и прислушаться к совету шерифа избежать кошмара, который он расписал в красках, как вероятную награду за преданность.

– Как же мне быть? – спросил он.

Маккиндри кивнул, словно Пит правильно решил математическую задачку.

– Уноси ноги, – сказал он. – Счас людям интересна девчонка, а не ты, пока не дашь им повода. Езжай в город и жди меня в офисе. Стелла там, она тебе чего-нить заварит.

– А вы?

Шериф вздохнул и положил руки на бедра.

– Буду с ней разговаривать. Поглядим, станет ли артачиться, поедет ли со мной по доброй воле. Ее надо вернуть родным.

– Мож, мне подождать и поехать с вами?

– Не надо тебе рядом крутиться, если она начнет сказки рассказывать. Если будешь со Стеллой, она за тебя поручится, смекаешь?

Пит покачал головой.

– Ну, скажет, что ты был там, а не тут, – объяснил Маккиндри.

– А вы ей ниче не сделаете?

– Нет, – ответил Маккиндри. – И пальцем не трону.

* * *

Задержав дыхание, прижав ладонь к носу, Клэр стояла у замызганного окна и прислушивалась. Она не могла разобрать, что шериф сказал Питу, но этого оказалось достаточно, чтобы убедить оставить ее. Она пораженно наблюдала, как подросток бросил последний тоскливый взгляд на дом и двинулся по тропинке к дороге и пикапу. Маккиндри – вылитый сельский шериф из любого сериала – сдвинул шляпу, стоял с кулаками на бедрах и следил за мальчиком. Не хватало только жевательного табака. Она так и видела, что он наклоняется и сплевывает в грязь табачную жижу.

Она не знала шерифа, но теперь осталась с ним наедине, а он мог приехать только по одной причине: чтобы забрать ее домой. Она не стала ждать, пока он обернется и пойдет в дом. Быстро отошла от окна, хотя глаза слезились от запаха смерти, который будто просачивался под кожу. В лучике фонарика Клэр разглядела остов металлической кровати, проржавевший и грязный. Блинчик грязного матраса так продавился в середине, что рама чуть не сложилась вдвое; отовсюду торчали пружины и проволока, покрытые будто засохшей кожей и жесткими темными волосами. Напротив кровати лежала гора всевозможной одежды: футболки, шорты, трусы, куртки, шляпы, дождевики, ботинки, носки. Сдерживая рвотный рефлекс, она начала рыться в одежде.

Что ты творишь? Это безумие!

Все это время она думала, что придет и встретит нападавших, убийц ее друзей. Но их не было, а Клэр не уходила. Даже несмотря на то, что помощь в возвращении домой уже хромала к ней, она рылась в грязной одежде, надеясь найти…

Найти – что?

Их, осознала она. Их одежду, их вещи – только их и больше ничьи. Вещи, на которых еще остались их кровь, запах пота, парфюма, одеколона. Их личные вещи. Их частички. То, что нужно забрать с собой, чтобы не сметь забыть.

Со слезами она отчаянно разбросала одежду по полу. Она видела кошельки, сумочки, свалявшийся парик, зубную щетку, карманное зеркальце и косметичку, но не видела вещей своих друзей.

Она упала на колени, убрала руку ото рта.

В нее вторгся ядовитый воздух. Она подавилась, поискала что-нибудь, чтобы прикрыть рот. Зарылась в карман. И нашла телефон.

А если он ответит? Вернулось воспоминание о той ночи, и она вырвала телефон из кармана, вызвала меню и подняла экран к лицу. Зеленое свечение помогло отыскать номер Дэнни. Телефон был здесь, думала она. Он был здесь. Я хочу его вернуть. Я хочу вернуть его.

Всхлипывая, с трясущимися руками – она боялась, что телефон выскользнет из ладони и разобьется о пол, – она набрала номер.

Время побежало, желчный запах забылся, кроватные пружины скрипнули, словно на них вернулся призрак, чтобы наблюдать за ней. Она с испугом подняла глаза.

К этому времени его телефон уже должен разрядиться. Или его выключили. Но перспектива услышать даже записанный голос грела душу. Маленькая частичка, которую она сможет хранить вечно. Единственное, что он ей оставил.

Звонок прошел.

Телефон Дэнни зазвонил.

Он здесь. Боясь поверить, она медленно встала и опустила свой телефон, чтобы он не мешал уловить звук.

Она вышла из комнаты в узкий коридор с ковром из пыли и сора. Повернула голову, закрыла глаза и прислушалась.

Телефон не в доме.

Значит, в сараях.

Она вернулась в комнату, из которой только что вышла, и выглянула в окно, пытаясь разглядеть двор за грязью. В раздражении расчистила рукавом на стекле неровный круг. Снова выглянула. Оглядела двор, но не увидела ничего – даже шерифа.

И наконец обнаружила источник звука.

Сердце екнуло.

Ее наполнил холод.

Телефон Дэнни был там, звонил, а теперь она его еще и видела. Он лежал экраном вверх – жуткое фиолетовое свечение заливало изнутри машину шерифа.

38

– Дурацкая смерть, – сказал Бо, опускаясь на землю, зажимая рану на животе окровавленной рукой.

Финч дышал, но едва. С каждым вдохом он словно втягивал в легкие кипяток, каждый выдох казался волной льда. Он не мог пошевелиться и даже не пробовал. От самой мысли его мутило.

Бо прислонился спиной к дереву.

– Детишки, – сказал он. – Кто бы мог поверить.

– Ты, – произнес хрипло Финч и попытался улыбнуться. Он лежал на спине, на холодной земле. Последняя стрела торчала из живота. Кровь текла рекой. – Ты мог заранее рассказать, как все будет, до последней детали.

Бо промолчал, и Финч уже решил, что тот умер, но тут он тихо произнес:

– Мог бы, но разве ты послушал бы.

У Финча пропала улыбка.

– Послушал бы? – спросил Бо.

– Нет.

– Ну, нашел, что искал?

– Кажется, оно нашло меня.

– Глубокая мысль, – сказал Бо и хохотнул. Смешок тут же стал кашлем. – Сука… Если хочешь звонить 911, не стесняйся. Не то чтобы я прям умираю. Если только передаешь эту почетную обязанность мне.

– И что мне сказать?

– Начни так: мы подыхаем. Дальше они наверняка сами догадаются.

– А потом?

– А по?.. Теперь дошло, почему в киношках умирающих просят не разговаривать. Потому что они несут бред. А потом пришлют кого-нибудь нас подлатать.

– Чтобы мы в полном здравии сели в тюрячку. По соседству с нами лежат два мертвых подростка, Бо.

Бо начал отвечать, но замолчал.

– Прости, – сказал Финч. – Я все запорол.

– Но по-другому и быть не могло, да?

– Наверное. Но прости, что потащил тебя за собой.

– Эй, – возразил Бо. – Не надо извинений. Я знал, на что шел.

– А я – нет, – сказал Финч и улыбнулся.

– Быть того не может. И что теперь?

– Наверное, – ответил Финч, – полежу спокойно и отдохну.

Бо подвинулся и застонал от боли.

– Ты всегда был ленивым засранцем. А я попытаюсь дотащиться до сраной хижины. Может, там есть аптечка, чтобы мне начинку зашить. Черт, может, даже телефон найдется.

По дороге сюда они не видели телефонных столбов, но Финч не стал тратить силы, чтобы об этом сказать. Бо и так все знал, но думать и болтать всегда лучше, чем умирать.

– Может, и мини-бар есть, – продолжал он. – И джакузи. Блин, да у них по-любому и бильярдная своя найдется. Если мы не видели, не значит, что их нет.

– Вертушки и караоке, – добавил Финч.

– Ага, и водяной матрас с розовыми подушками и шелковыми простынями.

Финч рассмеялся, несмотря на боль.

– В форме сердца.

Бо хмыкнул. Показалось, что звук перешел в стон.

– Барри Уайт по «Долби Сарраунду».

Хотя боль была невыносимой, Финч не мог сдержать сотрясающий его смех.

– Ног не чувствую.

– А зачем? – спросил Бо. – Так себе они были, твои ноги.

– Ох, бля, – сказал Финч, его голос надломился. – Как же мы облажались.

– Ну, вражеские ряды мы проредили, – ответил Бо. – Этим мы всегда и занимались. Снижаем угрозу, прямо как в пустыне. Некоторая херня – она, знаешь. Ну херня. Ее никак не остановить. Даже если бы мы стерли ублюдков с лица земли, есть миллион таких же, охотятся на людей под настроение. Мы бы мало что изменили, Финч. Несмотря на результат.

– Для себя что-то изменили бы.

– Для тебя, – сказал Бо. – Не для меня. Это не моя битва. Это как в школе, когда наезжают на младшего брата твоего друга. Этот друг тут же собирает линчевателей, и ты соглашаешься пойти и надрать задницу незнакомцам. Соглашаешься, потому что это нужно кому-то, а может, потому, что на каком-то уровне тебе нравится насилие, хоть и пытаешься это скрыть – даже от самого себя.

– Поэтому ты здесь?

– Я здесь, потому что я весельчак.

– Это что еще значит?

– Значит, только и умею, что пиздеть. Я видел, что ты сделал в пустыне, и скормил тебе какую-то… телегу про порядок вещей на войне. Блин, может, это и правда, но все равно неправильно. И это я не тебя подбадривал. А сам себя пытался заставить… поверить.

С большим усилием Финч повернул голову, чтобы взглянуть на Бо. Щеку укололи сосновые иголки. Глаза Бо были закрыты.

– Что ты там делал?

Возможно, Бо пожал плечами или это была игра сгустившихся вокруг теней, когда луна скользнула за облако.

– Пытался выжить. Как и все.

– Знаешь что забавно?

– Расскажи скорее, не тяни.

– Сколько себя помню, меня все бесило. Единственный раз, когда было получше, – когда я встречался с Карой. И все равно я ее оттолкнул, дал своей злости зацепить и ее. И вот она со мной рассталась, а я тут же обвинил ее в бессердечности.

– Что же тут забавного? – сказал Бо. – Надо поработать над твоим чувством юмора.

– Ага.

– Из меня хлещет, как из свиньи, – сказал Бо. – Если хочу позвать на помощь, надо поднимать задницу.

Финч задумался, а когда заговорил, чтобы сказать Бо, что для того, кто спешит, он не очень далеко ушел, ответа не услышал – только насекомых в кустах и птиц высоко в деревьях. Он слушал их словно целую вечность, а потом его глаза медленно закрылись. На него опустился покой – чужеродный, незнакомый, – и он его принял.

В темноте материализовалось лицо Кары. Он подумал позвонить ей, но понял, что ему не хватит дыхания, чтобы выдавить нужные слова, – может, оно и к лучшему. Ему нечего было ей сказать, чего бы она и так не знала.

* * *

Клэр хотелось спрятаться, сбежать или искать черный выход, но нерешительность приковала к месту. Она стояла в комнате с чудовищной кроватью за спиной, глядя, как шериф входит в коридор и направляется к ней. Напротив окна была дверь наружу, и она легко могла воспользоваться этим выходом, пока шериф ищет ее, но на простом засове висела цепь, а на ее звеньях – ржавый амбарный замок. Она уже пробовала – дверь приоткрылась едва ли для того, чтобы просунуть руку.

– А вот и вы, дамочка, – весело объявил шериф. Так весело, что ее охватили сомнения. Может, он нашел телефон на дороге, дома у Пита или у доктора? Столько вариантов, как он мог на него наткнуться. Почему она мгновенно выбрала самый зловещий? Клэр не позволяла себе расслабиться. В последний раз она видела этот телефон в кармане рубашки Дэнни. Теперь Дэнни мертв, а телефон – в машине шерифа, хотя ему незачем там быть. Он должен был вернуть его матери Дэнни. И что насчет звонка? Ощущения, что ее кто-то слушает?

За спиной она спрятала проволоку, оторванную от кровати. Та была скручена, но кончалась зазубренным шестисантиметровым наконечником, который послужит хорошим оружием, чтобы выиграть время, если понадобится.

Шериф хромал, заметила она. Это тоже станет преимуществом, если дело дойдет до погони. Однако оружие в кобуре перечеркивало все ее шансы, и вдруг Клэр пожалела, что Пит бросил ее одну. Хотя она его не винила: сама не дала повода оставаться.

– Меня звать шериф Маккиндри. Вы Клэр, я так полагаю?

– Вы правы.

Маккиндри продолжал пробираться по заваленному коридору, время от времени бросая неприязненные взгляды на предметы на полу. Из-за мерцающих мигалок машины его большая тень дергалась на стене коридора.

– Меня прислала ваша сестра, – сказал он. – Жуть как переживает.

– Не сомневаюсь.

В машине перестал звонить телефон Дэнни – она захлопнула свой и сунула в карман.

– Откуда у вас мобильник моего парня? – спросила она, когда шериф выбрался из коридора и с заметным облегчением вошел в мрачную комнату.

– Ась?

– Мой парень. Те, кто тут жил, убили его. Я искала его телефон и позвонила ему. Телефон зазвонил у вас в машине.

– Ну а как же, – сказал Маккиндри с широкой улыбкой, которая обнажала заметную щербинку между передними зубами. – Мне его отдал Седой Папа.

Клэр нахмурилась.

– Кто?

– Ну, Седой Папа, – он понимающе кивнул. – Конечно, откуда тебе знать, как их звали.

Клэр почувствовала, как грудь сдавило.

– Звали?

– Как звали тех, кто тя мучил и твоих друзей порешил, – он подошел ближе, но это потребовало усилий: прежде чем наступить на забинтованную ногу, он оценивал, сколько веса может на нее перенести. – Главный – Седой Папа. Мама – Лежачая Мама, – сказал он, показывая на кровать. – Она уж померла, и поделом старой суке. От нее только кошмары снились. И конечно, ты видала детишек: Айзека, Джошуа и Аарона. Прибила ты Мэтта. Люк был старшой. Им потом пришлось из-за него поволноваться. Говорили, взбрело на ум невесть что. По мне – так здравый смысл.

– То есть вы знаете, что они делали?

– А то. Папа, когда все кончилось, сдал мне ваши кошельки, побрякушки, телефоны и прочая.

Клэр не могла поверить тому, что слышит.

– Зачем?

– Скажем, гостинец, чтоб языком не трепал, – ухмыльнулся он. – А меня еще все спрашивают, чего я тут торчу, если торчать незачем. Обычно просто пожимаю плечами, дескать, закон везде нужен, но это первостатейная брехня. По чесноку – и это между нами – я здесь ради часиков, колечек, бумажников, золотых зубьев, радиво: это все легко загнать, когда знаешь кому. Но самая прибыль – с машин. Да уж. Их мне сплавили немало. Я их перегоняю братцу Уилларду в Арканзас. Он туповат, понимаешь ли, зато машины продает в мгновение ока. Я ему, значит, отстегиваю процент, а сам живу на остальное. Хотя не так просто жить на широкую ногу, когда всякие чинуши смотрят так, будто у тебя в кармане мышь повесилась, а на деле ты их можешь купить с потрохами. Копил на пенсию, и, хотя еще думал поработать пару лет, из-за твоего побега пришлось пораскинуть мозгами. Не порадовала ты меня, прямо скажем, но что уж там – ты не виновата.

– Господи боже… они же убивают людей, – сказала Клэр, пятясь в глубину комнаты.

– Именно что. Они убивают. Не я.

– Но меня убьете.

Маккиндри замер посреди комнаты. Он казался искренне оскорбленным.

– Слушай-ка, девочка, я в жисть никого не убил и не собираюсь, – его морщины разгладились, когда он сделал еще шажок в ее сторону. – Глянь-ка… – Он закатал рукав и показал правое запястье. – Что скажешь?

Это были часы Стью – «Ролекс», который ему подарил на выпускной отец. Клэр отлично помнила, как он их показывал, подставляя заднюю часть на свет, чтобы они прочитали гравировку: «Моему мальчику. Теперь тебя никто не остановит. С любовью, папа».

– Это не ваше, – сказала она, давясь от слез.

– Черт, а кому это еще сдалось? Явно не крайнему хозяину. Лучше на моей руке, чем в земле или на какой-нить пыльной полке.

– У вас нет права.

– Наверно, но жисть у нас такая, да? Справедливости не быват. Но, черт, ты себя так ведешь, будто я убийца. А какой из меня убийца? – сказал он с улыбкой. – Я коллекционер – вот кто.

Клэр пятилась, пока не прижалась к стене, рубашка прилипла к коже от пота. Вокруг дождем сыпалась пыль, превращаясь в светлячков в луче ее фонарика.

– Ты такой же гребаный псих, как они. Ты не лучше тех, кто режет людей.

Маккиндри поднял руки в жесте примирения.

– Слухай, я тебя прокачу, вот и все.

– Куда?

– В Мейсон-Сити, к полиции штата. Они отправят тебя домой.

– Думаешь, я поверю, что ты передашь меня полиции, – после того как сам рассказал, что столько лет получал деньги за убийства людей?

Маккиндри пожал плечами, не теряя улыбки.

– Если дотронешься, – сказала Клэр, – я тебя убью.

– Ой, что за ерунда, девочка. Пушка-то у меня, – при этом он расстегнул кобуру, достал пистолет и взвел курок. – Ну все, у меня и так день не задался. Ты еще не начинай. Нога изводит, в носу будто огненные муравьи кипишат, хочется пойти домой и упиться в стельку, ясно? Так что сделай милость, пошли со мной добром.

Их разделяло меньше двух метров.

Клэр не двинулась с места.

Шериф навел пистолет.

– Я никуда с вами не пойду.

– Ну, если не пойдешь, придет кто-нить другой и попросит не так культурно.

– Твои друзья, эти кровожадные сволочи, на которых ты работаешь?

– Дорогуша, – сказал он елейно и приблизился. – Мне уже надоело. Идем – и точка.

– Что они с ними сделали?

– С кем?

– С моими друзьями.

– Сама не хуже меня знаешь. Разбросали по дому доктора.

– А с остальным?

Маккиндри вздохнул:

– Похоронили.

– Где?

– В разных местах. Что-то здесь, что-то в лесу, что-то в поле с мертвым деревом.

Тут Клэр замолчала, на миг испытав блаженное отсутствие всяких чувств. Звуки приглушились, комната расплылась, и настоящее заполонил образ поля с хлопком, летящим на ветру к небу.

Все не мертво, подумала она. Всего лишь ушло.

39

Финч был мертв.

Бо это понял, когда очнулся и положил руку на плечо друга. Кожа была холодная, поиски пульса ничего не дали. Бо покачал головой и рвано выдохнул. Он подвел Финча – хотя, конечно, сам Финч так бы никогда не сказал. У такого человека виноват всегда он сам, и все, что случается в жизни, – результат собственных неудач. Финч жил, чтобы страдать, ведомый горящим гневом, который сам никогда не понимал, – холодный двигатель тащил его к неотвратимой смерти, не объясняя причин. Такие люди бывают – хотя Бо к ним не относился, пусть и считал себя не менее непутевым. Родившись в бедной, но заботливой семье, он полагался на инстинкты, чтобы выжить на жестоких улицах, и ему всю жизнь помогали кулаки. Он был ходячим клише: пацан из гетто, которого закалило неизбежное насилие. И все же он был лишен многих черт своих братьев, смотревших на мир дерзко, с опущенными плечами, ледяными глазами, бегающими от лица к лицу, словно в поисках того, кто заслужил наказание. Злость никогда не была движущей силой в жизни Бо – только тоска, но ее происхождение было такой же тайной, как и ярость Финча. Бо словно переживал за людей, которые умерли задолго до того, как он сам появился на свет, и вечно оставался неудовлетворенным, будто родился без жизненно необходимого для полного счастья элемента. Его носило по миру, прибивало к другим эмоционально ущербным людям, потому что в них он видел родную кровь. В случае несчастья минус на минус не дает плюс, но и хуже не становилось, потому он так и жил. В Финче Бо нашел кривое зеркало, его привлекало в нем искаженное отражение самого себя.

И это завело сюда – в тьму и холод, к ране в животе, которая обильно кровоточит и играет шутки с его сознанием. Рядом обрел покой Финч, и на миг Бо так позавидовал, что начали закрываться и его глаза, но он быстро тряхнул головой, уперся рукой в землю и поднялся. Вскрикнул и замер, но не опустился назад. Прижав руку к животу, Бо подобрал под себя ноги, полагаясь на их силу, – и они не подвели. Он встал, прижавшись плечом к дереву, задыхаясь, – колени дрожали, джинсы промокли от крови. Бо ослабел из-за кровопотери, но еще был жив, а это уже неплохо. Какое-то время он пытался встать ровнее, смотрел на Финча – не более чем длинную тень с бледным пятном вместо лица. Бо дал себе слово, что сделает все, чтобы Финч не остался здесь гнить или на поживу лесным зверям, даже если это значило, что его придется хоронить самому. «Своих не бросаем» – таков был девиз для оставшихся на поле боя, хотя Бо не понимал его до конца. То, что лежало у его ног, уже не было его другом. Финчу уже ничто не доставит неудобств. Он умер. Осталось лишь тело. Надругательство, подумал он. Мы не бросаем своих, чтобы над ними не надругались враги. И все же он сомневался, что это так важно. Люди скорбели по душе, а не по телу – какая разница, что с ним будет?

Он заметил, что эти размышления – лишний повод потянуть время и не сходить с места, ведь он знал, что каждый шаг будет мучителен. Еще это был способ разбавить чувство вины, которое пришло из-за того, что он бросал Финча одного. Но если Бо не уйдет, то умрет.

Бо оттолкнулся от дерева и побрел по лесу к хижине. Насчет мучений он ошибался. Какие же это мучения? Это сущая адская пытка.

Лунный свет погас, и на миг Бо поддался панике, решил, что его покинуло сознание, так что остановился и привалился к дереву, пока свет снова не посеребрил лес. За клубящимся впереди собственным дыханием Бо отыскал мутный желтый огонек в окне хижины и заторопился к нему, чувствуя липкую кровь между пальцев.

Жми вперед, говорил он себе. Уже рядом. Дойдешь – присядешь и решишь, что делать дальше. А пока – жми.

Свет в окне хижины был маяком, зовущим раненого. За ремнем холодил кожу пистолет. В кармане – обнадеживающая тяжесть мобильника. Он молился, чтобы сигнал поймался. Сейчас осталось сделать один звонок, и он его сделает, даже если организм твердо вознамерился не дать ему выйти из леса. Всего один звонок – и может быть, все это будет не зря.

Жми вп…

До хижины было рукой подать, когда мир вдруг опрокинулся и голова закружилась.

Снова пришла тьма.

На этот раз не из-за луны.

* * *

Несмотря на раненую ногу, до этого момента Маккиндри излучал уверенность, будто не сомневался, чем все кончится. Но теперь, когда Клэр прижалась к стене, он остановился и облизал губы. В свете из окон она видела пот на его бледной коже. Он не нервничал, но был настороже, не сводил пистолет с ее груди. Шериф сдвинул брови, словно вдруг забыл главные правила захвата заложников.

– Просто полегче с ней, – пробормотал он, словно напоминая самому себе.

Не имея пространства для маневра, с зажатой за спиной рукой, Клэр почувствовала между лопаток проволоку, которую выдернула из кроватных пружин. Она сказала себе расслабиться и что паника ничем не поможет, но потом поняла, что это неправда. Именно слепая паника спасла ее из плена в сарае. Но получится ли опять? А если и получится, действительно ли она хочет снова поддаться этому порыву, если ее преследовало чувство вины из-за первого раза?

– Не надо, – сказала она. – Если отпустишь меня, я никому ничего не расскажу.

– Эт почему? – спросил Маккиндри.

На это ответа не было. Она глупо покачала головой.

– Да ты первым делом все растрезвонишь, так на меня злишься.

– Я не злюсь, – соврала Клэр. – Я злюсь, что моих друзей больше нет, и я не могу их вернусь.

– Но ведь и я к этому руку приложил.

– В последнюю очередь.

Он неровно улыбнулся, взглянул на нее другими глазами, но пистолет не опустил.

– Умница какая. Мне очень жаль, что ты так влипла, – хоть ты мне и не поверишь.

Она закрыла глаз.

– Если тебе действительно жалко, сделай одолжение и покончи с этим.

Смысл просьбы остался скрыт даже для нее, но, что бы ее ни подтолкнуло так сказать, она вдруг почувствовала, что права. Сразу пришло спокойствие, похожее на то, которое она ощутила, когда Маккиндри сказал о поле с мертвым деревом. Конец близок, и хотя она не знала, в каком виде, но ждала покоя, который он принесет.

– Как покончить?

– Стреляй, – ответила она. – Ты уже помог отправить в могилы многих. Помоги еще раз.

В темноте она полагалась только на свои чувства и тонкий голосок где-то в глубине, который шептал: «Это единственный выход. Начнешь драться – даже если спасешься, будешь драться всю жизнь. Почему не покончить со всем раз и навсегда, прямо сейчас? Ради чего тебе вообще драться?»

Она слышала его хриплое дыхание.

Звяканье ключей на ремне.

Скрип кожи.

Но звук, которого она ожидала, боялась, надеялась… не раздался.

Она открыла глаз.

Он по-прежнему стоял на месте, глядя на нее, пока за его спиной мерцали мигалки, а фары окрашивали одну половину лица, погрузив вторую в тень.

Она разочарованно спросила:

– Чего ждешь? Вот она я. Делай что хочешь.

Он кивнул.

– Я понимаю. Но почему?

Бездна растворилась. Внутри забродили злость и надрыв, терзавшие с того самого дня, когда она сбежала из этого места; поднялись на гребне красной волны, от которой она задрожала всем телом.

– Какая разница? Тебе вдруг не насрать? Стреляй уже, урод деревенский!

Даже под оскорблениями нахлынувшая неуверенность не испарилась. Наоборот, он застыл, словно раздумывал над ее словами, затем посмотрел на пистолет. Удивив ее, он горестно покачал головой:

– Правда жалко, что они с тобой сделали. Лучше умереть, чем так…

Не успела она понять, что происходит, как ринулась на него, ожидая, что от удивления его палец дернется и отправит раскаленную молнию ей в грудь, но он отшатнулся, раскрыв темный круг рта. Раненая нога подвела, и шериф споткнулся, повалился на левый бок. Клэр набросилась. Он быстро поднял пистолет, но она уже опустила проволоку, как индеец, насаживающий рыбу.

Падение проволоки и взлет пистолета сопровождал странный рев. Свет в окне изменился, стал ярче – солнцем нового утра, хотя для него было слишком рано.

Под крик первобытной ярости, вырвавшийся из груди Клэр, проволока нашла цель, пронзив горло шерифа Маккиндри, и его глаза расширились в шоке. Из раны хлестнула темная кровь. Взметнув руку к шее, он спустил курок, но пистолет был нацелен вертикально вверх, и пуля безвредно пробила потолок, только оглушив ее.

Посыпались пыль и опилки.

Клэр выдернула проволоку и воткнула опять. Теперь она слышала только далекий рокот и низкий свист в ушах, которые становились громче, когда Маккиндри задергался и его ноги царапали голое дерево, пока она сидела на нем, занеся в двуручной хватке проволоку. Он сопротивлялся, холодный металлический ствол снова и снова бился в ее правый висок. Она не сдавалась, несмотря на головокружительный перекос мира в здоровом глазу, дырявила ржавой проволокой его руки, лицо, грудь. Она чувствовала запахи старой смерти и гниения, новой крови и внезапного страха. Они распалили ее, и Клэр усилила атаку на человека, который весил втрое больше и был вдвое выше, а ярость придавала ей сил прижимать его к полу. Ее вела не паника. Для бьющегося в ней чувства не было названия.

Маккиндри брыкнулся. Она удержалась, уперевшись свободной рукой ему в грудь, а второй продолжая кромсать. Он вскрикнул, когда она проткнула челюсть и задела сломанный нос.

Затем стена и окна словно взорвались, в комнату ворвался свет, и их накрыла буря летящих обломков и блестящего стекла.

* * *

Бо пришел в себя на твердой плоской поверхности. Он сразу же понял, что уже не в лесу.

Еще он был голый выше пояса.

И не один.

Он машинально дернулся за пистолетом в пустой надежде, что тот, кто его принес, оставил оружие поблизости. Неудивительно, что его дрожащие пальцы хватали лишь воздух.

От внезапной обжигающей боли в животе он заревел и вцепился зубами в костяшки, чтобы не сжевать собственный язык, затем поднял голову, чтобы сквозь слезы на глазах взглянуть на источник страданий. Он отчаянно моргал, чтобы лучше видеть, хотя и так знал, что предстанет его глазам. Боль не смогла заглушить пришедший ужас.

Его поймали они.

Над Бо, лежавшим, как он понял только сейчас, на кухонном столе, который он заметил ранее при осмотре хижины издали, склонился великан, загородив слабый свет от голой лампочки, из-за чего казался волосатым силуэтом.

– О боже, – простонал Бо, когда от раны прокатилась очередная волна дикой боли.

Он содрогнулся, закричал и не останавливался, даже когда рот накрыла лапища и он почувствовал кровь и грязь.

40

Клэр лежала на животе и ждала.

Она чувствовала тяжесть на ногах и не знала, то ли лишилась их, то ли как минимум переломала. Но боли не было – только тепло. Поверхность пола под лицом казалась грубой, как наждак, но она не двигалась. Не знала, сможет ли. В любой момент Маккиндри поднимется, встряхнется и начинит ее свинцом. Если раньше ему не хватало причин ее убивать – а их и так было в достатке, – теперь она подарила отличный повод. Напала, как дикий зверь, и хотя не скучала по тому странному, пугающему порыву, но и не жалела о нем. Он сослужил свою службу, и снова, несмотря на то что знакомое опасное смирение завладело ей, она сражалась за свою жизнь. Отсутствие причин ее продолжать лишило Клэр решимости, что таилась в недосягаемых и невидимых недрах ее характера.

– Клэр?

Она не подняла головы. Постепенно на темном ландшафте тела загорались костры боли. Порезы, царапины, синяки. Все равно. Поверхностные, как сказали бы врачи – как говорили в больнице в Мейсон-Сити, а она смеялась над ними. Те раны не были поверхностными. Те люди вырезали грязными ножами воспоминания о своих лицах и намерениях в ее разуме.

– Клэр?

Она открыла глаз. Комнату наполнял туман. В воздухе висела пыль. Поблизости, в дымке, она заметила пустой ботинок – Маккиндри. В паре метров – ступня без носка, нога, свисающая с железной рамы перевернутой кровати. По лодыжке сбегали три ручейка крови. Темной на бледном.

Ее нашли чьи-то руки, и она вздрогнула, почувствовала, как прорвалась новая боль, но не обратила на нее внимания. Она прищурилась на склонившуюся над ней тонкую тень – на миг померещилось, что за ней горит солнце, словно она лежит на дороге в жару, но спустя миг видение ушло.

– Пит? – спросила она и закашлялась.

Он присел рядом.

– Маккиндри все. Кажется, шею свернул. А ты как?

– Живая, – ответила она. – Для начала неплохо.

Он помог ей перевернуться, а когда она садилась, поддержал спину. Она коснулась крови на лице, дотронулась до шишки на голове и поморщилась.

– Прости, – сказал Пит.

– Тебе не за что извиняться, – сказала она и моргнула. Оглядела хаос в комнате.

Стена с дверью на замке исчезла – только раздробленные балки висели, как кривые зубы в раззявленной пасти, языком в которой стала машина, наполовину застрявшая в комнате на куче хлама, светя одним глазом в противоположную стену, – вторая фара разбилась при столкновении. Решетки не было, капот задрался, так что она не видела лобового стекла. Пробив стену, машина ворвалась в комнату и смела Маккиндри. Оставалось загадкой, как она пощадила Клэр, сидевшую на нем. А может, и нет. Она вспомнила сюрреалистические и расплывающиеся секунды до появления машины, руки Маккиндри, сминающие ее грудь и отталкивающие прочь. Может, только в самозащите. Может, он просто пытался стряхнуть ее, чтобы убраться с дороги машины. Она не знала и никогда не узнает и потому с легкостью отбросила отвратительную мысль, что в последние мгновения жизни он пытался ее спасти.

– Я чуть не уехал, – говорил Пит, помогая ей подняться. Лодыжка болела, а на правом бедре осталась скверная рана, но для нее они были лишь напоминанием, что она жива.

– Знаю.

– Он меня дурачил, – продолжал он. – Всякие глупости наплел, сплошное вранье, – он повел ее вокруг обломков, оперевшись одной рукой на откинувшийся капот. – А я уши и развесил.

– У тебя не было повода не верить.

Пит кивнул, но было видно, что он все равно переживает. Клэр обняла его за плечи рукой, чтобы опереться.

– Знаю, но я бы так и уехал, если б наконец не дошло. Он все твердил, что док убил твоих друзей, а перед тем, как я ушел, сказал: «Тех, кто на нее напал, уже и в помине нет». Я не сразу смекнул, потому что немножко тугодум, но, как сел в пикап и все вспомнил, враз сабразил, что он врет, – а еще грил, что никогда мне не врал. А сам врал, вот я и повернул назад.

– Все хорошо, Пит, – сказала она, когда они вышли на холодный ночной воздух.

Над ними ярко и ясно светили звезды. Клэр вдохнула полную грудь морозного воздуха, но он застрял в горле – по легким кружили опилки. Она раскашлялась, вытерла губы и вздохнула.

– Спасибо, что вернулся.

Он пожал плечами.

– Я серьезно, Пит. Спасибо, что спас меня, – она подняла руку и коснулась его лица, почувствовала легкий укол щетины. – Опять, – добавила она и улыбнулась.

Он начал что-то говорить, но она привлекла его к себе – медленно, не забывая о боли в каждом суставе, – и мягко поцеловала в губы. Когда все кончилось, он молчал, хотя казалось, будто отчаянно ищет слова. Она не стала ждать. Снова прижалась к нему и в этот раз позволила ее обнять.

– Здесь надо все сжечь, – сказала она.

* * *

– Цыц, а то услышат, – предупредил великан, и сперва Бо подумал, что он имеет в виду тех, кто придет ему на помощь, – заткнись, а то обречешь на смерть и своих друзей, – но затем опустил взгляд на себя и понял, что больно было из-за того, что на рану плеснули виски. Сбитый с толку, он не жаловался, пока мужчина утопал и вскоре вернулся со странной иглой в одной ручище и мотком кетгута в другой.

– Что ты делаешь? – спросил Бо.

– Тебя зашиваю, – ответил великан скрипучим басом. Он пододвинул стул и сел, аккуратно продел леску в ушко иглы размером с карандаш. Склонился к ране, прищурившись словно из-за близорукости, но потом остановился и искоса взглянул на Бо, занеся иглу. – Или те и так хорошо?

Убедившись, что все это он видит в бреду, Бо покачал головой.

– Не. Давай, вперед, главное, чтобы ничего лишнего не пришил.

Великан насупился, будто не понял его слов, и приступил к работе, осторожно пропуская иглу через кожу Бо.

– Сука, – Бо оскалился, сжал кулаки, но приступ боли, хотя и сильный, оказался коротким. Всего через несколько минут худшее осталось позади, а когда раны снова промочили алкоголем, Бо почувствовал в основном жжение. После он долго лежал молча, глядя, как человек бродит по хижине с неловким видом, словно не зная, чем заняться. Бо хотелось думать, что это его спаситель, но, не считая примитивных швов и того, что он еще жив, хотя у великана были все возможности его убить, на данный момент ситуация не прояснилась. В конце концов, он по-прежнему на вражеской территории.

– Зачем ты это делаешь? – спросил Бо, думая, что, возможно, его лечат, чтобы он был в лучшей форме, когда перейдут к пыткам.

Тот долго не отвечал. Затем прошел по комнате, схватил бутылку виски со стола и сунул Бо, который принял ее с неуверенным кивком и, не сводя глаз с лица великана, сделал большой глоток.

– Ты мне ниче не сделал, – ответил мужчина.

Бо подождал, пока виски прожигало в нем дорогу, направляясь к источнику боли. Когда стало ясно, что других объяснений не последует, он спросил:

– Им вряд ли понравится, что ты мне помогаешь.

Великан с громким скрипом сел на стул, который, казалось, не выдержит его веса. Устроился поудобнее и протянул руку за бутылкой. Бо отдал.

– Да кому они нужны, – сказал он и выпил. – Уж явно не мне. Убили мою сеструху. У меня, кроме нее, ничего на целом свете не осталось. Но она меня не послушала, когда я предупреждал, во что она влезает, и вот теперь лежит в земле. А все из-за этих долбанашек. Да и не боюсь я их, а после этой ночи навряд еще увидаю.

– Сочувствую насчет сестры, – сказал Бо, потому что пока это были единственные уместные слова, которые шли на ум.

Они вдвоем являли собой странную картину – раненый черный на столе под присмотром косматого здоровяка. Но Бо чувствовал, как его постепенно покидают напряжение и нервозность. Если это и ловушка, он все равно мало что может поделать, поэтому решил просто смотреть, как развиваются события, и надеяться на лучшее.

Следующие десять минут они молча делили бутылку. Хоть Бо и чувствовал себя немного лучше, он был без сил. Глаза уже смыкались, когда из сна вырвал визг ножек стула по полу. Он панически оглядел комнату, почти ожидая увидеть великана с ножом, топором или ружьем, готового его прикончить. Но тот лишь ближе подвинул стул и пристально смотрел на Бо.

– Я как-то раз убил лося размером с меня, – сказал он.

Бо в ответ уставился и долго молчал. Затем поднял брови.

– Похоже, охренительный был лось. Мяса на целый год.

Кралл кивнул, и в зарослях бороды появился слабый намек на улыбку.

41

Стоя на безопасном пятачке посреди бушующего пламени, Клэр услышала за треском проваливающегося дома Мерриллов стрекот телефона. Во время рукопашной в комнате с продавленной кроватью дисплей разбился и теперь не показывал ничего, кроме чернильных разводов на сером экране, по которому бежали молочные трещины. Она не видела имя звонившего, но приняла звонок и поднесла телефон к уху.

– Алло?

– Клэр?

– Кто это?

– Меня зовут Бо. Финч мой… Финч был моим другом.

– Был? Он?..

– Да. Они его достали. Но он погиб в бою. Забрал с собой парочку.

На глаза Клэр навернулись слезы. Пит подошел и встал рядом, вопросительно наклонив голову. Она проглотила комок и попыталась успокоить его улыбкой.

– Они мертвы?

– Да, – ответил Бо. – Они все мертвы. Все кончено.

Слезы потекли ручьем, и всхлипы разрывали грудь, когда она захлопнула телефон и позволила Питу обнять себя.

Все кончено.

Едкий запах дыма и жар пламени скоро вынудили их уйти из огненного кольца – к дороге, где ждал пикап.

* * *

Так тихо, как только позволял лес, Айзек вел Седого Папу через ночь. Высоко в небе висела луна, и Папа часто поднимал к ней лицо, словно она была самим Божьим светом, ведущим их навстречу судьбе. Потребность хоть в каком-то знаке стала сильнее после того, как он потерял много родных, но все же он не смел умолять. Как только они уйдут с поля боя, оторвутся от охотников, у него будет достаточно времени разобраться в событиях, которые привели к бегству. Неужели эту участь предназначил им Господь? Неужели Он потребовал пожертвовать детьми? Папа тряхнул головой, отгоняя вопросы. Из-за боли в колене было трудно идти, и он замедлился, глядя, как Айзек вырывается вперед.

Никто не говорил, что будет так тяжко.

– Сынок, – позвал он, задыхаясь, и мальчик остановился, бросил взгляд назад. – Привал, – с большим трудом он опустился на твердый замшелый камень, торчащий из-под лесной подстилки, как волдырь.

Выражение на лице Айзека говорило, что он думал об этом решении, но он смирился, беспокойно ходил кругами и бросал взгляды на просвет, видневшийся впереди в соснах. Мальчик достал нож и, мечась взад-вперед, резал воздух и проворачивал лезвие с блестящим от пота юным лицом.

Тоже чует несправедливость, подумал Папа. Неудачу. Не нравится бросать дело на полдороге. Не нравилось и Папе, но их выбор был ограничен. Без понимания масштаба угрозы назад вернется только глупец. Маккиндри говорил, что по их следу идут лишь двое, но кто знает, сколько еще ждут сигнала? Если шериф их не видел, не значит, что их нет. Лучше придерживаться осторожного подхода. У них было время. В грядущие дни, месяцы – сколько бы ни потребовалось – они соберутся с силами и придумают новую стратегию. Со временем пополнят свои ряды. Он найдет женщину, которая еще не обрела веру и благодарно примет его любовь, и знания, и Бога, и народит ему сыновей и дочерей. Они снова воспрянут. Кто знает, может, в новом городе местный закон так же поддержит их дело, как Маккиндри. Таких помощников найти трудно, а Маккиндри оказался поистине бесценным. Звонок, который сделал ему Папа с таксофона по пути, подтвердил, что Люди Мира идут, и они успели подготовиться. Это позволило Папе и лишний раз убедиться, что он общается с ангелами, укрепив веру детей в него. С улыбкой он кивнул и обернулся к Айзеку, которому могла помочь, хотя и ненадолго, новообретенная решимость Папы.

Мальчик больше не метался. Он стоял лицом к просвету, в напряжении, пока рука с ножом заметно подрагивала.

– Айзек, – прошептал Папа, медленно поднимаясь с камня. – Что там?

Айзек молчал и не двигался, как завороженный. Папа захромал к нему.

– Что ты слышишь?

С тех пор как Папа отрезал Айзеку язык за проступок, о котором сам уже не помнил, он общался только неразборчивым мычанием, и то редко. Сейчас он снова прибег к нему, пытаясь что-то объяснить Папе обрубком языка.

Когда тот встал рядом, Айзек показал пальцем в направлении поляны. Затем повернулся к ней боком: Папа знал – это для того, чтобы представлять собой не слишком удобную мишень: этому он сам учил всех своих детей. Несмотря на то что он не видел и не слышал того, что встревожило мальчика, он последовал его примеру и потянулся под пальто за пистолетом доктора Веллмана.

– Все хорошо, – сказал он. – Мы их победим.

Раздался свист, и Папа машинально отступил, пригнувшись, чувствуя, что на ноге при этом будто сомкнулся медвежий капкан. Скорчившись, он оглядел деревья. В лунном свете ничего не было видно, но странный свист продолжался.

Айзек двинулся в сторону поляны – под ногами затрещали ветки, спешка вынудила его выдать местоположение.

Для того, кто за ними наблюдал, этого оказалось достаточно.

В темноте к ним метнулась веревка, на конце которой болталась петля, плывущая по воздуху, как пузырь.

– Айзек! – закричал Папа, и мальчик поднял голову, а затем руки, расставив их, чтобы петля, опустившись, стянула запястья мальчика, а не горло.

Папа поднялся и поковылял к Айзеку.

– Нет!

Мальчика смело с ног с такой силой и скоростью, что голова откинулась и ноги распластались по земле, когда его невероятно быстро потащило к деревьям.

Выругавшись, Папа на миг растерялся. Последовать за мальчиком и попытаться его спасти – или искать укрытие? Это ловушка, знал он. Койоты только и ждут, когда он пойдет за Айзеком. Они заманивают его в засаду, где превзойдут числом и убьют.

Из-за деревьев – сдавленный стон.

– Айзек, – прошептал он.

Прятаться.

Он услышал глухой стук, который, по мере того как он слушал, стал влажным, словно кто-то колотил резиновой перчаткой по бревну. Папа начал медленно пятиться, остановившись вместе со звуком. Он извлек пистолет и приготовился, прислушиваясь к малейшему движению в деревьях.

Наступившая тишина сказала ему, что Айзека больше нет. Теперь он один, не считая Кралла и Люка, которых никто не видел с тех пор, как появились койоты. Кто знает, может, и они потеряны.

Нужно уходить. Скверна подступала со всех сторон. Теперь он чувствовал их, даже думал, что видел мелькающие силуэты за деревьями. И он их чуял – терпкая вонь отравленной плоти. Запах становился все сильнее, и он уже повернулся кругом, всюду замечая их горящие янтарные глаза, с насмешкой наблюдающие из самых густых теней.

Надо уходить – но уходить было некуда.

– Папа, – раздался голос, и, вздрогнув, он развернулся, прицелившись в деревья. От нескольких сосен отделилась тень. – Это я.

– Люк?

– Да.

Папа не опустил оружия.

– Где твой брат?

– Они мертвы, Папа. Все. Их достали койоты. Айзека тоже. Я прятался на другом конце луга, ждал вас. Видал, как его поймали. Но я нашел эту сволочь. Он связанный, дожидается тебя.

Папа не шевелился. Ему хотелось верить словам Люка, но история их отношений говорила, что ему следовало бояться вовсе не койота, а собственного сына, который должен был переродиться, но воспротивился этому, как всю жизнь противился приказам Папы.

– Ты мне врешь, парень? – спросил он, взвел курок и прицелился в Люка.

– Зачем мне врать?

– Ты переменился. Переменился после того, как вышел из утробы Мамы, вот тока не так, как мы хотели – как она хотела.

– Еще как переменился, – ответил Люк и отступил в деревья. – Я увидал свет.

– Ну, – сказал Папа, облизывая губы, – это же хорошо, да?

– Еще как. Обидно, не увидал его раньше.

– Это все они, Люк. Это все их рук дело, и теперь остались только мы, чтобы противостоять.

– Скверне, – сказал Люк. – Яду.

– Именно так.

– Но вот какая штука, – сказал Люк. – Свет, который видал я, сказал мне другое.

– Да? – Выходи, маленький говнюк, думал Папа. Будь мужчиной, как я тебя учил.

– Ага. Ангелы молвят, что ты – отрава и всегда ей был. Молвят, что ты прикрывался Богом, чтобы мучить людей, даже своих родных.

Папа ощерился:

– Значит, ты слыхал не ангелов, парень.

На лес опустилась тишина. Папа прислушался, сузив глаза и пытаясь различить силуэт Люка в темноте, но больше он его не видел. Конечно, Папа сам учил мальчиков, как использовать ночь. И хорошо учил. Слишком.

– Так выходи, поговорим лицом к лицу? Незачем рыскать в темноте. Я тебе отец. Если у тебя ко мне вопросы, давай потолкуем как следует. Я ничего тебе не сделаю.

Ничего.

– Люк, знаю, ты сомлеваешься, знаю, ты сам не свой. Но пойми, у тебя остался тока я, а у меня – тока ты. Пора нам замириться, сынок.

Зашуршали листья, словно кто-то пробежался по ним, но больше ничего не говорило о том, что Папа не один.

Часто дыша, он водил пистолетом по деревьям.

– Сынок? – вдруг сказал Люк холодно на самое ухо Папы, и, испуганно охнув, старик развернулся. Он только успел заметить, что у Люка мачете, как оно уже погрузилось в его плечо, едва не отрубив руку с пистолетом. Ладонь свело. Пистолет выпал на землю, и он с криком отшатнулся, когда Люк с лицом, искаженным такой яростью, что позавидовал бы и дьявол, выдернул клинок, выпустив фонтан крови. Мир потемнел, и Папа сжал зубы – его парализовал животный страх.

– Хватит, Люк… хватит… ради Бога… – Он поднял здоровую руку: – Прошу, просто… выслушай…

Коротким ударом Люк отсек ладонь. Она упала в листья.

Папа закричал второй раз – хриплый гортанный вопль ужаса и шока, эхо которого вернули деревья и холмы за ними. Он упал на колени, не в силах обнять культю из-за невообразимой боли во второй руке.

– Хватит, – сказал он Люку. – Слухай… прекрати. Они… они отравили тебя…

– Это ты отравил меня, – бесстрастно ответил Люк.

– Нет. Нет, остались тока мы. Тока мы, Люк, – лепетал Папа. – Мы с тобой. Еще не поздно. Еще нет. Тока мы, Люк.

Он поднял голову – на его глазах были слезы.

Люк, с голой грудью в крови, стоял в свете луны. На его лице играла тень. Он дышал спокойно, его глаза были черным льдом.

– Больше нет никаких «нас», – сказал он, поднимая мачете, как бейсболист, готовящийся к хоум-рану. – Есть только я.

И снес голову Папы с плеч.

Миг тело старика оставалось на коленях, пока из шеи хлестала кровь, словно подношение Богу, которого услаждает подобное страшное вино, затем тяжело повалилось на землю.

Люк закинул мачете в кусты и разжег костер, осторожно окружив мелкую выкопанную ямку камнями, чтобы не поджечь лес. Раздел тело старика, отрезал гениталии и приготовил на огне.

Под звездами и взором отца – танцующее пламя оживляло его мертвое лицо – Люк сидел в одиночестве, задумавшись.

Ел он молча.

41

– Наверно, мне пора, – сказал Пит, с тоской глядя на дом, где Клэр, по ее словам, ждал настоящий ад в виде истерики Кары. Хотя Пит и не сказал этого, он был бы рад и такому приветствию, ведь оно значило, что есть дом и люди, которые любят его настолько, что не находят себе места. В Элквуде не осталось ничего, кроме вопросов и памяти о насилии. Он до сих пор не знал, имел ли на него право, если вообще может быть право на такие ужасные поступки. На первый взгляд, он сделал все, что должен, чтобы защитить Клэр, как когда-то ослепил незнакомца, чтобы защитить Луизу, но если дело дойдет до суда – земного или небесного, – хватит ли этих доводов для спасения?

– Необязательно, – сказала Клэр. С самого отъезда из Элквуда она не отпускала его руку, и он наслаждался ощущением ее тепла. Он знал, что женился бы на ней прямо на месте, если бы хоть на секунду верил, что она согласится, но сам понимал, какая это нелепица. Надеяться можно, пока не догорят звезды, но ничто не изменит того, что они люди из совершенно разных миров. Какое-то время они шли по одной дороге, но в итоге отправлялись к разным полюсам. Ему было грустно расставаться, но остаться – значит пережить новую боль.

– Обязательно, – ответил он, встретив ее взгляд и увидев глаза, в которых появились слезы. – Мне тут не место, уже через неделю-другую у тебя будет хватать своих делов, – он тяжело вздохнул. – Да и у меня, по всему видать.

Небо над грузовиком было пунцовое, облака налились лиловым светом. Проснулись утренние птицы и запели увертюру к своей симфонии дня. Мир пробуждался. Для Пита это означало конец их общего кошмара – но и конец знакомства. Он знал, они пообещают оставаться на связи, но время возьмет свое, и обещания забудутся.

– Ты не сделал ничего плохого, – сказала Клэр, замявшись под конец фразы, когда взглянула на дом. Пит проследил за ее взглядом и заметил, что там включился свет. – Ты меня защищал.

– Мы ж друзья, – сказал Пит, пожав плечами, мечтая, чтобы хватило смелости сказать больше. Мы друзья, только ими и будем, но я люблю тебя, Клэр. А сейчас у меня, кроме тебя, на всем белом свете никого не осталось.

– Звучит так просто, – ответила Клэр. – И так неправильно.

Бросив еще один опасливый взгляд на дом, она наклонилась и притянула его голову к себе. По дороге сюда он пришел к выводу, что поцелуй у дома Мерриллов был следствием облегчения или благодарности, особенно учитывая ее холодность до этого момента, но перепутать причины этого поцелуя было невозможно. Он был нежным, влажным и долгим. Стоило ей оторваться, как она тут же его возобновила, ее язык коснулся его, и Пит словно почувствовал разряд тока.

Наконец она отстранилась.

– Мы еще обязательно увидимся, – сказала она и улыбнулась. Затем ее лицо потемнело. – Блин, – открыла дверь и выскочила наружу.

Он хотел что-то сказать, но только смотрел, как она бежит по улице. Ее сестра, Кара, уже торопилась навстречу, в одном халате, со спутанными волосами, мрачным лицом и темными от гнева глазами. Рука Пита потянулась к ключам в ожидании момента, когда станет очевидно, что пора отправляться.

Женщины встретились на улице и тут же стали спорить: Кара бешено жестикулировала, пока ее глаза метались по телу сестры, подмечая каждый порез и ушиб. Клэр схватилась руками за виски и качала головой с болезненной гримасой. Затем они замолчали, и Кара посмотрела прямо на Пита.

Он быстро отвел глаза. Этот взгляд и был сигналом, но повернуть ключ не удавалось. Пальцы сжались на нем, глаза уставились на дорогу, сердце колотилось, но он не мог заставить себя завести двигатель. И не хотел, зная, что, когда тронется, оставит в зеркале заднего вида не просто тихую улицу.

Раздался стук по окну – Пит даже подскочил. Оглянулся и, удивленный и удрученный, обнаружил, что на него смотрит сестра Клэр. Он прочистил горло, наблюдая, как она описывает круг указательным пальцем.

Он опустил окно, готовый просить прощения.

– Тебе звонили, – сказала она, и он проглотил заготовленные слова. Это последнее, что он ожидал услышать.

– Звонили?

Кара провела рукой по волосам. Она выглядела уставшей. Под глазами, переполненными тревогой, были темные мешки.

– Ага. Коп из Детройта.

Пит сглотнул, чувствуя, как цепенеет от паники.

– Что?.. – начал он, затем тряхнул головой.

– Сказали, хотят с тобой поговорить.

– Про что?

– Про какую-то женщину. Луиза как-то там.

От услышанного имени внутри все заныло.

Во время последних событий его разум был не в состоянии выдержать больше одного горя за раз, но он осознал, что теперь у него будет более чем достаточно времени прочувствовать их все.

– Она умерла, – сказал он. – Ее сильно ранили.

Кара нахмурилась:

– Не умерла.

Он уставился на нее, не веря своим ушам:

– Чего?

– Она в больнице, но не умерла. Спрашивала тебя. Сказала копу, что ты ее единственный родственник. Вот они и хотели тебя найти. Сообщают, что она ранена, но это, похоже, для тебя не новость.

Ошарашенный, он улыбнулся и покачал головой.

Кара будто не разделяла его радости.

– Похоже, проблемы к тебе так и липнут, да?

– Спасибо, – ответил он с искренним теплом. Пусть Кара его хоть придушит, хоть проклинает на чем свет стоит – ему плевать, ведь Луиза жива. Он почти боялся в это поверить. – Спасибо, мэм, – повторил он и бросил взгляд на Клэр, которая их слушала.

Она улыбалась ему, и любой другой принял бы свет в ее глазу просто за отражение солнца, что взбиралось над горизонтом. Но он знал правду.

Сноски

1

Стью – англоязычное название блюд, родственных рагу (примеч. пер.).

Content

Килан Патрик Берк
Клан

От автора

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Часть третья

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

41

Сноски