Василий Иванович Аксёнов

Была бы дочь Анастасия

Моление

Беспокойно сердце наше, пока не найдёт покоя в Тебе, Господи.

Бл. Августин

Ибо я как та смоковница проклятая: не имею плода покаяния; ибо имею сердце – как лицо без глаз; и ум мой – как ночной ворон, на развалинах бодрствующий…

Даниил Заточник, «Моление»

Вновь оживает в сердце

Тоска о матери, об отце.

Крик одинокий фазана!

Басё

Тянутся мысли мои к умной, доброй книге, память в прошлое стремится неуклонно, сердце – к друзьям и близким людям, живым ещё и уже умершим, а душа моя, погибающая и негодная, рвётся к Тебе, Господи, – истосковалась в немощи: Боже, милостив буди мне, грешному, очисти мя, яко николи-же сотворих благое пред Тобою, слава Тебе, Отче, Сыне и Душе Святый, во веки веков.

(Из дневника Сергея Костышева, афганца, теперь монаха Иоанна)

Глава 1

Вчера ещё, около полуночи, перед тем как заложить изнутри входную дверь, скутать истопившуюся печь и лечь спать, был я на улице – там только тихо пели звёзды. Кто ими будто управляет – от веку спелись так, не разногласят – о Едином.

Ветра не было. Ни низового – что шелестит, запутавшись в отаве шелковистой, а, выбравшись из неё, шумит, как шоркунцами, высохшими на корню крапивой, лебедой, конёвником и коноплёй, гремит где-то плохо приколоченной доской или хлёстко хлопает оторвавшимся от кровли краем толя.

Ни верхового – что в дымоходе страшно погудит или завоет в поднебесье заунывно.

Терпким теплом с Руси едва дышало – нежно в лицо чуть веяло, будто любя.

Ни тучки не было на небе вплоть до подзора – было ясно.

Не скрипнули ни шест антенный, ни скворечня, стоит чуть только ветру налететь, и разболтаются, тут онемели; ветви берёзы не качнулись, сколько ни вглядывался в них, свисающих на фоне звёзд, – как на картине.

Даже не взлаяла нигде собака, не провыла – будто все до единой вывелись в деревне.

И ни души.

Только чей-то проходной чёрный кот, освещённый электрическим светом из окна маминой веранды, – сидел бездвижно, как копилка для метеоритов, на невысокой верейке ворот, меня испугался – стёк, как жидкий, на мураву, соскользнул с верейки тенью и исчез бесследно и беззвучно – слился с общим, для меня незримым и неслышимым.

Долго стоял я на крыльце, без телогрейки, в одной фланелевой рубахе – и не озяб.

На востоке, за Камнем, всё ярче и ярче озаряя его лиственнично-сосновый частый гребень, поднималась луна. Стареет; на ущербе; в каждый восход об Камень будто стачивается – как об лещадку. Ельник минует осторожно – можно проткнуться об него и лопнуть, ну и особенно – когда в него садится. Я её так вчера и не дождался. Только тогда, когда уже ложился спать, стёкла, заметил, в окнах бледно зарыжели. Встать и посмотреть на неё – заленился, но представил – как обычное, не один раз в жизни виденное, с этим обычным и уснул.

Уже ночью, значит, подуло с севера, с низовки – далеко теперь тепло угонит – не дойдёшь, чтобы погреться.

Проснувшись и открыв глаза – по свету матовому, отсвету ли, в комнате и по какой-то в сердце тишине особенной, по ватной глухости в пространстве, то ли душа, имеющая свои зрение и слух, уже знала о случившемся, поэтому, – сразу и понял: с прошлого вечера изменилось что-то там, за окнами, на улице, существенно. Очень уж это ощущение знакомо: ежегодно происходит, не прешла земля пока и небо в свиток не свернулось.

Вот и нынче.

Поднявшись с дивана и стараясь босыми, занежившимися в постели ногами ступать на самотканые – мамины, отец их не любил, ворчал: настелит тут, и спотыкайся, мол, – половики и коврики, а не на голые, стылые плахи пола, к окну приблизился и ахнул мысленно.

Всё за стеклом белым-бело, утро само ещё не выбелилось окончательно, так бело-синяя округа.

Заликовал душой, прямо как в детстве. И подгадало: ровно на праздник Покрова Пресвятой Богородицы. Радуйтесь все, особенно – брачующиеся.

Дева днесь предстоит в церкви и с лики святых невидимо за ны молится Богу…

Чудо в Константинополе – напомнилось. И храм Покрова на Нерли возник перед глазами, сколько-то поблазнившись, растворился.

Снег уже шёл. В начале сентября. Много его тогда навалило. Не мелкой, вроде манной, и сухой крупой накрошил редко, не слякотью пробросил, а мягкими и сухими хлопьями густо и долго падал. Но не пролежал он, первенец, на прелой, не промёрзшей и не готовой ещё принять его земле, и суток, дождь за ним следом зарядил секучий, скоро весь и стаял смирно. Предупредил только: зима грядёт, готовьтесь, кто радивый. Но напугал уж, напугал: у многих и в огородах ещё не было убрано; озаботились, переживали, что и картошку добывать придётся из-под снега. Так не случалось бы, и не боялись бы; но обошлось.

Теперь он, снег, в самую пору, ко времени. Этот уж вряд ли и сойдёт, спасительный, – в мае только, а в тёмных ельниках и в пихтачах и до июня долежит, позеленев и зазернившись.

Помылся под рукомойником в вызябшей избе – вторые, зимние, рамы в одной из комнат, до которой руки мамины не добрались, пока ещё не вставил, быстро поэтому и выстужается, – затопил печь берёзовыми, мелко наколотыми дровами. Плохо разгорались – снег в дымоход, скорей всего, набило – от этого. Запылали всё же с горем пополам поленья, но изба наполниться успела дымом. Еле откашлялся потом, и дверь пришлось приотворить, чтобы проветрить. А вот у матери такого горя не случалось. Вспомнил: в снежную или в дождливую погоду, начиная растоплять печку, сжигала она в ней прежде скомканную газету, и уж тогда дровами заряжала.

Век живи, век учись. Учту на будущее.

Чай пока пить не стал. Оделся в отцовские телогрейку и шапку-ушанку – раньше бы были велики, теперь подходят, – обул на ноги его кирзовые сапоги с круто подкошенными наружу каблуками – так он сносил их – и, сразу чувствуя себя похожим на него, то есть, как он, отец же, косолапя, пошёл на улицу.

Тоже не терпится ведь – как ребёнку.

Снег на крыльце. Не меньше чем по щиколотку. Нетронутый. Дверью только, открывая, по нему сегмент нарисовал, изобразил – как на дисплее – график. Непривычно и ступать в него с порога – в снег – как на перину, в сапогах-то, ещё и – график же нарушишь.

Ступил всё же – как в пух.

Безукоризненно белые, прямо и криво нахлобученные, шапки на столбах; на жердях изгороди и брёвнах заплота – валики разновеликие – словно декоративные, как ватные; кое-где их уже сбили птицы или кошки – потоптались ночью в своё удовольствие; могли и ласка или колонок – забегают иногда из леса, – что-то их тут, у людей, привлекает.

И дышится: то, что и дышишь, забываешь, а тут – сознательно – хватаешь полной грудью, как будто лёгкие до этого стеснял и долго, словно Вселенную вдохнуть в себя осмелился, – вдыхаю – соразмерен.

Сходил под навес. Взобравшись на толстую, корявую листвяжную чурку, с вколоченной в неё бабкой-наковаленкой, на которой отец раньше, пока видел, косы отбивал и ржавые костыли да гвозди, найденные где-то или выдранные им из деревянного хламья, пытался выпрямить, а иногда и просто отдыхал на ней, по сторонам поглядывая, достал из-под стрехи деревянную лопату, всё лето там без дела проторчавшую. Спихнул ею с крыльца рыхлый снег, прогрёб в нём, почти невесомом, узкую дорожку до ворот. А дальше трогать снег пока не стал – пускай под ним, уснув, мурава успокоится, то – натерпелась, а где разгрёб – топорщится спросонья – жалко.

Послонялся по ограде стеснённо. На отпечатки следов своих полюбовался. Чёткие, подробные. Вся степень износа подошв отобразилась. И сердце дрогнуло: отец как будто набродил.

Вышел за ограду.

Стою.

Облака жидкие. Просвечивают, как запотевшее оконное стекло. Просыпаются из них малочисленные, но крупные снежинки, нескоро долетают до земли в безветрие, неслышные. Сквозь облака заря алеет – словно морс клюквенный через марлю просачивается; ельник, и тот, смотрю, будто забрызгало – бордовый.

Из детства чем-то укололо вдруг – уже случалось – как повторяется, точь-в-точь… да ты другой уже, и больше прошлого в тебе, чем современного.

Гудит вверху глухо. Не раскатисто, не гулко. Не так, как в ясную, погожую погоду. Турбореактивный грузовой или пассажирский самолёт вспарывает с усилием крепкое небо как раз над Яланью и прямо, как по линейке, с востока на запад.

Кобель бусой рубашки, заморенный, с изжульканными, как поеденные молью войлочные стельки, ушами, с торчащим горизонтально, как короткоствольное орудие, направленное в тыл, хвостом, проворно, как посуху, подтрусил, не обращая на меня внимания, потыкался бесцеремонно носом в подворотню, в ограду попринюхивался и побежал себе дальше.

Берёза наша, вчера ещё голая, принарядилась, как франтиха; от зари зарозовела, словно в краску кто её вогнал, застеснялась будто, старая модница. Мелькают в ней серые пичужки, названия которым я, к стыду своему, не знаю, мелкие – не больше шмеля, только не увальни, как те, а юркие, как мухи, – даже и снегом-то не порошат, не осыпают его с веток – такие крохи.

Поют у соседей в доме; соседи и поют:

– Снегопад, снегопад, если женщина просит… – устало как-то.

Умолкли – немногословые – задумались: чего же женщина-то просит?… И мне вот стало интересно.

Чуть отдохнут, расскажут, может.

В своё время в этом доме, за густо разросшейся черёмухой, может быть, ровесницей нашей берёзы, – когда она, черёмуха, в июне расцветает, дом оттого вскипает словно, и из-под крыши пена будто вырывается, так и кипит и пенится, покуда цвет не облетит, и каждый год так, – жили Шабалины. Смутно их помню. Помню только, что – да и то по словам старших – были они работяшшые, тихи-ие и многодетые. А после них – мой одноклассник Анатолий и жена его Екатерина. Тоже частенько, выпив на двоих, там у себя, за черёмухой, затягивали они то весело, то заунывно песню, и точно так же – только начнут, и тут же прекратят. Спелись, спились – так говорят о них – и умерли, но не в один день, а по разнице. Царство им Небесное. И они унесли с собой частицу моего сердца – на пользу там она им, нет ли? Я ж как подумаю о них, так и заноет место это с выщербиной в сердце, хоть валерьянку пей или боярышник, но выручительнее – помолиться: тогда их лики светлыми всплывают в памяти – в пору их юности, цветения. Отжили, или: отмаялись – в Ялани так о них, скорее, скажут – не во время войны вроде, не в лихолетье.

Помяни, Господи, души их в Царствии Твоем.

Теперь другие в этом доме поселились. Поют. Про женщину, про снегопад…

Галдят вороны, сороки трещат. Радуясь – снег-то! – расшумелись. Пуще дитяток человеческих. Комья только не катают да снежками не бросаются. Хоть и живут подолгу, не как комары или бабочки, и ко всему вроде должны были бы уже, утратив интерес, привыкнуть, нет вот – не безразличны. Так всполошились ли – перед бескормицей и лютыми морозами – перед зимой: многих весной не досчитаются.

Вороны на столбах и, отряхнув с них налипший снег, низко провисших от их тяжести электрических проводах, как эбонитовые бусы, уплотнились.

Сороки раздельно из угла в угол, короткими перебежками, словно разнося на хвостах своих новость, строчат по деревне. Этим на месте не сидится. В гнезде и то, наверное, всё навприскочку – так представляется – напрасно, может.

Вертлявые, сказал бы мой отец, не в меру. Помнится, так и говорил. Но не о них, а обо мне, малом и непоседливом отроке: вертлявый, дескать, как сорока, – и успокаивал меня, угомонял… не словом только.

Угомонил: теперь стою вот, не вертлявый.

Ох, это время. Не возвратишь, не остановишь. Ни уговорами, ни взяткой; с ним, как с чиновником бесчестным, не столкуешься.

Вóрон – не первый раз, вижу, курсирует тут, по одному и тому же маршруту, туда-обратно, – будто проверяет: осушилась ли от воды Земля?

Разузнал, нет ли, летит нынче молча, не гуркает. Слышно, как воздух раздвигает крыльями, тяжёлый в клюве. Всегда такой – как одинокий; семья у него там, наверное, на Камне. Туда, похоже, и направился – не к Ною.

Сколько уж этому-то лет – и вовсе; не он ли ко гда-то охранял кузовок с хлебом преподобного Герасима Болдинского, не этот ли нашёптывал на ухо одноглазому богу германцев Одину о том, что в мире происходит? Кто знает. Тут, отойдя от дел, теперь обосновался – не мне ли знак? Так пролетает вот, и не подумаешь, а за ним, как нить за бумажным змеем, тянутся эпохи.

Не то что за нашим местным воробьишком, за которым никакая эпоха, хоть и увяжется, но не поспеет – шустрая птаха; сидят сейчас в снегу, едва не тонут в нём.

Когда-то я считал, что ворон муж вороны. И теперь с трудом не верю в это… Как и в то, кстати, что земля вращается вокруг солнца, а не наоборот. Не поручусь. Это ж глаза твои тебе как будто постоянно брешут.

Врут в большом, соврут и в малом.

Нет на угорах детворы, не исполосованы их пологие и крутые спуски вдоль и поперёк до самой стерни лыжами да деревянными и железными полозьями самодельных и магазинных санок. Тихо. Какие и есть в Ялани ребятишки, горстка, сейчас они в школе, в соседнем селе, куда увозит их рано утром школьный автобус и после занятий привозит обратно. Учатся в одну смену.

Не так было в моё детство. Уж и творилось!.. Печально вспомнить. Однако: печаль многи уби, и несть пользы в ней. Всё же ведь было, хоть и миновало. А если было, значит – есть.

Есть, конечно… если вспомнил.

Спустился с угора, стараясь не упасть – на скользких-то да ещё скошенных подошвах немудрено, добрёл до Куртюмки – рядом.

Забереги из тонкого, видимого только на закрайках, льда. Вода – хрусталь, струится весело, а не струись, и не заметил бы, что она есть, как воздух, дно ещё только выдаёт – небо в нём будто чётко отражается, а не в воде, на отражённом небе – галечник. Зимой завалит снегом, заровняет, и что бежит тут речка малая, не знает кто, не догадается.

Так же душа сокрыта человеческая – но ведь томится. Моя вот тоже – раз живая. С камнем вместо неё жить было бы, наверное, проще. И тот-то, камень, потаскай.

Стояли вразброс по берегу Куртюмки раньше бани. Много. Не меньше, помню, десяти. Когда-то, может быть, и больше их тут кучилось – вода рядом, и от жилья вдали – горели бани часто. Без окон и без труб – по-чёрному. Из нетолстого осинника. Стены пепельно-серые, крыши одно- и двускатные, тёмно-тёмно-серо-малахитовые – из пихтового желобника, подёрнутого мхом. На некоторых крышах валялись заброшенные туда жестяные тазики с проржавевшими дырявыми днищами, прогнившие деревянные шайки со снятыми с них стальными обручами и старые-старые, истлевшие уже берёзовые веники. Теперь вот ни одной – как и исчезли, не припомню. Где они когда-то были, нынче репейник прочно обустроился – близко к себе не подпускает, неуживчивый, ни коноплю, ни лебеду и ни крапиву.

И сейчас торчит, обснеженный.

Сооружали мы, мальчишки, как бобры, тут, на Куртюмке, в этом как раз месте, выше моста, летом запруду и плескались в ней заодно с гусями чуть не до осени. Дело до драки доходило. Между нами и гусями. Удовольствия-то, помню, было, счастья – вода в речушке ключевая, ледяная, её и пить-то – только по глоточку – зубы ломит, но в июле прогревалась перед плотиной и становилась тёплой – как шшолок, – так что и далеко, на Кемь, идти не надо было, чтобы накупаться. Кто-то потом спустил её, запруду, – явно не гуси, – наши враги извечные и вероломные с других краёв – Линьковского и Городского – и, разумеется, из зависти: у них такой Куртюмки не было, в их околотке. Может быть, хоть сейчас кого-то из них совесть мучает? – кто жив, конечно.

Втекает Куртюмка в Бобровку, Бобровка – в Кемь, Кемь – в Ислень, а та уж – в Океан. Там – где-то. Не бывал я в её устье. Там же где-то, в вечной мерзлоте, и могила моей бабушки Настасьи. Куда втекает Океан – не знаю. В небо? И про могилы: не только бабушки, и родственников моих многих – там же. Но как родиться, так и умереть, по большому смыслу или счёту, всё равно где – земля-то круглая, и небо везде одно и то же.

Так, может, думаю пока – пока живой?

С противоположного угора, Балахнинского, спустил медленно, боком, лесенкой, ступая и подпирая ногой, чтобы вниз вперёд не убежали, теперь волочит, вижу, кто-то, сгорбившись, за собой нарты, нагруженные дровами. Лямкою на груди – как бурлак. Руки свободные – свисают, в рукавицах-то – чуть не к долу.

Приближается.

Узнаю: дядя Петя Шадрин. Пётра Лексеич.

Доволок до Куртюмки. Мост миновал. Остановился. Снял с головы шапку, пот со лба ею, шапкой, вытирает. Лысый. Волосы густые, но только над ушами и на затылке – мокрые сейчас – слиплись, в снегу будто – седые. Глаза большие, голубые, сколько пересмотрел он ими в жизни – и не вылиняли, глядит – как гладит – не утюжит.

– Здравствуйте, дядя Петя, – говорю.

– Здравствуйте, – отвечает.

– Помочь? – предлагаю.

– Нет, – отказывается. – Сам уж.

– Хотя бы в гору.

– Нет. Спаси Бог.

Не станешь против воли. Так, значит, надо.

Летописное припоминается: «Был сей муж не книжен, но умом прост и просторек». Такой он, дядя Петя. Смирный, тихóй, как говорят в Ялани. Ни одной социальной льготы для себя не выпрашивал, не вышибал, а какую и давали вдруг, не отказывался, брал, но вряд ли ею когда пользовался – не захапистый. Воевал. На обеишных ерманских. Медалей и орденов у него – как у дурака фантиков, мол, – так о своих тоже немалочисленных наградах говорил когда-то, покойный давно уже, Царство ему Небесное, другой яланский фронтовик – Патюков дядя Ваня. И мой отец мне говорил об этом, только без фантиков, а – много.

Рассказывают, что над его маленькой пихтовой избёнкой, когда он, дядя Петя, сильно захворал однажды, так, что решили все, уже не выживет, ночью свечение лучилось. Не над другими – только над его.

Я не видел. Но верится мне в это с лёгкостью: пожалуй, было.

– И снег вот, – говорит дядя Петя, глядит в небо.

– Да, – говорю.

– Дождался, – говорит. – День-то не будет, простоит, а в ночь опять, поди, повалит…

– Похоже, – говорю.

– А то и к вечеру… На зиму повернуло. Да и пора… Земле неладно – так-то стыть ей. Теперь прикроет.

Ещё раз протёр шапкой лысину – не совсем уж и лысину, правда, – расползлись по ней несколько белых, как паутинки, волосин извилисто. Обмахнул шапкой же высохшее от старости лицо, перекрестился на предстоящую гору, но не на ту, с которой я спустился только что, а на другую, через которую ведёт дорога к Городскому краю, где и живёт он, дядя Петя. Нахлобучил её, шапку, на голову, поправил на груди лямку и, шевеля о чём-то истончившимися чуть ли не до отсутствия губами, пошагал согбенно дальше.

Поволоклись за ним послушно нарты – не противятся.

Дрова, вижу, еловые – пилит, найдя сухую и не гнилую ещё валёжину, дядя Петя их в ельнике пилой-лучком, чурками везёт оттуда, дома уж колет – знаю. Прийти к нему, думаю, расколоть – мне в удовольствие размяться. Так ведь откажет. Схитрю как-нибудь. Но обхитри его попробуй – сам живёт человек – как дерево, срубить только.

И я – побыл ещё на берегу Куртюмки сколько-то, не больше часа, на дно её позаглядывал, с отражённым на нём будто, на дне, а не на воде, небом, снег в неё ногой поспихивал, как набухает тот и, как вода, становится незримым, посмотрел да и – направился обратно.

А на Бобровку и на Кемь – уж не сегодня – так решилось.

В гору, в свои же след в след, пробуксовывая, но не падая, взбираюсь и вспоминаю почему-то вдруг – как вспыхнуло:

Петербург. Ноябрь. Снежно. Сыро. Пасмурно. В город нагрянул с визитом король мод, швец, мастер тряпичных дел из Парижа. Что подавалось либеральной ново-буржуазной петербургской прессой и телевидением как событие мирового значения. Трепалось об этом много и взахлёб, лилось из каждой газетно-журнальной и радиотелевизионной прощелины. А в это самое время какой-то другой будто народ – не слушатели, не читатели, не зрители – прощался в Невской Лавре с Высокопреосвященнейшим Иоанном, Митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским, о чём – чуть ли не абсолютное молчание, мельком лишь где-то сообщили – на всякий случай, чтобы потом отговориться. Умному – достаточно. И тут же вскоре мощные журналистские гаубицы начали массированный обстрел РНЕ, националистов разных и фашистов русских, и где их столько разыскали, чтобы лупить по ним, снарядов не жалея?… Сколько хожу, нигде не примечаю – хожу, может, мало или не там. Вот хулиганов, это – да, и тех нечасто. Конечно, есть, всё в мире есть, на любой вкус и на всякое пристрастие, но не в таком обилии, чтобы про них так долдонить и пугать ими добропорядочных граждан. Не верю – как Станиславский.

Так, поднимаясь в гору, думаю. И почему это вспомнилось, не знаю. Здесь же и снег уже не падает, совсем прекратился, не сумрачно, не слякотно, и небо, вижу, прояснилось. Солнце сияет – и вверх и вниз смотреть больно – ослепляет. Но холодно – снег подъедать, наверное, не станет. К ночи и вовсе подморозит.

Тут же и монах Климент, умерший в Сергиевом Посаде двенадцатого ноября 1891 года, пришёл на ум. Тот говорил примерно так: византизм дал нам силу в борьбе с Польшей, с Францией и с Турцией, и если мы будем верны ему, то, мол, окажемся в силах выдержать натиск всей интернациональной Европы, если она, разрушивши у себя всё благородное, решилась бы когда-нибудь и нам навязать гниль и смрад своих новых законов о мелком всеблаженстве и о земной всепошлости…

Решилась. Навязала. Пусть и транзитно, в большей степени, чуть ли не в основной. Это уже говорю я. Приняли – как миленькие, и несём теперь впереди планеты всей, все средства массовой информации задействовали.

Он же, монах Климент, говорил когда-то: «Мученики за веру были при турках; при бельгийской конституции едва ли будут преподобные».

Но браки с кошками разрешены. Если любовь-то, запрети-ка. Если права-то человека… Закон есть. И исполняется. А где же Благодать?

Вернулся домой. Попил наскоро чаю. С белым хлебом.

Взял плетёный синтетический мешок – нашёл его не сразу, везде порылся, толком не помню, что где и лежит, – с ним на плече в ограду вышел.

Стою. Гляжу.

Следы в ней, в ограде, – только мои да воробьиные, и те успели – начирикали. Нет ни отцовских и ни материнских – сжимает сердце от отсутствия такого, душа мятётся – от сиротства. Как мне привыкнуть, маловеру?… Хоть знак какой бы отпечатали – в ограде прямо, на виду тут, и снег лежит пока, не стаял…

Но, так подумалось, теперь им Там просторно. И никакая обувь ноги им не жмёт… Говорить – легко, переживать – больно.

Сошёл опять с горы, поднялся в другую, с которой дядя Петя с нартами спускался лесенкой недавно. Балахнину – теперь пустырь, а раньше улица была такая – миновал. На Ялань, обернувшись, поглядел: раскинулась щербато. Разорена. Как после боя. Кто только с кем тут воевал?… Зато вокруг Ялани и над ней – светло, красиво – мне вдруг загрустилось.

И не уныть-то как тут – родина – невольно.

Прошёл ходом ельник, накалываясь лицом о хвою, – приятно. Продрался через чапыгу, штаны на ней чуть не оставив, до болота – с ног до головы снегом меня обсыпало, за шиворот попало – радостно ёжусь. Просвечено насквозь болотце солнцем. Золотятся стволы карликовых сосёнок, лучатся кроны невысоких кедров, лиственнки низкорослые сиренево блазнятся.

Лиса метнулась – прямо как пламя под напором с газовой горелки – из-за высокой кочки выскочила. Была да нет. Из сказки в сказку словно перепрыгнула. Клюква и шишки-паданки – мыши и птицы ягодами и орехами лакомятся, – рыжая тут и промышляла.

Надрал из-под снега белый, зелёный и розовый мох, набил им мешок до отказа. Пошёл домой – спиной к солнцу – уже не греет.

Разложил дома мох на веранде – пусть просыхает.

Принёс из сарая зимние рамы, помыл их, протёр стёкла бумагой – вставлять завтра буду, нельзя затягивать, иначе тут окоченею. Штора, отделяющая от зала комнату с одинарными рамами, ходуном ходит – так продувает.

Быстро вечереет. День куцый. Сутки сейчас – ночь с небольшим отверстием, а день – одна лишь спица в ободе.

Пошёл в ограду. Наколол берёзовых дров, притащил их в дом.

Сварил картошку в мундире, достал из подполья банку с огурцами, засоленными ещё мамой. Поужинал. С чёрным хлебом. С такой охоткой – не ел будто месяц.

Побродил по дому – огромный: как его мама содержала? – переживаю. Зашёл на веранду, где спал отец, пока не умер. И как он тут терпел – всегда прохладно – переживаю и об этом, хотя теперь уж… Я, правда, тоже не мерзляк, по мне уж лучше холодно, чем жарко. Но тут, на веранде, спать не хочу – почему-то, хоть и вид отсюда замечательный – и днём, и ночью, а при луне так уж особенно. Окно широкое – смотрю. На небе звёзды – вбил их будто кто. На востоке – высветлило – луна за Камнем – остерегаясь, поднимается. Машина катится по тракту, самой не слышно и не видно, лучами лишь, как торт черничный, темноту разрезывает, но не такую уж и темноту теперь – со снегом чистым матово.

Смотрю на Ялань, а возникает перед глазами комната. В другом доме. Далеко отсюда. В большом городе. Просторная. Пол голый, крашенный в синее, дощатый, разными красками заляпан, как палитра. Стены салатного цвета, тоже окрашенные, без обоев. Кресло, стул и стол – всей-то и мебели. Шестой, последний, чердачный, этаж, мансарда ли. На потолке рыжее пятно большое от протечки, похожее контурами на Австралию – ещё вдобавок бы, как герб этой страны, и кенгуру на нём нарисовать. Три окна. Одно из них открыто. Лето. Напротив кроны высоких тополей. Шумят в них досужие вороны. На подоконнике пух тополиный – колеблется. Листвой смолистой шибко пахнет. Прошёл недавно дождь. Теперь – солнечно. Внизу, в садике, в песочнице играют дети – не смотрю на них, но слышу. Звучит музыка. Из кассетного магнитофона. Саксофон. То ли Ян Гарбарек, то ли Гато Барбьери. Мне хорошо. Жду её – самую, на мой взгляд, удивительную женщину. Молчунью. Она пишет тут иконы. Когда, конечно, я ей, грешным делом, не мешаю, к ней с разговорами не пристаю. Хмурится, если так, только-то. Должна к шести часам прийти – так, позвонив, наобещала. Но это вряд ли – опоздает.

Тоску почувствовал, пошёл вон из веранды. Похож человек на зверя – когда в стеснении мечется… да и не только.

Затопил камин – этот, в отличие от печки, не дымит, – поставил рядом кирзовые сапоги, отцовские, штаны тут же вывесил на спинке стула – и те, и другие промокли – пусть просыхают.

Устроился сам на низенькой табуретке, на которой тут же отец любил сидеть когда-то, возле камина с Книгой, прочитал:

«Откровение Иисуса, Христа, которое дал Ему Бог, чтобы показать Рабам Своим, чему надлежит быть вскоре (и Он показал, послав оное чрез Ангела Своего Рабу Своему, Иоанну, который свидетельствовал Слово Божие, и Свидетельство Иисуса, Христа, и что он видел)…

…Тайна Семи Звёзд, которые ты видел в Деснице Моей, и Семи Золотых Светильников есть сия – Семь Звёзд суть Ангелы Семи Церквей, а Семь Светильников, которые ты видел, суть Семь Церквей».

Полночь. Оторвалась луна от Камня – ещё чуть-чуть, примечаю, в сравнение с предыдущим вечером, сточилась, поёт, звёзды ей подпевают, дружные. Она, взойдя, их песню подхватила ли, вернее.

Ялань, затаившись в безбрежном мировом пространстве, слушает, такая малая и – о Великом; и я тут же – причастен.

Подморозило.

Собака пробегает мимо дома, больше некому. Снег у неё под когтистыми лапами похрустывает – так пробегает: без опаски. Уже не слышно – пробежала.

Ельник серебряный.

Ум мой молчит – евклидов-то, и сердце только:

Господи, Господи! Господи, Господи!

Из Иова припомнилось:

«Бог говорит однажды и, если того не заметят, в другой раз – во сне, в ночном видении, когда сон находит на людей, во время дремоты на ложе; тогда Он открывает у человека ухо и запечатлевает Своё Наставление…»

Сколько же раз сегодня Ты меня наставил!.. А я заметил?

Глава 2

К концу октября придавило. То всё было десять да пятнадцать. Минус. Нам, избалованным хоть и коротким, но жарким летом и тёплой первой половиной осени, и это казалось не мягко. А тут неделю полную уж сорок.

На улицу утром выйдешь – неба не видно, и ельника не разглядеть, дом соседский только смутно-смутно проступает – одна изморозь сплошная, без воздуха, кажется, – вымерз он и инеем на землю опускается – дышать трудно, гвозди сапожные щепотками глотаешь будто.

Как и положено – на Казанскую, – погода нас не обманула.

Сразу-то, без привычки, и нос зябнет: ходишь по улице, под рукавицей всё его и прячешь. Отмороженный он у меня когда-то – вовсе. И – на ногах пальцы – как только чуть, так и заныли.

Кто обмораживался, понимает.

Рамы зимние в подветренной комнате, с глядящими на север окнами, вставил – слава Богу. Мох между ними на подоконники уложил, украсил его гроздьями рябины и калины. Идти в ельник за шишками заленился, но и без них неплохо вроде получилось – красиво. Прощелины ватой заткнул и заклеил их полосками бумаги, как это делала обычно мама. Теперь не сквозит, а то – идь было как на улице.

Но всё равно печь топлю – не стихаю.

Двор разбирать да на дрова пилить придётся. Он отслужил уже своё, теперь, без надобности, и скоро, без присмотра, завалится. Столбы покосились, и слеги кое-где подгнили, хоть и листвяжные. Ему и время. Они, постройки-то, как дети – следить за собой постоянно требуют, присматривать – как старики ли.

В лесу пилить сейчас – дрова будут сырые, много такими не натопишь. К сухим только добавлять. Весной наготовлю – за лето простоят в поленницах, просохнут, а там – ещё нужны ли будут, нет ли – что загадывать. Не мне, так – кому-нибудь. И Николай к себе вон увезёт – в город. Елисейск город деревянный. И дом у Николая такой – без парового отопления – как в деревне, хоть и расположен в самом центре.

Трогательный он, Елисейск, смиренный, хоть и есть чем ему похвалиться – гремел когда-то, кто поверит, входил в десятку богатейших городов России.

Вчера продал поставленное летом сено, три зарода. Впервые нам оно не пригодилось. Непривычно.

Зароды вытащили на тросах из леса трактором. Три ходки сделали. Ни один по пути не развалили. Тут, в деревне уже, перекидали сено на машины и увезли его в город. Коров там тоже кто-то держит, и немало – жизнь такая – вынуждает. Покупателей не пришлось искать долго, сразу объявились.

Прошёл я, в сумерках уже, по пробитому в снегу трактором следу на свои покосы, увидел пустые остожья с прямоугольниками оголившейся в них стерни. И убежал оттуда тут же – сердце, показалось, остановится: в жизни ещё один этап закончился, перед глазами промелькнул ускоренно – всё, что с покосом этим было связано, что-то частично, что-то до мелочи подробно, что-то ещё попутно примешалось.

Бежал, бежал, домой прибежал – сердце не остановилось. Но выпить – выпил всё же – отлегло немного, отпустило. После поминок водка оставалась – водки и выпил.

Недавно: отцу исполнилось пять лет, а маме – сорок дней. Такие будто маленькие, он – ребёнок, а она – ещё грудной младенец, со всей новизной, всей свежестью начала, и не сошлись настолько в смерти. Плоть вроде и едина, а сроки созревания разные, если уходят-то раздельно; отец и в жизни был старше матери на пять лет, на пять лет раньше, чем она, пришёл в мир и покинул его; теперь выровнялись – нет их.

Поминали. Родственников наехало – полно. Пьющих особо нет, так – тихо. Я уж – но после, когда гости, убрав со столов и перемыв всю посуду и полы в доме, разъехались. В одиночестве – внешне, внутри – со многими. Сидел у отца – на его веранде, смотрел на звёзды да на то, как окно узором покрывается – вроде и медленно, но приметно, художник – мастер – не замазывал, не переделывал, не исправлял.

Там, на веранде, и уснул впервые – под тулупом. Ничего мне не приснилось.

Умер дядя Петя Шадрин. Из Пётры Лексеича одним махом в Петра обратился. Скоропостижно. Спать, говорят, лёг и не проснулся. Но кто там был с ним ночью-то, кто видел? Так уж, предполагают, коли нашли его в постели неживым. Готовый к смерти, дескать, уж ложился: руки – не бился, от неё, от смерти, ими не отмахивался – на груди спокойно были перекрещены: ну, мол, пришла, так забирай. А рядом, на табуретке, и одежда гробовая была приготовлена. Может-де, в город собирался ехать?… Да уж куда там! – много он ездил, мол, Ялань не покидал. Икона, Спас, стояла на столе – не на божнице. В карман пиджака сунулись зачем-то, а там записка: к жонушке рядом, мол, в ту же оградку – да пятьсот рублёв ещё к чему-то. И девять дён уже – сегодня и отметили.

Время пошло. Для нас, кто вдруг о нём, о времени, и, с ним в связи, о дяде Пете, вспомнит. А для него – включилась Вечность – там не забудешься. Наверное.

Похоронили – конечно: в избе лежать и на земле валяться не оставишь, пришла пора, как сено, надо прибирать.

Чурки ему, дяде Пете, так я и не расколол – мечтатель. Теперь-то что уже печалиться, бичи растащат, израсходуют – так, целиком, спалят или расколют – уж их забота. Гроб из дому и из ограды когда выносили, видел – сложены они, чурки, аккуратно под навесом, ну и вообще, в ограде-то – порядок. Давно уже один жил – вдовствовал – и отвлекался на хозяйство, чтобы живым в покойника не превратиться – от тоски, если со стороны об этом думать, а как там на самом деле было – кто знает: чужая душа – потёмки; она, своя-то… не вглядишься; когда уж заболит, только тогда и начинаешь к ней прислушиваться.

Жену-жонушку дядя Петя похоронил лет тридцать назад. Марусей звали – была кроткая и смирная – как глина. Детей у них не было. Первенец, он же и заключительный, родился, как с посторонними, с незнакомыми, не поздоровавшись с родителями, низко склонившимися над ним, голеньким, ещё не запелёнатым, ладонью ни за что и ни про что больно вдруг шлёпнутый, покричал на них, на другого ли кого, там же находившегося или отсутствовавшего, не злобно, но отчаянно, как будто место, где на свет был должен появиться, перепутал, и утих, скукожился – скончался. Больше уж не хотели, не могли ли – не родили, кто-то так скажет: Бог, мол, не дал. Ну, если не было, значит, не дал. Из теста или из пластилина не слепишь.

Понесли на кладбище дядю Петю, осиротевшую храмину ли его, Пётры Лексеича, Петра уже, или одежду, в которую душа облачалась, – все птицы, у которых Ялань – родина, ну и залётные ещё, возможно, разбери их, провожали – живём тут все вместе, все – яланские, и птицы.

Лежит в гробу. На ногах сапоги кирзовые, дёгтем намазанные. Ботинки не нашли, не подобрали по размеру. Берцы солдатские предложил кто-то, но старухи обряжать его в них наотрез отказались – отвоевал давно, да и не хиппи, дескать.

Пинжак – как кольчуга – в орденах весь да медалях, в них одних там только весу – как вериги. Перенесли их на подушечку, нашлась какая-то. Передадут на хранение родственникам.

Закапывать стали – и они, птицы, – с деревьев – во все глаза уставились в могилу, в самую глубь её – зорко. Редкие из них шумели – шелапутные, остальные – молча – как осведомлённые.

Не с ними вкупе ли душа его, покойного, на ветке кедра где пристроилась растерянно и вместе с птицами на нас глядела-поражалась? Кто знает.

Собрались сегодня в его бывшей избе. Тесная. Народу немного, так ладно. Человек двадцать. И на всех пять бутылок водки – совсем-то уж без неё, без водки, тоже как – в складчину купили. На деньги покойного, похоронные, обнаруженные кем-то на столе за «Спасом» – жил економно, бережно, на баловство не тратился, дак и скопил, решили оградку ему летом поставить. До той поры вручили их, эти деньги, на сохраненне Грише Фоминых.

Как умер дядя Петя и пока тут лежал, в избе не топилось. С утра нынче протопил Гриша, дальний родственник дяди Пети, в третьем, в четвёртом ли колене, печь – нагрелось.

Посидели.

Мы-то всё так: мол, дядя Петя, дядя Петя – кто где видел, кто где и когда да при каких обстоятельствах его встретил, кто что сказал ему, что он ответил. А Наталья Власовна Сотникова, его, дяди Пети, однолетка, водки, не морщась, из гранёного стакана пригубила, порозовев щеками, белым пушком, как инеем, покрытыми, углом светлого, празнишного, платка рот впалый промокнула и, тишины потребовав и дождавшись, говорит:

– Ушёл от нас Пётра Лексеич тесными вратами – самоуправный. Не пожалел односельчан – покинул. Долго не раскланивался, не расшаркивался. Кто мы яму? Так… люди. Всё больше молча… с нами-то… не собеседники. Прилёг тут – и удалился без шума – как по воде бытто уплыл. А в детстве забиякой был, ещё каким, да горлопаном – не на худое будь помянуто – в заслугу: уж коль сумел – остепенился. Со столбом, и с тем, поди, в Ялани с кажным передрался, силой померился. Да и в кутузке-то сидел – не здря, а правильно – за дело, умолчу уж, за какое. Потом, пареньком молоденьким, похоронил отца и мать – в дому своём сгорели ночью разом, на дом от бани перекинулось. А он, Пётра, тогда в брига де был, на посевной, помочь-спасти никак уж было, хошь и пригрезился пожар яму – увидел, – и смирны м стал после этого, никого боле не трогал, ни к кому уж после этого не задирался с кулаками. Как подменили словно Пётру – не узнать стало. Женился на такой же – на Мане. На Черкашиной. Под стать была ему, такая же, чета полная – как и родились друг для дружки. За всю жизь, на людях-то, сто слов сказала, нет ли… Здесь, среди наших, не нашёл себе дружинку. Из соседних Черкасс, за двенадцать вёрст, её, невесту, сюда вывез, сам и сосватал. Как-то прослышал, что такая краля там иметса. Сирота. В колхозишке работала дояркой. И тут дояркой же устроилась. Он на фронт ушёл, призвали сразу, а она дышать, поди что, перестала – всё и молилась, не стихала, дак и вернулся невредимый – в медалях весь – как в пазалоте. Мало кому так повезло – наперечёт с войны вернулось – других выбило… Ну, будто голуби. Никому, жили, не мешали. Царство Небесное яму. И ей-то – тоже – бедной Мане. Никак меня-то вот Осподь не приберёт… пошто-то… всё и какую, как какушка. Самое время мне – во след ровеснику-то – напроситься. На всё, однако, воля Божья… Забежала тут как-то, шаню-жек настряпала, дак принесла яму в гостинец, он на кровате евон дремлет, глухой, не слышал, как вошла. Стою, пригляделась: лежит навзничь, нос обострился, рот запал, пошти не дышит. Ну, думаю, скончатса, значит, скоро – лицо во сне мёртвым быть пробует… Помянем усопшего раба Божьего Пётру Лексеича, новопреставленного, блинами: пусь Та-ам яму сытно будет – тут-то наголодался. Ну а заботиться Там есь кому о ём… конешно. Маня уж заждалась… А прежде – водкой.

И блинами помянули. И прежде – водкой.

Напоминались. Слова о покойном исчерпали. Вышли из избы. В ограде потолпились. И расходиться стали. Мужики. Женщины остались прибираться.

– Пойдём ко мне, – предлагает Фоминых Гриша.

– Пойдём, – соглашаюсь.

Солнышко. Низкое – на вечер; взойдёт только и на закат сразу нацелится – близко, кого тут – не промахивается. Высоко уже не взмывает. В полдень до него от ельника, с Балахниной-горы, и рукой, кажется, дотянешься. Не обожгёшься – стылое. Как по ногтю, по малой дужке пробегает: холодно тут ему у нас – так и проскакивает скоро – о нас не думает. От дня-то – утро лишь да вечер, а между ними – успеть нитку в иголку вдёрнуть, свету белого на большее не хватит.

Живём как-то, северуем.

Дым между небом и Яланью сплющился. Тонкими, но прямыми ножками из труб печных вытягивается, а вверху он – будто грибы опята шляпками на пне в один срослись – висит заслонкой; ветра нет, так и не сдвинется – плотнеет.

Под ногами у нас – у меня на них валенки отцовские, толсто войлоком подшитые, а у Гриши – унты тяжёлые, лётческие, – снег отрывисто похрустывает. То в лад шагаем, то собьёмся, так и он, снег, от этого скрипит то в унисон, то на два будто голоса – отзывчивый; ещё ж и я маленечко к тому же косолапый, так и – оттенок. Ещё ж и эхо, хоть и глухо, но разносится – от изморози, переполнившей воздух, отскакивает, от каждой инеенки-звездицы, розово-золотисто и искристо вспыхивающей, в них и, теряясь, заглыхает; но далеко нас всё же слышно – что идём-то.

Впереди, на горе, ельник. В густой, развесистой опоке, что и зелёный он, так только вспоминаешь, – приоделся, и понятно, голым сейчас не постоишь.

За нами – Камень. Не парит, не возвышается. Нет в нём летней лёгкости – куда девалась. Сгорбился. Заснеженным боком и сосново-лиственничным хребтом едва проглядывает – как чудовище. Будто в огне и задымлённый – воспламенился от мороза. Солнце закатится, и он погаснет. Перед заходом ярко вспыхнет – как простится. Когда Ялань уже потонет в сумерках. Ночью, как дымокур, в мороз, курить уж только будет.

Не устаю в Ялани пребывать. Несуетливо, благостно, пусть и разруха. Место-то – намоленное и нажитое, горем и радостью наплаканное, да и не кем-то, а моими предками. Мне тут спокойно. Со всех сторон будто защищённый. И никакой социофобии – не точит, не грызёт. Жил бы и жил здесь, думаю, несмотря на все бытовые трудности и неурядицы. Но так-то, может быть, с трудностями да неурядицами, и лучше. Душа в заботах, в злое не мятётся, здесь – как причастен будущему веку и как свидетель Жизни Вечной, а там, в большом городе, жизнь текущая всё затемняет, и мысли чаще об ином – там повседневность их растаскивает. Но применяю это лишь к себе. О других не толкую. Везде люди живут, везде так или иначе свидетельствуют, кому где пришлось и притерпелось, повсюду человек волен сказать: люблю и не могу вдали существовать или так ненавижу, что и не в силах даже рядом находиться.

Может, когда-нибудь и навсегда останусь тут, в Ялани. Но что загадывать? Что будет завтра, прах, не знаю.

Подошли.

Встретили нас собаки хриплым, простуженным лаем: Гришу – с радостью, меня – с подозрением. В мою сторону и щерятся сердито. На загривках у них куржак, морды обындевели, из пастей – отпых – и лают так – как будто курят, пар вместо дыма выпуская; клыки вот-вот рассыпятся, промёрзнув, – кажется.

– Ох, мои мальчики и мои девочки, – вступив в ограду, запричитал тут же Гриша. – Ох, мои пырочки и мои куночки… Давай, давай, со мной – не тронут… Хвост-то у Песьки, как состряпанный… как кренделёчек… иней на нём… как пудрой сахарной посыпанный… без чая съел бы, сухомяткой. Ещё молоденький, щенок… Иди смелее – не достанут… Ушки-то, видишь, как фанерные… взял бы да оторвал, себе бы их приладил… комар в другом конце деревни пискнул, мы уже слышим, уже знам… А это Борьзя… ветеран… лапу капканом перебило – давно уж храмлет… А это Найда, соболятница… На ней и сам бы я женился… всё с полуслова понимат… Как на подбор… мои собачечки, мои зверюги… Всем ордена бы надавал. Борьзе бы пенсию назначил государственную… А Найде памятник поставил бы. Песька их сын… Надеюсь, что не опозорит… Ох, мои ценные-бесценные!

Проскочил я ограду под звон цепей. Взбежал на крыльцо – невысокое. Чуть на нём не поскользнулся – воду Гриша таскал, наверное, пролил – обледенело. Стою в недосягаемости. Нос под отцовской рукавицей прячу. Жду, когда намилуется Гриша с ценными-бесценными пырочками и куночками.

Наговорился тот с ними, налюбезничался, потрепал каждого мальчика и каждую девочку за ухо, к их и к своему удовольствию, и на крыльцо ко мне поднялся. За перильце рукой придерживается и говорит:

– Крыльцо-то… скользко… как катушка.

– Да уж, – соглашаюсь.

– Найда ощенится, щенка возьмёшь?

– Да мне куда?…

– А здесь пока, всё ж веселее… А после в Питер увезёшь. Это же – радость… несусветная.

Вошли в дом. Разболоклись.

Сразу, возле двери, слева, вешалка. На неё я и устроил, сняв с себя, шапку отцовскую, его же полушубок. В своём, питерском, тут не погуляешь – не климат. Гриша был в воинском бушлате, в меховых шубенках и в ондатровой шапке – положил их на кровать – лежат, отогреваются.

– Не снимай пимы, – говорит Гриша. – Проходи так… Пол холодный.

– Да натечёт с них.

– Пусть. Беда-то… Бабы нет – ворчать некому.

Прошёл я в валенках, сел на лавку. Под иконами. Иконы старые – чёрные, кое-где на них золото смутно проступает, и вместо красного – бордовое. Богородица, Спаситель. И – Святые. Раньше не было. Гриша достал откуда-то их и устроил на божницу. Стоит и прежняя: голова Иоанна Крестителя на медном блюде, блюдо померкло, голова – как среди ночи.

После смерти Гришиной матери, тётки Василисы, изба быстро превратилась в заимку – так теперь её и называет Гриша: моя заимка, мол. Тут же и удилища спиннинговые, хоть он, Гриша, и не рыбак, и вёсла от резиновой лодки, и надутая зачем-то камера автомобильная, от ЗИЛа. Тут же разбросаны и детали от пилы «Урал» и от снегохода «Буран». Повсюду, в стопках и раздельно, валяются журналы «Охота». Только с божницы их теперь убрал хозяин – там грудились они раньше.

– Водка есть, – предлагает Гриша. И говорит: – Но сам я не хочу, хочу, вернее, но не буду, а то опять… Начни только – и понеслась душа в Рай, забыв про тушу… не остановишься, накушаюсь до лая… По тайге нынче пошариться собрался, пока в отпуске, с пьяной-то рожей не годится – тайга не примет… Тут полбутылки вот осталось… компресс, чтобы не выпить, себе делал. Но на остатки, правда, зарился. Сдержался.

– А мне и хватит, – отвечаю. – Больше-то тоже… ни к чему.

Домишко у Гриши маленький, вдовий – мать строи ла. Сам Гриша высокий, около двух метров. Сидит на стуле, скрипит им, а ноги ему девать некуда – протянул их в мою сторону, просунул под лавку.

– Давай, – говорит Гриша. – Обслуживай сам себя… Закуска на столе. Хлеб, лук, чеснок, лосятина в тарелке.

Налил я себе сразу всё в кружку. Поставил бутылку под стол.

Выпил. Закусил. Откуда лосятина, не спрашиваю – не принято, охотник сам уж если скажет, но молчит Гриша, не рассказывает, и мне не очень интересно – ем да и ем.

Сидим. Разговариваем. О том да о сём. Но больше про морозы, про то, что сдать должны, ослабнуть. В соседней области уже, мол, двадцать.

На столе лежит газета, краем глаза читаю:

«5 ноября, после тяжёлой болезни, на 80-м году жизни умер мировой классик, английский писатель Джон Фаулз, автор нашумевшего романа „Волхв“. Жил он уединённо в своём доме на морском берегу в Лайм Реджис, был замкнутым и жаловался на действующих ему на нервы поклонников».

Вот, думаю.

– Андрюха Есаулов, – говорит Гриша, – опять тут ночь в ментовке ночевал.

– А что опять он натворил? – спрашиваю.

– В аптеку в городе пришёл, – говорит Гриша, – в Девятую, на горе, а там Светка Кучина работает, он же к ней клинья подбивал и подбивает, и давай требовать витамины для казаков. Для кошек, говорит, есть, для собак есть, для глистов скоро сделают, а для казаков – нет! Обидно. Не выгнать, не унять. Скребёт зубами – как ржавым подшипником, кому не тошно… Ты ж его знашь. Вызвали милицию. Вчера, на праздник, пожалели, только выпустили. Сторожем в ДРСУ устроиться собрался. Возьмут-то вряд ли. Кто ж его скрёб зубовный вынесет?… Вот уж привычка.

Праздник же бывший – Революции. Сколько лет прошло после неё – теперь уже и не считаем, то ведь от годовщин оглохнуть можно было. Да и ослепнуть – от транспарантов. Прошло и это.

– Мать моя, – говорит Гриша, – шибко уж их, большевиков и коммунистов, почему-то не жаловала. Осами называла, а райком – гнездом осьим. Райком и выше… выше – уж гнездом шершней. А мне при советской власти жилось легче и веселее. Честное слово. Не только мне, наверное, и многим. А тебе? – спрашивает. – И в отпуск мог поехать, куда вздумалось… хоть в санаторий.

– Да как-то так… жилось да и жилось, – говорю. – Как всем, наверное, тогда в России. Если не всем, так большинству. Идеология и лозунги не нравились: Братство, Равенство, Свобода. Бог нас создал, мы Его дети, а, значит, и без них, без коммунистов, братья. Равенство может быть только в могиле. А свобода там, где Дух Святый, а Он там, где хочет. Они были от другого духа, из другого города – из Вавилона, я – из Ялани… Сейчас тоже… Что об этом?… Эти, другие ли, а жить-то надо – не ради них пришли на землю. Теперь в карман настырно лезут, но не в душу… хотя и в душу… В чужой душе-то сильно не пошаришься. Пытаются. Совратить только… И те, и эти – одной свиньи мясо, как говорила моя мать. Но есть какие-то надежды… И братья мы не по Карлу Марксу, а по Адаму.

– Было тогда куда прийти и кому пожаловаться… и даже выхлопотать чё-то. Для себя ли, для кого ли. Тогда власть была, теперь – демократия, – говорит Гриша. И говорит: – Собаки мои берложку тут, в октябре ещё, надыбали. За Межником, сразу под полем, возле согры. Еле увёл их, отогнал… Со мной туда сходить не хочешь?

– Нет, не хочу.

– А чё?

– Да жалко. Пусть себе спит.

– Да я вот тоже чё-то думаю… Лучше уж так где… глухаришку или рябчика. – И этих жалко, – говорю. – Птица – уж ладно… как-то это, – говорит Гриша. И говорит: – А тот-то – будто человек. – Да, кто уж как, а этот – точно. – Ещё свинья. – Свинья – конечно. – И мы тоже… люди. – Что? – Кто – как медведь, кто – как свинья. – А-а, – говорю. – Но, – говорит Гриша. – Кто – как собака. – И собака.

Сидим. Молчим. Какое-то время. Радиоприёмник что-то тихо бормочет – про Ирак и про устраивающих там демократию американцев, неуёмных разносчиков по всему тёмному и отсталому миру общечеловеческих ценностей и либеральных достижений; не всё у них там что-то получается – ещё об этом. Переживает за них сообщающий, радуется ли их неуспеху – не понять.

– А чё, – спрашивает Гриша. – Душа дяди Петина ещё в Ялани? Нет ли уже? Только три дня должна тут оставаться?… И ей не холодно – мороз-то?

– Согласно православному преданию, так, – говорю. – По всем нахоженным местам наведывалась, вспоминала. После уж, вспомнив всё и одумавшись, в полном сознании – к Живому Богу. Теперь ему, покойному, простить всё надо… А тело вот: земля еси, и в землю отыдеши… Что ей, не холодно, не жарко.

– А что ему прощать? – говорит Гриша. – Был-то безвредный… Ни у кого ничё не отбирал и изо рта кусок не выхватывал, не воровал, жизнь чужую не заедал и слова худого никому не сказал, наверное… как его помню.

– Просто так надо, – говорю. – Кто без греха?

– Он бы нас всех простил, а то его-то…

– Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида.

– Да уж.

– Да уж.

– Там прикасаются друг к другу, нет ли?

– Где?

– На том-то свете… В Царствии Небесном.

– Да я откуда знаю?… Не бывал. Чем там касаться?… Руки вон с телом вместе закопали.

Сидим. Молчим.

Мышка прошмыгнула между моими валенками, под кровать юркнула. Оба мы её заметили.

– Кошку надо завести, – говорит Гриша. – Был кот, вконец обленился, пустил его на приманку.

– На соболя? – спрашиваю.

– Соболь и есть его не стал бы, – отвечает Гриша. – Так… Мыши уж спать к нему, под косматое брюхо, ложились… чтобы погреться. С ними развалится… как мать кормящая… засранец. В друзьях ходили – не шугал их. Плачут теперь об нём, наверное.

Сидим. Молчим.

– Непредставимо это, – говорю.

– Чё? – спрашивает Гриша.

– Да я про тело и про душу.

– А-а, – говорит Гриша.

– Был же Один, оживший в теле.

– Зомби?

– Да нет.

– А-а, Лазарь-то?

– Лазарь ожил и снова после умер… Тот, Который смертию смерть поправ… Альфа и Омега, Начало и Конец.

– А-а, – говорит Гриша. – Ещё хочешь если выпить, есть у меня, запасена на всякий случай. Поеду в город, прикуплю.

– Нет, – говорю, – хватит.

– Мне-то не жалко.

– Нет, не буду.

Совсем уже на улице стемняло. Как ночь. В окне, сидим, чётко отражаемся; там, в отражении, изба такая же, и лампочка сияет в ней – чудно: на том как будто свете – на нас сюда глядим оттуда.

Потянулся Гриша и задвинул, не вставая, занавеску.

Прошёл мимо дома кто-то. Полаяли на него собаки.

– Вот на медведя так же лают… как на человека, – говорит Гриша.

– Ну, – говорю. – Как на медведя. Дядя мой, Иван Дмитриевич, – говорю, вспомнив, – к медведю в берлогу врывался. Пожалуй, что – не трезвый.

– Слышал, – говорит Гриша. – Дядька твой, другой, рассказывал. Мы как-то осень с ним охотились. Ох, и хитрушшый.

– А-а, дядя Петя. Они вместе. Только уж тот, Петро, снаружи оставался, стоял с заряженным ружьём и со взведёнными курками.

– У-у, – говорит Гриша. – Рысковый, видно, был мужик.

– За языком ходил, служил в разведке, – говорю. – Полный Кавалер Славы. Был. Царство Небесное.

Об этом, ещё о том да о другом поговорили. И дядю Петю Шадрина не раз ещё упомянули. И об охоте, о рыбалке. Но обо всём не пересудишь – всё время требует. А время – не хлеб – между всеми, всем ли не поделишь.

Стал домой я собираться.

– Пора, – говорю.

– Сиди, – говорит Гриша. – Чё тебе там, дома, делать?

– Ушёл, – говорю, – и дверь не заложил.

– Да кто там чё… Чайку попьём вон.

– Нет, – говорю. – Пойду. Протопить надо, а то ночью замёрзну… Чаю попью – не усну после – действует.

– У меня с травами, – говорит Гриша, – и с шипнягом… со цветом, с ягодами… пользительно.

– Нет, – говорю, – спасибо.

– Ну, как знашь, – говорит Гриша. И говорит: – А я на пенсию собрался.

– А что так рано, почему?

– У нас же так, как на военке: год за два.

– Ах да, в пожарке-то, и точно.

– Выйду – отметим.

– Ну – тогда уж!

Проводил меня Гриша за ворота.

Полюбовались мы с ним развернувшимся под Большой Медведицей над ельником северным ленточным сиянием. На мороз, на оттепель ли – погадали. Согласились: на мороз, мол.

Попрощались в надежде, что до скорой встречи.

Домой возвращаюсь.

Небо чёрное на юге – не цветное. В звёздах – как в наградах – Кавалер Славы.

Думаю:

Господи, не было у Тебя во мне необходимости, и без меня Полный и Вседостаточный, но призвал Ты меня, не спрашивая, хочу я этого или не хочу, быть. Чтобы показать мне мир, который Ты создал, и спросить у меня после: хорошо ли? Есть я. Подтверждаю: хорошо, – с восторгом подтверждаю. Но почему Ты призвал Флору, глухонемую от рождения? Она-то – ладно. Ну а дочь её – уродца? Не говорить, не видеть и не слышать. Не постигаю, Господи, умом евклидовым своим не постигаю. Но преклоняю голову пред Тайной – Милость Твою мне не осмыслить. Может – от мира её душу так отгородил?

Проходил место – пустое теперь, как в десне, когда зуб из неё выдернут, сам ли он выпадет, с занесённой сейчас снегом ямой от бывшего подполья, – где дом стоял, в котором Флора у старухи Гринчучихи приютилась, Флора и вспомнилась. Была она не из яланских. Ссыльная, не знаю, и откуда. С Поволжья вроде. Не говорила-то, а только мыкала, было и не понять, может, и – немка, не только по речевому недостатку, но и – по национальности. С дочкой уже приехала. Мне было лет семь-восемь, помню, а девочке этой четырнадцать или пятнадцать, но казалась она мне, когда видел её иногда в окне Гринчучихиного дома, уткнувшейся большим и выпуклым лбом или лысым теменем в стекло, маленькой, ссохшейся старушкой со слипшимися на глазах от гноя веками. Лёд на Кеми тогда только стал, укутала Флора свою дочку во что попало, в тряпьё всякое, посадила на санки и повезла на речку по льду покатать. Ближе к шивере лёд под ними проломился, и они на наших глазах утонули. Никто из нас бы и спасти не смог их, да и взрослых рядом не было. Нашли утопленниц уже следующим летом, прибитыми у яра под берег, – нырял кто-то из мальчишек и разглядел. Флора санки с дочкой крепко обнимала. Похоронили их в одну могилу на кладбище, но с краю – немкой была она, выходит, точно. Крест, говорят, стоял не православный. Могилу не найти теперь – много раз земля вокруг оси своей за это время обернулась – так и сровнялась.

И Гринчучиху – ту почти уже не помню. Помню, считал её старухой древней, а было ей тогда лет пятьдесят всего, не больше.

Иду домой, а там никого, думаю, никто не ждёт меня, никто не встретит. Так и не могу к этому пока привыкнуть – угнетает. Когда уж научусь жить без этого? И научусь ли? И вдруг представилось – на фоне неба будто проявилось: открываю в дом дверь и вижу: сидят за столом отец и мать, в праздничных белых одеждах, положив руки на чистую белую скатерть, не говорят ничего, но смотрят на меня с любовью, и мне почувствовалось вдруг живое их присутствие. Тут же подумалось, что переходим мы, а не уходим. Так как укорены не на пустом и не во времени, а – в Вечности. Просто, созрев, меняем место пребывания. Ведь и утрата – это обретение.

Иду. Думаю:

Они, и дядя Петя Шадрин, и мои мать с отцом, и многие, кого я хорошо знал и о ком храню добрую память, не напрасно прожили, и тут их, Господи, любили. Узнай Ты это от меня.

Подступил к дому. Темно в окнах. В куржаке на стёклах только звёзды отражаются – как вкрученные в него, толстый куржак, саморезы.

Нет, вижу, дыма над трубой.

Открыл ворота. Осыпало крыльцо изморозью – матово. На нём сорока только за день находила – и что тут шарилась?

Вошёл в дом. Но всё равно там – пусто-пусто. Не так уже, не до отчаяния: со мной они, отец и мать, и мои бабушки и дедушки – присутствуют и мне уныть не позволяют, обнадёживают.

Затопил печь. Поставил на плиту чайник. Сел на мамину табуретку около, жду, когда закипит.

Представилась мне комната просторная, с дощатым, синим, заляпанным разноцветными красками полом. Мастерская. На столе – недописанный Образ. Богородица со скрещёнными на груди руками. Без Младенца. Она, Молчунья, величает так икону: «Умиление». Я называю: «Укорение». С укором смотрит на меня всегда, когда я там, – поэтому. Три окна. Одно из них распахнуто настежь. Пахнет смолою тополиной. Внизу, в песочнице, играют дети. Слышу их, но вниз, перевесившись через подоконник, не заглядываю. Смотрю на высокое ещё солнце, разбитое на острые лучи в кроне переросшего дом дерева. Звучит музыка. Саксофон. Скоро должна прийти она, Молчунья. Знаю, что – опоздает. Но хорошо мне, хорошо, потому что – хоть и опаздывает, но я уверен, что – придёт.

Зашумел чайник. Сдвинул я его на край. Подложил в печку дров. Попил после чаю. С земляничным вареньем, которое готовила в июле ещё мама. Ароматное. С горчинкой.

По дому побродил. Минуя веранду, где когда-то спал отец, и не заглядывая в ту комнату, где мать укладывалась, прежде помолившись.

Включил в зале свет. Взял со стола Книгу. Сел на диван. Прочитал.

«Ангелу Ефесской Церкви напиши: „Так говорит Держащий Семь Звёзд в Деснице Своей, Ходящий посреди Семи Золотых Светильников: «Знаю дела твои, и труд твой, и терпение твоё, и то, что ты не можешь сносить развратных, и испытал тех, которые называют себя Апостолами (а они – не таковы), и нашёл, что они – лжецы…

…Кто побеждает, и соблюдает Дела Мои до Конца, тому дам Власть над язычниками, и будет пасти их жезлом железным – как сосуды глиняные, они сокрушатся (как и Я получил Власть от Отца Моего); и дам ему Звезду Утреннюю»“ (имеющий ухо слышать да слышит, что Дух говорит Церквам!)».

Жива будет душа моя и восхвалит Тя, Господи.

Дрова в печке прогорели, огоньков голубых или зелёных на угольях, смотрю, уже не пляшет вроде, и задвинул я заслонку.

Лёг на диван. Укрылся полушубком.

Долго не засыпал – беседовал с пришедшей будто бы Молчуньей: ох как соскучился – об этом.

Уснул. Приснилось:

Поле, окружённое ровным гладкоствольным молодым березником. Проглядывает из-под выпавшего только что сухого, искристого снега золотая, ершистая пожня. Стоит на противоположном от меня завороте поля около старой, растроенной в комле берёзы бабушка моя Анастасия Абросимовна, в светло-голубом сарафане и в алом платке, повязанном по-русски, из-под ладони смотрит на меня глазами серыми и, рта не раскрывая, говорит мне тихо, но я слышу:

«Как твоё имя полное, родимый?»

«Моё?… Иван! – кричу. – Иван!» – хотя и помню, что Олег я.

«Ладно, – опустив от лица руку, говорит бабушка. – Ладно, кровинушка. После приду, но не одна, а с твоей матерью. Не бедокурь тут».

Поворачивается ко мне заснеженной спиной и уходит в глубь березника, сливаясь с ним и с просквозившим его синим небом.

Сердце сдавило от тоски…

Я и проснулся.

Сильно болела голова – в доме угарно было – так мне показалось.

Вышел на улицу, стошнило.

Глава 3

Очнулся я от какого-то – то ли в действительности это мне послышалось, то ли во сне меня так обмануло – стука.

– Да, – говорю. Сижу уже, глаза спросонья раздирая и ощущая босыми ступнями стылый пол. – Входите.

Не вошёл никто, и стук не повторился.

Я тогда:

– Входите! – повторяю.

Тихо.

Вспомнил, что ещё с вечера, перед тем как лечь спать, заложился.

Поднялся с дивана. Внутренней, сенной, плотно, чтобы, как говорит Гриша Фоминых, ограду не отапливать, прикрытой, но не запертой на ночь дверью в небольшие сенцы прошёл. Заиндевевший крюк, нащупав его в темноте, с заиндевевшей же петли скинул и распахнул уже другую – улишную. Включил наружную лампочку.

Никого на крыльце. И следов на нём никаких. Кроме кошачьих. Одна из наших, кошка или кот, вернулась, может, натоптала, или чужая, что-то здесь искала. И те, смотрю, уже заносит, на глазах прямо запечатывает; сугробец с острым гребнем на крыльце набило – и дверь из-за него раскрылась нелегко, краем двери его, туго спрессованный, и сострогал, даже и силу приложить пришлось, плечом поддал, но осторожно – кто там за дверью, мало ли, мог оказаться – не ушибить бы.

Щурюсь в светлое, но:

Никого.

Ветер, как коршун на зайчонка, словно поджидал меня там, как в засаде, во весь дух сорвался с карниза, обогнул ловко дверь и что есть мочи швырнул в лицо мне колким снегом. Я и проснулся окончательно. Спроказил ветер, тут же, воспользовавшись моим временным замешательством, прошмыгнул в дом и где-то – под диваном, под столом или под шкафом – затаился, обычным воздухом прикинувшись, – когда уж теперь, оборотень, оттуда выберется, существовать ли перестанет скоро.

Стуком не он ли, каверзник, меня и выманил? С прокуды станет – отец бы так о нём сказал – подумал я отцовскими словами.

Слышу:

Раскланиваясь друг с дружкой бесперечь, как гоголевские чиновники, переговариваются между собой телевизионная антенна и скворечник. И бесе да у них, как только заведут её, всегда унылая, одно образная: худо и этому, худо и той, ни днём, ни ночью, дескать, нет покоя – только весной уже повеселеют, к Пасхе, когда в одном поселятся скворцы, а на другой галки станут качаться. Когда уж это – долгая зима – как никогда, будто уже не в этой жизни.

Доска, нащельник на стене навеса, оторвалась снизу – ветер к ней и привязался – глухо бухает.

Метелит.

Ещё как. И внизу бедный, безропотный снег с места на место перебрасывает. Через все щели его, как муку через сито, просеивает да углы, какие есть где, им замуровывает. И вверху ему нет передышки, и так и сяк его там веет, кувыркает, какой на крыше где прижился, и того прочь скинет или куда-нибудь переметнёт. Может, ему, снегу, и в удовольствие? Кто знает. Бездвижно тоже полежи-ка.

Лампочку погасил.

Темно ещё. Восток едва лишь обозначил, что день грядёт, – полоской бледной.

Поглотал я её, колкой, студёной темноты, как ключевой воды с глубокого похмелья, и дверь захлопнул. Передёрнулся – озяб, неодетый.

Только понёс с дивана на веранду полушубок, под которым спал, опять кто-то, слышу, постучал в дверь – тут уж въяве, не приснилось.

– Да-да, – говорю. – Входите.

Не входят.

Пошёл. Включил теперь свет в прихожей. Открыл дверь.

На крыльце Данила Коланж.

Хоть и ветер напирает сильный, не шевельнётся Данила. Будто вкопан. Ресницами только от пороши отмахивается. Предусмотрительно встал – от двери в сторонку – как обдумал. В хромовых офицерских сапогах. Ни летом, ни зимой их не снимает – пообтрепались. Свиным или гусиным жиром их смазывает – чтобы не протекали – когда ходит в них по лужам или в слякоть, теперь вот, видно, от мороза. Вряд ли сам Данила это делает – блажной – он по такому поводу не суетится, да и вообще – не мельтешит. В солдатских шинели и шапке-ушанке. Отдал их ему кто-то из бывших дембелей, наверное, – не покупал же в городе на барахолке, – он из Ялани никуда не выезжает, сидит в ней безвылазно, как в чреве материнском – до срока. На шапке солдатская кокарда – покривилась – как на боку будто лежит – ему, Даниле, всё равно, наверное, – не поправляет. На шинели погоны и петлицы голубые, с пропеллером – в ПВО или ВВС, значит, служил тот дембель, облагодетельствовавший Данилу. Металлические буквы «С» и «А» из погонов – то ли ещё её прежним владельцем для какой-то надобности, то ли уже новым по какой-то причине – были выдернуты: следы от вмятин на погонах – читаются. На одном лишь «А» осталась – выгнулась вверх своей макушкой. В снегу сейчас, так и не видно. Я это раньше разглядел, на кладбище, когда хоронили дядю Петю Шадрина. Стоял поодаль от могилы, ворон считал Данила – в прямом смысле; прежде всех туда пришёл он, позже всех ушёл оттуда; на поминках уже не был.

Ремнём туго препоясан. Под ремень вязаные, брезентом обшитые, рукавицы заткнуты. Как Праведный Даниил Ачинский. Из офицеров был старец, из солдат ли, артиллерист – участник Отечественной войны 1812 года, за намерение оставить воинскую службу для пустынножительства был сослан в Сибирь на каторгу и отпущен на пропитание в Ачинск. Только тот перепоясывался берестой, а между берестяным поясом и животом, вместо рукавиц, клин ещё вставлял деревянный, который постепенно подбивал – чтобы поменьше есть, а был отменного здоровья и великого роста подвижник. В духовном общении с Серафимом Саровским состоял. Почил с миром в 1843 году у нас тут, в Елисейске, в Христорождественском монастыре, где и был похоронен. Большевики срыли могилу – им помешала. Как бессовестным людям совестливый человек. Бывает.

С ног до головы, весь снегом запорошен – как стог сена на покосе – стоит Данила, по телефону разговаривает. Игрушка китайская. Пиликает, щебечет что-то по-китайски. Выпросил у кого-то, кто-то ли сам её ему когда-то подарил. С давних уже пор с нею не расстаётся, лет шесть – точно. Мальчишки ему в ней батарейку только заменяют, когда разрядится, – много разговаривает, полно у него абонентов – ненадолго той хватает – не ворчат мальчишки, а охотно это делают – сами не обижают и заезжим не дают Данилу в обиду.

– Заходи, – говорю.

Телефон спрятал в карман шинели – оба кармана оттопырены пузато от обильного и неведомого содержимого, – крепко потопал сапогами, сбивая с них снег, по крыльцу, похлопал по себе руками наотмашь. Проходит.

– Садись, – говорю, указывая ему на стул. – Чай попьём. Чайник включу вон электрический… быстрее.

– Нет, – говорит Данила. – Электрический пить не буду… потом убьёшь ещё – внутри накопится – нечаянно кого-нибудь. Затопляй, – велит мне, – печку… Живым не пахнет, русским духом.

– Подожди, сейчас управлюсь.

– Мне, – говорит, – торопиться некуда… жить мне ещё долго.

– А мне? – спрашиваю.

– Поживёшь ещё… не зрелый.

Помылся я. Затопил печь. Поставил на неё обычный чайник, налив в него воды бобровской, родниковой.

Выхожу в прихожую.

Сидит Данила. Прямо. Как царь на троне во время приёма заморских послов. Руки на коленях – как на подлокотниках. Тесёмки у шапки завязаны под подбородком – не развязывает, торчит из-под её ушей редкая, длинная рыжеватая борода, топорщится – как пакля из пазов. Глаза у Данилы большие, голубые, как погоны и петлицы на его шинели, ясно смотрят, легко быть под их взглядом, радостно. Чуть на лампочку лишь ими щурится – с потёмок-то, улишных.

– Раздевайся, – предлагаю.

Отказывается.

– Хоть шапку сними… удобней будет.

– Нет, – говорит. – Небо на уши больно давит… И икон тут не видно – не перед Кем темя обнажать.

– Да, – говорю. – Там они, в другой комнате. В сапогах-то ходишь, не холодно? – спрашиваю.

– Холодно, – говорит.

– А валенки почему не наденешь?

– Так ноги лучше думают – в тепле-то, в валенках, ленятся.

– А-а, – говорю.

– И форму надо соблюдать.

– Форму одежды?… Зимой ж и валенки по форме…

– Кому по форме, кому нет… И не зима ещё… Осень.

– У-у, – говорю. И: – Как отец? – спрашиваю. Сел напротив, около стола. Смотрю на Данилу. К сердцу.

– Как отец, – отвечает.

«Ну, правильно, – думаю. – Как кто же ещё – как отец».

– Здоров?

– Радио слушает.

Молчим.

Натекло на пол возле ног Данилы – снег растаял. На смазанных жиром сапогах вода – бисером на них держится – не скатывается. Борода, лицо, шапка и шинель в мелких каплях – свет впитывают – стосковались. – Толку, что слушает, – говорит Данила. – Ветер такой – сдувает волны… как мусор. Редко какая долетает… да и та клочками.

Закипел, слышу, чайник. Пошёл я на кухню, заварил чай. Разлил по чашкам. Принёс, на стол поставил.

– Ты с сахаром? – спрашиваю.

Головой мотает отрицательно.

– Булочки вот, – говорю. – Вчера покупал. Придвигайся… С повидлом.

– Нет, – говорит Данила. – Я отсюда.

Помолчали сколько-то, посмотрели: я – на Данилу, он – на лампочку, глаза уже не щуря.

Говорит после:

– Мы попрощались с дядей Петей…

– С Шадриным?

– А он встречается сейчас… Ну а с каким же.

– С кем?

– С кем надо.

Посидел, посидел, поднимается. Пошёл к выходу молча.

– А чай? – спрашиваю.

– Да я попил уже…

– Вприглядку, что ли… А заходил-то что?

Не отвечает. В дверях уже:

– Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя; то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя, то собаку зачикотит, то к корове подберётся, у коровы рот в заботе – как бы сено пожевать, а собака – та на лапах, той всегда лишь бы побегать.

– Твоё? – спрашиваю. – Сам сочинил?

– Общее, – отвечает. – Вразумилось.

Открыл внутреннюю дверь, одну ногу за порог выставил, обернулся на меня и говорит:

– Ты думаешь, Бог – большой, а Он – маленький: Его не видно… – Скрылся в сенцах, оттуда бормочет: – Бог – маленький-маленький, а он думает, Бог – большой-большой… Малый-то, Он – повсюду разместится… и в сердце, а большому в нём не поместиться – сердце с кулак у человека – можно зажать в нём небольшое… со щепотку, а от большого – разорвётся.

Ушёл Данила в светлеющую улицу. Захлопнулись за ним обе двери.

Выключил я свет в прихожей. Взял чашку с чаем со стола, подступил с ней к окну. Отпивая мелкими глотками горячий ещё чай, через поднимающийся от чашки пар, провожаю покинувшего меня гостя взглядом.

Вынул Данила, вижу, из кармана телефон. Идёт, разговаривает. Свободной рукой при этом не размахивает – по шву её опустил, прижал к шинели. Головой не кивает – ровно её, как по команде смирно, держит. Строевого шага у него не получается: дорожку ко мне перемело – в лунки следов своих попасть старается, тонет в них по колено; там уж, где сдуло начисто с дорожки, ладно вышагивает – как курсант кремлёвский на параде.

За метелью скоро скрылся – сразу в снегу-то весь – как в маскировочном халате – на фронт с парада.

И я тоже:

– Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя… Выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей.

Данила нормальный, думаю, я – нет; так простодушно, как это делает Данила, не зайти мне к кому-нибудь в гости запросто и не попить чай вприглядку, а из гостей не направиться, если даже вдруг захочется, маршем в незримом для других строю; я живу в условном мире, а Данила – перед Господом – как есть, не печётся о приличии и нет ему до мира моего заботы.

Так мне подумалось.

Отец его, Артур Альбертович Коланж, потомок французского генерала, скрывшегося когда-то в России от преследовавшего его Наполеона, в Ялань попал из Прибалтики по сталинской управе, преподавал в яланской, тогда десятилетней, школе историю, и я учился у него. Душевный человек. Начитанный. Когда мы, ученики, спрашивали у него о Боге, он отвечал: «Мой бог двулик – с одной стороны Человеческая Растерянность, с другой – Человеческая Пытливость». Нам, глупым, было достаточно. А ему, сельскому учителю, с его происхождением и буржуазным прошлым, хотелось, наверное, доработать спокойно учителем до пенсии. И доработал, слава Богу. Проведать как-то его надо будет, давно уже с ним не встречался. В магазин он не ходит – ноги у него болят, охилили, – а продукты им, ему и Даниле, покупает и приносит соседка, Голублева Катерина; Данила магазин обходит стороной – как ворона облетает огородное пугало.

Чаем удовольствовался. Завтракать не могу, никак себя не приучить к этому, не заставить. И надо ли? Горбатого могила исправит – так думаю; раз не хочу, зачем же это делать?

Оделся, на улицу вышел.

Пехлом спихнул снег с крыльца, вытолкал его в открытые ворота из ограды – отвалы там уже – хоть лаз проделывай и штаб военный в них устраивай, а как за зиму ещё вырастут – до полберёзы. Разгрёб дорожку за оградой.

Радостно на душе. И телу хорошо – по работе соскучилось.

Гудят провода. В столбе, что возле дома, отдаётся. По земле промёрзшей в глубь её разносится. Ухом, детство вспомнив, хочется прильнуть к столбу – послушать.

Но не прильнул и не послушал – не нормальный: вдруг кто увидит – забоялся.

Поставил пехло в ограду, метлой дверь подпёр: нет, дескать, дома никого – обнаружит кто и развернётся, – ворота захлопнул и подался в лес. В целик, без лыж, туда уже не проберёшься – по пояс снегу. Только по узкой и накатанной санной дороге, по которой сено и дрова из леса на конях вывозят, где теперь вылизанной до навозно-масляного блеска вьюгой, а где заснеженной вровень с обочиной.

Бьёт ветер в лицо сухим мелким снегом – приятно, глаза только прикрывай – а то порошей посечёт их.

Поднялся в Балахнину, прошёл вовсе уж продуваемым пустырём – место высокое и ровное.

Вступил в ельник – сумрачно в нём.

Гнутся, поскрипывая, огромные ели, раскачиваются, прочёсанные снизу и доверху ветром, очищенные – не видать на них ни льдинки, ни снежинки. Всё вокруг шишками еловыми усыпано – подспорье мышкам – настрочили те лапками по снегу – трудятся, момент не упускают, хлопотливые.

Миновал ельник. За ним – разнолесье. Привычными для памяти островками-грядами на пути возникает. То белоствольные, почти сливающиеся сейчас со снегом, березники, кишащие когда-то косачами и тетёрками, то мшисто-зелёные осинники с постоянно долбящими в них дятлами, то пихтачи, то кедрачи, то сосняги, то листвяги, полные в прежние времена белок, глухарей и рябчиков. Чередуются. В прошлом богатые, теперь прорежены изрядно, кое-где и начисто уже снесены, с торчащими пнями, разбросанным вершинником и исковерканной вокруг землёю, хоть и спрятанной пока под снегом. Везде лесорубы-вальщики, вынужденные от безденежья подручные новоявленных лесопромышленников-временщиков, как вражеские наёмники, прошлись-отметились. Долго после них лес не восстановится, обезображенный, – века, если ещё дадут ему опомниться, а то ведь мелочь станут подбирать – спрос-то появится, запрос ли от китайцев – много тем надо на потребу. Некоторые лесники и егеря местные уже инфаркты, вместо денег и благодарности, себе заработали. Жизнь такая – отговариваются дельцы и их помощники – не мы, дескать, так другой кто-нибудь, и про святое место упомянут, которое пусто не будет, кощуны. Оно и верно. Надо пилить, никто не спорит, но не так же – как грабители-налётчики. И у меня, иду, и не лесник, не егерь, а сердечко от увиденного стынет.

Знаю примерно, где об этом, так потом уже, когда пришёл домой, и прочитал:

«…Взял Господь Бог человека, которого создал, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его».

Но ведь возделывать же и (!) хранить. То есть в аренду только землю получили мы – не в разграбление. Про виноградник кто бы вспомнил. «Что ещё надлежало бы сделать для виноградника Моего, чего Я не сделал ему? Почему, когда Я ожидал, что он принесёт добрые грозды, он принёс дикие ягоды? Итак Я скажу вам, что сделаю с виноградником Моим: отниму у него ограду, и будет он опустошаем; разрушу стены его, и будет попираем. И оставлю его в запустении; не будут ни обрезывать, ни вскапывать его, – и зарастёт он тернами и волчцами, и повелю облакам не проливать на него дождя».

А то, что обещает Бог исполнить, Он не забывает.

Пересекает дорога лога, и я за ней – то под гору, то в гору, в которую из них едва и заберёшься, лишь с передышкой, постояв на полпути немного да окрест оглядываясь.

Распадки – в снежной кутерьме – не разглядеть их – к речке Песчанке круто опускаются – на ней когда-то мыли золото старатели. Мне, что ли, думаю, попробовать. Нет уж, не стану. Без золота, Бог даст, обойдусь. Зато вода в Песчанке чище будет – тайменей и хариусов этим уважу, тем – и себя.

Какие где ещё остались, птицы попрятались куда-то – сейчас не видно и не слышно их, в погожий день и встретят и проводят. Только зайцам благодать – свеже повсюду напетляли – косых не держит, что и вьюжит. Да лиса вдоль их путаных троп едва весомо погуляла – приметно, где не замело, – как по ниточке просеменила – аккуратная: ни один следок в её бесконечном многоточии из общей линии не выбьется – ровно, как белошвейка, настегала.

Красиво в лесу, особенно там, где человеком не изгажено, – до слёз красиво, хоть и сумятица в погоде. Как люди живут без этого, думаю. Живут же. Каждому своё. Другой, вдруг окажись надолго здесь, и от тоски бы тотчас помер, или от страха. А мне вот – тут и век бы скоротал, наверное, не запечалился.

Нагулялся. Километров пять прошёл туда, за Межник, до самого Петрунино – разлог там есть с таким названием – и обратно. Доволен. Одна беда – вырубки, и мест даже не узнать – горе. Не вырубки – погром. Надо же так всё это не любить, чтобы так дико разгуляться. И всё за что? Всего-то лишь – за деньги.

Но повторяюсь. От отчаяния.

Пользуемся миром потребительски. Отрицая или не осознавая ежедневно промываемыми через средства массовой информации мозгами, что он не сам по себе создался, но сотворён для нас Богом. Потому и уродуем природу, а заодно и самих себя, душу свою губим, подчинив её идеалу безличного индивидуального благоденствия, видя в мире не его красоту и логическую ладность, а выглядывая в нём только контуры созданного собственным воображением золотого тельца.

И навыглядываем.

Домой вернулся – хоть и расстроенный, но через радость, – вижу: следы чьи-то – заходил человек в ограду, постоял возле ворот и, к крыльцу не приближаясь, сразу вышел.

Взял я от двери метлу, обмахнул ею валенки, отставил её в сторону. Снял шапку и полушубок, стряхнул их на крыльце от снега и вступил в дом.

Печь давно протопилась, и в доме – ушёл, заслонку не задвинул – уже выхолодило, только разделся, сразу это и почувствовал. Растопил печь заново. Дрова в ней дружно затрещали – и живым в избе запахло скоро, русским духом.

Топчусь возле печи, руками к тёплому печному боку прикладываюсь и думаю, чем пообедать? – аппетит у меня, побыл на воздухе, не в шутку разыгрался – волчий – унять его, утихомирить, зверя, надо – чтобы меня не проглотил.

Слышу, стучат.

– Входите, – говорю.

Входит. Сосед мой. Знаю уже, как его именуют: Виктор. По фамилии – не представлялся. По отчеству – тоже. В распахнутой телогрейке. Под ней тельник полосатый, с большой, с кошачью морду и даже контурами на неё похожей, искрой от сигареты, наверное, прожжённой, на груди дырой, в дыре – тело. В вязаной спортивной шапочке. Из-под шапочки волосы свисают на плечи и воротник телогрейки кудельками, светло-коричневые. В спортивных лоснящихся штанах, с ярко-зелёными широкими, как на казацких или генеральских штанах, лампасами. На ногах не зашнурованные, вывалившие наружу длинные, как у собаки, языки, зимние ботинки, с забившимся в них доверху снегом. Сегодня, похоже, ещё не брился – проступает по щекам и подбородку с глубокой вертикальной ямочкой на нём рыжая щетина. Лицо в крупных, как семена конского щавеля, веснушках, больше под ними кожи, чем без них, почти сплошные. Нос вздёрнутый, раздвоенный на кончике, как пинцет или рассоха, и с широко открытыми, как у примата, ноздрями. Брови и ресницы – будто опалённые – белёсые. Глаза жёлтые, как у рыси. Губы тонкие, сиреневого цвета. Улыбчивый. С Черёповца родом – сам он об этом сообщил, когда могилу рыли дяде Пете Шадрину. Электриком там, говорил, работал на заводе, вот на каком, уже не помню. Выговор вологодский, для нашего слуха необычный, всё, что ни скажет, нашим кажется смешным. Передразнивают. Не обижается.

В общем, оранжевый какой-то – как будто с Марса родом он, а не с Черёповца – правду скрывает почему-то.

– Здоров, – говорит, дверь за собой плотней притягивая. – А я уж прибегал, но тут метлой подпёрто было.

– Да, – говорю.

– Ходил куда?

– Так, прогулялся.

– А так метёт-то вон…

– Нормально.

– Как в Антарктиде… Сосед, – говорит Виктор, – лаврового листа не одолжишь… листочка три, а то четыре?

– Одолжу, – говорю. – Если есть. Был вроде. Посмотрю.

– Скоро верну.

– Да ладно, можно без возврата.

– Не куришь?… Курева-то нет?

– Курева нет.

– Я это так, на всякой случай… Кто, может, был когда… оставил. Кто посидит, бывает, и забудет.

Сходил я на кухню, взял из буфета стеклянную литровую банку с лавровым листом, вернулся и передал листья Виктору.

– Может, в бумажку завернуть? – предлагаю. – Или в пакетик положить?

– Не надо, – отказывается. – Ещё пакетик тратить на меня… – Скрыл листья, как кузнечиков, способных выпрыгнуть, в жёлто-коричневой ладони с мутно-жёлтыми ногтями. – Так донесу, а то ещё… Не выдохнутся – не успеют… Спасибо.

– Пожалуйста.

– На днях поеду в город, – говорит, – куплю, так и верну, как возвращусь-то.

– Ладно, – говорю.

– Должным быть не люблю… Ну, до свиданья… А то пельмени собрались варить, набрали в городе готовые, а без листа-то… Про лист забыли чё-то, не подумали. Ну, до свиданья.

– До свиданья.

Ушёл Виктор. Утянул за собой ноздрями воздух – сколько-то, не весь; дышать мне оставил.

Достал я из подполья картошки. Выбрал: жёлтую, круглую. Мама её агрекой величала. Как сорт этот точно называется, не помню. Одрета, что ли, но боюсь напутать – памяти у меня на это нет нисколько. Что-то похожее – на слух. Вот… стой на мать же… может быть – эдрета. Ну да не важно.

Помыл и поставил на плиту готовиться в мундире. Когда сварится – рассыпчатая. Хорошая картошка, конечно, вкусная, как её ни назови, а уж агре-ка – та и вовсе. Портится вот только, плохо хранится, болезням картофельным податлива.

«Нежна шибко, – говорил отец, – дак уступат хворобе всякой, а так, на вкус, куда уж лучше».

За грибами опять полез туда – в подполье. Извлёк из туеса подъеловики. Фиолетово-золотые. Собирал летом их я, а солила мама. Грибы отличные, и груздям белым чести не уступят. Отец ради них и ног своих, израненных на фронте, не шшадил – весь ельник обежит, бывало, с корзиной. Наберёт с верхом, подслеповатый, всяких – гнилых, поганых и переросших в корзину натолкает. Мать потом сидит полдня с ними, отбирает, недовольная, да в овраг большую часть из них потом выбросит. Не наворчится на неё отец после этого, не насердится, ну а попутно – и на всех. Как туча грозовая, свинцово-лиловая, по ограде, хоть и по ельнику в усмерть допредь набегался, мечется – и не заплоты бы и не навес, так вылетел бы. А на другой день то же самое: корзину в руки и подался: сезон-то скоро отойдёт, мол. Любил уж очень их отведать, подъеловиков, ну а под водку – и не признавал другой закуски.

Этим я и пообедал – грибами, то есть, и картошкой.

Снова на улицу отправился – в четырёх стенах пребывать трудно. Тому особенно, кто непоседлив. И мне вот.

То, что намело опять, за ограду выгреб и дорожку заодно прочистил.

Поют у соседей, слышу:

– О-о-ней так мно-а золотых… Парней так мно-а молодых…

И сами певцы устали будто, и песня будто притомилась – то запинается, то вовсе прекратится.

– ….а я ляблю жо-на-та-о…

Автобус привёз школьников, развернулся на Пятачке, перед домом Колотуя – есть тут такой, бизьнесьмен-каммирсант, спиртом промышляет, – и уехал обрат но, весь сзади заснеженный. Разбрелись школьники по домам. Мало их – человек тридцать. В разноцветных куртках и пальто – на белом яркие. Грустно их видеть: давно уже я отучился – мельком подумалось об этом, забыл скоро.

Солнце едва, как сирота, красным, будто затемпературило, диском проглядывает сквозь тучи и снующий между ними и землёй снег – как безразличное: скорей бы только закатиться – при этом медлит почему-то; к ельнику кратче подбирается – слепой тот, за порошей-то, не видит, ещё нечаянно уколет.

Ну и тучи: на Ялань за что-то будто рассердились – как-то зло над ней проносятся, лишь не кусают.

Пока дрова колол да таскал их в дом, и смеркаться начало.

А когда доску на стене навеса, которую ветром ещё утром оторвало, приколачивал, уж и совсем завечерело. Бледно-сине. Чуть погодя и – тёмно-сине, бархатно – глазам глядеть мягко – устали за день от белого.

Часов в восемь Гриша Фоминых пришёл. Поговорили с ним о разном. И о собаках тоже – как без этого. Посмотрели новости по телевизору. И обсуждать там вроде нечего – одно и то же. Начался какой-то американский фильм, смотреть его уже не стали.

Посидел, посидел Гриша, часто зевая, от чая отказался, да и пошёл восвояси: выспаться ему надо – завтра на дежурство.

А мне тут вечер доживать.

Начал было просматривать альбом с фотографиями, но тут же и отложил его, спрятал назад, в ящик комода, – сердце заныло, так поэтому.

Взял Книгу. Прочитал:

«И Ангелу Сардийской Церкви напиши: „Так говорит Имеющий Семь Духов Божиих и Семь Звёзд: «Знаю твои дела! Ты носишь имя, будто жив, но ты мёртв…

…Се, стою у двери, и стучу! Если кто услышит Голос Мой, и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною. Побеждающему дам сесть со Мною на Престоле Моём (как и Я победил, и сел со Отцом Моим на Престоле Его)»“ (имеющий ухо да слышит, что Дух говорит Церквам!)».

Оделся. Из дома вышел. Потоптался по ограде. Потом – из ограды.

Метелит.

Шелестит гонимый вьюгой снег.

Гудят провода – как раскалились; и как столбы только терпят.

Собаки лают где-то, то ли в лесу, то ли в деревне, но застревает лай их в снежной круговерти – отголоски глухо лишь доносятся.

Лицо снегом обдаёт, но за шиворот его не заметает – воротник полушубка поднят, ещё и шарф попасть ему туда не позволяет. Мороз ослаб. Тридцать теперь всего, наверное, не ниже. Хорошо одет – не продувает.

Нет плохой погоды, думаю, есть одежда не по ней. Не своё подумалось, повторил чьё-то – согласен с этим.

У соседей все окна в доме светятся. Как в богатой дворянской усадьбе. Редко так у них бывает, обычно два, в одной только комнате, в прихожей. Не потому что на электричестве экономят, это вряд ли, а потому что просто не включают. Значит, какая-то сегодня есть причина – разгулялись.

Сколько уже раз за неуплату отрезали у них электрические провода. Но Виктор – электрик – восстанавливает. Столб не спилишь: и к моему дому от него провода протянуты, а у меня по всем счетам оплачено, хоть и не я платил, а ещё мама; после и мне это проделывать придётся, или брату – разберёмся.

Шумно у них, у соседей, весело – как в праздник.

«Мне, – говорит Виктор, – Чубайс и вся конпания его по фигу. Не он один рыжий. Мне комиссары его по хрену», – и открытыми на весь мир и собеседника ноздрями раздувает – гневится.

Направился я опять к лесу – повлекло. Дошёл до ельника. Остановился. Постоял сколько-то. Лес послушал – о своём поёт, дремучем когда-то, то и первозданном, потаённом, – и меня волнует эта песнь, томит – как зверя. Но:

– Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю, – почему-то вдруг из только что вот, и часу не прошло с того, прочитанного дома, вспомнилось и вслух теперь, в лесу, проговорилось. – Итак, будь ревностен и покайся.

И почему вдруг? Но – понятно.

Сплошную облачность прорвало. Звезда нет-нет да и кольнёт глаз из прогала, улучит момент, тотчас, вину почувствовав как будто, скроется. Но ветер не унялся, а, напротив, лишь усилился, над ельником и вовсе – свирепеет.

Снег хрустит под ногами – как крахмал, мелкий такой же – как просеянный – в пудру его метелицей стёрло.

Развернулся я.

Иду. Смотрю. Ялань не вижу. Редкие огни – едва проглядывают: там, там, там – по горизонту – прочертил его по памяти.

Снег в лицо – как шлифует.

Закрываю глаза – им-то и ничего вроде, но зрачкам – больно, а вообще – радостно – как будто добрый кто-то рядом.

Ельник, лес – спиной, позвоночником его ощущаю – сзади, не пугает.

Подумалось:

Пойду ли я выпиливать этот ельник, который привык видеть чуть ли не с рождения, подчищать его до основания, если предложат мне за это что-то ценное? Пойду, наверное. Цена высокой быть должна – я не про деньги. И вдруг подумалось – вдобавок:

А вот Данила Коланж не пойдёт. Нечего ему за это предложить: Бог у него маленький – повсюду; нет закутка, где бы не поместился.

Прошёл пустырём. Стою на лбу Балахнины. Вижу – хоть и темно, но – на снегу-то – различимо, да и фонарь со столба, с моей горы, ещё подсвечивает:

По логу, что между моим домом и соседским, волокут две фигуры – люди, конечно, а не росомахи – что-то тяжёлое, похоже, – вперёд сильно наклонились, как дети на картине Василия Григорьевича Перова «Тройка». Падают, поднимаются и дальше тащут; в снегу, играют будто, пурхаются. Может, и переговариваются о чём-то, и смеются, но не слышно – голоса в метели вязнут и меня не достигают.

Добрались фигуры до Куртюмки. Остановились. Отдыхают, наверное. Закидывать то, что туда приволокли, снегом начали – работают то руками, то ногами.

Закончили. Постояли над закопанным – как помолились. Пошли обратно. Шли, шли, шли. Свернули, вижу. К соседям.

Стал я с горы спускаться.

Не дохожу ещё и до Куртюмки, вижу:

Восстаёт – там, где люди копошились только что, из снега кто-то. На колени сначала, потом и в полный рост. Человек, явно; обхватил голову руками. Стоит после, кругом озирается. Меня не замечает, кажется, и вряд ли. Постоял, постоял да и подался – но не по той дороге, по которой был сюда доставлен, а по другой, что ведёт не в наш Луговой край, а вправо – к Городскому и Линьковскому.

Проводил я его, восставшего из снега, взглядом, пока он, шатаясь, как пьяный, из стороны в сторону, в гору не взобрался, и пошёл к дому.

Как пришёл, спать сразу лёг – так резко в сон меня сморило.

Но только лёг, и сон пропал вдруг.

Долго ещё лежал с открытыми глазами, представляя себя в полупустой комнате с синим, дощатым, заляпанным разноцветными красками полом, зелёными стенами и с тремя большими окнами, широко распахнутыми сверху на огромный летний город, сверкающий после только что прошедшего дождя коричневыми в основном крышами; Молчунья так ещё и не пришла.

Потом вдруг страшно отчего-то сделалось. Ни с того ни с сего вроде. Сердце ужасом сдавило, как губку, выжало его. Перекинулся мыслями на разные пустяки – о занавесках начал думать: мол, занавески – мама вешала их… тут же о том, чем утром буду завтракать, что спички надо не забыть купить, кончаются… куплю, – будто зарыться захотелось, спрятаться в них, в этих пустяках, как ёж хоронится в ворохе листьев, отвлечься от напавшего из ничего, из пустоты, вдруг животного страха.

Не спрятался. И говорю:

– Господи, Ты отдал Свою Жизнь, на Крест пошёл, чтобы спасти меня, – спаси! И смерть ведь слово не последнее?! Зачем же призван был я – чтобы умереть? Не стать – как для меня отец и мать не стали. Но не последнее ведь слово, не последнее?!

И ответ будто пришёл, не замедлил – потеплело на душе, оттаяло, страх улетучился: для Вечности – как облаком окутало – для Вечности; там и отец и мать твои – и пребывают.

И откуда что вдруг навалило? Всё оно рядом. Чувствую. Коснуться будто можно.

Не касаюсь.

Душой… соскальзываю словно.

Потом не помню, как забылся.

Ночью проснулся – от уже явного, а не приснившегося мне грохота.

Оделся.

Вышел в ограду.

Дышу. Как впервые.

Буранит: снегу в воздухе – как пуху в подушке – голову прислонить к нему, опереться на него можно – так кажется.

Сам с собой шест антенный сокрушённо, слышу, разговаривает – уже и различаю их по голосу. Молчит короткая скворечня – сломал её ветер, упал скворечник – он-то, разбудив меня, и прогромыхал по жестяной крыше дома, с неё – покатая она – свалился и лежит теперь среди ограды.

Уберу завтра, думаю. Куда-нибудь. Под навес вон. А весной налаживать придётся, жердь подыскивать для него новую надо будет. И ещё один, даже и два скворечника поставлю – с ними гораздо веселее:

На крыльцо выйду, посвищу – скворец какой-нибудь меня да передразнит. «Христос воскрес», – скажу ему – ответит так, как подобает.

Вернулся в дом.

Зашёл на отцовскую веранду.

Книга лежит на тахте. Брат читал, оставил.

Лев Николаевич Гумилёв. «Этногенез и биосфера Земли».

Открыл на закладке. Прочитал:

«Безнравственность и беззаконие в городах – прелюдия расправы над лесами и полями, ибо причина того и другого – снижение уровня пассионарности этносоциальной системы. При предшествовавшем повышении пассионарности характерной чертой была суровость и к себе, и к соседям. При снижении – характерно „человеколюбие“, прощение слабостей, потом небрежение к долгу, потом преступления. А привычка к последним ведет к перенесению „права на безобразия“ с людей на ландшафты. Уровень нравственности этноса – такое же явление природного процесса этногенеза, как и хищническое истребление живой природы».

Закрыл книгу, положил на место.

Подумал:

«Прямо как по заказу».

Так уж лёг потом, не раздеваясь, прикрывшись только полушубком.

Отцовским, помянул об этом в мыслях.

Господи, дай мне уверенность в вещах незримых!

Глава 4

Я уснул, и спал, и восстал, ибо Господь защищает меня. К себе обыденно примерил.

Зима.

Как много в этом звуке… для сердца моего слилось, как много в нём отозвалось.

Чуть ли не девять месяцев – столько в утробе материнской пребываем мы – и отзовётся, и сольётся – там хоть без памяти, как теперь кажется, а тут – каждый момент, если не спишь, перед глазами – встречай его и провожай.

С осени зелено, а в зиму молись Богу!

Зима.

Не наступила, а нагрянула. Обычно. К концу октября – пятнадцать градусов. До костей с непривычки тогда пробирало, нынче смешно уже и вспомнить: всего пятнадцать. И в ноябре уже, на Казанскую, – за сорок – не до смеха; только собакам разве в радость – все блохи на них, какие ещё, ловкие и выносливые, после лета оставались, околели и вместе с куржаком из шерсти высыпались.

Теперь – и вовсе уж нешшадно заломило: пятьдесят с гаком.

Вчера под вечер, чуть лишь засинело, дрова колол – хорошо, кстати, в такую стужу поддаются, даже и суковатые, редко какое не уступит колуну, – и слышу, ударилось в ограде что-то об забор, как будто камень в него кинули. На звук обернулся, смотрю, лежит на снегу что-то тёмное и крохотное. Подступил, вижу, воробей. Взял его в руку, чувствую через варежку – как ледышка. Летел откуда-то и вымерз, как плевок. В дом не понёс – не отогреется. Найдёт его после гуляющая сама по себе кошка, голодная окажется, так и сгрызёт, если клыки об него, как об хрусталь, не обломает.

Оттепели в ноябре случались. Раза три за месяц на день, на два отпускало. И снегу за эти оттепельные дни навалило, слава Богу, столько – коню по брюхо, – что никакой мороз земле теперь не страшен под таким покровом. Однажды ночью вовсе уж закуксилось. Тучи косматые, словно давно не стриженные овцы, только что не в репейнике, тупо заглядывая в дымоход, вспарывая свои вислые, нечувствительные животы об острый обломок скворечни и наматываясь на антенный шест, тут у меня по крыше бороздили. И дождь из них чуть было, вместо снега, не закрапал. И даже лёд на речках чуть не поломало. Но вовремя она, зима, опоминалась – опять усердно за своё бралась; больше шутить пока, похоже, не намерена.

Из-за толстой и непроглядной наледи на стёклах приколоченный когда-то ещё отцом к наличнику окна снаружи градусник не видно, так выбегал на улицу нарочно, чтобы проверить – любопытство одолело. Выбежал, протёр его, градусник, рукавицей от инея, глянул: пятьдесят шесть! – и назад помчался шустро. В дом-то, как мышь испуганная в норку, заскочил, – нос и щёки защипало; а вот глаза не мёрзнут почему-то, сколько ни пялься ими на любой мороз – как неживые.

Сегодня не меньше. И чтобы в этом убедиться, из избы на улицу выскакивать нужды нет. По изморози за окном определить можно, по её непроницаемости. И дерево всё так же, слышу, рвёт – трещат брёвна дома – как будто тяжко охают; насквозь какое не прорвало бы.

Десять дней декабря, и все они – как близнецы, ничем один от другого не отличается, только названием недельным да последующий предыдущего всё ещё пока на несколько минут становится короче. Недели через две день перестанет убывать – ну сколько ж можно, ведь не до отсутствия – север-север, но не полюс.

Быстро от холода устаёшь. От такого – и тем паче. Перенести его – суток двое-трое, ещё ладно, но вот на протяжении более долгого времени – трудно. Выматывает, изнуряет. Весне-то как уж потом рад – и воробьём чирикаешь, ликуешь; кто и котом орёт – бывает. Это к теплу скоро привыкаешь, не надоедает. Хуже мороза только жар палящий. Для меня, не для кого-то. Для кого-то летний зной – блаженство. Но по мне уж лучше сколько-то помёрзнуть, чем от жара изнывать. И в бане у меня любимый уголок не парилка, соответственно, а предбанник. Парная – место экзекуции. Один туда и не хожу, лишь за компанию, и то всякими правдами и неправдами стараюсь избежать такой радости. И баню, кстати, не топил уже дней десять. Но воду в ней из бачков, для горячей и холодной, слил заблаговременно и предусмотрительно – теперь бы их уже и разорвало; брат бы за них и шею мне намылил – имеет право – всё же старший.

Лютует, красная. Уж и не красная – пунцовая. Будто за своё полугодовой давности поражение отыгрывается – на всём живом и неживом. Злопамятная. А впереди ещё?… Тяп-тяп… до мая сопли поморозишь. Только подумаешь, и содрогнёшься. Не тетереву – одна ночь, как говорил мой отец. Зима до лета ходит, гвозди вколачивает, говорила мать. Бывает, что и до – июня. Иной год и до июля с телогрейкой не расстанешься. А уж июль у нас, как правило, – сто потов из тебя выгонит, попреешь. По береговому песку или камешнику голыми ногами не пройдёшь в июле – поджаришь пятки. Бывает и такое: всё лето на земле, на покосе или на полянке, не подстелив под себя что-нибудь, не посидишь – простудишься.

Так вот у нас оно – разнообразно. Если ещё про гнус добавить…

Шумит, гудит, и не поймёшь, то ли здесь, на земле, то ли на небе; и там, и тут, всего скорее, – в одно сгуделось – как под колоколом, обновляющим свято души и отгоняющим прочь своим звоном все коварства и нападения невидимых врагов. Самолёт пролетит – грохот от него – отовсюду, даже из-под земли, кажется, – в одно всё смёрзлось, как сковалось; так что последние шишки в ельнике, пожалуй, от раскатов осыпаются; и куда, в какую сторону, направился самолёт, по звуку не определишь.

Так представляется порой: как будто заперли тебя в рефрижераторе; куда денешься – сидишь, головой в стенку не колотишься.

Солнце, не любит словно, лишь покажется, отметится и опустится туда, на юго-запад, где теплее. Не задержишь, как над Гаваоном.

День-то – только-только вроде рассветало, тут же будто и смеркается, и в коротком этом промежутке, в световом разрыве-вспышке, не успеешь много разглядеть: солнечный диск на розовом пятном багровым проступает, да ещё иней золотом поблескивает – всего лишь. Столб напротив электрический – того не видно, что он там есть, стоит, так только помнишь.

Идёт где-то кто-то, услышишь, а кто идёт, не различишь. Колодезный журавль на рассохе запищит, это доносится, а кто там воду набирает, не узнаешь. Корова мыкнет где-то – как из ваты – кто-то её в неё укутал будто. Собаки, что умнее, глотки берегут и нынче попусту не лают, редко где какая, глупая, брехнёт и поперхнётся – приморозит язык к нёбу.

Словно всплыло:

– Звездани-ка вон жалезом по жалезнаму – раскрошытца.

В звуках – правда, в буквах – тоже, хоть и, конечно, не по правилу, не по грамматике. Но – как высечено – не сотрёшь, не смылишь – только стёсывать.

Самую низкую температуру, какую пришлось мне пережить, запомнил потому, наверное, что с годом цифрами совпала. Заканчивался шестьдесят шестой, второй послехрущёвский, и мороз в один из таких же вот декабрьских дней грянул на шестьдесят шесть градусов по Цельсию. Чётко отпечаталось в памяти. И до Хрущёва дела уже не было, а до мороза – до того вот было.

Отцу тогда исполнилось пятьдесят четыре года, а матери – сорок девять лет, и они мне казались тогда очень старыми, я их жалел, себя при этом тоже – уже почти как сироту. Прожили они, мать и отец, после того каждый ещё больше тридцати лет и умерли, по-настоящему состарившись.

Длились морозы долго. В школу мы не ходили, так как занятия были отменены, а дома всё это время в таком возрасте мало кто высидит. Доставали нытьём-канюченьем родителей и, добившись своего, под их внимательным наблюдением одевались тщательно, потепле, и шли прогуляться, не как в добрые дни – с утра до вечера, а – ненадолго.

Зашли как-то в своих недалёких прогулках мы с Рыжим, моим другом детства – наши дома рядом стояли и отцы наши дружили, – в гараж, в котором отец и старшие братья Рыжего слесарили. Не в гараже, не в мастерских, а под навесом в ограде стоял верстак с наковальней. Взял Рыжий валявшийся на верстаке палец от тракторной гусеницы, сказал: «Смотри!» – и ударил им по наковальне – рассыпался палец на чёрные крошки. «Видел, нет, душа неверушша!» – сказал мне Рыжий, повторяя свою бабушку, Марфу Измайловну. «Видел», – ответил я. «Здря не люблю, парень, трепаться». Впечатлило меня это: штучка стальная разлетелась, как сосулька ледяная. А встретил тут как-то его, Рыжего, Чеславлева Владимира Захаровича, полковника в отставке, в прошлом начальника небольшенькой пересыльной тюрьмы в Елисейске, спросил его об этом случае – помнит, не помнит ли? – не помнит. Но, чтобы вспомнить, выпить предложил. Я уезжал тогда, не довелось нам вместе это вспомнить. Но пригрозил в Ялань ко мне нагрянуть. Вряд ли осуществит свою угрозу: не он в семье своей, жена – хозяин; даже и поколотить его, невзирая на чин и должность, говорят, за малую провинность может; в тёмных очках, бывает, ходит – скрыват фингалы.

Кому-то суждено-назначено родиться в тёплом месте, на Средиземном море, например, и знать на собственном опыте, что такое сиеста. Кому-то тут вот, в Ялани, и пережить такие вот морозы. И всё равно – не променяю. Нравится. Люблю. Я тут Его присутствие, я тут Его глаза и уши, острые, чуткие ли, уж какие. И мне, может быть, будет дан белый камень, на котором будет написано моё новое имя, которое будем знать только я и мне его Вручивший. Не с этим ли местом моего земного рождения оно, имя это, будет связано?… Но – тайна.

Всё по Твоей Воле существует и сотворено!

Дров с вечера натаскал в дом. Не хватило. Под утро пошёл за ними на улицу, двери, и внутреннюю и внешнюю, кое-как от косяков отодрал, и на крючок не надо закрываться, так пристыли; усёнки у дверей, у той и у другой, и косяков обмёрзли толсто.

И весь день русская печь топится – бока у неё скоро уже покраснеют, не развалилась бы. Постоял около, погрелся; возле печи-то вроде ладно.

Пошёл по дому прогуляться – как отец раньше это делал – ноги размять.

Вступил на веранду. Хоть и тёплая она, но нынче долго в ней не насидишься.

Стою возле окна. Думаю:

Господи.

А потом:

Отец мой так же вот, и здесь же, около этого окна, частенько останавливался – слепой, ковырял, бывало, ногтём на стекле наледь, пристально вовне из себя вглядывался и всё равно ничего не видел, ни за стеклом, ни перед ним, ни днём, ни ночью. Но я-то: вижу – куржак. Скребу его – на подоконник осыпается – словно опилки ледяные. Под ногтём стынет – как от наркоза.

Вспомнилось вдруг, как в детстве приморозил я язык к санкам. Мало того, что язык, ещё и губами к полозу приклеился. Уж так лизнуть его мне, полоз этот, захотелось – прямо терпенья никакого. Лизнул. Но хорошо, уже около дома, когда с угора возвратился. Отец в ограде чем-то занят. Кошевую, что ли, чистит – трясёт её, перевернув. Не до отца мне, хотя и краем сердца опасаюсь, что от него ещё достанется, был уже опыт. Увидел он меня мельком, но всё сразу понял. Оставив своё дело, завёл в дом осторожно – с такой конфигурацией в дверях не шибко развернёшься. Посадил к печи меня, с санками в обнимку, на скамейку, бросил матери, не глядя на неё, а на меня – тем более: отлепляй, мол, слабоумного, – а сам из дому, дверью хлопнув, вышел. Мама поохала, поохала, взяла с шестка чайник с горячей водой и стала лить из него на полоз, так и выручила.

Ничему это меня не научило: той же зимой поцеловал замок амбарный – там уж, от страха за свою задницу, и сам как-то оторвался. Ну а подробности и последствия – помню их хорошо, но – опущу тут. И до сих пор при случае борюсь с соблазном, что интересно.

У соседей окна тоже сплошь белые – не изнутри плотно окуржавели, а снаружи в рыхлой опоке – как в бельмах. Но дым над трубой поднимается – как свечкой из подсвечника торчит – загородил собой мне и без того тусклое солнце.

Приехали они, соседи, значит. Никто другой за них там печку не затопит.

Ходил на неделе в магазин за продуктами да за мылом, слышал то, что там рассказывали, и это в частности.

Дня за два до того, как Виктор приходил ко мне занять лаврового листа, забрались они, Виктор и другой яланский бич, по прозвищу Флакон, – Рая, уроженка Витебска, когда-то, говорят, учительница, а теперь просто сожительница Виктора, стояла на стрёме, – ночью в сарай к кержаку Артимону – не Артимон в Ялани говорят, а Артамон – Мерзлякову и уволокли оттуда пять пустых алюминиевых фляг. Увезли добычу в город, сдали, а на вырученные деньги купили пельменей, табаку и выпивки. После ещё за спиртом к Колотую бегали – тот-то и в долг даёт, правда, под процента. Зашёл у Виктора и Флакона за столом спор какой-то, на житейскую или на философскую тему, молва не уточнила, даже и за грудки друг друга будто похватали. Ушла Рая на кухню, вернулась оттуда с молотком и, подступив тихо сзади, ударила Флакона по темени – точку такую поставила в споре – русский язык преподавала в белорусской школе. Упал Флакон на пол без сознания, из головы у него кровь заструилась. Хозяева решили, что убили гостя. Завернули его в одеяло и поволокли к Куртюмке – тогда я их в потёмках-то и видел, – доставили до места, из одеяла там его вытряхнули и снегом забросали. Флакон – или раньше ещё опомнился, но притворялся мёртвым, чтобы не добили, или на самом деле после лишь очухался – встал и пошёл, и сразу почему-то к Колотую – жаловаться, мол, к тому направился. Как-то и память молотком ему вот не отшибло – прочная. Позвонил Колотуй тут же в милицию – все его племянники там работают – по-свойски. Приехали ночью, я уже спал, и увезли Виктора, Раю и жалобщика в город. Задарма с ними и Колотуй по своим делам прокатился. Продержали выпивох недели две, наверное, не больше.

Ну и ещё – про Артимона Мерзлякова.

Хватился тот утром фляг, рассказывали, пошёл по следу похитителей, до тракта по нему добрёл, а там и след их потерялся. Заподозрил Артимон Варфоломеич в содеянном Виктора и Флакона, ринулся было к ним, но тех, ему сказали, дома не было – так и конечно: ездили в город и добытое сбывали.

Вернулись, видно: дым-то над трубой – вернулись, значит.

Лёгок на помине:

Виктор прибежал. Телогрейка на нём расстёгнута, в снегу – падал, наверное, – дорожка от них до меня глубокая, узкая – бежать по ней неловко, а тихим шагом сейчас не пойдёшь – стужа не разрешает. В шапочке спортивной – на уши натянута, волосы из-под неё – только сзади. В валенках. Ботинки-то – совсем не по сезону нынче. Широко ноздрями, запыхавшись, раздувает – дым из них только, как у дракона, не вырывается. Отдал из горсти несколько листов лавровых, поблагодарил меня за то, что долг терпел я, и попросил взаймы теперь уж соли. Флакон принёс бутылку, говорит, картошку собрались варить, а посолить её и нечем. Улыбается. Не одолжишь, мол?

Одолжу.

Хотел было спросить, как у Флакона голова, жива-здорова, но вспомнил чьё-то: в чужие дела соваться – оплакивать чужих мертвецов, когда свой в доме смердит, – и не спросил, только подумал: пожалуй, целая, если к соседям в гости заявился.

Дал Виктору соли. Проводил его до крыльца. Двери за ним прикрыл плотнее.

Думаю:

Мать – несмотря на такой же вот мороз, каждый день, в пять часов утра, как штык, вставала, выходила – корову доила и кормила. Сама по дому управлялась, в девяносто-то лет. Пытаюсь за ней мысленно проделать то же самое – не получается. Уж сильно холодно на улице – мне тут, из дома-то. Да и корову, пусть хоть и мысленно, но не сумею подоить. Редко – когда не мать, тогда сестра моя – справлялась с этим. Доить корову казаку – позор великий; но у меня-то всё от лени. Брат же мой, средний, Николай, доил однажды. Тогда корова, смирная обычно, в подойник, полный молока, ногу свою поставила. Пришёл, помню, он тогда с дойки – сокрушался; а молоко телёнку, помню, вылили.

День куцый: встал, помаялся, глядишь, и вечер.

Взял Книгу. Прочитал:

«После сего я взглянул – и вот, Дверь отверста на Небе; и прежний Голос, который я слышал (как бы звук трубы), Говоривший со мною, сказал: „Взойди сюда – и покажу тебе, чему надлежит быть после сего“; и тотчас я был в Духе…

…„Свят, Свят, Свят Господь, Бог, Вседержитель, Который был, есть, и грядет!“; и когда Животные воздают Славу, и Честь, и Благодарение Сидящему на Престоле, Живущему во веки веков, – тогда Двадцать Четыре Старца падают пред Сидящим на Престоле, и поклоняются Живущему во веки веков, и полагают Венцы свои пред Престолом, говоря: „Достоин Ты, Господи, приять Славу, и Честь, и Силу, ибо Ты сотворил всё, и всё по Твоей Воле существует и сотворено!“»

Подложил дрова в печь. Топится. Не стихает. И как же мать жила одна тут! – об этом думаю опять, как не додумал. Но только думаю – ведь за неё и не прожил бы. А она, помню, когда бывал среди зимы тут, за каждый день, хоть и такой вот, шибко лютый, благодарила Бога, за дар чудесный принимала. Помолишься, дескать, и Господь укрепляет: идёшь, мол, и делаешь. А лежать-то всё, мол, да охать станешь – тогда уж только помирать – лежи, сдавайся. Богу угодно, мол, чтобы мы трудностям противились, а не добру.

Побыл опять возле окна, проскрёб в наледи дырку, разглядел лампочку на столбе – лучится через изморозь.

Вот так же в жизни иногда: всё куржаком будто затянет – без просвета, проскоблишь от отчаяния дырку, посмотришь – и Свет будто увидишь: грядущего ко Мне, не изжену вон, – душа смирится, оживится.

Короткий вроде день, но вот сморил.

Лёг под одеяло, а сверху ещё и полушубком накрылся.

Образ Богоматери привиделся. Тот – недописанный. Стоит на столе в комнате с синим, заляпанным разными красками, полом, смотрит на меня с укоризной. Молчунья так ещё и не пришла.

Уснул, её как будто поджидая.

Но:

Спишь урывками, как на дежурстве, – приходится вставать, дрова в печь подкладывать, иначе всё жидкое в доме замёрзнет, кроме водки – запасся той на всякий случай, – и кровь в тебе застынет тоже.

Глава 5

Ждал, ждал – не дождался. Но так, как будто:

За распахнутым настежь окном, словно вытряхивая из себя докучливых ворон, шумит листвой молчаливый зимой тополь; внизу, на песочной площадке, в своих искренних играх, смеются звонко дети; там же, рядом с площадкой, стоя или сидя на скамейках, разговаривают взрослые – о чём-то – мне не интересно; с рабочего, почти свободного, стола смотрит на меня с укоризной недописанный Образ; а я:

Срываюсь с места и иду к двери… как будто так: звонок дверной услышал… – приснилось что-то.

Несколько раз за ночь поднимался, дрова в печь подбрасывал, берёзовые, – жару от них больше. И камин затопил. Какой сон в глазах и в сердце был, и тот разбило – не собрать, не склеить, и смысл ложиться спать утратился.

Заварил чаю. Попил.

Стол к камину придвинул и написал к утру рассказ такой вот:

Спиридон-солноворот

Солнышко, повернись!

Красное, разожгись!

Красно-солнышко,

В дорогу выезжай,

Зимний холод забывай!

Старинная песенка, которую пели в этот день дети, катая с горы колесо, после сжигаемое ими над прорубью

Глухозимье. Филипповки.

Таёжная Сибирь.

Ялань – центр Ойкумены и Вселенной: прямо под куполом небесным.

Утро.

Только что семь раз – бегло считаю я уже до ста, сумею и дальше, но довести счёт до тысячи за просто так, не позолоти мне кто-нибудь за это щедро ручку, терпения у меня не хватит; распознаю время и по стрелкам, брат помог мне в этом разобраться, да темно сейчас, и циферблат не разглядеть – часы настенные пробили гулко.

Бьют, а не долбят. Важно, размеренно, степенно – как лысый от бровей до ворота рубахи и всегда, когда и где бы с ним ни встретился, угрюмый и малёхо засандаливший кузнец Александров в нашей яланской кузнице большим, тяжёлым молотом по наковальне – не поторопятся ни тот, ни эти. Удар удару не мешает, не подталкивает суетно один другого. Как куранты. От последнего ещё и отзвук не унялся: цу-у-ум – то ли в деревянном корпусе часов, стеснённый, умирает, то ли у меня в ушах на перепонках мягко мнётся. Поначалу-то, не ждал когда, даже и вздрагивал, теперь уже привычно. Иной раз и пробьют как, увлечённый чем-то, не замечу.

Не от звука этого я и проснулся. Выспался. А мама бы сказала: вылежался. Семь часов, наверное, не врут же, и отец их точностью гордится: на минуту только отстают за сутки – сверяет он, отец, их, часы наши, по Москве, то есть по точному сигналу радио. В это мгновение попробуй только пикни – настроение тебе отец изменит обязательно.

Пока ещё исправны. Разладим мы их с братом позже, в один из долгих дней следующего лета, пока мама с сестрой нашей, средней, Ниной, постирав бельё в ограде, будут полоскать его на Кеми. Раскидать-то ловко раскидаем на детали, а вот собрать механизм как следует обратно не управимся. За что и схлопочем от отца – вернувшегося, как снег на голову, из длительной командировки на какую-то неведомую нам низовку и сразу же обнаружившего содеянное нами, – офицерского широкого ремня на свои худосочные задницы. Узким, может, и больнее, не испытывал, не доводилось. Нам хватало и широкого – шелковыми сразу становились. Поучив нас по очереди крепко, но беззлобно, так отец всегда, ремень на гвоздь цепляя пряжкой, нам и выговаривал: вы у меня, мол, шелковыми будете. Ну и были, приходилось, до поры до времени, конечно. И развинчивались снова.

Несколько лет ещё после нерабочие и онемевшие часы оставались висеть на стене, пока маме во время ежегодных побелок не надоело их, бесполезные, снимать и устраивать на место. Так потом в кладовке где-то и пылились.

На радио, которое называлось «Родина» и в темноте сказочно светилось шкалой с фантастическими словами «Лондон», «Варшава» (читать к той поре я тоже уже выучился), «Дели», «Будапешт», «Пекин», «Стамбул» и другими, мы с братом не посягнули, хотя, конечно, и намеревались: сильно уж его говорящее нутро нас привлекало.

Отец любит эти часы. Сам покупал их в Елисейске. Сам на стене их устанавливал старательно. И, когда не в отъезде, гири подтягивает только он. Исполняет это, поджав и закусив от усердия губы, аккуратно и всегда в одно и то же время: в девять часов вечера – по инструкции: раз в сутки – во всём порядок уважает. Большую стрелку подводит на отставшую минуту толстым, как толкушка, указательным пальцем – тогда за стрелку, замирая, опасаюсь я. Но всё обходится благополучно: не погнул пока отец стрелку, не сорвал её с оси.

Когда нет его, гири подтягиваем мы – уж кто успеет – я, брат или сестра. Успеваю чаще я, потому что делаю это, коварно нарушая общую договорённость, раньше времени, когда все заняты вне дома, то есть когда сестра и брат со школы ещё не вернулись. А ради этого и с тумаком смириться можно. «Голова не флакончик, – говорит мой сосед и приятель Вовка, Рыжий, – от шшалчка не расколецца, а крепшэ тока, парень, станет».

И он, Рыжий, самый младший в их, Чеславлевых, семье, поскрёбыш, и ему дома от своих нередко достаётся. Мы с ним битые ребята. А за одного битого… сами знаете.

Свет в избе горит только на кухне, а к нам в комнату он длинно и узко просачивается через щели окрашенной тёмно-синей краской дощатой казёнки. За окном – ещё даже не брезжит. В прихожей по стенам и по потолку пляшут розовые блики – топится буржуйка. Гудит. Топится и русская печь – эту не слышно, но лежу я возле её бока – бок горячий.

На улице около шестидесяти градусов мороза. За ночь несколько раз вставали мама и отец, подкладывали в буржуйку дрова – чтобы все мы не замёрзли.

Сплю я всегда чутко, стоит им, отцу или маме, зашуметь дверцей буржуйки или дровами, и я просыпаюсь, тут же, правда, и засыпаю, но то, что видел ночью склонившихся перед буржуйкой то отца, то маму, утром помню.

Мама, невольно запуская перед собой клуб порывистой и расторопной изморози, а с нею – стылый запах улицы, то входит в избу, то выходит из неё – управляется. У нас корова и два телёнка. Один из них прошлогодний бычок чёрно-пёстрый, другой новорожденный – красно-белая, как мать её корова, тёлушка. Я её, тёлушку эту, уже видел, трогал её за тёплый, влажный нос. Смешная. Путает мой палец с материнской дойкой. А ей, тёлушке, и я, наверное, кажусь потешным. Я ведь не корова, и для неё во мне чудного немало: на двух ногах и без рогов-то. Когда к ней подхожу, мыкает – душевная.

Отец тоже на улице. Кормит коня, убирает за ним во дворе мёрзлые шевяки. Наполняет ими большой плетёный из черёмуховых прутьев короб, который стоит на санях, после запряжёт в сани послушного, смирного коня Карьку и вывезет на нём шевяки на назмище.

Может быть, и я с ним съезжу. Может быть. Свободный если буду.

За скотиной в стайках убирает брат. Мне такую работу пока не доверяют, но я не шибко и напрашиваюсь. Есть дела и поважнее.

Когда вбегает собакой в дом изморозь, я от неё прячусь с головой под одеяло. Когда выглядываю, её, изморози, уже и след простыл – ох, ну и ловкая же. И почему же в избу-то так рвётся? Ради тепла, чего же ещё ради? Свора там, в сенях, изморозей этих – сколько их ни впускай, не иссякают. Бр-р-р.

Звякнув – нечаянно задела о косяк – пустым управочным ведром, входит в избу мама. Чтобы её увидеть, надо мне только отодвинуть пальцем занавеску, что я и делаю, и вижу маму: освещена она из кухни. Укутанная поверх телогрейки в шали – одна на голове, другая на поясе. В рукавицах-шубенках. Ведро ставит около буржуйки, чтобы обтаяло скорее. Раздевается. Значит – управилась. Ну, слава Богу.

Появляется за нею и отец. На того я и не смотрю, и так понятно, что не кто иной это, а он: и дверью громко хлопает, как будто в конюховке, и, обивая в избе уже, возле порога, валенки от снега, топает шумно – в шкафу посуда даже отзывается. «Уж никого не пощадит, кто если спит-то», – говорит про него мама. Это уж точно.

Молчат оба. С морозу сильно-то не разболтаешься. Когда уж губы отогреются, лицо отмякнет.

Отец скоро принимается брякать умывальником – ох уж и любит поплескаться. «Как селезень, – говорит про него мама. – Как тюлень ли». Пол-то весь ульёт на кухне, подтирай за ним потом другой кто. Я не подтираю. Сестра или мама.

Я и умываться не терплю. Зимой – особенно. Отправят, пойду, потыркаю вхолостую языком рукомойника. Второй раз отправят – смочу лицо ладонью. Отвяжутся. «Грязь, смотри, только размазал… А его и не отмоешь, – говорит про меня отец, словно отчаявшись. – Кирпичом чистить надо. Или пемзой. И в кого такой он чёрный-то?… Как голенище», – плечами ещё пожмёт, будто и впрямь разведать хочет. Не меня же спрашивать, в кого я. Сам в себя, в кого ж ещё-то! «В Амельяна Пугачёва. Но, в таво, поди, в прадедушку. Чё уж чё, насеменил-то тот обширно… Точь такой же, закоптелый… А подвижный был, помню, как шоршень. Ты яво ждёшь тут, а он, зараза, слышишь, под Урюпинском. И всё при бабе, всё при разной. Менял их, зверь, как я заряд в трубке. Не в Амельяна, дак в Берию. Тот вроде тоже был, как сообшают, смуглый», – меня же обсуждая, говорит Иван Захарович Чеславлев, дедушка Рыжего. Но тот-то старый, из ума выжил, чудом что-то ещё помнит. «Весь умишко, пень гнилой, через нос с махорочными крошками высморкал», – говорит про него жена его, Марфа Измайловна. Оно и верно.

Мама начинает собирать на стол. С хлебницей и ложками в руках проходит мимо меня, видит, что я уже не сплю, и говорит:

– Вовка твой, – это она про Рыжего, – и с горы уже на санках прокатился. Холодно-то, дак ушёл. Тот уж в постели долго не задержится. Тот – как птица – спозаранку.

Сестра с братом, судя по всему, ещё дрыхнут. И по-настоящему. Притворяться, это вам не я, они не умеют. Простодырые. А я, как жук: упал – и будто мёртвый. Лежу, из-под одеяла поглядывая в сумраке на них, и думаю, что бы им устроить такое, чтобы им жизнь малиной не казалась, какую пакость утворить? Ничего путнего не приходит на ум, раньше всё уже испробовал, а повторяться не хочется.

Они не учатся – из-за мороза. Я не учусь потому, что семь лет мне будет только в январе. А в школу тянет. И сразу бы в десятый класс. Нос бы тогда утёр я им, сестре и брату. Ну, пусть в восьмой или в девятый. Ходили бы они у меня тут… как по струнке.

А Рыжий говорит: «Не, я бы в школу, парни, не пошёл. Сидеть за партой – ну е на хрен. Я бы – в армию… или на фронт». В школу-то он ходит, во второй класс, куда же денешься. Восемь лет ему исполнилось в июне.

Выступает с кухни в прихожую отец, щёлкает выключателем, зажигая в ней свет, садится за стол – ждёт, когда будет подан завтрак. Помыт. Волосы мокрые, гладко причёсаны, кажутся чёрными, хотя на самом деле русые.

– Долго они ещё пластаться будут? – строго спрашивает он про нас у мамы.

– Пусть полежат, – отвечает ему мама, ставя перед ним на стол тарелку с чем-то. – В школу им не собираться.

– Так и корми потом отдельно их.

– Ну ничего, раз-то и можно.

– Балуй, балуй на свою голову… изнежатся, – говорит отец и умолкает – с полным ртом-то.

– Да уж этим не избалуешь… Когда ещё и поспать, как не в детстве. Мне не пришлось, так пусть уж хоть они понежатся немного, – говорит мама и уходит на кухню, там уже шумит печной заслонкой.

Я как будто забываюсь. Так оно и есть, наверное. Даже и сон какой-то успеваю вроде просмотреть, какой вот только, толком не запомнился. Белые бабочки-капустницы как будто снились. Может, не бабочки, а – пух кипрейный или хлопья снега. И просыпаюсь оттого, что говорит в доме кто-то посторонний:

– Как зимуете, хозявы?

Узнаю по голосу. Бабушка Рыжего. Чеславлева Марфа Измайловна. Соседка наша. Рыжий называет её то Фельдмаршалом Паулюсом – в зависимости от настроения, больше бабушкиного, конечно, чем своего, у него, у Вовки, оно всегда, слава Богу, более-менее нормальное, а не изменчивое, как луна, – то Маршалом Рокоссовским. А когда сильно уж досадить ей захочет, то – Фюрером.

А она внука, когда с ремнём догнать его, шустрого, как курья дырка, не может, – Колодником или Каторжником, а чаще всего – Окурком Замусоленным. Рыжий-то он, говорит она про внука, потому, что мать с отцом к костру лежали близко на покосе. «Пошто это, Гестапо?» – спрашивает её Рыжий. «Да пото, Колодник Крапчатый, что обожглися», – отвечает ему бабушка. «Чё к чему городишь, Фюрер?!» – говорит ей Рыжий.

И я вот тоже что-то не пойму, к чему она всё это клонит? Ну, про себя саму она тогда, пожалуй, и талдычит: «Два раза в жизни человек глупый – малый да старый», – хотя кивает при этом на Ивана Захаровича, мужа своего. Стоят друг дружки. «Чук и Гек, – говорит про них Рыжий. – Поживи вот с такими… Никаких нервов не хватит». Сочувствую другу.

– Здравствуйте, хозявы, – говорит Марфа Измайловна. Запыхалась.

Занавеска передо мной сдвинута, чтобы тепло по всей избе гуляло, – всё вижу, видно и меня.

Николай и Нина сидят за столом, завтракают. С другой стороны стола устроился отец, читает, развернув к окну газету. Через наледь на стёклах сквозит с улицы розовый свет, будто утонула она, улица, в клюквенном или брусничном морсе.

– Здрасте, – здороваются с Марфой Измайловной брат и сестра.

– Приятного аппетиту, – говорит им она.

– Спасибо, – отвечают.

«Спаси-и-ибо», – мысленно их передразниваю. «Не поперхнитесь, – думаю. – Ну, я вам чё-нибудь да сделаю… а то жуют там, расфуфыры».

Отложив газету, поздоровался с Марфой Измайловной и отец.

– Проходи, садись, – приглашает гостью мама.

– Да на минуту забежала… Сидеть некогда – обед своим готовить надо, – говорит Марфа Измайловна, тяжёло дыша и всё же опускаясь на предложенный ей мамой стул. Грузная Марфа Измайловна, обширная, ещё и в полушубке – стул под ней пропал как будто, будто она повисла прямо в воздухе.

– Тепло у вас, – говорит Марфа Измайловна, – русским духом, живым пахнет.

– Ну, дак и топим, не стихаем, – говорит мама.

– А как тут не топить, – говорит Марфа Измайловна. – И у нас та же язва… Дров уж сколько вон уханькали. Без дров к весне, наверное, останемся… А не топи, совсем идь околешь. Давно морозов таких не было. Не помню. Ваш ещё спит? – спрашивает она, углядев меня за занавеской.

– Лежит, – отвечает мама.

– А наш уже на санках покатался, неуёмный.

– Видела, – говорит мама. – Думала, кто там мелькает, по угору?… Не поняла, в потёмках-то, сначала… Да чё-то скоро убежал?

– Для санок-то, наверное, не климат, – говорит отец, глядя приветливо на гостью. Уважает, говорит про неё, про Марфу Измайловну, так: бела, высока, мол, красива. Ну и придумал – про старуху.

– Как не климат, самый климат, – смеётся Марфа Измайловна. И говорит: – Вспотел, наверное, раз убежал. Цыганским потом… Жарко. Ну, у нашего колокольчик в одном месте: как чуть где присел, и заверешшал тут же, не посидишь идь с ём спокойно, с колокольчиком-то… Я к вам зачем… Спичками нас не выручите, в долг коробушку не дадите? Ткнулась – а на печурке ни спичинки. Куда девались? Вовка, ли чё ли, растаскал, Окурок?… Вроде как были, помню, оставались. Завтре уж купим, отдадим. А то моёму Асмадею и свою соску нечем раздымить… Из печи, говорю ему, уголь вон вынь да и прикуривай, дак матерится. Чем старе, тем охальне… Ну, и я ему в ответ-то… Перепирамся, как молоденьки… Святый Архангеле Селафииле, молитвенниче, моли Бога о нас грешных… Стародубчиха, слышали, совсем плохая?… Хоронить-то теперь трудно. В землю не шибко, поди, сунешься.

– Слышали, – говорит мама.

– Похоронят, – говорит отец.

– Да похоро-онят, – соглашается Марфа Измайловна. – Помри только, и похоронят, в дому лежать, конечно, не оставят. Сену и покойнику одно время: поспело – убирай. Дак трудно врыться – она, земля-то, как стекло, счас. Морозы рано начались, а снег – тот поздно уж нападал… Уж не к Семому ли?… К Семому… На Казанскую, однако… Наскрозь простыла, ломом не протычешь.

«Говорить им больше не о чем… Про чё бы путнее… то про могилы», – думаю. И опять как будто забываюсь.

Проснувшись на этот раз, больше уже не валяюсь. Бока сплющило.

Встал. Оделся. Пол холодный – в валенки обулся сразу, не простыть чтобы. А то и так всё хыркаю, как старче, ворчит мама.

Постель мою сестра после заправит. Пусть трудится – пионерка.

Поел на кухне молока с комковым сахаром и с аржаным хлебом. Досыта. Постует у нас только мама. Нас она говеть не заставляет, жалеет: в детстве, мол, сама наголодалась – мяса только в будни не даёт, а молока – того хоть запейся. Папка – неверушшый, но Бога, трезвый, не хулит. Выпивши, сказать может, что нет Его, всего скорее, Бога-то. Был бы, мол, Бог, войны-то не было бы с немцами. А то такую мясорубку учинили. Ох, сколько кровушки безвинной, дескать, пролилось – потоки целые.

И кому верить? Наверно – папке: офицером был на фронте, лейтенантом.

И Рыжий говорит: «Боженьки нет. Баушка за Ём, бородатым, сколько раз деньги и чикушку от дедушки ни прятала, ни разу Боженька не сохранил, – и добавляет: – Лутшэ бы мне давала на сохранность. Я бы спрятал, дак уж спрятал… Вобшэ-то так ей, Фюреру, и надо».

Марфы Измайловны уже нет, ушла.

Мама на кухне.

Отец в горнице, наверное, отдыхает.

Сестра и брат сидят за столом, читают. Дебильные. Так я о них думаю. Мама им сколько раз уж, слышал, говорила: «Вы же ослепнете, читаете так много, глаза себе вот порешите». Их это будто не касается: «Не, не ослепнем», – отвечают. Моя бы воля, я бы им устроил…

У брата книга называется «Волоколамское шоссе». Я её тоже начинал читать, страницу первую осилил, интересная. А у сестры – «Джульбарс». Картинки в этой только посмотрел. Как отвлекутся, книжки у них запрячу. Пусть пошарятся, поищут. Нечего.

– А где папка? – спрашиваю у мамы. Мама картошку чистит, суп к обеду варит.

– За водой поехал, – отвечает.

– В такой мороз-то?! – удивляюсь. – Коня попортит.

– Ну а воды-то если нет, – говорит мама.

– Ну, если нет, тогда конечно, – говорю. Быстро поел. И говорю: – Пойду я.

– Куда собрался? – спрашивает мама, спуская нарезанную картошку в дымящуюся на плите печной кастрюлю.

– К Володьке, – говорю.

– Заждался он уже тебя, – говорит мама. – Потеплее только одевайся.

– Да тут пройти-то, – говорю.

– Мороз такой… Да и обедать скоро будем.

– Да я наелся.

– Ну, и чё, что ты наелся. Через час опять запросишь… Пору-то надо отвести.

– Ладно, – говорю. – Может, и подойду.

– Нет, ты не может, батюшка, а уж давай-ка, – говорит мама. – Чтобы не бегать за тобой… и никого не посылать.

Вышел я с кухни. Подступил к столу. Будто в окно мне надо посмотреть. Будто смотрю, царапая ногтями наледь… Повернулся резко, захлопнул у брата «Волоколамское шоссе», перелистнул быстро у сестры страницы в «Джульбарсе».

Не взглянула даже в мою сторону. Какая! Молчком нашла место в книге, где читала, скоро опять глазами заелозила по строчкам – так уж, что ли, интересно? – или: со всяким гэ не связываюсь, дескать. Ну, думаю, и характер: вся в отца, голимый тятя. Другое что-нибудь потом ей сделаю, отличнице, придумаю – заметит, свяжется, не отсидится.

Не успел я увернуться, зазевался – получил от Николая тычок по затылку. Ожидал тот от меня какого-нибудь, как он любит выражаться, свинства, был готов. Не Николай, вообще-то, он, а – Колька.

– Курице не больно, курица довольна!..

Подался я одеваться. Обидно – за тычок-то. Расквитаюсь.

На крыльце Буска. Лёжа, кость какую-то грызёт. Раздобыл где-то. И мороз его не держит – промышляет, дома будто бы его не кормят – по деревне носится, позорит нас.

Вскочил. Цокает когтями по обледеневшим плахам. Шерсть на загривке у него в инее. Рад мне – с вечера, давно уже, меня не видел, соскучился – хвостом виляет, подмигивает, будто веки кто ему за ниточки подёргивает. Не улыбается только. Хороший.

Был у нас до этого Пират. Рыжий, как Володька. Прошлой осенью убил папка бычка, разделал тушу, положил в сенях её на стол. Туша замёрзла. Не прикрыл кто-то плотно дверь, забрался Пират в сени, потянул тушу за ногу, соскользнула туша со стола и задавила насмерть Пирата. Я плакал, заболел и неделю не выходил из дому. Смотрел в окно, видел других шляющихся по улице собак и горько приговаривал: «Все собачки бегают, а Пират наш взял да помер», – так ведь жалко.

Теперь вот Буска. Мы с ним друзья. А брата и сестру вряд ли он любит. И к ним, конечно, ластится, но так, притворно, чтобы вкусненькое что-нибудь у них выманить.

«А почему он за конём не убежал? – думаю. – Проспал, наверное… А может, с костью этой только что вот появился?»

Вышел за ворота. Стою.

Воздухом скованный – морозец-то, как говорит Марфа Измайловна, дюже уж кляшшый, – пуще, чем обручем, меня стянуло. Плюнул, на шарф себе стараясь не попасть, – слюна ледышкой в снег упала. Густо – дышу-то, так – отпыхивается. Пар – от доброго куряги дым как будто валит.

Да, давно уж, с лета, с Рыжим не курили мы, припоминаю. Не подворачивалось случая удобного. Летом проще, мест укромных много, зимой тут мало где уединишься. Дома, при всех, не закуришь.

Будто иголками, покалывает остро щёки, не заметишь, как и отморозишь.

Не видно ельника – в сплошной опоке – слился с небом и со снегом.

Не видно и Ялани – в сизом дыму и в изморози розовой исчезла.

Солнце, и то просвечивает еле-еле, низкое, красное, как флаг над сельсоветом. Как просвечивает, так и греет.

Тихо.

Слышно только, как шелестит, сверкая ослепительно, в воздухе изморозь да глухо гул от МТС доносится – в гараже её станки работают.

Да ещё вот: едет кто-то где-то на коне – скрипят полозья. Может, пора уже ему, и папка. Но дожидаться мне его не хочется. Да и долго-то не постоишь тут – задубеешь.

Ни ворон на провисших, обындевелых проводах. То ведь нанизятся, как бусы. И почему-то током их, холер, не лупит. Ни воробьёв на окуржавленных заборах. Попрятались: вороны – во дворах, воробьи – под стрехами и за наличниками. Там хоть немного, но теплее, выжить можно.

Не трещит нигде сорока. Те куда-то подевались. То ведь от них спокою никакого. Вездесушшые трясохвостки, как говорит про них Марфа Измайловна. А дед Иван пронырами их называет. Оно и верно, в каждой дырке.

Сушихина изба – через лог, но не напротив, а наискосок. Едва проглядывает. Катается на санках с Сушихиного угора Настя-Кобыла, Цокани-ха. Одна. Никого больше. Эту и мороз не держит. Лет пятьдесят ей. Или шестьдесят. Или… не знаю. Чокнутая. Зовёт меня к себе: «Айда сюды!» – рукой примахивает. Ну, конечно: буду я с девками кататься, а со старухами – и вовсе.

Побежал. А то и нос уже прихватывать начало. Под рукавицей его спрятал. Побелеть моментом может. И ходи потом с облупленным. То и отвалится. Такого мне совсем не надо.

Не мчится Буска за мной следом, с лаем заливистым меня не обгоняет. Кость глодать, наверное, в ограде остался. Предатель. И как вот с ним с таким в разведку? Променял меня на мосолыгу. Ладно, пусть, поклянчит ещё что-нибудь, фиг что получит.

Тут рядом, в соседях. В шабрах, как говорит Марфа Измайловна. Но вот насдёвано на мне много – бежать неловко. Хрустит снег под валенками, через воротник перепоясанной ремнём шубёнки в ушах прямо отдаётся: хрусть, хрусть – пронзает.

Добежал.

Потянул, кое-как ухватив его, в рукавицах-то, за скоробившийся и затвердевший от холода кожаный шнур, открыл калитку. По высокому и крутому крытому крыльцу, придерживаясь за балясины, вскарабкался. До двери прошёл глухими сенцами. И постучался.

– Не заперто! Входите! – голосом Рыжего мне изнутри изба ответила.

– Принёс опять кого-то леший! – это не мне уже он, Рыжий, – тем, кто в доме.

Нащупал железную дверную скобу, оторвал, куржак осыпав, от косяков примёрзшую дверь, вошёл.

Дома у Рыжего только дедушка, бабушка и он сам.

Марфа Измайловна, видно мне от двери, на кухне чем-то занимается. Иван Захарович сидит, нога на ногу, в прихожей на своей кровати, застеленной суконным серым одеялом, курит трубку и хмуро косится сквозь выпускаемый изо рта густой дым в мою сторону.

Рыжий, вывалив на подбородок язык, за столом, карандашом рисует что-то на листе бумаги.

– Ну, ядрёный шиш, – говорит Иван Захарович, не вынимая изо рта трубки. – Зиму-то там бы, в сенцах, и оставил, то чё-то ташшышь за собой… Тебе-то, ладно, тут не ночевать, дак и беспечен, лихорадка.

– Я не нарочно, – оправдываюсь.

– Ишшо нарошно бы… Верю, – говорит Иван Захарович. – Казнить засерю, – смеётся беззубо. В потолок уже смотрит, забыл про меня, забыл и про себя, наверное, про потолок теперь только помнит.

– Разболокайся, проходи, – говорит мне от стола друг. – Валенки тока не скидывай… а то пол у нас тут… шибко тянет из подполья.

Разделся, горкой сложил одежду около порога, прошёл к столу.

– А чё рисуешь? – спрашиваю.

– Войну, – говорит Рыжий. – А чё другое-то?… Немцы в окопе вот, а наши наступают. Вишь, зенитку разбомбило, и зенитчика убило.

– Ну, – говорю. – Нормально.

– О, ё-моё, – говорит с кровати Иван Захарович. – Вояки… А в штанах ишшо стручок плюшшаткой.

Что к чему?

– Дед, ты сиди, не приставай, к тебе не ле зут, – говорит Рыжий, низко склонив голову и пыхтя над рисунком.

– А я сижу. Летаю, чё ли? – отзывается дед из-за клуба выпущенного им дыма. – Не араплан… и не ворона.

Вышла с кухни Марфа Измайловна.

– Здрасте, – говорю.

– Здорово, – отвечает. – Давно не виделись. Обедать будем, стол ослобождайте. – Поедим, пока других-то нет, чтоб не мешать им, как нагрянут.

– Ну, наконец-то, – говорит Иван Захарович. – Не дождусь уж, думал, мать честная.

– Да пошто-то, правда, долго сёдни не вскипало. Но. И чё тако?… Вроде и жар в печи, дрова уж шавелила… Ну а ты-то чё разволновался, – говорит, не глядя на деда Ивана, бабушка Марфа. – Оголодал, ли чё ли?… Ишшо и часу не прошло, как с сухарями тут таскался, в чаю размачивал…

– С сухарей сыт не будешь. С чаю – подавно. Не смешила бы, старуха. Я не мышь подпольная, не крыса, – на кровати, сидит, вижу, привскакивает. – Сухари-то – пососал, покуда трубку набивал… Чё ты хошь, чтобы подох я?! Дак подохну… Сутки-то трое не покормишь. После Богу чё ответишь?… Про меня-то, поди, спросит. Я идь не кляп тебе в негодном месте, а – чалавек. Чалавеку три раза в день положено питаться. – Перед этим убирал изо рта трубку дедушка Иван, теперь опять её в рот вставил, в матицу глазами косо вперился, как курица-наседка вверх, на коршуна, будто обиделся.

– Уж не трепал бы чё попало, – говорит Марфа Измайловна. – Язычишко-то… как у собаки лево ухо… разболтался, хошь пристёгивай… Ишшо при малых – какой пример для них являшь.

– Рада будешь, я уж знаю. Рада-радёшенька. Понятно… Выносить-то станут, понесут, с голоду сдохшего, и пританцо-овывать, поди, пустишься, как голубь перед взятием… Не спотыкнись тока, холера… Осмеют идь добры люди… В телесах-то своих шмякнешься среди дороги, на прошшальном-то пути, дак и я расхохочусь из домовины… Но. А там, старуха… и не знаю, – курит дед Иван, курить ему нравится – сосёт трубку смачно, как ириску. – Будет мне до тебя, до мясистой, дело, не будет ли… Ага. А то тут ходишь… как павлина.

– Ребятишек бы постеснялся, пень старый… Чё попало, сидишь, мелешь.

Улыбается Иван Захарович.

– Дак это…

Убрал Рыжий со стола бумагу и карандаши. Безропотно.

– Идите, руки сполосните, – велит нам Марфа Измайловна. – Карась, – говорит, – и тот моется.

Пришлось пойти, как тут откажешься.

Рыжий так, побрякал только рукомойником. И я, конечно, не старался.

– В грязи, не куры, не возились. От карандашей сильно не измажешься, – говорит он, трогая руками полотенце.

– Ну, дак ещё бы, – соглашаюсь.

– Карась, – говорит Рыжий. – Карась в воде, тому чё мыться.

Вышли мы с кухни. Дед Иван – на кровати: ждёт приглашения особого. Прошли мы мимо него – как сквозняк – для него-то. Сели за стол.

– А ты чё? – говорит ему Рыжий. – Есть уже, чё ли, расхотел?

Молчит дед Иван. Сосёт трубку – громко – как ребёнок пустышку – причмокивает. Глаза у него, у деда Ивана, опять туда же – на матицу – как кнопками её к потолку припечатал – не упадёт. Кольцо в матице – но зыбки не висит на нём – качать уже, пока ли, некого. Его разве, деда Ивана. Так он, наверное, не отказался бы: глаза такие – как мечтает.

– О, тля, – говорит дед Иван. Отвлёкся глазами от матицы. Глядит в упор теперь на Рыжего. И произносит: – Дожил, зараза.

Рыжий:

– Деда, а я-то чё, чё на меня-то?

Глядел, глядел дед Иван на Вовку, будто, кто такой, никак не может вспомнить, а после отвёл трубку ото рта и говорит:

– А у тебя, шшанок, зуб не в том месте вырастет, встревать-то будешь… вот тоже чопик, мать честная.

– А зуб-то чё?

– Дак я об этом жа.

– Ба-а! – кричит Рыжий, – а ложки?!

– Нясу, нясу! – откликается с кухни Марфа Измайловна. – Нясу и ложки, – слышно, как идёт – изба большая.

– Ступат… Кровать аж дажа содрогатца… Не упади там, папкино ты горе, – говорит дед Иван. И говорит: – Дура, она дура и есь… А к старосте-то, дак и таво пушшэ, а вобшэ-то, дак и вовсе… Я вот так и рассуждаю, – и смотрит куда-то – в какую-то точку, и точка эта там где-то, за крышей будто – в небо.

Встала Марфа Измайловна перед столом, помолилась на божницу – иконы там, Божаньки-спомощники, закоптелые, а под божницею – лампадка – тускло среди дня теплится: к Рожэсву – сроки-то. Стол – так она, Марфа Измайловна, его, стола, не уже. «Широка, – говорит про неё дед Иван, – объёмиста… Не зверь – тот в ушшэрб к старосте, а – баба, это мужик-то – как костыль… Бабу земля питат, а мужика – воздух».

Помолилась Марфа Измайловна, обернулась после к деду Ивану и говорит:

– Оголодал же, чё ж ты не идёшь?… Вот уж где вепирь, дак уж вепирь, никакого с ём уладу.

Поднялся Иван Захарович с кровати – простонала та продолжительно, неохотно будто его отпуская, к нему привыкла, – положил трубку себе в карман пиджака – торчит оттуда мундштуком та, как фига, – к столу приблизился; глазами по столу шарит; не крестится.

Уселись мы: Марфа Измайловна с одной стороны стола, мы с Рыжим – с другой, а Иван Захарович с торца бочком пристроился – сиротски.

– Ты, баба, лавку не сломай… а то садишься-то, как бытто с неба наземь падашь.

– Деда! – говорит Рыжий.

– Цаць! – говорит дед Иван.

Сидим. Едим. Кушам, как говорит дед Иван.

Пробует дед Иван. Ложку, другую, третью. Поперхнулся. Швырнул на стол ложку. Молчит. Глаза на окно сузил.

Смотрит на него Марфа Измайловна, брови вскинула. И говорит:

– И чё опять тебе неладно?

– Ну, дык! – говорит дед Иван сердито. – Бытто не знат она!

– Дак чё? – спрашивает его бабушка Марфа.

– Дак чё! Дак чё! Да рот-то не обжёг чуть!

– Ну, – говорит Марфа Измайловна.

– Оладью гну! – говорит дед Иван. – И получат-са… Предупреждать, наверно, надо.

– Дак ты за стол пришёл али куды? – говорит Марфа Измайловна. – Ложку-то в рот не суй, как шило в дырку.

– Дед, – говорит Рыжий.

– Ну? – откликается дед Иван.

– А чё обжёг?… Зубов-то нету.

Ем я. Предчувствую.

Взял дед Иван опять в руки свою деревянную ложку, повертел её в руках, осмотрел, как чужую, да как брякнет ею по лбу Рыжего. Не по себе мне даже стало.

– Зубов нету, – говорит дед Иван. – А ложка еся!.. Шибздя такая вот – а разговариват.

Рыжий привык – ему не больно, говорит только:

– Дак я припомню… спать-то будешь.

И на какое-то время тихо в избе стало. А потом:

– О-ё-моё, и жрать-то вроде расхотелось, – говорит дед Иван. И смотрит ласково на бабушку Марфу – будто влюбился. И говорит: – Ты посмотри-ка… внук-то… это… яво в тюрму сдавать уж надо, такому там тока и место… Он, посмотри-ка, людоед жа!.. С таким чё, долго проживёшь тут?! Не с голоду, дак от последыша подохнешь – своим нахальством уморит… Ох, ё-моё, ох, ё-моё, ну это надо же так – до-о-ожил.

– Так и ложку сломашь, – говорит деду Ивану бабушка Марфа. – Уж лутшэ трубкой бы, та крепшэ.

– Ага, – говорит дед Иван. – Жил, жил, горе мыкал, и дожил!.. Ложку жалко ей, а трубка – бытто хрен с ей!.. Ты как этот… чистый изьверьг. Не своё, дак и кобель с ём вроде шалый. Думашь сама-то, чё несёшь?! Башка-то у яво, ты приглядись-ка к ей внимательней, как кирпич на прутике, – трубку-то об няё, корявую, хряснешь и разнесёшь вдребезги… У нас один такой… совсем-то ржавый. Такого я и не упомню… И не у вас, и не у нас. А-а, в вашу, всё одно, породу. У нас-то были все, пусь и срыжа малёхо, но нормальные. Это у вас всё с чудинкой какой-то… Как ни Усольцев, вспомнишь, так с припуком… как не рожают бытто, а роняют… все головой-то о земь бытто шмякнуты. Кане-е-ешна.

– Господь нашлёт, – говорит Марфа Измайловна. – Когда кару задумат. Могло и хуже быть – родился бы уродец.

– Через тебя, дура, – говорит дед Иван.

– Через корыто, – говорит Марфа Измайловна.

Сидим. Обедаем.

И хлебает, и жуёт дед Иван шумно – на поезде будто едет.

– А ты, – говорит ему бабушка Марфа, – мякиш-то размочи, а не насилуй свои дёсны.

– Поучи, – говорит дед Иван. – Как ни упомню, всё и учишь.

– Ну, дак а глупый-то, то как же?

– А ты умна?… Ага… как сени.

– Уж сказанул… ну и придумал.

– Да ты пожрать-то не мешай!

Едим. Вкусно. Суп овощной. В печи томлёный. Правда, вкусно. И у нас дома такой варят. Да в гостях – оно, дело известное, вкуснее.

– Всё доедайте, – говорит Марфа Измайловна. – В посуде ничего не оставляйте.

– Доедим, – говорит Рыжий, ложкой скрябая по дну тарелки.

– Спиридон, – говорит Марфа Измайловна, глядя на деда Ивана, жующего жидкий суп. – И бесов изгонял. Тебе ему бы помолиться… Через трубку-то они и внутырь.

– Во-о, – говорит дед Иван, облизывая ложку. – Яму я тока не молился.

– Чудотворец, – говорит Марфа Измайловна. – А вам добавить?

– Не, – говорит Рыжий. И смотрит на меня.

– Не, – говорю я.

– Кулак сжал, – говорит Марфа Измайловна, – а из яво пламень выскочил.

– Но, – говорит дед Иван, – пламень… Тебе где чё не опалило?

– И чё, ба-а? – спрашивает Рыжий.

– А ничё, – говорит Марфа Измайловна. – Святой. Мядведь нонче, – говорит, – в бярлоге ворочатца.

– Ага, – говорит дед Иван, – извертелся. Тебя яму, поди что, не хватат, дак оно чую… Ты чё-то… к старосте, дак это…

– Ложкой-то тоже наверну вот.

– А на второ-то будет чё, не будет ли? – спрашивает дед Иван. Но ложку отложил уже: знает, что не будет. И говорит: – Ну, дак а этот… а канпот-то?

– Канпот люди пьют, – говорит ему бабушка Марфа. – В лесторане. А ты водой сырою обойдёшься.

Смеётся дед Иван. Развеселился что-то. Старый он – лет ему семьдесят-то будет. А может, больше. Если с японцами-то воевал. Ну, так ума-то… «Дед, – говорит Марфа Измайловна, – с нами остался, а ум его в санях в чужие люди уехал».

– Мядведь постучал – баба печь затопляй, – говорит Марфа Измайловна. – А вы пошто так плохо ели?

– Да ели, – говорит Рыжий.

– Да ели, – говорю я.

– Святки будут тё-ёплые, – говорит Марфа Измайловна.

– Ду-ура, – говорит Иван Захарович. Из-за стола встал, пошёл к своей кровати, сел на неё, привычно опустился, посидел молча, в себя глядя, а после и говорит: – Спасибо, баба, червяка заморил, – помолчал сколько-то, достал из кармана пиджака трубку, взял с тумбочки кисет, набил её, трубку, большим пальцем уминая, табаком, раскурил, посасывая, дым в матицу изо рта выпустил и говорит: – А то уж думал… помирай хошь.

– На здоровье, – отвечает ему бабушка Марфа. – Всё – не свиньям, – и говорит: – Осподи, а со стола убирать опять идь мне… кого же ждать-то?

– Ба-а, а хошь, я чё-нибудь другое после сделаю? – спрашивает Рыжий. – Хошь, – говорит он, – я балаватса перестану. – А глаза у него, у Вовки, какие-то такие… странные. Они какие-то – прямые.

– Шшанок, – говорит дед Иван. Кому вот только говорит, не знаю. Сам про себя, наверное: сидит он, курит. Уставился глазами дымными туда – куда-то. А тут изба. Так дед он, одно слово.

– Бородавка, – задумчиво говорит Марфа Измайловна Вовке. И смотрит на него так, будто триста лет его не видела. А мне его, Рыжего, жалко. Но он, Рыжий, ко всему привык, он – выносливый. И плакать вдруг начинает бабушка Марфа, без слёз, трясётся, а она, ё-моё, содержательная, как говорит о ней дед Иван: и мы с Рыжим на лавке содрогаемся, и огонёк в лампадке плавненько заколыхался. – И наказал же Господь, – говорит бабушка Марфа и гладит Рыжего по голове, а тот – терпит, сказал только:

– А сахару не будет?

– От сахару язык к нёбу прилипнет… Ну, ладно, – говорит Марфа Измайловна. – Господь насытил, слава Богу… И день бы ото дню, на то не наша воля… Не холодно? – спрашивает.

– Не замёрз, – отвечает дед Иван. Трубка в нём – не вырвать, кажется, – как вбитая: одёжку на неё повесить можно.

– Да не тебя я спрашиваю.

– А-а.

– Не холодно, – отвечаем мы.

Убрала Марфа Измайловна со стола, тряпкой вытерла столешницу, с тряпкой в одной руке и с крошками в другой, ушла на кухню – ужин там готовить будет: родители Рыжего и его старшие братья и сёстры с работы вернутся: кто-то на обед из них, а кто-то – к ужину. Он же, Рыжий-то, – поскрёбыш.

Иван Захарович положение поменял – прилёг на свою койку, захрапел тут же.

Подошла к нему бабушка Марфа, вынула из его рта трубку, на табуретку рядом положила.

– Горе, с ём одно и тока, – говорит. – Дак и вобшэ-то… как рабёнок.

Сидим мы с ним, с Рыжим, за столом, он, Рыжий, и говорит мне:

– В эмтээсе ёлка скоро будет. Ну, и – в клубе.

– На эмтээсовскую меня не пригласят, – говорю. – У меня никто там не работает.

– А я буду, – говорит Рыжий. Сказал так и говорит нараспев, мечтательно: – Мандари-ины, пряники… Ох, и напотчуюсь там… до тошнотиков.

– Да-а, – говорю я. – Подарки.

– Ну, – говорит Рыжий. – Дак а в клубе вместе, поди, будем. Туда-то всех пустят. – И говорит он, Рыжий: – Я стишок хороший расскажу, про Ленина, а Дед Мороз мне даст конфеток. Дак и ты, – говорит, – можешь.

– Чё? – спрашиваю.

– Стишок-то.

– А-а, – говорю. – Да я не помню никакого… такие только… матершинные.

– А я тебя научу… Тоже хороший, – говорит Рыжий. – Запоминай, – говорит. И говорит: – Одинаж-ды один – идёт гражданин. Одинажды два – идёт его жана. Одинажды три – они в комнату вошли. Одинажды четыре – они свет потушили. Одинажды пять – они лягли спать…

Хороший стишок. Складный. Я его сразу же и запомнил. И расскажу его после, на новогодней ёлке, в клубе. Со сцены. Громко. Не до конца, правда: брат меня со сцены почему-то сдёрнет. Но Дед Мороз, со съехавшей на одно ухо бородой и с шапкой на затылке, долго потом смеяться будет, со сцены спустится, подойдёт, погладит меня по голове и из своего мешка насыплет мне за рубаху много конфет и пряников, которые мы с Рыжим и съедим дружно в тот же вечер.

– Давай, – говорит Рыжий, обучив меня стишку, – в карты поиграем. В «пьяницу».

– Давай, – говорю.

Достал Рыжий из-за настенного большого зеркала, которое, когда в него смотришься, отражает тебя какими-то извилинами и кругами, кого угодно там увидишь, а себя нет, колоду потрёпанных карт, послюнив палец, растасовал их поровну.

Играем.

Марфа Измайловна на кухне.

Иван Захарович храпит.

Ходики на стене тихо тикают, через каждые полчаса кукушка из них выскакивает, кукует, как ненормальная.

Никак игру нам не закончить: то у него, у Рыжего, в руках больше карт, то у меня. И надоело.

– Давай, – говорит Рыжий, сложив карты в одну колоду и засовывая её обратно за зеркало, – лутшэ порисуем.

– Давай, – говорю.

И только расположились мы с карандашами и с бумагой за столом, войну рисовать только начали, и Николай приходит – принесло же.

– Здра-асте, – говорит. Кому-то нужен ты, никто тебя не слышит. – А ну домой, – мне говорит. Видит, что я никакого внимания на него не обращаю, и добавляет: – Папка за тобой меня отправил.

– Ну, ё-моё, – говорю. – Пошли к нам, – предлагаю Рыжему.

– Чтобы не надоедал тут, – говорит Николай, а сам глядит не на меня, а на спящего Ивана Захаровича – шибко уж шумно тот храпит.

– Не-е, – говорит Рыжий. – Холодно на улице.

– А тут кого нам добежать.

– Не-е, неохота… Дома посижу. Жди уже вечером, то папка… чё-то чую.

Оделся я. Пошли мы с братом.

– Шуруй впереди, – говорит мне Николай. – Не люблю, когда ты сзади.

– А чё? – спрашиваю.

– Ничё, – отвечает. Взял меня за ворот шубёнки, поставил впереди себя, нахальный. Подтолкнул меня в спину. – Спокойнее, когда ты на виду.

В сенях скользких, да в потёмках, всё же уловчился я ему подножку сделать. Упал брат. Поднимается, слышу, и говорит:

– Ну, вредина.

А я проворно в избу заскочил – там он, при отце, меня не тронет.

– Ага, явился, гулеван. Почему же не к обеду? – спрашивает меня мама. – Я ж тебя предупреждала… Подавать тебе отдельно?

– Я пообедал.

– Накормили?

– Накормили.

– Так ты там, – говорит мама, – и жить, может, останешься?

– Я бы остался, – говорю, глядя на папку: нет тому до меня дела – шелестит опять газетами. – Поиграть даже не дадут, – говорю.

– Ещё не наигрался, – говорит мама. И говорит: – Коля, – это она папке, – я к Стародубцевым, вернусь когда, не знаю.

Встряхнул отец газету, глазами от неё не оторвался, от газеты: дескать, ладно.

А мама:

– Не успею если, сами тут управитесь… Но постараюсь… как там будет.

Я уже разделся. Раздевается и Николай – медлительный. Ущипнул я его за ляжку больнее и отскочил тут же на середину комнаты, к отцу поближе, подсел за стол после, отца напротив. Сижу. Вижу: показывает мне Николай кулак – ох, ну и страшно. А я – язык ему – куда обиднее. И папке краешек, из-за зубов, – пока не видит тот, в газету-то упёрся.

– Молоко и хлеб на кухне… есть захочешь, скоро ведь захочешь, – говорит мама, глядя на меня. Оделась. Руку к двери и говорит: – Ну, я пошла, – и вышла, дверь захлопнув, местами с изморозью поменявшись.

Сижу я за столом и рассуждаю про себя, примерно так:

«Нет уж, отсюда я, ребята, ни ногой. Если отец на улицу – и я за ним, хоть и морозище там клящий… Тут не останусь, с полуумками».

Сестра в другой комнате. Она – ладно – той сегодня ничего ещё не сделал я, это когда ей сильно навредишь, подойдёт молчком и, если не увернёшься, скребанёт ногтями по щеке, ходи потом как кошкой поцарапанный. А брат – смотрит он, Николай, на меня, как кот на воробья, не облизывается только; и зенки у него круглые – как блюдца, не жёлтые только и не зелёные, а голубые… как подштанники. Ну, шиш уж, парень, не дождёшься.

И Николай – увальнем потоптался, потоптался, зыркая исподлобья на меня, в прихожей напрасно – в другую комнату убрался. Правильно и сделал: не обломится.

Шуршат там, как мыши в сене, с сестрой книжными страницами – читают, дебильные. Книги я у них ещё не спрятал, случай не подвернулся. Ну, дочитаются: не я им что устрою, так сами себе зрение испортят, слепцами-то потом походят… Вот уж тогда-то я натешусь. Помечтал немного – интересно.

Сижу на лавке. Думаю:

«И Шурка Пуса, и Сашка Сапожников, и Витька Гаузер носу, наверное, на улицу не кажут, да не наверное, а точно».

Смотрю на отца – лицом тот уткнулся в газету – и что такое уж там пишут, какие сказки? – не оторвётся. После, вечером, расскажет маме… Про Кубу что-нибудь. Или – про космос. «Бумага всё стерпит», – говорит мама. И Иван Захарович, тот что-то про газеты толковал, но что, не помню.

И опять как будто задремал я. А как, и не заметил. Приклонился будто только к стенке.

Вот уж сонливость-то напала, с самого утра клюю носом, как квёлая курица.

Слышу:

– Умерла? – спрашивает отец.

– Умерла, – говорит, вздыхая, мама. – Царство Небесное… Прими и упокой, Господи, душу рабы Твоей Парасковьи, – это она уже шёпотом, но я-то не глухой, слышу. И снова громче: – Кожа да кости, исхудала, как лучина… И куда чё в человеке девается?… Была такая вон… дородная.

Открыл глаза я.

Сидит он, отец, за столом, там же, где и был, так же уставившись в газету, то и дело зачем-то её встряхивая, как будто муха на неё садится – спугивает, но какие ж теперь мухи.

Мама – со мной рядом, на лавке; рукой за плечо меня трогает, по спине после гладит. И говорит:

– Ну и худой же ты у нас, мужичок… Есть так будешь, и не вырастешь, таким заморышем вот и останешься. Вовка вон, друг-то твой разлюбезный, дак тот, не стой на тебя, солощий – тот и картошку ест, заместо пряников, и сало наворачивает, как работник, а ты всё молоко одно… да хлеба корочку – вся и еда.

– Не останусь, – говорю. – Вырасту.

– Посмотрим, – говорит мама. – Дай-то Бог, – вздыхает.

Николай и Нина тут же объявились, как цыплята на «цып-цып», – их и книжки-то не увлекают, – встали в проёме, косяки как будто подпирают; уши-локаторы свои развесили, варвары любопытные, – и слово мимо не проскочет. Видок у них, как у пришибленных, конечно. Моя бы воля, говорил уж… Смотрят на маму, вытаращились… как лягушки. Так вот и хочется им, остолопам, гыркнуть: а вас сюда никто не приглашал, мол. Ну, да уж ладно.

– Не знаю, чем и ужинать? – говорит мама. Глянула на часы и говорит: – Управляться идти надо. Коля, ты сена после дашь и дров наколешь, а Кольча их натаскает… сюда и в баню. Слышишь, нет ли?

Встряхнул отец газетой: дескать, слышит.

Поднялся я с лавки, между сестрой и братом, наступив им на ноги нарочно, протиснулся бесстрашно, от щипков их ловко увернулся, лёг на кровать свою и сразу же забылся, словно куда-то провалился, где и не страшно и не радостно, где и тебя как будто нет.

А проснулся когда, был уже вечер. Это не значит, что я долго спал, – день такой теперь короткий. С гулькин нос, как говорит Марфа Измайловна. А как говорит Иван Захарович, мне и не выговорить, и особенно – при папке – язык не повернётся. Летом в это время ещё солнце высоко стоит, меня и дома ещё не было бы – нашли бы мы с Рыжим чем заняться. Ох, скорей бы, то зима уж надоела. И покурить бы – летом-то удобно – все закутки, без снега-то, доступны будут.

Проснулся сам, меня ли разбудили, из памяти вот вылетело почему-то; скорей всего, что разбудили.

Сидят все за столом, вижу, ужинают. Подсел и я, попил молока – наелся.

– У-у, едок, – говорит мама.

– Не хочу, – говорю.

– Мало ли, что не хочу, – говорит мама. – Через не хочу. Надо.

– Да не хочу я, не хочу.

– А через пять минут опять запросишь.

– Не запрошу.

– Ну ладно, если так.

Папка молчит, ест аппетитно, ни на кого из нас не смотрит – на свою тарелку – и в ней читает что-то будто, как в газете.

– Чё уставились? – спрашиваю тихонечко у брата и сестры. Язык над ложкой им показываю.

Не отвечают. И не смотрят.

И я не продолжаю, а то ложкой по лбу от отца за разговорчики за столом заработать можно запросто, ну а зачем мне это надо. Как и прилетит, не уследишь, и гудеть долго потом в голове будет, как в церковном колоколе, ну и главное – обидно: ты получил, а другим не досталось.

Поужинали.

Мама и Нина убрали со стола. Нина тряпкой вытерла столешницу – подалась с ней, с тряпкой, в руке, на кухню, важная. Ну ничего, ещё получит.

Достал папка со шкафа коробку с домино. Играть двое на двое – Николай с Ниной, а я с ним, с отцом, в паре – только было собрались, и входят, постучавшись, к нам Захар Иванович, отец Рыжего, а с ним и Рыжий. Друзья они, Захар Иванович с нашим папкой, старинные. В гости друг к другу, как время свободное, всё и шастают, один другого навещают.

Вошли Захар Иванович и Рыжий, поздоровались.

Поздоровались и мы с ними.

– Разболокайтесь, – говорит им папка. Рад, видно, он – широко улыбается. А то играй тут весь вечер в домино с нами – большое счастье. – Проходите, – говорит.

Снял Захар Иванович шапку и полушубок, определил их на костыль возле двери, повесил туда же и пальто Рыжего.

– Не разувайтесь только, – говорит отец им. – Пол ледышный.

Прошёл Захар Иванович к столу, вынул из кармана бутылку водки, на стол её поставил.

– Спиридон же сёдни, – говорит. – Как не отметить.

– А Спиридон-то чё тебе? – спрашивает отец. – Родня, ли чё ли? – и смеётся.

– А у покойной-то, у Стародубчихи, ведь мужика-то звали Спиридоном, – говорит Захар Иванович. – Дак и помянем.

– Да Спиридоном ли?

– Ага… Это по-полному, а так-то Спиря… С первой германской не вернулся. Я-то не знал его, кого там был ишшо, только по тятенькиным разговорам: Спиря, Спиря… Я без штанов тогда ишшо похаживал.

– А-а, – говорит папка. – Елена! – зовёт маму.

Откликается та с кухни.

– На стол-ка чё-нибудь сготовь нам.

– Счас! – отзывается с кухни мама.

Мы с Рыжим уже на полу, домики из костяшек домино строим.

Нина и Николай сидят на лавке, слушают и смотрят, им и заняться больше нечем.

– А ну-ка живо от стола, – говорит им папка. И правильно. А то расселись.

Поднялись те неохотно, гуськом подались в другую комнату. Он, Николай, конечно, сзади – руки по швам и волочится. Ну ничего, они дождутся.

Вышла мама с кухни, поздоровалась с Захаром Ивановичем, поставила на стол хлебницу с хлебом, тарелку с квашеной капустой и ещё что-то, огурцы солёные, наверное.

– Ты тут, Елена, сядь да отдохни, ты тут, Елена, сильно-то не беспокойся, – говорит ей Захар Иванович. – Я и дома уж поужинал… плотно, ажно не согнуться.

– А чё я сильно, сильно-то у нас и нечего, – говорит мама – хлопочет. – Так только, горесть перебить.

– Дак и не надо. Не есть пришёл – маленько выпить. Ты уж нас шибко не ругай… Но. А то за день-то намёрзся.

– Да уж поджало – и намёрзнешься.

– Не говори, давно уж так-то не давило.

– Кляшшый.

Интересно бывает у нас Захар Иванович: за столом он, как другие гости, не сидит обычно, сидит на полу, возле буржуйки, подогнув под себя одну ногу, как турок, другую вперёд выставив, локтём упрётся на колено, курит папиросу. Когда всю выкурит, засовывает окурок, не загасив его, за отворот своего валенка. После на улице где-нибудь развернёт отворот и вывалит на снег скопившиеся за ним, за отворотом, окурки. Когда пора выпить, встанет, подойдёт к столу, стопку опрокинет, закусит быстро чем-нибудь и – опять на своё место. Так и беседуют: отец, находясь за столом, а Захар Иванович – возле буржуйки, им как-то ладно.

Вот и сейчас устроился уже по-своему Захар Иванович на полу, достал папироску, прикурил, затянулся шумно, с придыхом, и дым столбиком в потолок, голову запрокинув, выпустил. Нос у него большой, сизый, ещё и с мороза, так и вовсе распух как будто, на лице щетина пегая, густая, а на голове волос мало – темя просвечивает, и всё время улыбается Захар Иванович, щуря голубенькие глазки, словно близорукий. И рот у него не прямой, а наискось. «С малолетства курит, чуть ли не с пелёнок, – говорит Марфа Измайловна, – дак и скривило, покуда кось тогды ишшо не утвердилась… Её во рту-то попелехтай, языком-то поворочай – паперёсу… Рот-то – ладно, самого не повело бы».

– Дак ты чё? – спрашивает его отец.

– А ты давай там распечатывай, – отвечает Захар Иванович. – А я пока тут покурю… Давай командуй.

– Да ты и здесь бы покурил. Тут вот и пепельница, – говорит отец. – Я ведь курю вот.

– Здесь мне ловчей.

– Ну, и даёшь.

Разговор привычный – за них его проговорить можно – долдонят.

Схрумкал папка в кулаке сургуч на бутылке, крошки сургуча в пепельницу из ладони высыпал, открыл бутылку, разлил водку по стаканам, сидит, ждёт.

– Пьяницы, – шепчет мне на ухо Рыжий.

– Ну, – говорю.

– Я никогда пить не буду, – говорит Рыжий. – Горькая. Это бражку ишшо можно.

– И я тоже, – говорю.

– Вы на полу-то тут не застудитесь, – говорит нам мама. Села она на стул под часами, вяжет. – На кровати вон играйте.

Запихал Захар Иванович окурок в свою «пепельницу», поднялся, крякнув, со своего места, взявшись рукой за поясницу, подступил к столу. И: ну, мол; ну, мол.

Выпили они. Не чокаясь: «За Стародубчиху… чтоб ей там было… или не было». Сморщились. Подхватили с тарелки быстро вилками капусту, закусили молча. Чё уж, и правда, пить, раз так противно?

Опять Захар Иванович возле буржуйки, по-турецки там устроился, уже и курит, дым посылает к потолку – дым послушный – отправляется; табаком вкусно пахнет – ох, весна скорей бы уж, как и дождаться.

– А сколько лет-то ей уж было? – спрашивает папка, развернувшись за столом к Захару Ивановичу.

– Как коршуну, наверно, – говорит Захар Иванович. – Сколь её помню, всё была старухой. Митрей-то ихний ведь меня намного старе, ну а он у них был самый младший, старших-то выбили на фронте… Он прошёл – и ни царапины. Мать моя говорит, что у яё уж мох на крыльцах вырос.

– Ну, – говорит папка. – Может, и вырос… как у щуки.

– Ну дак, – говорит Захар Иванович. – Поживи-ка столь… и сплошь весь обрастёшь.

Молчат. А после папка и спрашивает:

– А на Кубе-то чё, слышал?

– Слышал, слышал, в мэтээсе говорили. Дак они, поди, добьются… так оно мне чё-то кажется.

– Кто?

– Да кто, американцы.

– А-а, – говорит папка. – Эти добьются. Наскребёт кошка на свой хребёт… Везде лезут.

– Но, – говорит Захар Иванович. – Чуть слабина где, и они там.

– Раз капитал, повсюду клешни, – говорит папка.

– Это уж точно, – говорит Захар Иванович. – Мороз-то скоро этот кончится?

– Кто его знает?

– Пошли на печку, – предлагаю Рыжему.

– Пошли, – говорит.

– Мама, мы на печку, можно?

– Можно, можно, – отвечает. – Там опара, в дё-же-то, не опрокиньте.

Забрались мы на русскую печь, штаб там сразу устраивать начали: Рыжий – Чапаев, я – Петька. Дёжа с тестом – Анка, и на самом деле бы не опрокинуть.

– Про войну бы лутшэ там поговорили, – говорит Рыжий. – То болтают чё попало.

– Ага, – говорю. – Про войну они не любят.

Свет погас – станцию заглушили.

– Солярка кончилась, – говорю.

– Вряд ли, – говорит Рыжий. – Нордет, наверное, напился – в эмтээсе деньги выдавали.

Прошла в потёмках мама на кухню, спички в печурке нащупала, чиркнула и засветила скоро лампу. Идёт с ней мимо нас. Вошла в прихожую, поставила лампу на стол.

Нину и Николая даже и не слышно – притаились. Ну ничего, ещё дождутся.

Мама вяжет – тень от рук её и спиц за ней мелькает под часами – как-то страшно.

Папка с Захаром Ивановичем разговаривают. Об охоте речь у них и о собаках, что ли? Может быть, о соболях или о белках? У меня в ушах шумит как будто – что-то слов не разбираю.

Мы играем: красные – беляков направо и налево рубим; не свалиться бы мне с печки.

А потом как будто слышу:

– Он уснул, тётка Елена, – его, Рыжего, как будто голос. – Тычу-тычу, а он дрыхнет, – в вату голос будто упакован.

Открываю глаза, вижу: смотрит на меня мама – всматривается – как в буквы. После трогает рукой мой лоб и говорит:

– Ох, тошно мне, да он горячий-то… как печка.

Снял меня отец с печи, унёс на кровать – с ним, с отцом, мы будто пролетели по избе – как птицы.

Слышу после, словно во сне, как стали собираться дядя Захар и Рыжий. Извиняется Захар Иванович за свой приход, к ним теперь в гости зазывает: приходите, мол, как выберете время. Попрощались – ушли будто. Забыл ли я про них просто. Не помню. Помню пятна – кто-то намазывает их на стене как будто и стирает.

Раздела меня мама – соображаю колко телом, – смазывает мёдом, обворачивает газетой, после укутывает в шаль и укрывает одеялом. Вижу: смотрят на меня озабоченно и испуганно сестра и брат – как молятся. И говорит будто кто-то: «Спиридон, Спиридон». И другой уже кто-то: «Стародубчиха!» – и что-то чёрное – не ночь ли?

И проваливаюсь я куда-то сквозь непроницаемое, чёрное, падаю, пролетая мимо летней, маревой, муравчатой Ялани, мимо ельника густого, мимо Спиридона, мне знакомого и незнакомого, мимо мамы, отца, Нины, Николая, Марфы Измайловны, Ивана Захаровича, Захара Ивановича, Рыжего, Карьки, тёлушки красной и Буски – забываюсь. Ничего и никого – пусто. И вдруг среди этой пустоты и темноты возникает передо мной Стародубчиха. В голубом сарафане. Простоволосая. Молодая. Но я её узнаю. То, что это она, не сомневаюсь даже.

– Ну вот, милый, – говорит Стародубчиха. – Почти и встретились. Ты-то вернёшься, знамо дело, я уж нет, туда уж неохота. Лишнего там не болтай, передай только, что видел меня, что у меня пока всё ладно, и как мне рады-то тут, рады.

– Хорошо, баушка Парасковья, – говорю я. – Передам.

– Да какая я тебе теперь и баушка, – говорит Стародубчиха. – Это там-то баушки да внучики, а тут всё душеньки – все ровня. Я тебе – считай, что так – почти подружка. Ну ладно, милый, до скорого свидания, – говорит Стародубчиха. И говорит: – Тут, парень, всё скоро, тут оно – всегда. И как легко-то мне, легко-то. Ну, я помчусь к своёму Спиридону. То сговорились, да ещё не виделись: он чё-то шибко чем-то занят.

Сказала так Стародубчиха, и след её простыл.

А я смотрю и вижу:

Скатывает на меня с горы звонко хохочущий Рыжий огненное колесо, разлетаются во все стороны – от колеса ли искры, от Рыжего ли веснушки, – вот-вот оно меня спалит, задавит, колесо…

И не колесо это, а – солнце… В снег в логу вминаюсь телом я, короблюсь, обжигаюсь.

Страшно, страшно, страшно, страшно.

И опять я от себя исчез куда-то.

И очнулся только поздним утром – девять раз часы пробили.

Жив я, жив я – существую:

Розовым глазом через наледь на стекле оконном на меня глядел Господь – Спаситель.

Весь день после промаялся.

И не спать не могу, и спать не получается: прилягу на диван, а толку-то.

Взял Книгу. Прочитал:

«И видел я в Деснице у Сидящего на Престоле Книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную Семью Печатями; и видел я Ангела Сильного, провозглашающего громким голосом…

…„Достоин Агнец Закланный принять Силу, и Богатство, и Премудрость, и Крепость, и Честь, и Славу, и Благословение!“; и всякое создание, находящееся на Небе, и на Земле, и под Землёю, и на Море (и всё, что в них), слышал я, говорило: „Сидящему на Престоле и Агнцу – Благословение, и Честь, и Слава, и Держава во веки веков!“ и Четыре Животных говорили: „Аминь“; и Двадцать Четыре Старца пали и поклонились Живущему во веки веков».

Отложил Книгу.

Оделся.

Вышел в ограду.

Передо мной сразу – Большая Медведица – чуть только приподнял глаза – немного опрокинулась. А если так, то – запрокинулась.

Самая долгая ночь – их рядом несколько.

Из ограды уже вышел. Смотрю.

Мороз сбавил. Изморозь поредела. Луна – высокая, ущерб почти и не заметен – чуть только стачиваться начала; просвечивает сквозь изморозь; гало вокруг – как абажуром.

Столб электрический. На нём лампочка – сияет.

Лампочка слева, луна справа, а от соседей – наоборот.

В доме у них тихо. Во всей Ялани – тоже тихо. Тихо и в космосе, и в сердце.

Постоял, постоял – но сколько же.

Взглянул на небо.

Звёзды.

Проговорилось:

– …и число их было тьмы тем и тысячи тысяч…

Из груди так – будто вырвалось:

– Господи, Господи, Господи, Господи!

Вырвалось – понеслось – душа следом.

Пошёл в дом. Пусто.

Скутал печь.

Уснул нескоро.

Душа во сне уже в меня вернулась.

Глава 6

За сутки до Сочельника, после захода солнца, при ещё озарённом по макушкам на закате ельнике, в котором угнездились и уже смолкли улетевшие туда из деревни на ночёвку вороны, приехал на последнем рейсовом автобусе из Елисейска Николай.

С неизменным своим тубусом. В тубусе планы, чертежи – что для него, для тубуса, обычно. Он, Николай, очередную церковь проектирует. Или – часовенку. Намеревался творчески здесь поработать.

Что у него это не получится, мне было сразу ясно. По-моему и вышло – не поработал.

Пока, поглядывая то себе под ноги на протоптанную глубоко в снегу дорожку, то, выше, на багровую корону ельника, от остановки несолидно добежал до дому, и задубел, замёрз.

«Как цуцик».

Почему-то так в Ялани выражаются про тех, кто крепко промёрз.

В ботинках-то, пусть и зимних, да в куртке на рыбьем меху, как в шутку называют здесь не настоящий, а искусственный, – и не от этого ли цуцик?…

В дом влетел он, Николай, и к печке тут же ринулся. Вдоль стены её и плотно к ней руками распростёрся, словно соскучился и обнимает. Соскучишься, на клящем-то морозе. Позже сколько-то уж поздоровался – губы отерпли, пока отошли.

Время свободное выдалось, в кои-то веки, да и, как после, за столом уже, признался Николай, от жены ему побыть отдельно захотелось вдруг – ну и отважился, уехал.

Там то любовь, как говорил отец, до сюси-муси распаляется, что с ложечки, с ладошки ли, милуясь, кормят друг дружку принародно – на это наш отец, сурового нрава человек, совсем не мог смотреть спокойно, вовсе уж разъярялся, – то «третья мировая» между ними, мужем и женой, вспыхивает. Значит, такой момент теперь: не сюси-муси, а – война в холодном варианте. Даже дуэль однажды между ними, благоверными, произошла. Не на шпагах, не на пистолетах, а на домашних тапках. До первой крови: тапком она, хрупкое создание, ему, крупному и крепкому мужику, нос расквасила – нос там такой, конечно, бей да бей, не промахнёшься, отцовский, баклушей, – а кровь увидела и в обморок немного не упала, но оружие из рук выронила – сражение на этом и закончилось.

Плоть-то едина, так сама с собой, выходит, и повздорила, тапкой себя и отходила – так получается.

Он, Николай, скрытный обычно, о своих внутрисемейных делах мало когда кого оповещает и события подобного рода переживает всегда в себе и тяжело, мне сообщил об этом только нынче, но уже с усмешкой лёгкой – чуть отстранился.

Давно эта баталия тапочная случилась, передо мной бы теперь не разоткровенничался, так и быльём бы поросло – сокрылось. Я просмеялся и спросил: «Ну а отец-то знал, бретёр, об этой потасовке, о поражении твоём особенно?» – «Нет, конечно», – ответил Николай. «Слава Богу», – сказал я. «А что поделаешь, – смиряется Николай, – из одной чаши пьём, надо же будет в вечности свидетельствовать». Ну, это дело не моё, пейте из одной чаши, свидетельствуйте. Что он мне рассказал, я выслушал, сочувствуя, но с советами на эту тему к нему не полез. Характеры у нас с ним очень уж разные, и личного опыта семейной жизни нет никакого у меня, со стороны пока лишь наблюдаю – так не виднее, может быть, но зато проще – тапкой по носу не получишь в своём доме.

Многая, многая лета.

И я подумал:

Решится она, Молчунья, отчается пойти со мной, непутним, под венец – венчаться в вечность венцом мученичества?… Напишет, нет ли?… Четыре месяца – и без ответа… В её молчании не всё пока читаю, издалека, отсюда-то – и вовсе. Но согласится или нет, любовь моя не перестанет: душой вошёл в её душу – не выйти.

Тут же и вспомнил:

Когда был ещё небольшим, лет семи или восьми от роду, после просмотра в клубе какого-то кинофильма спросил я у мамы: «А вы с папкой венчались?» – «Ага, – ответила она, улыбаясь, – вокруг куста… Как с коммунистом-то?! Он же от этого – как чёрт бежит от ладана… Теперь прожили столько-то, в одних оглоблях, дак и повенчались».

Мало что тогда из сказанного ею понял я, но выяснять, помню, не стал. А у отца и спрашивать не собирался.

Провёл брат здесь, со мной, четверо суток, только раз и вспомнил про свой тубус, когда бутылку водки из него вытряхивал, – удобная, смотрю, вещица: ноль-семь в нём прячется, при этом чертежи и планы не сминает – и ей, и тем хватает места в нём – удобно.

На кладбище сходили. Куст бузины, куричьей слепоты по-нашему, там надо было вырубить. До лета решили не оставлять, опять закрутишься-завертишься, и руки не дойдут. Залез побегами в оградку. Да и проход к ней занял. Так разросся. Снег разгребли, куст, все его многочисленные побеги, под корень вырубили. Весной, даст Бог, если доживём, сожгём в костре. Пока, по снегу-то, не стали. Да и сырое – не сгорит.

Побыли ещё сколько-то, себя и птиц зимних, негромких, послушали.

Домой возвращались – лицом к северу, хоть и слабому, но встречь ветру, – я себе щёку обморозил – теперь на ней короста знатная, словно у золотушного, румянится, блестит. Смазал её барсучьим жиром, чтобы скорей под нею заживало; обычно так – как на собаке. Гриша Фоминых выручил. У того – хоть и тесно, но – полно всего в запасе. Как у Плюшкина. Не висит только, как у того, на стене огромной почерневшей, писанной масляными красками, изображающей цветы, фрукты, разрезанный арбуз, кабанью морду и висящую головою вниз утку картины; и изба у Гриши размерами поменьше будет, чем у известного всему читающему люду помещика: – Идите в комнаты! – не пригласишь; но всякой всячины и тут достаточно, и нужной, как, например, барсучий жир в плоской жестяной баночке из-под леденцов, ведь пригодился же, и бесполезной, на мой взгляд, – несколько, чуть ли не около десятка, онемевших навсегда будильников – я бы их выбросил – зачем хранить их? «Аномалия тут у меня под полом, – говорит Гриша. – Часы ломаются. И компас привирает. Жила какая, может, пролегает. Лишь бы, конечно, не уран… Ещё жениться вдруг надумаю… И огурцы в подполье быстро дрябнут… Кому я, скисший, буду нужен… Клад ли зарыт». Ко всякой всячине ещё и аномалия.

Помылись в бане. Долго пришлось её топить – пока нагрелась, к вечеру – из-за мороза. И дров потратили – полкубометра. Свет проведён туда, так не в потёмках. В бане не холодно, вода тёплая – по мне – и ладно. А Николай – раз пять, не меньше, посещал парилку – вдоволь сам над собой поизмывался. Я же в неё и не заглядывал, благоразумно, полагаю, так как не враг себе, не истязатель своей плоти, – а умереть-то можно и иначе, место для этого другое выбрать – сколько угодно. Он, экстремал, и в снег, распаренный, из бани выбегая, прыгал. Утонуть там – снегу столько – задохнуться. С рёвом потом заскакивал обратно, как ошпаренный или, что то же, отмороженный. В чём удовольствие, не понимаю – не выпивали перед баней. Вот у меня нужды такой не появилось – не разжарел, а остудиться мне хватает и предбанника, без пива только поскучал. И как он, Николай, не догадался привезти. Хоть бы бутылку. Посовестил за это брата… Пива не пьёт, поэтому не догадался. Дескать, в другой приезд – пообещал. Могу поспорить, что забудет: дыра у него вместо памяти – не залатаешь, не заштопаешь – не проиграю. Попарься так – без памяти уж ладно, и без мозгов останешься, – жалею. После чуть ли не до утра сидели уже дома, разговаривали. О разном. И о земном, и о космическом, о личном и общественном – с чего на что только язык подвижный за столом не перекинется, – ну и, конечно, о политике, как внутренней, так и внешней. Как, бывало, и с отцом, в чём-то друг с другом согласились, а в чём-то нет, но только мирно – из-за стола пружиной лопнувшей никто из нас не вырывался, на улицу пулей не вылетал, с новыми сокрушающими доводами в подтверждение своей правоты, выхватив их горячими из свежего воздуху, оттуда не возвращался. Но и от нас, мирных, всем досталось – и своим, и окружающим. Родным братьям, хохлам, тем тоже добре отломилось. В НАТО, смотри-ка, запросились; сегодня во вражий военный союз, мол, перемётываются, а завтра в протестанты или в католики начнут перекрещиваться, а то и в секту людоедов, из одной только вредности. Но с них, мол, с родственников, станет. Много хотят, да мало, как всегда, получат. Нехай. Такая уж у них планида – окраинская отовсюду. Но никуда они не денутся. В полюбившуюся им Америку или в Канаду всем скопом не переедут, рядом останутся, под боком. Выпили. И за них, за братьев наших, тоже – чтобы маленько очурались, хоть и надежда у нас на это шибко слабая, едва теплится. А что делать: жена у него, у Николая, гарная хохлуша и норовистая дюже – кому-кому, но москалю поганому из принципа уж не уступит – нос тапкой ему завсегда расколотит. Не обиделся Николай – смирный.

Ту выпили, что из тубуса. И ту, что у меня стояла в холодильнике, – следом.

Я выпью, становлюсь задиристым – языком, не кулаками. Николай – с каждой стопкой всё больше и больше расплывается в улыбке, как от привалившего ему вдруг неслыханного счастья, так, с улыбкой, и уснёт, как Квазимодо, лицо прижав тяжёлым носом – чтобы во сне куда не убежало.

Хожу я после ещё долго кругами. Сержусь на уснувшего. Сам с собой уже договариваю, убедительный и остроумный. И сну со мной не потягаться – стойкий, отец сказал бы: шабутной. В кого такой-то я – не в ветер.

Уехал Николай – мир устанавливать, войну ли продолжать – Бог ему в помощь. Есть где, на всякий случай, отсидеться – в Ялани. Про пиво лишь бы не забыл – на лбу ему же не напишешь.

На следующий вечер зашёл ко мне в гости Фоминых Гриша. Шапка задом наперёд – как бейсболка на подростке. Улыбка до ушей – как у пластилинового. Глаза совсем стали остяцкими – сузились – как будто в белку ими всё и целится, чтобы той шкурку не попортить – и попадает, меткий. Из карманов бушлата горлышки бутылочные выглядывают. На пенсию Гриша вышел – событие, а потому и – развязал – причина веская и уважительная. Пришлось отметить. Боюсь, что одним разом не отделался. Тоже за разговором, но уже более конкретным, не отвлекаясь на политику и прочую ерунду, а о собаках только, об охоте, засиделись: светать уж начало, когда покинул меня Гриша. Как пришёл, так и ушёл: шапка задом наперёд, улыбка до ушей, теперь – уж кажется, что – до затылка, сойдётся там, разрезав голову. Как каланча, только качаясь. Но не домой к себе направился, а к Колотую.

Мне и достаточно, через край даже, месяц на неё, на водку, не смогу теперь смотреть, ну а уж пробовать её – подавно, на дух не надо. А Гриша – тот месяц теперь не успокоится, а то и два – давно известно, и напарника ему – есть если, хорошо, а нет, так и – не требуется, сам себе напарник и компания, и побеседовать ему будет с кем – с собаками, кого-то из своих любимцев, в таком случае, хочет тот того или нет, для разговора, и в избу затащит; хлебом, другим ли чем попотчует, водки вот только наливать не станет; и обо всём дотошно – с человеком так не разговаривает – интерес-то у них общий – охота.

Будто даёт, на самом деле – отнимает. Ловко – как напёрсточник – не уследишь. Про водку речь, про неё, злокрепкую. Когда без меры. Время – меня из него, его ли из меня – иной раз напрочь вышибает. Как с большинством из голливудских фильмов – начнёшь смотреть, досмотришь до конца, а потом сидишь, в пустоту глупо пялишься и думаешь, зачем же ты это смотрел, будь оно неладно? – вся ночь насмарку. Как – на манекен в витрине магазина, на модельершу ли – на ту уж ладно. Так же и с водкой, когда как к фильму к ней относишься. Но виновата в этом не она, а я, конечно: не пей, не хочешь. Вот тебе искушение – вот тебе повод отличиться: заяви соблазну твёрдое нет. Заявишь. И тут же, как из рога изобилия, посыпятся на тебя со всех сторон аргументы в пользу примирения и соглашения. Такое дело. И кино досмотришь, и водки выпьешь – и опять сидишь потом, свернувшийся, как стружка, вокруг возникшей в тебе пустоты. И аргументы эти всякий знает, у всех они, за редким исключением, одинаковые и перечислять их тут нет надобности. Только, с одной стороны, скажешь себе: к трём чашам вина не прибавляй четвёртой, разве только по какой-либо великой болезни, – и тут же сам себе, но с другой уже стороны, подначишь: веселие для Руси питие есть, а я же самый настоящий русский, не хазарин, не татарин, – и согласись тут сам с собой, если добавить больше некому: всё мне позволительно, но ничто не должно обладать мною, – и не заметил, как поддался, как оседлал тебя коварный сомуститель, а потом уж и: били меня, мне не было больно; толкали меня, я не чувствовал; когда проснусь, опять буду искать того же… Как ни борюсь, всё на лопатках. Укрепи, Господи. Помоги, святый мучениче Вонифатий. Но без тебя-то самого – не укрепит и не поможет.

За полночь уже, и глубоко, прибежал Виктор. Только я попил пустого и, чтобы на сон капризный мой не повлиял, едва закрашенного чаю, включил телевизор и, с первого же кадра чуть не насмерть перепуганный распирающим голубой экран мужеством очень Крепкого, с грубым изяществом небритого, Орешка – этот уж точно сон раскрошит вдребезги, не постесняется, долго потом не восстановишь, – тотчас его выключил, постель собрался было разобрать, за покрывало уже взялся.

В окно сначала громко постучал, после уж – в дверь – и тоже шумно, обычно так: чуть поскребётся.

Пошёл, открыл ему, Виктору, дверь. Обдал он меня из ноздрей, как из сдвоенного пульверизатора, паром, а изо рта – горючей смесью спирта вперемешку с чем-то вроде ацетона, спичку зажги – воспламенится между нами – во мне-то так уже, остатки.

В неизменном для зимы – как для оттепелей, так и для любых морозов – наряде. Сам возбуждённый, взбаламученный, будто бы досмотрел тот фильм, который я смотреть не стал предусмотрительно, – но нет у них, я знаю, телевизора.

Вошёл Виктор в дом, чтобы в дверях открытых, избу выстужая, не стоять, поведал сбивчиво.

Забрёл к ним вечером, следуя от Колотуя, с литром спирта Фоминых Гриша. Выпил с хозяевами и, одну, начатую, поллитру прихватив с собой, а другую, не тронутую, оставив на столе, ушёл шатко, по словам Виктора, в другие гости – к остяку Екуньке Поротникову, дальнему своему родственнику, выехавшему из тайги, где постоянно жил до этого, теперь, из-за ослабившей его глаза и ноги старости, в Ялани обосновавшемуся, – потолковать с ним об охоте и собаках – ему, Григорию, вдруг захотелось. Рая, сожительница Виктора, спустилась на кухне в подполье за картошкой. С лампой – провода у них опять на днях отрезали, а исправить рыжее нахальство и вредительство в размерах государства Виктор пока ещё не удосужился: от Нового года до Нового Старого каждый день праздник – когда тут?… Вылезла Рая из подполья с ведром картошки. Ведро пристроила в прихожей возле буржуйки, лампу – на стол, где та до этого стояла, – без света Виктору с остатком спирта было не управиться – не развести его впотьмах. Вышла на двор. Загляделась там на что-то. Вернулась. С ним, с Виктором, ещё о чём-то поговорила, как тот спирт развёл, стопочкой проверила – в самый, дескать, раз. Подалась на кухню за ножом, картошку почистить, забыла, что лаз в подполье открытым оставила, и полетела туда кубарем. Глубокое подполье, лестница крутая. Здоровый зуб – передний, верхний – выбила; коронку золотую потеряла – теперь найди её среди картошки; руку и – явно не одно, а – рёбер несколько сломала. «Кости без витаминов, – сказал Виктор, – устают сопротивляться жизни – хрупкими, как вафли, делаются – легко ломаются… зимой-то вовсе… как сосульки».

Больше часа мы её оттуда, воющую от боли и нас же, спасителей, на чём свет стоит ругающую, добывали; видно было, что не притворялась, искренне на всё, на каждое наше движение, реагировала. По-всякому мы с Виктором, крутясь в тесноте вокруг да около, при свете спущенной в подполье лампы, наверх поднять её пытались – не получалось: то ей, несчастной, терпеть не по силам, то нам, выручающим, действовать неловко. Потом уж обвязали, беспомощную, под руками верёвкой, сами вылезли и её на пол вытянули. До кровати донесли и положили там, стенающую. Хорошо ещё, что не грузная она, Рая. Ш-шепа ш-шапой, – как кто-то скажет тут, в Ялани, – спилась, дак чё с неё возьмёшь, мол. Кто без греха? – я промолчу уж.

С утра сегодня – если они уже напиться с горя оба не успели, а чем, ещё там оставалось, и теперь не спят крепко, – вызвав через Анну Григорьевну Билибину, фельдшерицу яланскую, из города машину скорой помощи, должен был Виктор – ночью, по крайней мере, обещался – отвезти её, Раю, в больницу. Может, и отправил и сам с ней уехал – дым над трубой, смотрю, не курится – дрова есть у них – не все ещё в подворье постройки, что от прежних хозяев им достались, испилили; баня стоит, частенько её, замечаю, топят; и тоже парятся – с тазом и с веником под мышкой туда, в баню, ходят, но в снег не видел, чтобы прыгали – в чём-то и экстремалы, может, но не в этом.

Поздно, не по-крестьянски, нынче проснулся. Сваливать на то, что я не жаворонок, а сова, не стану, честно признаюсь, заленился. С вечера не уснуть, как правило, а утром рано не проснуться. Ночью ж ещё и это – с Раей – происшествие.

Долго лежал с закрытыми глазами, прислушивался – ни к чему.

Тихо – и там, на улице, и на душе.

Поднялся. Оделся. Заправил постель. Вспомнилось вдруг, как делал это в кубрике, когда служил, – перед глазами чётко проявилось: белая, плоская, почти как книга, подушка и тёмно-синее суконное покрывало, натянутое, без морщинки, на матрас. Дома так не стараюсь – будто всё тороплюсь куда – вроде и некуда.

Сегодня лягу на диван, подумал, чтобы с постелью не возиться – только скрутить да отнести в другую комнату.

От окна к окну побродил; в улицу позаглядывал: наледь на стёклах – не сплошная – истощилась, – приобщился: день там, на улице, вернее – полдень.

Налитой вчера и остывшей за ночь в рукомойнике, чуть ли не ледяной водой помылся – пофыркал звучно и подумал: «Как он… как папка». Тот плескался, правда, долго, я – по-быстрому – всегда так.

Легко позавтракал – остававшимся с вечера ужином: чёрным хлебом, солёными огурцами да жареной на постном масле с луком репчатым картошкой – так, всухомятку и не разогревая. Мама сказала бы: «Ну и едок».

Но не сказала.

Скоро оделся и из дому вышел.

Вкусно дышится, полной грудью, само по себе как-то – не управляешь; Ялань бы не втянуть, вдохнув, – так аппетитно; хватило б воздуху в пространстве – стою, забочусь.

Всякое дыхание да хвалит Господа – в душе как будто написалось.

Второй день валит, не переставая, снег. Зарядил, что называется, не на шутку. Песня есть такая – припомнилась: снегопад, снегопад… в репертуаре у соседей… Даже на острие сломанной недавно скворечни наросла снежная шапочка – рану участливо покрыла – воробьи её, рыхлую и похожую на поварской колпак, пока не сбили; сама скоро, от собственной тяжести, свалится, чуть только ветром подтолкнёт ли – не прибита.

«Господи», – вдохнул и думаю. И думаю, не тут же выдохнув:

«Господи!»

Помянул Бога и возвеселихся… Живём, и движемся, и существуем.

Пока без ветра. По крайней мере тут, внизу. Путь от тучи до земли у снежинок отвесный – не отклонившись, достигают.

Как в котле, сказала бы мама. Заперто будто отовсюду, сказал бы отец. И так, и так – с обоими согласен.

Прибрели тихо с запада тучи, вразнобой, словно кто-то разогнал их по пути, растрёпанные в авангарде, потом, над ельником, где будто встретиться договорились, одни других, дождавшись, уплотнели. Наползли медленно, скрывая звёзды, на Ялань ночью и крадче, сплошь над ней теперь заволокли всё небо. Не разглядеть их, тучи, из-за падающего из них снега. Сыпал он из них сначала реденько, теперь разошёлся. Не оскудеют тучи скоро – кажется, и снег из них – когда теперь закончится?… Пусть себе валит.

Мороз ослаб. Выдохся. И так вон сколько, градуса не уступая, продержался, и у него силы предельные. Теперь до крещенских и до сретенских – пусть и короткая, но всё же будет передышка – вот и воспользоваться ею надо; сидеть дома безвылазно – тяжёлое занятие.

Раскрыв ворота, выпихнул лёгкий, как кипрейный пух, не слежавшийся ещё снег из ограды. Нарастил им, свежим, и без того высокие уже отвалы – чтобы взглянуть теперь на дом соседей и туда, дальше, на Линьковский край, надо взбираться на сугроб, на мой, искусственный, а не естественно тут наметённый, – как крепостной вал – меня намного уже выше.

Стою возле ворот, на пихло опёрся. Уши у шапки подняты, но не завязаны, свисают с них заиндевелые тесёмки – вижу их боковым зрением – на отца себя похожим чувствую – не раздражает.

Ищу глазами над отвалом:

Светило большее, для управления днём…

Но где оно, солнце, сейчас, не определишь, примерно разве, по времени суток. Не пробивает тучи и завесу снежную. Даже пятном, ни жёлтым, ни малиновым, не обозначилось.

Бело, бело, бело – на сером.

Достал из-под навеса, дядей моим по матери, Петром Дмитриевичем, охотником в округе знаменитым, прошлой ещё весной туда засунутые, камусные лыжи. Встал на них, воткнулся валенками в кожаные юксы. В лес подался.

В сторону Камня. Нынче зимой там ещё не был. Был в сентябре, искал бруснику; нашёл, набрал ведро – для матери. Возникла ягода перед глазами – рясная, крупная, бордовая, в зелёных мелких и блестящих листьях – поморгал, поморгал – вытравилась. Опять белым-бело перед глазами.

Иду, счастливым себя ощущаю. И зверь не так ли?

Видимость из-за заполонившего воздух снега плохая: с горы спустился, оглянулся – и дома своего уже не вижу – пропал тот в белой кутерьме.

Зато – тишина: кажется, слышно, как шелестят, переговариваясь, в воздухе снежинки, как укладываются они к другим на землю – дружные, не восстаёт одна против другой – причин для ссоры не имеют – не своевольные.

В целик побрёл – не по дороге – напрямую.

В лес зашёл – как будто в вату – со всех сторон снежно; уши – и те как будто ею, ватой, запечатало: то ли действительно так тихо, то ли не слышу ничего.

Без лыжных палок. Бреду. Хоть и не глубоко, но – проваливаюсь. Рукой сбиваю с малых пихт и ёлок снежные шапки; и деревца, освободившись, выпрямляются. Нравится им это, не нравится ли – не знаю. Но вижу: не ожидали – ярко сразу начинают выделяться. Кедры – особенно. По большим не стучу – с головой засыплет. Прутья кустов – и те упаковало – как провода в белой изоляции – торчат в разные стороны.

Был дома, душа вздыхала, как в печали, вышел – обрадовалась, а теперь – ликует:

– Господи, Господи, Господи, Господи! – поёт и добавляет:

– Тут я, вот я!.. Господи!.. Не прячусь!.. Пред Тобою. Неужели Ты меня не видишь?! Лес – и я в нём, маленький, но – я!.. Взгляни, Господи!

Как к отцу обращаюсь. К Отцу и есть.

А сам лыжами, ногам в удовольствие, переступаю, в снегу ими, лыжами, хоть и широкие они, тону. Давно уже такого не переживал – нравится, до захлёбу – как в детстве.

Два следа рядом – лоси пробороздили, бык, наверное, и матка – мне попутно. Там, на Камне, есть густые и мелкие осинники – туда, скорей всего, направились. Не скажу, решил, об этом Грише Фоминых, чтобы тот не соблазнился. Сразу собак спустит, ружьё в руки схватит и преследовать зверей помчится – не привык жить без мяса, без охоты не может.

Тут росомаха что-то за собой тащила. Добыча больше, чем она сама. Может, в Ялани ночью побывала – голову свиную, убоину, или коровью из сарая украла. Или сохатого кто завалил, тушу домой вынес, а потроха его в тайге оставил. Может.

Зайцы – как во дворе – всё истоптали.

Ронжи, трещотки, рыжие мелькают: все теперь будут знать, что я в лесу, – как огни, вспыхивают и угасают – за деревьями скрываются.

Вышел на Кемь – не узнаю: давно её не видел подо льдом, под снегом – покорная, там только, ниже, на шивере, бурлит – не усмирённая. Можно подступить к краю полыньи и посмотреть на дно камешниковое, но не рискую. Флора, немуша, и дочь её перед глазами возникают – по льду на санках.

Пересёк Кемь. Прошёл старицу с безвредным сейчас чапыжником – его под снегом и не видно: снегу полно, а он кустарник низкорослый. Взобрался на Камень – еле-еле – от ступени до ступени; там, конечно, где положе; лыжи на осыпях пришлось снимать.

Коршун – от меня близко, с сосны на сосну перелетает – его владения тут – беспокоится: с топором, с пилой я заявился, нет ли? – остро, башку клювасто-гербастую скосив, оком зорким меня колет. Не улетел в места иные почему-то – тут чем-то кормится. Дотянет ли до лета?

Обернулся, смотрю, в даль заснеженную, откуда пришёл, вглядываюсь – как в прошлое.

Ялань – километра три до неё отсюда по прямой, если лететь, примерно столько, пять по дороге – та петляет. В ясный бы день отчётливо смотрелась – как на ладони. Одинокая. Были у неё соседи – вымерли от разных социальных и политических болезней, нет уже ни одной деревни около, отбыли. Чуть не в точку стиснутая великим безбрежным, но редеющим год от года – ныне уж так, что и в глаза бросается – таёжным пространством. За переполнившим воздух снегом, как за наледью на оконном стекле, едва проглядывает – видеть её и радостно, и больно – на приподнятой, словно возносящейся, елани место добавочно у ельника себе давно отвоевала, в мире теперь сосуществуют – сроднились за четыре века, друг к дружке притерпелись – куда денешься. Ялань скончается, а ельник выпилят – печалюсь; елань останется – как память – кому вот только, для кого? Под лук порей разделают, под рис и сою – вряд ли – климат не позволит. Есть у меня такие опасения, у многих – вокруг витает – как душок.

Но: Бог не выдаст – свинья не съест. И мы – с рука ми да с ногами. И есть ещё кому за нас молиться – тут, на земле, и там, на небе. Земля и небо не исчезнут.

Стою. Боком припал к толстой, реликтовой – в комле обугленной (и сюда, на маковку, пал забирался), в голомени жёлто-коричневой, в вершине золотой – разлапистой сосне, в ветках которой, шевеля хвою, мельтешат мелкие – именовать их, как Адаму, очень хочется, но, к сожалению, как называются, не знаю, – чёрно-серые пичуги – с шишку сосновую, не больше. И в тишину – та как разверзлась в мире будто – вслушиваюсь.

Сын – Совершеннейшее Слово, Отец – Великое Молчание.

Дух перехватывает – как уходит, чтобы вернуться с чем-то важным – со смертью разве.

Надобность острую ощущаю вдруг, будто родился только что и – в крик:

Необходимо, думаю, иметь в душе столько свободного объёма, чтобы вместить это Безмолвие, и что многое для этого следует из неё удалить – ненужное. А что ненужное? Своё вроде, родное, личным опытом, в беде и в радости, нажитое – жалко выбрасывать, когда обыденно. Как отказаться от себя. Но не в такую вот минуту; сейчас – как губка – можешь сжаться, вытеснив лишнее, как добровольно впущенное ранее, так и вошедшее без спроса, принять взамен, разжавшись и расправившись, гораздо большее себя:

О чём Ты, Господи, молчишь?…

О том, что есть Ты – прикоснулся.

Что хорошо весьма?

Прехорошо!

Во всём ответное молчание – не от утраты – от приобретения, не от отсутствия, а – от присутствия. Так, кажется, как будто враг последний истребился, и всё во всём уже настало Бог.

И думаю – но не умом евклидовым, а – сердцем:

И он, мой кровный отец, молчит – как только умер, так и замолчал – оглушительно. Его молчание сказало больше мне, чем все слова, произнесённые при жизни им. Не потому, что он пустое говорил, к его словам тогда я просто не прислушивался (тогда мне – кто бы ни сказал), а вот в молчание его теперь вникаю… и проговариваю то, что раньше слышал (тогда – не слышал) от него… и чувствую, как в каждом слове совмещаюсь – плотно – как вдох и выдох.

Там, в городе, имперском когда-то и до сих пор ещё значительном, – опёрся на сосну, о чём она корнями говорит с землёй, покрытой снегом, а вершиной с приблизившимся к земле небом, плечом подслушивая, думаю, – там, в городе, заслоняет созданное человеком, тут же, в Ялани, без помех, ничто увидеть не мешает – вот оно всё, вызванное Создателем быть, перед тобой, в стройном и величественном покое. И есть ли он – сомневаюсь вдруг отсюда, – этот город, не привиделся ли мне в тридцатилетнем сне?…

Есть. Потому, что – там живёт моя Молчунья. Она его одушевляет. Одушевлённый – значит – есть.

Возникни рядом и смотри!.. Не возникает. Вредная. Непослушная. Она – Молчунья.

Так захотелось поделиться с ней восторгом – от того, что, и не в первый раз, разгадал вдруг Тайну Божью: во всякой твари, в дереве и в птице, в реке и в падающем снеге, Мысль Его, Бога, воплотилась, а не бессмысленна она, так как всё Им и для Него; так и во мне – если един-то; стою, чувствую, что сладостно реален, тайнозритель, и остальное всё не снится – даже и за уши щипать себя не надо.

И сатана мыслит, думаю, но не творит, а вытворяет. Избави, Господи, нас от лукавого.

Долго стоял. Смотрел, вслушивался. Пока, распаренный при вскарабкивании на гребень Камня, замерзать не начал.

Спустился вниз; кое-где – как медведь – на заднице, в обнимку с лыжами, – не расшибся, довольный.

Иду. Обратно. По своему же следу – забило тот, припорошило снегом, но – различаю.

Думаю:

День начинает прибывать, и на душе тепла и света прибавляется.

Как хорошо, как хорошо-то.

Велелепота, как говорит Ткаченко Дима, мой приятель. Северная, зимняя, таёжная. Бог ко мне такой вот ею обращается. К чему меня Он этим призывает?… Да чтобы я не отворачивался. Его же не было в шеоле только…

Иду. В уме – образы, в сердце – чувство, в душе – то, что не в силах долго удержать в ней.

Рождество Слова, Которым сотворён был мир, и этот в частности, что у меня перед глазами, и вот Господь вошёл в него, и Божий Сын стал Сыном Человеческим, всё сотворённое, приняв Его, сроднилось с Богом. И только я, не услышав в Твоём голосе правду, не открыл Тебе двери: Кто Ты такой? – персты в раны Твои я не запихивал, не проверял – пришёл Гонимый и Незащищённый, ещё и совесть-праведницу мою будешь беспокоить, спрашивать меня с укоризной, зачем я выбил зуб за зуб соседу, не заплатил работавшему на меня и обозвал родного брата дураком, да умирай Ты на Кресте, кричи с Него, Распятый, сколько хочешь: Боже мой! Зачем Ты Меня оставил? – я ни при чём! – Тебя оставил, не меня; постою возле Креста, но не как Апостол Иоанн, исполненный любви к Тебе, к Учителю, а как зритель любопытный или соучастник распинающих; и каждый день ведь это делаю – не в том, так в этом – не впускаю. Не сошёл Ты с Креста, не доказал мне Своё Божество, и я спокойно, равнодушно – туда, под гору, домой опять, и двери на заложку… И:

Ты ли Тот, Который должен прийти, или ожидать нам другого? – не я, естественно, – Предтеча. Ко мне-то Ты уж только так – в Великой Славе – только тогда: добро пожаловать – тогда о многом потолкуем.

Ведь если Тот, то всё накопленное мной старательно и бережно хранимое в моём кармане и доверху нагромождённое в душе моей, мало того, даже дикие общественные смуты, и гибель от огня всей нашей Планеты – всё перед Ним становится ничтожным, – вместить такое очень трудно, легче остаться со своим, с чем ты уж свыкся, что как прильнуло – греет, а Его?…

В Ялань из ельника выдрался, весь от снега белый. Иду, отрясаюсь, шею вжал в плечи, чтобы снег за шиворот не завалился.

В угор поднялся.

Не чуют меня собаки – не лают – к иному чему-то прислушиваются.

Столб стоит заплотный. Листвяжный. Толстый. Пазы для брёвен в нём снегом запечатало – как раны – заботливо. Немного покосился – давно стоит – устал, да и состарелся. Держались тут, помню, как на заставе, на входе сразу, два дома, Мезенцевых и Ляпиных. Зажиточные, говорят, были. И те, и другие золото в тайге мыли. Ляпины были из купцов, а Мезенцевы – из казаков. За Ляпиным Игнатом и за Мезенцевым Петром замужем сёстры-близняшки, рассказывают, были. Марфа и Мария Усольцевы. Марфа стала Ляпина, а Мария – Мезенцева. У Мезенцевых детей не народилось, а у Ляпиных – пятеро. Когда в конце двадцатых начали большевики зорить, Мезенцевых почему-то не тронули, а Ляпиных ограбили и выслали на Север. Мария Мезенцева стала, по рассказам, Марфой Ляпиной, а Марфа Ляпина – Мезенцевой Марией. Различить их было невозможно. То есть, как я понимаю, мать с детьми остались в Ялани, но не с мужем, а в ссылку отбыли отец детей, но не с женой. Зачем была нужна такая арифметика, не знаю. Чтобы детей спасти, наверное, и с матерью оставить их, отца лишённых. Марфа с Петром, хоть и в одном доме находились, но не жили – так об этом, помню с детства, говорили. Пётр погиб на фронте, а Марфа умерла, и я совсем её не помню. Дом их, красивый, с резьбой и с балконом, сгорел – бичи зимой в нём как-то разожгли костёр, чтобы погреться. В Ялань Ляпины не вернулись. Ляпинский пятистенок, под крутой фигурной крышей, бичи давно уже на дрова распилили.

Вернулся домой. Затопил печь. Картошку в мундире поставил вариться. А сам отрезал корку чёрного хлеба, посолил её каменкой – жую – во рту тает. «С корки-то сыт не будешь сильно», – сказала бы мама. «Оголодал», – сказал бы про меня отец.

Помалкивают, не говорят. Так только, наверное: смотрят.

По дому послонялся – под их, родительскими, взглядами.

Взял со стола Книгу, подсел к камину, прочитал:

«И я видел, что Агнец снял Первую из Семи Печатей, – и я услышал одно из Четырёх Животных, говорящее (как бы громовым голосом): „Иди и смотри!“…

…„Падите на нас, и сокройте нас от Лица Сидящего на Престоле и от Гнева Агнца; ибо пришёл Великий День Гнева Его – и кто может устоять?“)».

Закрыл Книгу. Положил её на стол. Отправился на кухню.

Проткнул вилкой в кастрюле картошку – сварилась.

Поужинал. Вкусно.

Вышел на улицу. Спокойно.

Темно.

Фонари в разных узгах Ялани заснеженные конусы выявили – мотаются.

Пошёл в деревню прогуляться – давно там не был.

Забрёл на улицу, от которой ничего уже почти не осталось, кроме нескольких столбов воротных, что и была здесь, не знает кто, и не поймёт. И дома того уже нет – и этот на дрова испилили. Жили в нём когда-то Елистратовы. Лена. Со мной училась в одном классе. Один из Новых годов вдруг припомнился. В десятом классе. Родители Лены уехали в город – к старшему сыну, внук там родился. Мы скинулись, вина какого-то накупили, шампанского. Встретили Новый год. Пошли в клуб. Побыли там. Вернулись к Лене. Коля Устиненко. Красавец. Играет на гитаре. Про Ланку поёт: заметелил окна снег белый, про Нинку: поезд мчится снова на Урал, я в глазах у Нинки прочитал… про в песке зарытых бедуинов… и про многое другое. Приехала из Исленьска Валя Позднякова. На год нас старше. Ни у кого больше таких глаз я не видел – большие, фиолетовые. Учится в медицинском училище. Свет выключили. От фонаря только через окно – и того много. А в голове – от вина, от самогонки тоже, кем-то принесённой, от шампанского – всё фейерверком, радужно. Да и луна – и та, конечно, – фонаря ярче. Танцульки – не без них же. Дружил Коля с Леной. А тут из рук не выпускает Валю Позднякову – все танцы с ней. Лена – как отрешённая. В белом платье. В чёрных катанках. Магнитофон. Песенка «О, мами». Прозвучит, закончится. Опять её, промотав назад ленту, включает Лена – сидит с ним, с магнитофоном, рядом. Потом Оля Борониных – целовались с Шуркой Пусой на улице – зовёт нас: «Ребята!» Выходим. Фонарь. Лог. Ленка вытоптала в снегу большие буквы: «Коля – измена», – сама, волосы рыжие и валенки чёрные – лежит знаком восклицательным за написанным. Сломанный стакан в руке. Зажат. Вены обломком вскрыть себе пыталась. Не получилось – слава Богу. Кровь рядом на снегу и на платье – каплями. После каникул вышла на занятия – другая. Недавно встретил её в городе, в монашеском облачении: мать Ирина. Интернет, сайт, бегает, организовывает. Мне, говорит, радостно тебя видеть… тут, добавляет, на нашей родине. А мне-то, мне-то… И Валю Позднякову как-то встретил. Глаза – как снег в тени ярким солнечным днём – такие же, как были, фиолетовые, не изменились; детей, знаю, у неё пятеро. Коля Устиненко был лётчиком, уже на вынужденной пенсии, живёт с Натальей – тоже нашей одноклассницей. Детей вот нет – аборт Наташа делала подпольно. Живут, говорят, хорошо – дружно, в достатке, – но глаза у них, у Коли и Наташи, грустные, как у лемуров.

Не я – какой-то пассеист: враждебен к настоящему, к прогрессу. Не так, конечно, – вспомнил просто.

Нагулялся, даже собак не потревожив.

Перед домом, оглядевшись по сторонам прежде, прислонился к столбу, послушал – молчит земля, ни слова не сказала, скажет мне за неё потом Данила Коланж – тот её слышит.

Вступил в дом. Разделся.

Постель приготовил. На диване.

Лёг.

Показалось: мать молится – там, в своей комнате; и скрипнула тахта на отцовской веранде.

Забылся, с тихим-тихим сердцем.

Глава 7

И дожили, слава Богу: вот и они, крещенские морозы, – пережить бы, Господи, помилуй. Такие-то. Как на смерть. Клящие.

Не заставили по себе беспокоиться. На родине своей, в ледовито-полунощной Арктике, не засиделись. В Оймяконе по пути не загостились. К сроку к нам сюда, в Ялань, нагрянули. Будто у следующего всегда строго по расписанию времени на закорках прибыли. Прямо к празднику, именовавшему их, подоспели и свирепствуют – так его, праздник, отмечают.

Нравится им тут – скоро не отступят. К тому дело. Да и обычно. Редко когда заглядывают ненадолго. Уж обоснуются, так обоснуются. Палкой не выгонишь. Можно было бы от них как-то отгородиться, отгородились бы. Да как вот?

Даже и ельник не спасает. Сам страдает от трескучих. Вроде и тепло, плотно сверху донизу обындевел-оделся, но от холода и он, подрагивая и звеня, скукожился. Смотреть на него и то зябко, ночью особенно, когда луной он, ельник, освещён. Хоть и в окно на него, страдающего, чтобы не затосковать от жалости, не выглядывай. Красивый, правда. Залюбуешься, не оторваться.

Не преграда им, как опричники, лютым, и Камень – вжавшись в недра, вовсе сгорбился тот. И его, Камень, как Суворов Альпы, переходят. По Ислени, по Кеми дорога им от полюса свободная, конечно.

День-два такую стужу потерпеть, ещё бы ладно, ну а неделями, а то и месяцами – тягостно. Смириться только, печку не жалеть, если дров достаточно, да нос на улицу реже высовывать. Но это мне, праздному, самим собой разрешено-позволено – из дому только в магазин за хлебом трусцой сбегать, за водой к колонке и за дровами под навес в ограду пулей выскочить. Да и обратно тут же рикошетом. Ну а тому, у кого скотины полный двор в хозяйстве или служба государева, и не в конторе тёплой, душной, а на свежем воздухе? Хочешь не хочешь, нравится не нравится, но долг исполнить отправляйся, морозь свои, а не чужие сопли. На том она, Сибирь, и строилась.

Крепкий, упорный, или, точнее-то, упёртый, как род наш тутошний, чалдонский. Опустившись стремительно, чуть ли не в два дня, ртутью по градуснику с тридцати до пятидесяти, никак он, мороз, сдавать пока не намерен, за каждый градус цепляется, как сквалыга – за копейку.

Сейчас, ранним утром, минус сорок восемь. И днём, если и сбавит, то на градус – на два, вряд ли больше-то уступит.

Сколько так ещё продержится? До февраля, как обещают все прогнозы. Но прогнозам – на погоду, на удачу или неудачу, на войну или невесту – верить, – говорил, помню, отец, – всё равно что пустой брехливой собачонке, попам или гаданьям бабки, у которой что ни чих, мол, то знаменье. Хотя на сей раз, похоже, и сбудется. До февраля так простоят. Да и февраль ещё захватят, только имя разве поменяют.

Крещенские ещё только, можно сказать, начались, а сретенских уже боишься. Прошлые весна и лето с грустью светлой вспоминаются, а грядущие весну и лето из-за этого отрицательного шевеления души – надуманного страха, словно сквозь густую изморозь, не разглядеть, будто их уже и не дождаться.

Сибирь. Суровая, как сукно, – не для изнеженного, одевающегося в порфиру и виссон и каждый день пиршествующего блистательно, не каждый сносит: и нам, государь, сиротам твоим, с студи и с босоты и голодною смертью погибнуть; морило нас всякою нужею и стужею знобило; и мы, государь, в походе лошадьми опали, и голод, и великую нужу, и стужу терпели, и лошадину, государь, с голоду ели; в Елисейский острог еле живы приволоклися, испухли, и оцынжали, и позябли, – и из моих прадедов, казаков-первопроходцев непоседливых, кто-то под этими отчаянно-докучными строками, может быть, подписывался именем своим, может, и прозвищем, а то и просто крестик ставил, закорючку ли, – даже и сердце защемило, лишь представил.

Суровая-то суровая, ну а роднее места нет на свете. За четыре без малого века пребывания здесь, на елисейской земле, моих предков в позвоночник мне, в костный мозг любовь и привязанность к ней, к землице этой, словно ржа в железо, въелись – не вытравить; и надо ли – как-то и с этим вот, пусть и с тревогой, но живётся.

Лёг в постель уже за полночь: папку нашёл в верхнем ящике комода – искал там отцовскую книжку красноармейца – с моими ранними рассказами, пока глазами пробежал… – но вроде выспался и соскочил с кровати рано.

Печь затопил – со вчерашнего была чуть только тёплая.

Стоя возле печи – спиной вплотную к ней, трещащей, гудящей и выплёскивающей в кухонные потёмки на пол и на стену через фигурные прорези в дверце, как брусничную настойку, розовые блики, – попил чаю, забелив его сгущённым молоком, с корочкой чёрного зачерствевшего хлеба в охотку, как говорила мама, – согрелся.

Не скоро, но натопилось – в избе русским духом запахло, живым повеяло.

И всё равно, как сразу, только поднялся, вырядился в них, так и шляюсь по сей час дома в телогрейке и в валенках, снимать не хочется – так уж в них, отцом обношенных, ладно.

Забрёл на отцовскую веранду. Утянув голову в плечи, вжав в них её, как нынче Камень в недра вжался, стою перед большим, чуть ли не во всю стену, окном в прозрачной наледи, словно в поливе золотистой, с крестообразным переплётом. Оглянусь, думаю, – отца увижу на тахте: на меня, лежит, оттуда смотрит. Оглянулся – никого – от тела, долго пребывавшего тут, вмятина лишь заглубилась: сердце не ёкает уже – к отсутствию привыкло. На веранде и на улице матово-мельхиоровый сумрак. Восток ещё не обозначился – в инисто-серебристой мгле. И только кряж, Камень, обснеженный под небом светом лунным выделен. На юго-западе, над ельником, луна. Искажена стеклом обледеневшим. С подкошенной с правого верхнего бока кромкой – будто скатившийся со стола на пол и смявшийся от удара колобок. В короне радужной. Не поднимается, а падает. Ельник готов её принять – будто дитятку колыбелька – насторожился, тихий, даже звенеть от стужи будто перестал – кровь ли в ушах моих остановилась. Зверьки и птицы в нём, в ельнике, представились мне – жалко: не все перезимуют и весны дождутся, – но не пойдёшь, не отогреешь, – соболь или сова о них привычно позаботятся – те ночь в движении – не мёрзнут. Каждому своё, куда от этого пока денешься… пока не лягут вместе лев с ягнёнком.

Увидел на стене сбоку лист бумаги обычного формата А4 – раньше, подумал, вроде, не было. Щёлкнул выключателем – вспыхнула лампочка.

Ксерокопия Утренней молитвы последних оптинских старцев. Николай, наверное, когда был здесь и ночевал под тулупом на веранде, кнопкой пришпилил лист к стене. Кроме него некому.

Прочитал:

Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день.

Дай мне всецело предаться воле Твоей Святой. На всякий час этого дня наставь и поддержи меня так, чтобы видеть волю Твою для меня и окружающих меня.

Какие бы я ни получил известия в течение этого дня, научи меня принять их со спокойной душою и с твёрдым упованием, что на всё Святая воля Твоя.

В самых делах и словах руководи моими мыслями и чувствами, во всех непредвиденных случаях не дай забыть, что они ниспосланы Тобою. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи, никого не смущая и не огорчая.

Дай мне силу перенести утомление наступающего дня, и все события этого дня предать воле Твоей. Научи меня молиться, надеяться, верить, любить и прощать. Аминь.

Рассудком понимаю, без сомнения, без колебаний, что каждое слово молитвы выверено старцами в духовном предстоянии, в ответственности и в сокровенном трепете перед Богом, мыслью скольжу и с каждым словом соглашаюсь радостно, ну а вот сердцем не узреть мне, маловеру, глубину – не досягаю – горько; хоть бы на зло уж научиться не просить.

Господи, Силой Твоей я есть, продолжи меня. Верую, Господи, верую, помоги моему неверию.

Повглядывался в помещённые вокруг текста молитвы портреты сложивших её оптинских насельников – в каждого, как в родственника, – близкие, и одиночество – на шаг пусть маленький, но – отступило.

Погасил свет. Стою во мраке – как в чём-то плотном, но не в слепоте – во льду словно, сбоку от меня – только что на шаг отступившее.

Думаю:

Когда лежал сутками – или иначе как отсчитывалось его время, может, днями, как у Бога, – лежал тут отец или сидел, телом крупный, тяжёлый, как лиственница, уже незрячий, остарелый, тычась мутными зрачками в беспросветную завесу век, на тысячу раз уже перетолковав с самим собой и со своими покойниками прожитое вместе, разговаривал ли он с глазу на глаз с Самым Главным Собеседником? Взывал ли к Нему в недоумении, в отчаянии? Надеюсь, да. И смерть его на это вскоре указала: умирал и умер он, мой отец, тихо – так, когда следишь за ним, июльский вечер угасает – как будто что-то очень важное для себя услышал наконец-то, вымолил; может, ему на веках что-то начерталось – имя его для новой жизни. Не мог его Господь оставить без ответа – Он же не Справедлив, а Милостив.

Дом громко треснул. От мороза. Икнул будто – будто вспомнил его кто-то – есть кому. Брёвна так, со стоном, разрываются.

Звезда упала – пронеслась – едва в луну не угодила; делов бы было.

Стою на веранде. Стыну.

– Папа, – говорю. И говорю: – Отец. – Первое слово про себя, а второе вслух вымолвил, и вижу: как гвоздь оно, слово это, в оконный переплёт, в самое его перекрестие, по шляпку вколотилось. Потом – понадобится – вытащу, пусть похранится.

Три лесовоза, один за другим, проткнув остро-зрячими фарами сгустившийся над Яланью лунно-изморозный полумрак, выползли из ельника. Медленно спустились с Балахнинской горы, опасливо переехали по не шибко прочному, прогибающемуся под их весом мосту Куртюмку, задрав к небу тупорылые кабины, поднялись в гору и скрылись в Ялани. Это не первые и не последние, просто уж говорить о них не хочется: и идут и идут, и идут и идут – вывозят куда-то часть моей жизни – на доброе бы что; скоро все сопки сделают плешивыми – как лишаем по ним пройдутся.

Грустно, подумалось вдруг, что уже нет в Ялани церкви: пошёл бы сейчас, несмотря на мороз, перед иконой бы богородичной побыл, поговорил бы с батюшкой – был бы тутошний он, батюшка, яланский. Сказал бы ему: батюшка, лес-то наш нещадно так увозят, дескать?! А он бы мне: на всё, мол, сын мой, воля Божья, душу ж твою пока не увезли. И то верно, не увезли, но всё цепляют и цепляют, а той приходится увёртываться.

Пойти, перед остовом постоять?… Там, в нишах, Сретенье – поблекло…

Вспомнил вдруг.

Сижу возле окна – летом: дождь барабанит шумно по стеклу, – в том ещё, старом нашем доме, читаю книгу, может быть, какой-то из романов Фаулза. Отец – вижу его периферийным зрением, чувствую его виском, другим ли чем-то, может, гравитацией – стоит посреди комнаты, чиркает спичками. Срочно вдруг что-то пережечь ему понадобилось. Нитку суровую, а может, леску. Спички шипят, искрят, но не воспламеняются. Третья, четвёртая, пятая… – отсчитываю настороженно, сквозь текст, рассеянно читаемый, – а там о чём-то…

Швырнул отец коробок на пол, растоптал его, распинал после ногами. Пометался, пометался по избе – мне показалось, стены даже выгибались; что дождь на улице утих, так это точно – не от того ли? Пошёл он, отец, на кухню. За веником и совком – оказалось. Вышел оттуда, собрал спокойно с полу спички и смятый коробок, смахнул их с совка в зев русской печи. Я как читал, так и читаю. Ни звука от отца. Сел он, вижу, на диван. Сидит. Запрокинул голову, затылком к стене, вверх, в потолок, смотрит – смирный; ладонью только по дивану похлопывает – не нервно – будто в задумчивости светлой.

Как хорошо, думаю, что он, отец, был. А если был, и теперь, значит, есть. И потому жизнь не пугает.

Дима Ткаченко всплыл перед глазами – на стекле оконном словно отпечатался – и луну загородил собой как будто, как витраж, его разглядываю – хорошо нарисовался, точно, – узнаваем; лишь возник, и зубы сразу же оскалил – улыбается. Навестил он меня позавчера. Физически. В городе был, под ковёр к начальству вызывали – шею там ему вехоткой мылили за что-то, за какую-то провинность, так и заехал душу успокоить – давно не виделись мы с ним – неделю. Выпили водки – без водки Дима не заходит – забегает на минутку. На машине ко мне не проехать, оставляет её на тракту, напротив дома Колотуя. За ночь раза три туда ходили, мотор прогревали. Посидели. Кого-то вспомнили, кого-то помянули – и тех полно ещё, и этих уже немало – много водки на всех надо. Уехал от меня Дима под утро – поговорить большой любитель, и нужен ему для этого обычно не собеседник, а выносливый слушатель – я пока ещё справляюсь, ну а водка уж в подмогу. Привёз он мне три килограмма сливочного масла и мяса килограммов десять – чуть ли не целую говяжью ляжку – бык племенной у него в хозяйстве, в ООО или в ОАО, никак не запомню, в бывшем колхозе, одним словом, обленился, в негодность полную пришёл, вот и забили: жрёт-то – тут уж он горазд.

Думаю, поставлю мясо вариться, бульон закипит, кастрюлю на край плиты отодвину и в магазин за хлебом быстро сбегаю. Хлеб был, ещё хватило бы его дня на два, на три, но вчера прибегал Виктор, занял буханку: сидим, мол, долго на одной картошке, пожевать, дескать, захотелось черственького, без хлеба-то не сытно. Рая, с которой они живут в общих пожитках, из дома не выходит – выздоравливает: кости с болью у неё срастаются… ни кашлянуть, дескать, ни что другое.

Стою. Стыну. Но стою. С места никак не сдвинуться – так будто.

Луна уже упала – между вершинами двух елей лежит – как в зыбке: уснёт вот-вот – из зыбки выпадет – скроется.

До таких лет дожил, думаю, а не понимаю, как тьма из воздуха уходит.

Светать начало.

Веранду покидая, оглянулся – не на окно, а на тахту – как на мелькнувшее.

И так же, мельком, мне подумалось: как не хватает им меня, отцу и Богу, меня, свободно потерявшего, свободно ищущего и стучащегося, – мельком, скорее ощутилось, чем подумалось.

Хлеб к этому времени уже привозят с Елисейска – так обычно. Плюс-минус минут сорок. Три раза в неделю – без сбоя. И сегодня такой случай. Пропущу – с сухарями на выходные останусь. Одному – ладно, и с сухарями перебуду, ну а гости вдруг нагрянут?… Мало ли. Тот же Дима.

В окно, за изморозью, не увидишь: стоит возле магазина хлебовозка, не стоит ли? И ту – за столько вёрст сюда примчалась – под куржаком не разглядишь – как в маскировочном халате.

Обулся и оделся в отцовское: в валенки, в рукавицы меховые, в шапку и в овчинный чёрный полушубок. Из дома вышел. Дверь за собой прикрыл скорее и плотнее, метлу к ней подставил – запер.

Железная щеколда у калитки мелко и ворсисто, плюшево обындевела – манит лизнуть её, учёный я – не соблазняюсь, не пропал детский опыт даром; сама калитка, и ворота, и вереи, и заплот, к ним примыкающий, пухом белёсым обросли – как овощи, которые состарились за зиму в холодном погребе; на полотенцах ворот, как на восковых таблицах, письмо можно написать – палец-то голый тут же отморозишь, а прутом от голика или лыжной палкой, например, запросто; как послание такое вот отправишь только?

Главное, написать, а не отправить. Да всё равно не отвечает. Я – про Молчунью.

Тихо не пойдёшь – рысью. Снег под валенками отрывисто поскрипывает. Прячу нос под рукавицей, а то скоро, и не заметишь как, станет пластмассовым – потом возись с ним – оживляй – и больно ж, отходить-то станет, оживляться.

Бегу.

Дороги ко мне нет. Нет её и от меня, естественно. Чтобы тут на тракторе с грейдерским ножом туда-обратно раз только проехать, тракториста не упросишь – один куражится, другой солярку экономит, третий не в духе пребывает – пусть им, а мне и так ладно, сильно уж если рассержусь, и сам прочищу – метров триста-то, кого тут.

Тропинка. Больше собаки, чем люди, её наплотнили. Узкая. В сторону ногой чуть угадаешь – сразу в снег провалишься по пояс. Не угадываю – стараюсь. Увязал уж тут недавно кто-то, налево и направо заваливался, вижу, и много. Да мы с Димой, кто же ещё, когда машину прогревать ходили среди ночи. Мои соседи не могли – те вкруголя ходят. А ко мне прямую проторили, которая с моей, вот этой, нигде не пересекаются, а под прямым почти углом у ворот моих смыкаются.

На тракт вышел. Бегу. Скольжу, вернее, – до блеску он, тракт, укатан.

Солнце, выпихивая перед собой зарю, будто пыхтя при этом от усилия, оттуда, с чужой стороны, едва вскарабкалось на Камень – остановилось. Смотрю на него, не щурясь: висит, вижу, – отдыхает.

Ялань с домами, горами и полянами и ельник вокруг неё – розовые – как торт кремовый: откусил бы, но рот на него не раззявишь – зубы от стужи раскрошатся – пугаюсь.

КамАЗы. Шесть машин. Старенький МАЗ, седьмым среди них, как приблудный. На небольшом расстоянии друг от друга, как собаки в упряжке, гружённые лесом выше макушки, дармовое будто хапнули удачно, да ещё и с так же полными прицепами, вырулили по очереди из-за поворота, с бывшей Александровской улицы, дома на которой ещё остались, но никто уже в них не живёт. Чадят, как лампы керосиновые с чрезмерно выкрученными фитилями. Гремят чем могут и гудят надсадно, напрягая эхо, и без того уже оглохшее от морозов – побегай-ка в такие. Как мельники в муке – от колёс до стоек – сплошь заснеженные. Огни габаритные едва сквозят красным – и их мукой как будто залепило, как отрубями закидало ли. Меня, вывернув в Городской край, куда и я только что выбрался по своей тропинке, безразлично отогнали – к обочине. Мёрзлый тракт под ними, чувствую ногами, сотрясается. Стою у самого отвала – нанесёт прицеп на меня, и с жизнью, думаю, прощайся. Упаси, Господи. Даже мурашки по спине за пояс брюк осыпались. Отвернулся – лицо волной воздушной обжигает, дышать от неё трудно, ещё ж и выхлопы – слона с ног свалят.

Прошли лесовозы. В конце Городского края, там, где когда-то часовенка входящих и въезжающих в село со стороны Елисейска, чёрная деревом, но светлая о назначившем ей святое дело Господе, радостно встречала и покидающих Ялань благословляла, позёмкой вьющейся уже маячат, за ельником скоро скроются. Копоть снежная, поднятая ими, улеглась, срослась, сроднилась тут же с трактом.

Вышел я на середину дороги. Семеню, будто опаздываю.

Вижу:

Данила Коланж. Бредёт. Бредёт по-настоящему – в целик – не по дороге. Рядом с ней, ей параллельно. Недалеко и от меня. В солдатской шинели. В солдатской же шапке, из-под ушей которой, завязанных под подбородком, торчит огненно-рыжая, как у Фридриха Барбароссы, окрашенная солнцем борода, щёки рдеют, словно у младенца. Изо рта пар, как у Сивки-бурки, валит. Поверх шинели нынче, вместо солдатского ремня, верёвкой опоясан, на спущенном конце которой тянется за Данилой, метрах в двух от него, то выныривая из снега, как гагара, то в нём скрываясь, привязанная берёзовая чурка. Самому Даниле снег почти по пояс – длинноногий, долговыйный, как журавль. Быстро бредёт – как сохатый.

– Здравствуй, – громко говорю Даниле, отняв от лица рукавицу и заслонившись ею тут же, чтобы губы не смёрзлись.

Не оборачивается в мою сторону Данила, размахивает руками – как вёслами на воде отгребается; подметают снег завернувшиеся полы шинели. В чём, в сапогах Данила, нет ли, не видно.

Отвернул от дороги, погрёб в сторону церковного остова, тоже на солнце подрумяненного.

Смотрю, и там, около остова, весь снег испахан беспорядочно. Если не ребятишками, то им, наверное, Данилой. Рано пахать, похоже, начал, до рассвета – столько уже избороздил.

Долго на него смотреть – глаза слезятся, сомкнул веки, чтобы зрачки отдохнули.

Подумалось про него, про Данилу, словами из Архилоха:

Лис знает много секретов, а ёж один, но самый главный.

Лис – это я, а ёж – Данила.

Данила – к остову церковному, я – в магазин – бегу трусцою.

Очередь в магазине, но не червяком и не в линейку выстроена, а враздробь: каждый помнит, кто за кем занимал, споров не бывает; тех, кто штучно, за бутылочкой, за паперёсами ли, тех без шума пропускают, даже кажется, что с радостью, и продавщица, Наталья, родная сестра Колотуя и тоже, как он, её брат, спиртом, по оценкам его потребителей, говённым приторговывающая, их спокойно отоваривает: торопиться и ей, и людям сейчас некуда – дома, взаперте, насиделись.

Разговор громкий – так как стариков много – докричись до тех, как до пней, с ходу-то, по несколько раз повторяется одно и то же, наизусть можно выучить, до интонации; а интонация в основном чалдонская, родная, и учить её не надо, чуть споткнулся где внезапно, так и выдал себя сразу, заговорил с ней, с этой интонацией: ох чё-то ето сёдни… спотыкатса. Я тут свой – со мной все запросто. Родина.

Одни про Ваню Чуруксаева, слышу, говорят. Что такой он смирный, такой уж, мол, смирный – даже и бесу подчиняется – так, дескать, пьёт-то; руки-ноги отморозил, мол, когда-то, самому теперь только насмерть замёрзнуть. Ваня тут же, в магазине, укутанный в шали, как ребёнок с взрослой головой, сидит на резных деревянных санках со специально приделанной его зятем удобной спинкой, среди пахучих ящиков с туалетным, судя по наклейке, мылом, помалкивает – трезвый. Глаза кроткие, как вода в плёсе, умные. В углу рта папироса. Не дымится. На улице ему прикурит её кто-нибудь. Сестра его, может, которая и привезла его сюда – побыть среди народа. Любой ему, Ване, спичку поднесёт, так же – и выпить.

– Как жизь, Олег Николаевич? – спрашивает Ваня.

– Хорошо, Ваня, – отвечаю; он меня младше.

– Ну и… слава Богу.

– А ты как поживаешь?

– Да так, ничё, вроде нормально.

Другие про Данилу, слышу, толкуют.

Третий день снег чуркой, мол, молотит. Бремно таскат како-то на ужишшэ. Спрашивали, что, мол, за блажь-то у тебя опять такая? Не объяснят. Раз дурачок-то. У умного, мол, в голове, а у дурака – в коробе.

Разговор на цены перевёлся. Даже те, кто слышит плохо, подхватили. Каждого касается. Цены большие и растут всё – недовольны.

Закупится кто, стоит в магазине, не уходит – на улице не пообщаешься.

Плетиков с Винокуром тут же. Взяли на двоих пол-литру; засовывает Винокур бутылку под телогрейку; внимательно Плетиков наблюдает, как тот её прячет. А на днях, слышал, чуть ли не разодрались из-за вездесушшэй собаки Винокура – досадила та чем-то Плетикову. У них такое не впервые. Сегодня ссорятся, завтра мирятся, иначе жить-то будет скучно.

Отстоял я очередь, купил хлеба да консервов рыбных.

Спросил у Кати Голублевой, когда-то похоронившей будто погибшего в Чечне своего единственного сына, и потом его обретшей – живой оказался, только контуженный, которая носит продукты Коланжам, о здоровье Артура Альбертовича. Да неважно, мол, ответила, кто бы покрепче, дескать, помолился – долго на этом свете не задержится.

Домой прибежал. По дому ещё побегал – чтоб разогреться.

Отломил корочку у буханки, которую принёс только что, попробовал – мёрзлая. Стою возле печи, думаю:

Господи, Господи, Господи, Господи.

Сварил суп. Поел. Дров в печку подкинул. Прилёг на диван – уснул.

Проснулся – сумерки.

Вскипятив, попил чаю.

Вышел за ворота.

Подзор крыши моего дома, смотрю, белый от инея – золотится от света фонаря.

На одном из окон луна отразилась – стекло не голое, куржак на нём – и не соскальзывает.

У соседей окна – извёсткой будто замазаны, гипсом ли. Тихо у них – умерли или уснули.

Звук – только из космоса. Да ельник, слышно, как позванивает – не побегать ему – не согреться.

Стою. В это же время года, думаю, но почти две тысячи лет назад, в другом, далёком от Ялани месте, Самый Великий Заключённый, только что покрестивший Бога, вопрошает из темницы: Тот ли Ты?… Как всё в Событии у Бога тесно… Предтеча в темнице и во власянице. А я на воле, в полушубке, и в сомнениях терзаюсь… Тот ли Ты?… Так далеко и так всё рядом, что даже сердце притесняет…

Вернулся домой. Затопил камин, устроился рядом. Прочитал:

«И после сего видел я Четырёх Ангелов, стоящих на Четырёх Углах Земли, чтобы не дул ветер ни на Землю, ни на Море, ни на какое дерево…

…Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их Солнце и никакой зной, ибо Агнец, Который среди Престола, будет пасти их, и водить их на Живые Источники Вод, и отрёт Бог всякую слезу с очей их».

Опять, перед сном, вышел на улицу – устаёшь, будто в клетке, взаперте-то, после спать – а вдруг да не проснёшься.

Большая Медведица. Полярная звезда. Луна высокая-высокая.

Подумал почему-то про китайцев, к которым, когда они на своей земле, нет у меня никаких претензий, про стремительное распространение их, как у себя дома, по Сибири, безответственное, как кажется, отношение к этому наших власть имущих – всё это вводит в ярое отчаяние. Трудно, невозможно во всём прочитать волю Божию, глубокую, всецелую волю Всемогущего и Любящего Бога, до конца участвующего в истории мира. Только твёрдая вера в Промысел укрепляет, не оставляет отчаянию места. Мир и Россию спасёт Создатель, если такое в Его Планах, а мне надо заботиться о собственном спасении. Но так это трудно – не думать о судьбе России, когда стоишь вот тут, стиснутый таёжным заснеженным пространством, под гудящим и усыпанным мириадами звёзд небом. Помилуй, Господи, Россию, ну и часть её немалую – Сибирь, она ведь тоже наша – русская.

Подумал это. И сказал вслух:

– Мама, я завтра у тебя родился.

Где ни близи, ни дали, Где ни ночи, ни дня, В непостижимом начале Ты стоишь без меня, В том начале, чей опыт Глухо таит немота. Капля за каплей – шопот: Ты. Та самая. Та.

Глава 8

В лености иждиваю дни свои. Дело нелёгкое и непростое, не всякому по силам.

Не Илья Муромец – малодушный, едва справляюсь. Главное, Священное от меня сокрылось будто, спряталось, так и не вижу Его сердцем – пошло поэтому, и заскучал душою: сам себе не рад, час прожить трудно.

Не оставляй в унынии, не отворачивайся от меня, Господи: Ты велик, я мал – затеряюсь, близорукий.

Побывал на неделе в лесу. Мороз спал. Отмякло. Метель ещё не началась, и угадал я в промежуток. До восхода солнца, не позавтракав даже, подался; в тайге уже его, солнце, встретил, через густые кроны рослых сосен на Камне протиснулось лучами, словно начертывая ими словеса Божий, засквозило над лесным очнувшимся безбрежьем; и я встречал его, красное, не снизу – с яра.

Прошёл на лыжах по Кеми, огибая по берегу полыньи с бурлящей и пенящейся в них водой изумрудного цвета, с проглядывающим через неё донным галечником, до Волчьего бора. На вырубки не заходя, чтобы настрой душевный не понизить, домой вернулся уже затемно. На всю жизнь радостью и восторгом не напитаешься, но на сутки вдохновился: как только вспомню, так возвеселюсь – мелькает кадрами, перемежая явь.

На обратном пути, спускаясь с сопки, сломал лыжу об торчащий из-под снега сук валежины, вовремя мною не замеченный. Шею-то, ладно, не свернул. Так, хромая, с одной лыжей на ноге, с другой в руке, и в Ялань вышел. Теперь, пока снег не стает, наст ли пока не натвердеет, идти в тайгу мне будет не на чем, по дороге только санной, где-куда-какую-кто пробьёт-проторит, – старые долго не стоят – скоро их сейчас переметает. Что мне теперь про сломанную лыжу скажет Пётр Дмитриевич Русаков, мой дядя? Не похвалит.

Незначительное пригибает. Как снег временно – ветвь.

О, простота веры! Не покидай меня.

Сердце одебелело.

Тоскливо, маловеру, занять себя особо нечем. Не зарядкой же, как культурист, с утра до вечера. А по дому я, как мой отец когда-то, из угла в угол до одури уже, до головокружения, словно бабр в клетке, наметался – с кухни в зал, из зала на веранды – то на одну, то на другую сунусь – то на мамину, то на отцовскую. Нынче чаще захожу на первую. Вид оттуда не на ельник, а в деревню. Чего жду, кого там хочу высмотреть, и сам не знаю.

Мама так же вот, стой на меня, все глаза свои проглядывала, на чём их, на гляденье неотрывном, жаловалась, и испортила; стану возле окна, говорила, смотрю, смотрю, в улицу уставлюсь; а чё там – марево; мелькнёт кто где, и то, вглядишься-то, – собака; и не собака, может быть, а рябь летучая – она зрачки-то и сточила, дескать.

Сидьмя сижу, как она, мама, сказала бы, седа-лиш-ше плюш-шу. Ей ладно – ни минутки зря не проводила – всё в хлопотах, скучать было некогда. Так только, пристраивалась по-сиротски где-нибудь на краешек чего-нибудь, скамейки или табуретки, – дух перевести.

Дурью маюсь от безделья, сказал бы отец, день бы в утеху потрудился, кости намял бы хорошенько, мол, так и не маялся б потом.

Конечно. Но ведь и с ним, с отцом моим, такое же происходило.

Чай только пью – одно занятие, – что уже булькает; чайник бы не расплавился.

Да альбом с фотографиями то и дело перелистываю – а уж от этого и вовсе. Корочки распухшего от снимков альбома обшиты алым бархатом. На лицевой стороне его большими золотыми буквами выведено «Альбом». Сысподи, на развороте красивым девичьим почерком: «Единственному от одноклассницы. На 23 февраля. Ч. Т.». Много страстных строчек, нервно от непосильно затянувшегося ожидания написанных этим почерком, перечитал я за три года, когда служил срочную на флоте, – вся страсть, направленная на меня, далёкого, со строчками и вышла из источника, на другой объект, что ближе оказался, перекинулась, переметнулась. Но ни одного снимка этой одноклассницы в альбоме нет, куда-то подевались. Отец, мама, братья, сестры, тёти, дяди. Племянники, племянницы. Друзья, односельчане. Ялань со всех краёв. Собаки, которые у нас когда-то водились, – некоторые прямо в объектив при съёмке мордой, видно, тыкались, и кличку каждой даже помню. Лошади, окрестные места и природа в разные времена года. Смотрю, смотрю, во всякую деталь вонзаюсь зрачками – до ущему сердца – в прошлое, как в воду, занырнуть хоть на минуту хочется, да как тут – только болью – тут-то легко уж и бессрочно. Отложу. Спрятать от себя его, альбом, куда-то надо, думаю, и опять открываю, как заветное, – зрачки бы, вправду, как у мамы, не сточились. Хоть лай на него – на время. Но ему-то… идёт себе, как караван, – задайся. Это прошлое, а настоящее – вкопали его будто.

Якоже молие в ризе, и червие в древе: тако печаль мужу вредит сердце.

Февраль. Ксения Петербургская. Блаженная.

Метелит. Но уже не то что прежде – унимается. Двумя днями раньше света белого не видно было, только белый ли и виден был.

Солнечно. Морозно. Градусов тридцать. Но при ветре.

Узкая, чёткая, словно обоюдоострая шпага, тень от моей сломанной скворечни свалилась сверху на сугроб, не разрезав его как-то, – фиолетовая, переползает медленно, но неуклонно – сугроб старательно строгает, высекая из него золотисто-розовые искры. А та, обширная, тяжёлая, которую откинул кое-как, кажется, от себя дом моих соседей, – густо-синяя с сиреневым обводом, тень от трубы печной дымит реденько уже тут, на моём склоне лога. Хоть налог, с дыму, с них, с соседей моих, взыскивай.

Дорожку ко мне от них, от соседей, совсем перемело, где и была, уже не различишь – целина сплошная и нетронутая. Но не горе, Виктор новую натопчет – непоседа, навещает меня часто. Раз-два сюда-обратно пробежит, и готово. Дня три уже не появлялся. Не заболел ли?

Снег от ворот вчера откидывал я – кто, озаботился, придёт, и не откроет их, – чувствовал носом, как ветер таскает по округе запах щей мясных, – разбогатели. А Ялань вот на одну собаку обеднела – так, пожалуй. Или помогал кому забить скотину Виктор, бычка, овечку или поросёнка, – угостили свежениной? Может. Наклеветал тогда на них я, значит.

На том, кто сделал, один грех, как говорила мама, а на том, кто на кого-то напрасно подумал, – сорок.

Но собаки пропадают, ест их кто-то – не в космос же улетают. Не зря Гриша Фоминых своих на цепи держит. А когда уезжает в Елисейск, заботу о них поручает сестре своей двоюродной Татьяне. Там не собаки, правда, звери, и просто так их не возьмёшь. Но человек из человека тоже ловко может превратиться в зверя. Да и в коварного, с умом-то. Что ему тогда собака, с ней ли уж ему не справиться.

Слабая позёмка, словно тонкий абстракционист, рисует по снегу разводы, но уже вяло, без начальной увлечённости, как утомившийся ребёнок, – столь помалюй-ка. И так на славу поработала – везде, где было ей доступно, все ямки и шероховатости сгладила и подровняла – солнечный свет теперь скользит, не запинается.

Небо голубое-голубое, чистое – и его как будто вьюга выскоблила. Смотришь на него, и будто видится: в созерцательном молчании на нём танцуют ангелы.

С утра почему-то вспомнился и не выходит из головы теперь рассказ мамин.

– Загулял ваш отец, случилось как-то обстоятельство. С кем не случается – пока живые. Фрося тут была, Щетникова. Яланская. В рыбкоопе работала товароведом. Вы же её – ну ты-то нет, а старшие-то – помните. Увёз её потом отсюда кто-то, военный какой-то. По фамилии Цибуля. Далеко – на Украину. Куда ли дальше – за пределы. Жива, нет ли сейчас, не слышала, не знаю. С нею и связался. Кошка трёхцветная, зеленоглазая. Как листья у капусты – зенки-то. Да подведёт ещё карандашом их – вовсе… Большеротая. Чулки модные. Одевалась. Ну а я-то… С какого такого достатку… В кино, в клуб не хожу, когда мне, и коровой от меня пахнет. А там – надушится: для мужика – заманчиво, как мёд – для шершня. Говорят мне люди, рассказывают. Придёт поздно. Молчу, не спрашиваю. Сам, есть садится, и говорит: в комендатуре, дескать, задержался. Вины-то не было б за ним, не говорил бы. Был да и был, а где, твоё какое, дескать, дело. Тут – объясняет, значит – совестно. А я и по походке, через окно, когда к дому подходит, чувствую – от чужой. Чаще всё задержки-то его да чаще. И всё позже да и позже. Ну, думаю. Так или иначе, но прекращать однажды это надо. Стою как-то, вот так же, в феврале, и день такой же, светлый, но курёшный, возле колодца, журавля-то, около Мордвиновых, воды ведро с корочками льда только достала, и Фрося, вижу, идёт, глаза капустные свои от меня прячет. Красавица, говорю, хошь вот, я на тебя ведро воды это счас выплесну?… Ни слова мне. Пошла дальше, поникла. Вечером, поздно уже, вы спите, слышу, отец ваш возле дома – топает шибко, медведь косолапый, снегом поскрипыват. Метров за сто, не глядя, его по поступи-то узнавала. Заложиться, думаю, да не пустить? Да нет, думаю, ладно. Заходит, садится за стол, подала ему поесть. В сельсовете, говорит, с Чеславлевым документами какими-то прозанимались. А я ему взяла да напрямую: знаешь, мол, Коля, бумагу возьму да и напишу в твою партию, что от жены и от пятерых детей гуляешь. Отстал от той. И ту тут же, вскоре, из Ялани увезли. Долго потом ходил как потерянный – пытался скрыть, но я-то видела, – ничё, выправился. И Фрося, чё же, бабу жалко… Мужиков мало было – на фронте выхвостало. И к столбу прильнуть можно, да счастья-то… Чужой, чужой – всё равно мужик, но и беда – когда чужой-то… Не вы бы, вольную ему дала бы.

Испугался он, отец, тогда – я раньше так только и думал, – что она, мама, его жена, и действительно в партком жалобу на него напишет, а потому и отступился от той женщины. Бела была, наверное, высока и красива. Теперь иначе полагаю… Очень простое уж такое объяснение, хоть и резонно, к отцу никак оно не применяется – большой для этого был слишком.

Валенок один, им, отцом, ещё когда-то сношенный как левый, на пятке прохудился. На улице, по снегу, недолго в таком походишь. Шерстяной носок в нём обмерзает. И ноге, естественно, обидно: вся ступня, плюсна по-ялански, ни за что и ни про что, по халатности хозяина, стынет, неуютно чувствует себя – в дырявой-то обутке. В отличие от другой ноги, у которой всё пока благополучно, – ощупал правый валенок, помял его – надёжный, прочный.

Нашёл на маминой веранде серый пим, в котором мама помидоры спелила. Отрезал – стиснув зубы и скрепя сердце: звук от разрезаемого ножом войлока и пенопласта не переношу, густо мурашками от этого покрылся, – от его длинного толстого голенища кусок. Подогнал по размеру. Ниткой суровой – вару, гудрону, нет, так им её не натерев, но воском – кое-как подшил. Иглой большою, специальной, и шилом пользовался.

Получилось вроде; первый раз подшиваю. Не налюбуюсь на соделанное. Хоть заказы принимай да на хлеб себе этим зарабатывай. До апреля, может, не отвалится, не сгниет, надеюсь, нитка. Просушивать теперь всегда, чуть на улице побыл в них, стану – труд-то свой вложил, так жалко, – а то обычно брошу где и как, беспечный-то, попало.

Опять туда-сюда по дому побродил. Бездельно, неприкаянно. Снова во все углы, с напавшим на меня свободным временем пытаясь как-то сладить, как мышь голодная, потыкался. По чужому словно, незнакомому, из любопытства. Но везде почти уже и за сегодня только побывал, глазами во всё, примелькавшееся и привычное до мелочи, рассеянно поупирался. Все закутки в большом, просторном доме посетил. На чердак-кабинет свой лишь не забирался, потому что лаз туда на зиму заколочен наглухо. Да в мамину комнату так пока нога моя ещё ни разу, как приехал, не ступала, почему-то всё её миную – не пускает будто что-то. Не знаю, что, не знаю, почему. О причине не задумываюсь, от догадок пока прячусь.

Прослонялся так до сумерек.

В окно глянул: засинело на улице. Звезда над Балахниной горой ярко, как драгоценный камень, засверкала. Не звезда, может, а – Венера или Юпитер. Или Сириус. Издали-то да не зная, разбери их. Спутник искусственный – тот тоже как звезда, но только движется поспешно, так и его бы к ним припутал. Всё мечтаю карту звёздную выучить – да недосуг. Сейчас время есть, да карты под рукой нет. Но Большую Медведицу и Полярную звезду с детства знаю – всё же: пойду где, видя их, не заплутаю, как и волхвы когда-то, следовавшие к Новорожденному.

Собрался. Пошёл в гости к Коланжам – совесть замучила: давно здесь, а проведать старого, больного школьного учителя своего никак не удосужился.

Идти надо в другой конец села. В самый узг Линьковского края. К кемскому яру. Где лет триста-четыреста назад размещалось плотбище по ремонту и строительству струг, а может быть, и кочей, поднимавшихся сюда по большой воде от Ислени. С заснеженными сейчас под ним, под яром, плёсом и приплёском, ниже которых по течению говорливая полынья длиною в каменистый перекат вскидывает над прибрежным сосняком густой пар, от луны флуоресцентный будто.

Окружной дорогой направился. Не по селу. Сено по ней недавно кто-то вывез. Винокуров или Плетиков. В тот-то край – и Белошапкин, может, и Билибин. Обочины в трухе сенной – темнеют. На отутюженных следах от санных полозьев свет лунный масленится. Конский навоз размазан по дороге возом.

Небо светло-малахитового цвета, на закате – с рыжей подпалиной, остывает – как в тускнеющей и осыпающейся медленно каржавине. Звёзды на нём всё ещё пока редкие, там-там сигналят-помаргивают, одиночные, как маяки, остальным, путь на небо потерявшим, подсказывают. Луна высокая. Ялань ей не в диковинку – друг к дружке присмотрелись. И ко мне, иду, как будто равнодушна; словно на себя в зеркало – на землю так уставилась, куда помимо ли – пространства бездна.

Путается под ногами игривая, как котонёк, курёха – новой заплатой на моём валенке заинтересовалась, любопытная, подметнуться под подошву всё пытается – придавливаю её ногой. Хоть не лезет мне под полушубок, полы его бесцеремонно не распахивает, ну а так-то забавляйся. Иду, её не замечаю будто, – раздражается, фуфыра, – хоть немного, но засыпет снегу в валенок за голенище.

Замер лес. Ни звука от него сегодня – как от умершего. То сова обычно, полоша мышей да зайцев, чтобы с места вскинулись укромного и рассекретились те, ухнет, то лисята в нём, в лесу, услышишь, где-то звонко звягают. А нынче – тихо. Тайну хранит, безмолвствуя, свою или чужую будто. Далеко в себя и вьюгу не пускает. По закрайкам леса она рыщет, кору с комлей елей белкой шустрой обшелушивает. По Ялани только ей гулять просторно – то там, то тут, видишь, проползёт пластуном, швырнёт резко в воображаемого ею или реального, но незримо крутящегося здесь противника порошей, как картечью, после расстелется – и не отыщешь, как камбала с дном морским, со снегом сольётся.

Красота сказочная – дух захватывает. Чередуются перед глазами фрагменты из кинофильма «Вечера на хуторе близ Диканьки». В раннем детстве это мне казалось одним словом «Близдиканька» – хутор так как будто назывался.

Вдруг припомнилось из Августина:

«Из всего видимого величайшее есть мир, из всего невидимого величайшее – Бог. Что существует мир, это мы видим, что есть Бог, этому мы верим».

Помоги моему неверию, Господи.

Иду. Левая нога в подшитом валенке не ревнует теперь к правой – и той, и другой ладно. Шагаю.

Дошёл. Недалеко – с полкилометра.

В лёгких – как во рту после ментоловой конфеты.

На душе тревожно: не к здоровому в гости на весёлый и беспечный разговор поторапливаюсь, а давно и тяжело хворого человека иду навестить неспешно – это меня смущает, худосердого.

Дом-крестовик. Не молодой уже – столетний. Сейчас, хоть и при луне, боками тёмный, днём бурый, на закатном солнце свекольного цвета, а летом после дождя – малиновый – листвяжный потому что. В улицу, подмяв, как позвоночные хрящи, нижние, подгнившие, звенья, накренился. Будто в палисаднике своём, от которого сейчас торчат из-под снега лишь острые концы штакетин, подсвечивая себе, как фонариком, светом из окон, выглядывает что-то близоруко. Будто туда свалилось только что с крутой, покатой крыши нечто. Снег на месте. Не сполз. Грузным козырьком навис с карниза – угрожающе нацелился на куст сирени.

Дом этот называют Ляпинским. Ляпины строили его и жили в нём когда-то. Расказачили их, раскулачили и за полярный круг выживать отправили. Ни один из них, из Ляпинских, оттуда не вернулся. Сдрешное, говорят, гнездо было, осиное, дерзкие, непокорные, ни перед кем шапки не ломали, а с других ещё и сбрасывали – бесшабашные головушки; на работу, рассказывали, могли нанять кого-нибудь, а денег ему потом не заплатить; или поймают кого-нибудь, безответного, разденут догола, в дегтю измажут, в перьях, в соломе ли вываляют, а потом домой, поруганного, отправят с хохотом – всё им забава. Царство Небесное и им, однако, – вряд ли кто из них теперь живой. Там не шалят уж так, наверное.

Ограда сплошь – ни дождинка, ни снежинка в неё снаружи не проникнет – крыта желобником и тёсом, за высоким, глухим, беспросветным – сквозняку пронырливому не протиснуться – заплотом. Как крепость. Встарь тут все зажиточные хозяе строились подобно. Небом-то мало кто тут крылся, ветром городился. Крепко в Ялани люди жили, не на один век, похоже, рассчитывали, строясь так основательно, добротно. Крепко теперь и вымирают – как и не жили. Кто о них скоро и вспомнит? Досадно думать.

Собаки нет. Раньше была. Под лесовоз осенью ещё, на дороге как-то зазевавшись, попала. Завернув в тряпицу, унёс и похоронил её в ельнике Данила. Похоронил, в Ялань вернулся и каждому встречному говорил, что завтра снег, мол, выпадет, готовьтесь. Снег назавтра точно, хоть и ничто вроде не предвещало, выпал. Кто Даниле не поверил, у того и мелочь в огороде завалило. Другую собаку, видимо, не завели.

Ворота не заперты.

Прошёл по гулкому деревянному настилу пустой оградой, тускло освещенной подвешенной высоко, под самой слегой, лампочкой – сороковкой, может быть, не больше. В ограде снега нет – только когда ворота приоткрыты, какой сюда и залетит, успеет.

Обмёл веником-голиком на скользком, покосившемся крыльце валенки.

Прошагал до двери освещенными же сенцами.

Постучался.

Вступил.

Натоплено.

Дымоход забило снегом, или печь в колодцах засорилась: горелым в избе – с улицы-то сразу, насвеже, – как от костра, попахивает.

Слева на вешалке висит шинель. Под вешалкой стоит на торце берёзовая чурка с намотанной на неё, как на бухту или на чуручок, верёвкой пеньковой. Снег, что был на чурке, растаял, на полу теперь темнеет лужицей, в покрасневшую от сырости в этом месте пихтовую плаху впитывается.

В правом углу прихожей на божнице стоит большая складная икона, чёрная, нечитаемая – лик только еле-еле проступает, – без одного створа. Прежде, когда я бывал у Коланжей в гостях, божницу видел, а икону на ней – нет. Катя Голублева принесла? – подумалось. Она, наверное. И правильно сделала, хоть он, Артур Альбертович, насколько помню, всегда был здравомыслящим атеистом. Теперь – не знаю. Но образ-то не помешает – не клюётся, говорила мама, не лает, и ходить не через него.

Под божницей же в углу на тумбочке стоит большой ламповый радиоприёмник. «Родина». Как сталинский дом. С разодранным когда-то кошкой – когти упражняла – тряпичным фасадом. Молчит. Батареи, возможно, иссякли. Просто так ли пока выключили – чтобы беседу не сбивало.

Прямо между двумя окнами под старинным настенным зеркалом – стол. На столе ничего, кроме фотографии-портрета на ножке. Жена хозяина. Тоже учительница. Преподавала нам немецкий язык. Латышка. Умерла, когда я служил на флоте. На всех смотрит внимательно – как слушает.

Возле щелястой, топящейся буржуйки, на корточках, пристроился на самотканом коврике Гриша Мунгалов, остяк, сосед и приятель хозяина. В давние годы они рыбачили, охотились и промышляли орехи и ягоды вместе, так и сдружились, хотя и разные – как полюса.

В левом от стола углу на неокрашенной высокой табуретке сидит Данила, в солдатском мундире, с голубыми петлицами, но без погонов. Щека в саже – дрова в печке, наверное, подшевеливал – испачкался. Под ноги себе сосредоточенно смотрит. Между ними – толстый, бусый, месячный, похоже, щенок – пурхается, поскуливает. Гриша Мунгалов, наверное, принёс – сучку его тяжёлой видел я ещё недавно.

Справа на кровати полусидит-полулежит Артур Альбертович Коланж, хозяин дома.

– Здравствуйте, – говорю.

Данила молчит – занят; и не любит он здороваться – для него это пустое, не обязательное; есть ли что-то для него обязательное, не знаю.

Гриша Мунгалов головой, обросшей волосами, как жухлой хвоей, со стороны затылка похожей на муравейник, улыбаясь во всю ширь своего плоского, как разжатая ладонь, смуглого лица, кивает мне весело. Борода у него не растёт – тремя-четырьмя седенькими щетинками-антеннами, неизвестно куда и на что направленными, топорщится с подбородка.

Артур Альбертович отвечает:

– Здравствуй, здравствуй. Проходи. Садись вот, – указывает мне рукой, подняв её с серого суконного одеяла, на стул возле кровати. – Давненько не был… Матереешь.

– Да всё как-то…

– Не оправдывайся. Ладно.

Когда-то походил Артур Альбертович на актёра Ивашова, сыгравшего роль в фильме «Баллада о солдате» и фотографии которого наряду с другими продавались тогда в почтовых киосках Елисейска. Девочки наши, забыв про нас, своих сверстников, были влюблены и в того и в другого, в кого больше, и не выберу.

Теперь это старик. Волосы длинные, седые, с зеленоватым оттенком, как еловый лишайник, спутанные вокруг измождённого лица, раскидались по подушке. Лицо махорочного цвета. Пока не видел его, своего учителя, сильно сдал он и изменился до неузнаваемости. И что, говорила мама, старость с людьми делает. Тут же не только старость – не такой уж он, Артур Альбертович, и старик, – но ещё и болезнь, про которую говорят в Ялани чуть не шёпотом: плохая.

Заметил, наверное, моё замешательство и говорит Артур Альбертович:

– А ныне я, раб ваш, скорбен: руки и ноги гниют, – процитировал откуда-то. Откуда, не спрашиваю. – Оставайся в валенках – у нас тут из подполья поддувает, как с улицы, – ещё застудишься.

Снял я полушубок, повесил его к солдатской шинели. Шапку на крюк рядом устроил. Прошёл, сел на предложенный мне стул.

– Ногой собасьей нынсе, однако, сыбко-то не попромысляс, – говорит Гриша, продолжая, вероятно, начатый до моего прихода разговор, только ли его затеял. И добавляет: – Ну дык.

– Почему? – спрашивает Артур Альбертович.

– Да снег-то…

– Он, снег, каждую зиму.

– Ну не такой зе… Собаку в ём найди – увязнет-то – и потеряс, нос ей снегом забьёт – и задохнётся.

– А Фоминых же вот охотится, и снег ему не помеха.

– Ага. В городе. На водку.

– Что, загулял опять?

– А как зе. Пензия… А по морозам-то таким сё есё делать? Я вот тут осенью, до нояберьских, в пих-тасе под Мезником след видел: одна лапа волсья, друга – глухариная. Нас, наверное, остяцкий…

– Кто? – спрашивает Артур Альбертович.

– Да дух-то, – отвечает Гриша.

– Брось ты, Гриша… Тоже, пожалуй, перед тем как идти в Межник, напёрсток, два ли водки принял.

– И не понюхал… тозе сказес.

– Данила, – говорит Артур Альбертович. – Сходи, умойся. Щека вся в чём-то… не разгляжу путём отсюда. Да принеси оттуда чашку гостю. Чайник-то тут вот, на буржуйке.

Встал Данила с табуретки. Пошёл на кухню. Щенок за ним посеменил. Хвост шильцем острым кверху держит.

Подставил щенку под лапы указательный палец Гриша. Запнулся щенок. Лежит кверху брюхом. Смеётся Гриша почти беззубо и говорит:

– Зверь – не собака… Спотыкнулся, – довольный, будто он сам щенком-то этим ощенился.

Побрякал на кухне Данила рукомойником. Вернулся с чашкой. Подал её мне. Как была щека у него в саже, так и осталась.

– Данила, – говорит, глядя на него, отец. – А почему ты не помылся?

– Я там стоял, спросил, и мне ответили: пока тепла не будет, можешь походить грязненьким… После помоюсь.

– О-е-ёй, – вздыхает Артур Альбертович. – Трубочист и трубочист. А тепла ещё долго не будет?

– До лета.

– Ну, вот.

Вынув из кармана полушерстяных солдатских брюк телефон и приложив его к уху, забурчал что-то Данила, ушёл в другую комнату и свет в ней выключил. Тут же кровать там заскрипела.

– Умру, как будет? – говорит Артур Альбертович. – Одна надежда – Катерина Голублева не оставит.

– Интересно, – говорит Гриша. – Когда медведь в такой мороз лезыт в берлоге, о сём-то думат он, не думат ли?… Столько без мысли пролезать.

– О тебе, наверное, – улыбается Артур Альбертович. – Как бы к нему в гости не заявился.

Смеётся Гриша – все зубы, что на виду, у него, как у бороны, металлические.

– Нет уз, – говорит. – Пусть о Грисе Фоминых тогда уз думат. Вот как китайцы всё когда заселят тут, медведя узе не останется… Зато гусениц расплодится мнозество.

– Почему? – спрашивает Артур Альбертович.

Поднялся я, налил в чашку из чайника чаю. Вернулся на стул, сижу, отпиваю. Горячий чай – маленькими глотками.

Проследил за мной узкими, охотницкими глазами Гриша – как подстрелил – и, посадив меня взглядом на место, отвечает:

– Да воробьёв-то всех тут выссалкают, до единого.

– Предел им, китайцам твоим, поставлен, – говорит Артур Альбертович.

– Они посто мои-то?… Не мои. Они мне конкуренты. Предел-то – Камень, горы, сё ли? Нет им – ползусие – предела.

– Стена Великая. Китайская. Сами себе границу установили.

– Ага, удёрзит их стена… хос и великая. Таракану куда надо, дак он везде пролезет, плоский-то да юркий… Петли, капкана на яво не установис.

– А что там, в мире, творится? – у меня спрашивает Артур Альбертович. – Батареи сели. Радио не слушаю пока.

– Да как обычно, – говорю. – Тоже особо-то не слушаю. Как в город поеду, куплю вам батареи.

– Давно пора, – слышу из другой комнаты.

– Спасибо, – говорит Артур Альбертович. – Только зайди, как соберёшься, эти возьми, там поменяешь. А где, скажу… Днём-то ещё немного разговаривал… Умер там у вас в России кто-то, слышал… Старец какой-то, что ли… Кажется – Крестьянкин. Вроде под Псковом… слышно было плохо.

Помолился я про себя – за упокой почившего, душой осунулся.

Поговорили ещё немного. Вижу, утомился Артур Альбертович. Поднялся я со стула, пошёл к вешалке. И Гриша с полу привскочил. Стоим рядом, теснимся. Одеваемся. Я в валенках. Гриша – в торбосах.

– Спасибо, что проведали, – говорит Артур Альбертович. – Данила! Проводи гостей. Закрой за ними сени!

Вышел из тёмной горенки Данила. Всклокоченный. Глаза смирные.

Стали мы выходить. Говорит мне Данила:

– Ждут тебя там, позвонили.

– Где? – спрашиваю.

– Может, дома, я не знаю… До тебя не докричались. Ты же без этого, смотрю, без аппарата.

– Ясно, – говорит Гриша. – Всех где-то кто-то здёт. Одного – друг, другого – враг, третьего – исо сё-то… Хузе плохое, сем хоросее. И меня узе вот тозе… предки.

Вышли мы на улицу. К себе пригласил Гриша: спирту поллитрочку купил у Колотуя – от обморозу, для здоровья – ополовинить не в убыток. Я отказался.

Тепло распрощались. Грише тут, напротив, через дорогу. Дом у него сгорел прошлым летом, в балке – привёз его откуда-то – живёт. А я селом теперь подался.

Иду домой.

Дом. С двухскатной, желобниковой крышей. Из-под снега виден край подгнившего охлупа. Все окна светятся. Джип японский, снегом запорошённый, стоит возле ворот, мордой в них, как конь, уткнувшись. Знаю, что приехала к родителям на выходные Ирина Сосницкая, в магазине об этом слышал. Отец у неё, бывший военнопленный, лежит парализованный. И у матери с головой плохо – забыватса.

Бизнесом в Исленьске занимается Ирина. Каким, не знаю. Не замужем. Красивая женщина. Вместе с Димой Ткаченко когда-то училась, в одном классе.

Напал на меня сзади и спереди вдруг посреди пустынной улицы полк царя Ассирийского. Еле отбился, отступил противник коварно – плетётся, зло косясь, в сторонке, момент для нового броска улучить надеется. Да я-то уж далече, не стану возвращаться. В одиночку и не справился бы, наверное, да Нил Синайский подоспел на подмогу вовремя:

«Ботеет трава, растущая при воде, и страсть непотребства – в сообществе с женщинами», – сказал мне на ухо. Я – и с упорством хоть, но – согласился.

Миную остов церкви. Освещен луной – олуненный. Тоскливо.

Пришёл домой. Затопил камин. Сел к нему ближе. Прочитал.

«И когда Он снял Седьмую Печать, сделалось безмолвие на Небе (как бы на полчаса); и я видел Семь Ангелов, которые стояли пред Богом, и дано им Семь Труб…

…и видел я, и слышал одного Ангела, летящего посреди Неба и говорящего громким голосом: „Горе, горе, горе живущим на Земле от остальных Трубных Голосов Трёх Ангелов, которые будут трубить!“»

Положил Книгу на камин. Смотрю на огонь. Вижу:

Пол дощатый синий, заляпанный красками. Стены зелёные. На потолке – Австралия. За открытым настежь окном шелестят листвой тополя. Орёт в его ветвях чем-то возмущённая ворона. Пахнет ядрёно с улицы смолой тополиной. Только что опять прошумел дождь – прогнал детей с площадки детской, криков их внизу уже не слышно. Где-то, направляясь сюда, в мастерскую, шагает она, Молчунья, мягкой поступью по мокрому асфальту – представляю. Смотрит с рабочего стола на меня не дописанное ею «Укорение». Сердце срывается моё – как в пропасть.

Ни ответа, ни привета, думаю – ну, коль Молчунья.

Прогорел камин. Скутал его.

Выключил в зале свет.

Прошёл к дивану. Лёг на него, не раздеваясь.

Уставился в потолок.

Как настиг сон меня, не помню.

Глава 9

Раскрыл Книгу на уголком выступившей из Неё закладке – репродукции иконы «Воскресение – Сошествие Во Ад».

«Пятый Ангел вострубил – и я увидел Звезду, падшую с Неба на Землю, и дан был ей Ключ от Кладязя Бездны…

…Прочие же люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным, и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить; и не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блуд одеянии своём, ни в воровстве своём».

Прочитал. Как будто, на ходу уснув, прошёл во тьме по незнакомой местности. До конца главы безостановочно и беспрепятственно добрёл, очнулся, а где только что был и что делал, сноброд, не помню. Так рассеялся на постороннем, умом – как ягодой просыпался. Вернулся в начало, прочитал во второй раз – и опять с первой же строки словно похитил кто-то ловкий на руку моё внимание. И лишь в конце главы опять опомнился. Рассердился на себя, собрался с духом, вниманием и мыслями встряхнулся, будто от дремоты, прочитал в третий раз, вглядываясь теперь, как в глаза доброму и умному собеседнику, подолгу в каждое слово, осознавая и увязывая его с другими. Изыскал умом, по доступности, смысл прочитанного, принял, как мог, сердцем, в меру его, нечуткого, способности, но не закрыл и не отложил Книгу тут же – отлистал её дальше, куда попасть примерно, зная.

«Бог воскресил Господа, воскресит и нас силою Своею… Если нет воскресения мёртвых; то и Христос не воскрес… тщетна и вера ваша… то мы несчастнее всех человеков… Но Христос воскрес из мёртвых, первенец из умерших… Последний же враг истребится – смерть… какая мне польза, если мёртвые не воскресают? Станем есть и пить; ибо завтра умрём!»

Снег зарядил. Не стихает, не редеет, заслонив собой бесцеремонно и престол Божий, небо, и подножие ног Его, землю – так, что и дом соседей не увидишь. Густо валит третьи сутки.

Печку пытался растопить – не получилось. Дымоход опять забило, не топил давно – от этого ли? От давления ли атмосферного? Бывает. Ветра нет – не от него. Плохая тяга – никакая.

Кое-как, наполнив избу дымом, разжёг дрова в камине и пожалел уже, что взялся. Настежь дверь на улицу пришлось распахивать – чтобы проветрилось. И проветрилось, и выстыло – сижу теперь, накинув полушубок на плечи – словно в бурке.

Дрова попались суковатые, а как отец сказал бы, крековатые – набрал их уже в потёмках там, под навесом, какие сверху оказались на поленнице и подвернулись под руку, не разбирая, – долго не могут прогореть. Блуждает по головням огонь с жёлто-зелёно-голубыми всполохами и угасать, смотрю, не думает – зыбко танцует и танцует; хоть вытаскивай их, головни, из камина и выноси бегом, чтобы поменьше начадить, в сугроб за ворота, а так и толку-то, что топишь, – всё тепло в трубу вылетит.

Задвинь, думаю, сейчас вьюшку, ложись спать – и в этом мире уже не проснёшься. Только подумал так, и нервно передёрнулся.

Встал. Прошёл к столу. Положил на него Евангелие. Взял другую книгу, «Проповеди Архимандрита Иоанна (Крестьянкина)», которую привёз я несколько лет назад в подарок маме. Прочитал там, где открылось, – тоже на закладке – серебристо-золотистой обёртке от шоколадной конфеты:

«Скорбно, тяжко и недоумение на сердце в скорбные минуты, и именно в это время надо бежать нам в сердце своё: не оно ли причина туги – моё, восстающее на Промысел Божий сердце, требующее у Бога отчёта, почему это происходит так, а не иначе. Нам бы следовало напечатлеть на сердце своём единственное знание: что бы ни делал Господь, Он делает для нашей пользы…»

Открыл в другом месте, прочитал:

«В доме своих родственников пришлось святителю Григорию (Богослову) устроить домашнюю церковь, которую он назвал «Анастасия», что значит „воскресение“».

Интересно, подумал я.

Вода, отстаиваясь, отдаёт осадок дну, и глубина яснеет… Колодезь Божий. Сдержана струя, и воды отстоялись. Чистота начальная: до дна прозрачна глубь.

Разогнул книгу в третьем месте, прочитал:

«Крестов бесчисленное множество, но только мой врачует мои язвы, только мой будет во спасение, и только мой я понесу с помощью Божией, ибо он дан мне Самим Господом… А что же значит свой крест? Это значит идти по жизни по своему пути, начертанному для каждого Промыслом Божиим, и на этом пути подъять именно те скорби, что попустит Господь… Не ищи больших скорбей и подвигов, чем те, что есть на твоем жизненном пути, – это гордость сбивает с пути. Не ищи освобождения и от тех скорбей и трудов, что посланы тебе, – это саможаление снимает тебя с креста».

И дальше отлистал, и прочитал дальше:

«И никто из людей не знает ни дня, ни часа, когда единственный раз в жизни он познает, вкусит таинство смерти. И таинство это – неизменяемый и непреложный глас вечности.

А звучит в мире голос вечности постоянно. И тогда, когда мы в младенчестве нашем не понимаем его, и когда в суете жизни забываем о нём, пока этот грозный посланник не напомнит нам о себе смертью близких.

Осмотримся кругом: какое множество наших родственников, друзей, знакомых взято смертью. Взято и ушло в тайну, непостижимую живущими. А однажды, в неведомый для нас миг, она позовёт и нас в послушание гласу вечности… И обессиливает гордый человеческий ум и отступает пред тайной смерти, ибо это тайна Божия.

Но тайна ли это? „Имеяй уши слышати, да слышит!“»

Вернул книгу на место. Оглянулся на мамину комнату – там занавеска будто шевельнулась.

Щёлкнул выключателем. Теперь светит в зале и во всём доме только из камина. Отражается на чёрном стекле окна его рдяный, как пасть змиева на иконе святого Егория Победоправца, виртуальный зев.

Пошёл на мамину веранду. Вступил. Спросил мысленно: «Есть здесь кто?» – никто мне не ответил. Посмотрел в окно – ни зги. Отправился на отцовскую. Тепло сюда ещё не добралось. И тут спросил: «Здесь кто-то есть?» – и тут никто не отозвался. Гляжу в окно – ни проблеска, ни вспышки.

Стою, зрачками, словно саморезами, во мрак вкрутившись, – не выкрутить. Слушаю, как шелестят снаружи по стеклу снежинки; воображаю, или – слышу; решил, что слышу, – так иногда шумят ресницы чьи-то рядом.

Вспомнил и в который уже раз горько и неизбывно пожалел, что не привёз, когда отец был уже ослепший, обезглазевший, но ещё жив, он и до самой смерти оставался в доброй памяти, книгу Владимира Осиповича Богомолова «Момент истины (В августе сорок четвёртого…)» и не почитал её отцу вслух. Было бы ему, не сомневаюсь, интересно, ну а мне, уверен, – радостно. Воевал отец на Втором Белорусском фронте и по тем местам, где разворачивается действие романа, со своей воинской частью проходил; упомянутые на страницах этого романа населённые пункты и железнодорожные станции он называл, по крайней мере, помню. Но не вернёшь и не исправишь. Не за большим делом, как говорила мама. Всё надо совершать вовремя, сам себя подначиваю запоздало, чтобы потом не сокрушаться. Кто с этим не согласится. Однако: на всё воля Божья.

И я подумал:

Да, наверное, похож я, и шибко внешне-то сшибаю, как говорила моя родная тётя, Анна Дмитриевна, на деда своего, Русакова Дмитрия Истихорыча. И не одна она, а отмечают это все, кто меня знает и деда моего видел не только на фотографиях, но и в жизни. Но – чувствую, что – похож я и на отца своего, Истомина Николая Павловича. И чем дальше, тем больше обнаруживаю в себе этой схожести. Будто извне, откуда только возникает. Похож, но в убыль, если с ним сравниться. Есть во мне какая-то то ли врождённая, то ли приобретённая кривость. А в нём, в отце моём, и тени не было её, был он, как подлинный израильтянин Нафанаил, без лукавства. Может, дай Бог, и в этом сходство как-нибудь проявится – возможно, выправлюсь и я?

На следующий день после моего вечернего и кратковременного посещения любезных моему сердцу Коланжей утром, при только что взошедшем и озарившем комнату солнце, в Елисейске тихо, сомкнув навечно веки и открыв в вечность очи духа, закончила свои земные дни моя последняя родная тётя. Мамина сестра. Анна Дмитриевна. Царство Небесное. Земля утрачивает, небо приобретает – так мне, когда узнал, подумалось невольно. Что она, наша тётя Аня, слегла серьёзно, за три дня до её смерти просил передать мне Николай, брат мой, встреченного им бывшего в городе обудёнкой уже значительно повеселевшего от разливного пива Винокурова Михаила Емельяновича, или, как его в Ялани прозывают просто, Винокура. Но тот, как на грех, уже возле автобуса, отправляющегося в Ялань и далее по маршруту, крепко-накрепко сцапившись с ещё более чем он, развеселившимся на тот момент Фоминых Гришей, за час до сцапления получившим пенсионные деньги, загулял с ним. И начали они, распевая казацкие и охотницкие песни, ещё в автобусе, продолжили у Гриши, дальновидно заманив к себе и Колотуя, обеспечившего им после бесперебойное поступление к застолью спирта, простодушно зазывая угоститься и других безотказных прохожих, на что затратили ни мало и ни много двое суток. А потому забота о выполнении порученной ему просьбы вылетелау него, у Винокура, из дурной башки, как из дырявого кармана, напрочь, и сообщил он мне это печальное известие, искренне сожалея, шумно извиняясь за нежалателъное опоздание и предлагая оторвать ему башку, через неделю только – когда меня увидел в магазине, вспомнил. Я, вызванный через другого подвернувшегося Николаю, более надёжного, нарочного, Билибину Анну Григорьевну, яланскую медичку, тут же собрался и поехал, но живой тётю Аню не застал. Отпевали её свои – пятидесятники. Не в храме. Набралось их много – со всего города, подъехали и с Милюково. Мы с зятем Володей в это время были на кладбище – о могиле беспокоились, мёрзнущих копальщиков водкой разогревали да иные погребальные дела устраивали; хлопот, связанных со смертью, кто не знает, не оберёшься, с одними справками набегаешься, ноги стопчешь. Похоронили обычно. Помянули многолюдно, но нешумно. На предложение родственников остаться ночевать я не согласился – дом на замок, мол, не закрыл – на самом деле так оно и было – замок сразу не нашёл, а на автобус мог и опоздать, поэтому и торопился; метлу к двери только приставил. После поминок попрощался. Пошёл на вечерний, пятичасовой, рейс. Собрался было по пути зайти в Успенский собор, возле ограды, как Лев Николаевич Толстой возле Оптиной, потоптался и, как он же, не решился.

Нынче, в Сретенье Господне, когда-то яланский престольный праздник (сказал когда-то, и душою обмер), – девять дней. Уже вот и исполнилось. Стоит только умереть. Сутра, с завернувшим по пути ко мне Димой Ткаченко, поехал в Елисейск. И сегодня, после малолюдных на этот раз поминок, направляясь к автовокзалу и проходя мимо Успенского собора, зайти в него я не осмелился. Хотел повидать в Спасо-Преображенском монастыре хорошо знакомого мне отца Иоанна, бывшего афганца и десантника, ныне монаха, но и на это не отважился.

Смерть – дело небывалое:

Тайнорождение в смерти – когда постоянно и неизменно устремлённый вверх дух человеческий впервые с момента земного рождения, или воплощения, уже не может воспользоваться ставшим чужим ему или ненужным, мало считавшимся с ним и влекомым книзу изначально телом, с которым тайно был, пространственно не совпадая, связан, но от которого чудесно не зависел; и как они, дух и душа с ним, с телом, расстаются – с домом?… Всю жизнь он, дух, под внимательным и неотступным наблюдением Бога, то ладя, то не ладя с телом и душой, творил свободно в теле личность – какой же смысл ему бесследно-то исчезнуть? И если всё заканчивается лишь распадом тела – чтобы удобрить землю для растений, накормить червей? – и развеянием в воздухе незримо пребывавших в теле неделимых духа и души – для уплотнения земной, иной какой ли атмосферы? – то в чём смысл нашего, и конкретно моего, рождения и нашей смерти? Если земная жизнь не подготовка к более высокой, к чему она? Зачем тогда и это: возлюби Бога больше себя – только за то, что Он, создав тебя, позволил стать тебе в итоге удобрением? – и ближнего своего как самого себя – как ещё один мешок с накопленными и законсервированными до определённого времени органическими и минеральными веществами? Тело-то наше и без этого, пожалуй, черви скушают, и исполнял ты заповеди, нет ли, страдал ты в жизни или веселился. Для этой цели динозавров лучше разводить, китов и мамонтов… левиафанов.

С такими вот – может быть, не по форме, но по содержанию – вопросами я приставал, помню, к отцу Иоанну, насельнику Елисейского Спасо-Преображенского монастыря, приехавшему в Ялань по монастырским хозяйственным делам, опоздавшему на автобус и заночевавшему тут как-то у меня. А он, спокойно выслушав меня, ответил: «Оставь эти фокусы. Не ломай голову, не забивай ими сердце – ответа не услышишь. Читай Евангелие, сын неуёмный, языком не чирикай и умом не кувыркайся… Я от друзей-товарищей, сам уцелев, остатки, не останки, после боя собирал… Не показалось мне, что удобрение… Тела, которые вот только что покинули душа и дух… ещё от них и не остыли… как пар, сквозь пальцы мои возносились, меня при этом окликая… и не по имени мирскому… Иоанном. А ты… киты да динозавры. Тем своя участь, а тебе – твоя… На все вопросы смерть тебе ответит». Ну а потом мы с отцом Иоанном просто выпили беленькой и закусили её хлебом чёрным, я ещё и салом, пахнущим остро чесноком и с тоненькой мясной прослойкой, которое принёс гость, а гость – рыбой, которую принёс он же, и огурцами малосольными, моими, – день был праздничный, не постный. Выпили мы, закусили и смотрели, помню, молча, как, подмигивая нам по-доброму, закатывается за ельник красное большое спокойное солнце и как ползают юрко по окну снаружи две синицы, с оранжевыми от заката глазками, пока те не улетели. За это всё мы тоже выпили.

Ушёл от меня тогда отец Иоанн, скуфейку свою оставил. Так и лежит там, на комоде. Сам за ней заедет, завезу ли, буду в Елисейске. К себе её не примеряю.

Стою.

Не видно-то – Ялани будто нет. Даже нигде собака не залает. Может, и лает где какая, но не слышно – и их уныние прибило?

Самый близкий населённый пункт за двенадцать километров. Это по дороге. А чуть в сторону – пройдёшь тысячу километров и ни души не встретишь. Как же одна тут мама находилась?!

Одиночество – и своё, и материно. Камнем под горло. Не сглотнёшь – остроугольный. Своё-то – ладно – изживётся, а материно во мне – до смерти. «Превыше сил человеческих – одиночество», – говорила, помню, она. Знала, что говорила, испытала на себе. Находила силы выносить – стойкая, – да и Господь не оставлял – конечно.

Стою. Руки держу в карманах куртки – тут, на веранде-то, не у камина, пальцы стынут, хоть и зимняя она, веранда, – в доме печь день не топилась. Выдохнул шумно и протяжно – нет, не видно, но, скорей всего, отпыхивается – как в сенях. В накинутом на плечи полушубке. В валенках. С носка на пятку – как это делал здесь же вот, перед окном, когда-то мой отец, ночью, днём ли, всё равно в потёмках – покачиваюсь. Узнаю в этом движении его, отца, но покачиваться не прекращаю. К темноте так и не присмотрелся – непроницаема – как абсолютная. И фонари сегодня почему-то не включили – обычно редкие, но светят. Если и подъезжает сейчас по тракту к Ялани машина, свет фар её не пробивается сквозь снег, заполонивший всё свободное пространство между заснеженной землёй и тучами сплошными; не пробивается и звук – пространство онемело – как бурундук, набивший рот орехами.

Думать пытаюсь о разном. То одно, то другое выхвачу из памяти. Но ни на чём не задержаться. Даже и волю призываю – неволю ею свои мысли, но к одному тому же всё и возвращаюсь ими – словно по кругу мельничная лошадь.

Отчётливо. Как белым светлым днём и въяве. На фоне совершенной, не ослепляющей глаза темноты. Представились, как увиделись, они мне, две сестры, мама моя и тётя Аня, одетыми в шабуры и укутанными в шали юницами розовощёкими и ясноокими. В длинном санном, пышущем паром от людей и лошадей, обозе. Морозным февралём. Среди заснеженной тайги. Когда, раскулачив и расказачив моего деда, а их тятеньку, Дмитрия Истихорыча, везли большое его, русаковское, семейство в первую ссылку. Недалеко тут, из Сибири в Сибирь, в пределах уезда. Всего за сотню километров. Чтобы не тратиться особо да ещё и без того нужных в строительстве большевистско-ксенократического с бесчеловеческим лицом социализма исполнительных людей на всякую кулацко-казацкую сволочь зря не отвлекать.

Даже и сердце защемило – так представились: подсесть между, утешить захотелось – подсел неплотно, мысленно – но и себя-то даже не утешил, и… Кто-то там ещё летел как будто над санями – облаком… – мне поблазнилось.

Ехала в одном возу с ними, с мамой и Аннушкой, тогда и мама их, а моя бабушка – Анастасия Аброси-мовна. Молитвой к небу возносилась.

И подумалось мне вдруг:

Встретила на Том Свете нынче дочь свою, последней остававшейся на этом, Анастасия Абросимовна? А если встретила, то как?… Непостижимо и непредставимо. Воображению не поддаётся. Тычусь умом и сердцем тщетно, незрелый духом, близорукий, как в темноту сейчас зрачками. Иной тут нужен зрак, иное постижение. Но снова тычусь: встречал ли кто ещё её там?… На что, однако, посягаю?… И эту мысль погнал, другую стал вылавливать.

Мамин рассказ пришёл на память:

«Явились к нам, один наглее и безудержней другого… Разрешили взять с собой только крышку от бочки. Виздёвку, конечно. Взял тятенька… Дескать, хоть крышку им, злодеям, не оставлю. Погрузились мы на три подводы, повезли нас. Мы с Аннушкой вместе, рядышком. Жмёмся друг к дружке. Оглянемся назад, на дом, и воем, как волчонки. Обоз-то едет – он до небес, и не от нас одних, да и обратно, вой-то. Везут нас – обоз длинный – конца ему не видно. Февраль. Морозы сретенские – поджимают. Сидим, коченеем – не разогреться, не размяться. Конвойные с винтовками – и спереди обоза, и сзади. С саней нельзя вставать, спускаться – застрелят. Ребятишек-то у всех помногу было, редко у кого один да двое. Уснёт какой ребёнок, с саней, взрослый не уследит, свалится – так и остался. Вдоль дороги-то – помёрзли – как полешки вёз да растерял кто – так были повтыканы. В тайгу привезли. Мужики строиться тут же начали. Лес сырой, мёрзлый – к весне в бараках таких сыро – полно народу поумирало. Ночью умрёт, из барака его вынесут, тут же, у стены, снегом и присыпят. Звери приходили, трупы грызли – внутри слышно – страшно было. Всё у нас и говорили, что к лету, чтобы продукты зря на нас не тратить, всех нас расстреляют. Дак и ждали. Передумали почто-то, нехристи. Коней всех у нас поотымали, пешком домой вертались. Малых, кто в живых остался, на себе несли. Больных и обезноженных – тоже. Вернулись на пустое – дома наши уже заняты новыми хозяевами. Тятенька наш – и убеждали его люди добрые, увещевали, чтобы в колхозишко вступил, тогда бы нас в другой-то раз, может, не тронули, – упрямый: единолично начал строиться. За год дом себе поставил, пятистенок. И нас по новой. Теперь уже в Игарку – той ещё не было тогда, конечно, – на пустоплесье. Всех нас тятенька уберёг – трясся над нами… При Божьей помощи, конечно. Мама только… Царство Небесное… Не вынесла… Да-а, и уж так её нам, в горе, не хватало… Ну да хоть ей-то ладно было – отмаялась».

Как ведёт Господь человека по трудному, узкому, но правому пути спасения, сквозь тесные врата, сопровождает ли на нём, где попускает дьяволу поставить человеку подножку и сбить его на кривую тропу? – не распознать мне, не увидеть. Как так потом случилось, что мама осталась в лоне Православной церкви, а тётя Аня и ещё две мои, давно уже покойные, тёти в изгнании среди лишений и гонений отпали в сектанство, не знаю. Теперь уже и узнавать не хочется.

Разошлись они на подступах к Богу, но на их житейских отношениях это, к счастью, никак не отразилось, не размежевались они в жизни, да и молились – Сыну, Отцу и Богородице – и одинаково на Них же уповали.

Творили они дела добрые. Старались вести себя по заповедям Божиим. Несли тяготы друг друга. Никому в помощи и в добром слове не отказывали. И не из чувства партийного долга, не из интеллигентской моральной рефлексии, а из целостной веры и из цельной, дарованной им Господом, любви. И мне примером ярким были. Поэтому не я им буду и судьёй, только просителем: Бог милостив и беспристрастен – помилуй, Господи, нас грешных, шатких на путях к Тебе, – кому же просто.

Прошумело что-то мягко и отрывисто, сразу и стихло – не отдалось нигде ни звуком – будто и его, звук, тут же во что-то вмяло, как слабого и беспомощного, и вскинуться не успел – задохся. Снег с крыши сполз, наверное, свалился, коротко вздохнув, – больше-то некому и нечему. Рядом с окном сова ли пролетела, стекла крылом слегка коснувшись, – вряд ли.

Стою. Вспомнилось:

Я совсем маленький, лет трёх или четырёх. Без майки, в шортах с одной лямкой – помню почему-то, – с блестящей, армейской или флотской, металлической пуговицей на поясе. Стою около нашего старого дома на нашем, истоминском, угоре, покрытом ярко-ярко, вспыхнувшей словно, зелёной муравой. Только что отгремела гроза и пробарабанил сильноструйный июньский или июльский ливень. Тучи сползли, скатились за ельник, небо очистили – сияет; солнечный свет, слепя глаза, лучится отовсюду – и прямой, и отражённый – с мокрого. По логу застремился шумный многоводный ручей. Я спускаюсь к ручью и отправляю по нему кораблик-щепку. Сам быстро, едва поспевая и забыв обо всём на свете, следую за корабликом – где его вдруг вышвырнет на берег, заново спускаю. Осознаю себя уже возле Куртюмки, которую рядом никогда ещё не видел, только издали. Прибрежный луг, на котором стоит ряд бань по-чёрному и несколько разномастных коров с такими же телятами, весь в ромашках, – мне по колено. Мой дом из-за других отсюда не видать. Я начинаю плакать – испугался так, отчаялся. Вдруг замечаю: возникает надо мной в воздухе Женщина в ярко-красном одеянии и зовёт взглядом меня за собой. Я, чувствуя к Ней доверие, подчиняюсь, иду и скоро обнаруживаю на угоре свой дом. Вбегаю по склону, захожу в ограду и, увидев маму, начинаю громче ещё плакать. Мама, развешивая на верёвку постиранное только что и выполосканное бельё, оглядывается на меня и спрашивает: что случилось? Я ей рассказываю сквозь всхлипы путано и сбивчиво, о том, что со мной произошло, говорю про спасшую меня Тётю. Мама, встряхнув очередную тряпицу и повесив её на верёвку, меняется в лице, крестится, подходит ко мне и вжимает влажной рукой голову мою себе в подол – и мне становится спокойно. Скоро – сижу, помню, на просохшем уже после дождя, тёплом, испускающем еле заметный пар крыльце и весело смеюсь над запутавшимся лапами в какой-то проволоке пёстрой раскраски петухом.

Потянул за ниточку как будто – и другой пришёл на память случай:

Я уже отслужил срочную на флоте, гуляю на гражданке третий месяц. Август. На удивление сухой и жаркий. С тёплыми, почти парными, ночами. Ещё купаемся в Кеми, в Бобровку не залезешь – родниковая, в ней закалённые лишь окунаются. Покос закончился – времени свободного много. На кемском песке многолюдно. Играют в волейбол. Я подъехал на мотоцикле, приткнул его к талине. Среди играющих вижу Олю Ситникову, одноклассницу младшей из моих сестёр – Нины. Старше меня на четыре года. Закончила в Москве какой-то институт, работает в Исленьске. В отпуске. Стройная, загорелая, в красивом голубом купальнике – под цвет глаз. И я воспламенился – как пробило – заболел скоропостижно. Довёз после её на мотоцикле до дома – не сам предложил, она вдруг попросила. Я в одних штанах вельветовых, босой, по пояс голый. Она сзади, в джинсах синих, в клетчатой рубашке. Чувствую её грудь – нарочно где-то резко торможу – даже на ровном; не за ручку седла – за меня держится. Вечером. Танцы. Не в клубе, а возле него. В открытом окне, на подоконнике стоит проигрыватель. Челентано. Лили Иванова. Кто-то ещё – томительно-тягучий. Луна. Оли не видно – сидит дома. Я незаметно ухожу. Пробираюсь огородами. Перелажу во двор к ним, к Ситниковым. Забираюсь на крышу сеновала. Лежу, как партизан. Жду, выйдет или не выйдет. Не выходит. Танцы утихли. Ребята стали расходиться. Там и там их, слышу, голоса. Кузнечики стрекочут. Долго ещё терплю в засаде – упёртый, да и дело, если выгорит, того, думаю, стоит. Собрался уходить уже и вдруг взмолился Богородице с греховной просьбой. Дверь в доме открылась. Вышла Оля, в белых трусиках и в клетчатой, полурасстёгнутой рубашке, села на крыльцо, руками обхватив колени, обратив лицо к луне. И началось, и всё закончилось у нас на сеновале. Ольга смеялась, говорила что-то, не смущённая совсем, бесперечь, а я, потерпевший неожиданное и непонятное для меня поражение, хотел сквозь потолок сарая и сквозь землю дальше провалиться.

И тогда уже, когда брёл, подавленный и сконфуженный, домой сырым, гулким, туманным утром, я понимал, кто внял моему настоятельно-озабоченному прошению и услужливо его исполнил тут же. И до сих пор, лишь только вспомню этот случай, – будто срываюсь и лечу сквозь землю, и уцепиться будто не за что – так стыдно мне… не перед Олей. Скорее совестно, чем стыдно.

Мышь где-то тоненько пропикала. Раз-другой. Наверное – на кухне.

Стою. Думаю: а то ведь, дескать, как:

Просите и не получаете, потому что просите не на добро.

А тут: возьми, тебе, пожалуйста, для своего-то разве жалко, ещё проси, ещё поможем.

Пришло на ум из Эпиктета. Не слово в слово, но примерно:

Если ты закроешься в тёмной комнате, не думай, что ты один, – Бог и Ангел-хранитель тут же, в комнате…

И стены Им не преграда, и бессильна перед Ними темнота земная – на сердце твоё смотрят.

Пошёл в зал, открыл настежь входную дверь, взял совок и клюку, ухватил ими чёрно-розовую, дымящую головню и вынес её за ворота. В сугроб бросил – зашипела.

Плечи и волосы снегом сразу же покрылись – как погонами и шапкой.

Соседи телевизором обзавелись, похоже, – окна в их доме голубые – как через известковую муть, через снегопад проглядывают – размыто.

Вернулся в избу. Задвинул вьюшку у камина – там и угли уж угасли – на ощупь.

Ложиться спать рано, пошёл опять на отцовскую веранду – как будто что-то там оставил.

Стою. Думаю:

Всё у меня, слава Богу. В порядке. Живи да радуйся, как говорила мама. Не увечный, не расслабленный. Здоровья – хоть отбавляй, делись ли с кем-нибудь им. Не самое плохое получил образование. Нужно оно, не нужно ли, дало что оно, отняло ли, другой вопрос. Есть любимая работа, есть верные друзья, много родственников, всегда готовых прийти на помощь, есть и собеседники неглупые и задушевные. Но почему, Господи, тоскует моё сердце? Порой – хоть вырви. Пусть и рубят лес здесь, на родине моей, чужие люди безобразно – то, что насадили не они, а насадил Ты, Господи, и это очень огорчает, – но всё равно, на это несмотря, родился и живу я сейчас в одном из самых красивых, на мой взгляд, мест на земле. Нравится ведь не потому, что красиво, а красиво потому, что нравится. Ну и на самом деле же – красиво: Кемь и Ислень одни, и сопки в лиственницах или в соснах – красиво так, что не насмотришься. И когда уезжаю теперь на долгое время отсюда, живу в прекраснейшем из городов. И люблю я очень красивую, чуткую женщину, ответа от которой ещё, правда, не получил, но сердце мне подсказывает – получу и – положительный. Так почему пронзает меня чувство одиночества?!

Не воевал, друзей-товарищей, павших в бою, не хоронил, но почему же?…

Да только что, листал, ответил мне на это – кто? – Архимандрит.

Мышь на кухне поругалась – на меня, с другой, соперницей, сама с собой ли.

Стою. Думаю:

И я вот: воюю с самым сильным из врагов своих – с самим собой-то.

Злостраждет ли кто из вас? Пусть молится!

На улицу только что выскакивал – не лето, и тут, на веранде, холодно – так околел, что передёрнулся.

Умом рассеянно помолился, без дерзновения, как в комнате с закрытой дверью, огорчился этим, возопил бессловесно сердцем, поражённым смущением, и им не справился – не поднялась молитва, как дым в камине при плохой тяге, внутри, во мне, как по избе, развеялась.

Стою. Закричать, чувствую, хочется – так громко, так отчаянно, чтобы услышали меня сквозь тьму мою за пределами мира:

Помоги, Господи, помилуй!

…Ибо мы не знаем, о чём молиться, как должно, но сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизречёнными.

Стою. Вздыхаю неизречённо.

Спать отправился в смятении полнейшем.

Глава 10

В начале первого, пополудни, зашёл ко мне Фоминых Гриша. Давно вблизи его не видел. В окно только, издали. Будто челнок, то он из дому на автобус, то он с автобуса домой. Уж не подругу ли нашёл там, в Елисейске, закоренелый холостяк? Ко мне сюда всё как-то не сворачивал. Бывало, нет да завернёт, и посидит, и чаю выпьет, кого видел где, расскажет. Неделю точно уж меня не навещал, и я к нему не выбирался. Пока не видел его, Гришу, не изменился он особенно, только чуть-чуть разве припух, ну и глаза – тоскливые-тоскливые – как у обиженной собаки, хоть утешай его – настолько скорбен.

Без нетерпения ожидая, когда закипит вода – печка для этого уже остыла – в привезённом мне во временное пользование Николаем электрическом самоваре, чтобы заварить и попить в который раз уже за утро чаю, сидел я в прихожей за столом. Перебирал неторопно, достав с полатей, куда их осенью ещё определил, перед отъездом, чтобы по дому не валялись, рыболовные снасти. Чем-то себя занять же надо было: рано встал, слоняясь, маялся без дела.

Блёсны, мормышки, обманки, леску, крючки, катушки, твистеры, воблеры и прочие заграничные – ры, завалив ими весь стол, сортировал. Решал, что выбросить, а что оставить. Задача не из лёгких. Отец не выбросил бы ничего. Лет через десять, может быть, и я, если, конечно, доживу, уже не выброшу. Так что впору бы и поспешить, чтобы вконец не захламиться, – навозил сюда и накопил за годы, мшелоимец, много. Я о себе, а не о ком-то.

Бездельем мы как делом занимаемся и делом как бездельем забавляемся.

Бывает.

Не каждый же день полы в доме мыть – чистые, сорить некому; скоро пылится, правда, под столами и кроватями, но и там вчера только с помощью швабры протирал.

На подоконнике, между зелёными, поливными, местного, но старинного, теперь утраченного, к сожалению, производства горшками с геранью и петуньей, ярко распятнанными многочисленными красными и белыми цветами – кстати, три дня уже, забыл, не поливал их, – стоял старый, подаренный мне, девятикласснику, когда-то молодой, двадцатилетней, учительницей литературы и пения, тогда только что окончившей Елисейский педагогический институт, проучившей, по распределению, год в Ялани и куда-то, к моему великому переживанию, исчезнувшей после бесследно и навсегда из Ялани и из моей жизни, но не из сердца, транзисторный приёмник SPIDOLA, с прожжённой насквозь от упавшей на неё искры пожелтевшей от времени капроновой ручкой. Работал, включенный. Какая-то, не расслышал, радиостанция только что прекратила транслировать сонаты Иоганна Себастьяна Баха – соль минор, ля минор и до мажор. Сердце от скрипки плавилось, как восковое, – что-то навеялось под эту музыку: откликнись, где ты, милая, мелькнувшая передо мной, красивая литеручилка? Такое имя было у неё: Лариса. Редкое для Ялани. Отчество – Петровна, обычное. Ну а фамилия – Бестужева-Надрыв, теперь, возможно, и другая. Играла нам она, ловко владея медиатором и пальцами, на мандолине, когда вела уроки пения, что-то из Сгееdence и King Crimson, о которых мы от неё впервые и услышали.

Ну и ещё одна подробность.

Ходили мы с ней, с Ларисой Петровной, вдвоём на шумную и многоводную Кемь весной рыбачить на налимов с ночевой. Сидели рядом у костра, слушая этот вот транзистор, где и прогорела от искры его ручка. А когда шли обратно, пили через сухие прошлогодние дудки дедильницы берёзовый сок, пили сами и угощали им муравьев в огромном, чуть ли не в наш рост, муравейнике.

Вроде и ничего, а в душу вот запало – живёшь, нет-нет да и всплывёт откуда-то, оплавив сердце.

Музыка отзвучала, передавали уже новости.

Про небывалый птичий грипп. Про ксенофобствующих питерских скинхедов, оголтело, вплоть до убийства, притесняющих беззащитных и благонравных гостей, цветных и чёрных. Про иранское атомное своеволие. Про самостийну Украину, повернувшуюся к простодырой и опостылой сестре-России задом, а к хитроумному и вожделенному братцу-НАТО передом, неравнодушно дышащую при этом в сторону сибирского и туркменского газа.

А я, не вникая особо в эти неновые уже новости, вполуха принимая их, вполуха мимо пропуская, как раз вспомнил сон, приснившийся мне этой ночью.

Будто все звёзды и планеты по чьему-то наущению из повиновения Создавшему их и Запустившему в движение вдруг вышли, отказались от вечной космической однообразной маеты и сбились непослушно со своих орбит, предначертанных им Богом. Стою я будто тут, в Ялани, ясным зимним днём, задрав вверх голову, и с ужасом, охолонившим моё сердце, вижу, как на землю, сорвавшись с места, стала стремительно падать луна, – я от страха и проснулся. Что к чему, сижу, предполагаю суеверно, переживая заново ночной кошмар. Уран-Иран – и так ещё на языке, вернее на уме, вертелось, помню, легкомысленно.

В ограде, изредка и будто ненароком косясь на окно, меня за ним, наверное, заметив, но ничуть этим, кажется, не обеспокоившись: сиди, мол, там, ей до меня нет никакого, дескать, дела – горделиво, неторопно, вразвалочку, вышагивала освещенная солнцем и блестящая от этого, как набриолиненная, большеротая ворона. Ковыряла носом снег в отвале, будто припрятала там раньше что-то, но забыла, где конкретно. То там, то тут копнёт клювом, словно пешнёй, насаженной на голову, и наградила же природа – как по заслугам. Точно, нашла, отрыла какую-то бяку, клювом её подцепила и полетела тотчас молча с нею из ограды; сама она бяку эту на днях тут, в безопасном, по её соображению, месте, схоронила, чужую ли чью заначку вынюхала, не знаю. Вид у вороны был такой, как будто я тут гость случайный, а она – хозяйка. Дошлые птицы, говорил про них отец. Были у него с ними какие-то счёты, о которых я могу только догадываться. Имел он против них с фронта что-то, в детстве ли ещё они ему так крепко досадили, теперь не спросишь. А мне они, вороны, даже нравятся – пусть и дошлые, но с чувством тонкого и ненавязчивого юмора, не то что у эстрадных пошляков, не покидающих телеэкрана, и у живых, слава Богу, глаза не выклёвывают. Наша, яланская, судя по форсу и манере: в моей ограде-то, как у себя в гнезде, засранка, – отцовским словом тут воспользовался.

От яркого, апокалипсически бело-золотого сугроба за окном, куда смотрел я только что, было темно в глазах, но скоро просветлело.

Самовар уже закипал – пар из него куриться начал.

Вошёл, постучавшись прежде, Гриша Фоминых и говорит хмуро, словно мы с ним в сердцах и поневоле он меня приветствует:

– Здорово.

– Здорово, – отвечаю. – Проходи.

– Рыбачить намерился? – спрашивает без интереса.

– Да за столом пока рыбачу вот.

– Тоже дело, тоже страсти, – как будто угадал Гриша моё состояние перед тяжёлым выбором, что оставить, а что выкинуть, но угадать ему, пожалуй, просто было: и он не меньше захламился.

– Страсти, – говорю, – ещё какие.

– У-у, – говорит. Чуть не сердито.

Прошёл Гриша, как только что поднявшийся после зимней спячки медведь, валко, опустился грузно на гостевой, заскрипевший под ним стул, ноги в мою сторону вытянул, чуть до меня не доставая ими. Верста коломенская – говорила про него моя мама. «Добрый фитиль, – говорил про него мой отец. – Без лестницы не запалишь». Относились они, родители мои, к Грише хорошо: заходил он к ним, состарёвшимся, зимними вечерами, разговаривал с ними душевно – а для них, для стариков, занесённых тут по окна дома снегом и неделями не видевших и не слышавших людей, было это в оживление и в радость, за что я Грише благодарен неизбывно. Мало того, добудет, он, Гриша, охотясь, лося, глухаря или рябчика подстрелит ли и мясом-дичью после угостит родителей моих, бывало, возьмёт с них за это молоком – кислого литру тут же выпьет, свежим, парным, как мама говорила, брандовал пошто-то.

Малахай лисий, рыжий, с головы стянул Гриша, положил себе на колени – одной рукой, чтобы не сполз на пол, его придерживает, другой – слипшийся от пота чуб на лбу поправляет.

Слева над виском у него, среди коротко стриженных чёрных, плотным кружком, размером с донышко стакана, седые волосы – пятно родимое такое; с детства живёт с ним – меченый.

Сходил я на кухню, выключил распыхтевшийся самовар. В прихожую вернулся.

– А ты, оделся так, куда собрался? – спрашиваю. – Чаю хочешь?

Гриша в бушлате офицерском камуфляжном, из боковых карманов которого торчат чёрными меховыми отворотами рукавицы-шубенки, в тёплых ватных табачного цвета стёганых штанах, в унтах овчинных, самодельных, с толстыми войлочными подошвами, прошитыми суровой ниткой.

– Не хочу! – отказывается решительно, резко, как будто ждал, что предложу. – Со мной не сходишь, не поможешь? – спрашивает, скривившись, словно зуб у него вдруг разболелся. И говорит: – Чаю-то – чтобы помереть?… Только не чаю. И без чаю сердчишко, как синичка, трепыхается.

На лицо Грише ещё вчера будто упало что-то ребристое или наступил ему на него кто-то, в сапоги обутый, потоптался – на лбу и на щеках протектор словно отпечатался, или наотмашь вафельницей по нему ударили – помятое в решётку – видно, с глубокого похмелья гость мой. Бывает. И по запаху, как только он вошёл, понятно сразу стало – как от винной бочки, ладно, что я сидел на тот момент, – не устоял бы.

Блесна, вертушечка, blue fox, номер 4, жёлтая, прицепилась острым, цепким якорьком к рукаву моей куртки – стою, отцепляю.

– Куда? – спрашиваю. Отцепил блёсенку, положил её на стол.

– А у тебя случайно выпить не найдётся?

– Найдётся. Случайно, – говорю.

– Ну?! – говорит Гриша-люди так не говорят в обычном состоянии – восклицает изумлённо, будто сообщил я ему сейчас что-то очень уж невероятное, в правдоподобность чего ему при всём его желании поверить невозможно. – О-о, – вздохнул или добавил. И в лице сразу изменился: из глаз тоска куда-то подевалась, как свинцом под веки закатилась, кожа разгладилась. – Винокур опять там это… – начал так и не закончил.

Прошёл я к холодильнику. Открыл его и говорю:

– Дима Ткаченко заезжал… С ним сидели, не допили. Торопился он куда-то, потому и не успели.

– Да, для Димы дело небывалое.

– Торопился-то? – спрашиваю.

– Нет. Что – осталось… Это так уж, повезло мне… Не время, значит, умереть… Для Димы пол-литру спирта выпить, – говорит Гриша с уважительной интонацией в подобревшем сразу голосе, – как для меня водой запить таблетку анальгина.

– Ну, уж не скромничай.

– Да точно… Ему в подмётки не гожусь.

– Скажи другому, может, и поверит.

Достал я из холодильника литровую бутылку «Пшеничной», вылил всё, что оставалось в ней, в стакан – полный набрался.

– А закусить… Картошку разогреть? На постном масле. Можно на плитке вон… Потерпишь?

– Хлеба кусок… Закусывать не буду. Солью корочку посыпь… покруче.

Исполнил я его просьбу – несложно.

– Не ем с похмелья… Не могу.

Сидит Гриша теперь так: малахай между ног, как живую лису, зажал, в одной руке стакан с водкой держит – не колыхнётся та в стакане, как замёрзла, в другой – горбушку чёрного хлеба, густо посыпанную солью, – сосредоточился на чём-то, глазами – в пол – что-то увидел там как будто.

– Спасибо Диме, – говорит. – Выручил. Спас. Золотой человек. Ещё бы столько не болтал… Трудно бывает переслушать… Не злоязыкий, ладно, добродушный.

– Пей, не тяни – глядеть устану.

– Ну и тебе… спасибо тоже.

Выдохнул Гриша, выпил, отставив по-гусарски локоток и отогнув мизинец, залпом водку, как гриб сморчок, сморщился, плечами передёрнулся, шумно корочкой занюхал. Встал, стакан на стол поставил, корочкой хлеба, откусив от неё один только раз, его прикрыл, на место вернулся, сел, жуёт, слезу со щеки на рукав бушлата смахивает и говорит:

– Поехал он, Винокур, раным-рано сегодня, чуть свет, верхом на своём Нектаре листвяг подходящий поискать… Надумал тоже, выбрал время – среди зимы… Погреб у него сгнил, обновить собрался… Столбы хотя бы поменять. Переживает всё – завалится… Так уж весной бы или осенью… Так?

– Так.

– Ну а сейчас – так уж на лыжах бы… Зимой заботится, а летом забыват… А водка вроде не палёная?

– Да вроде нет. Если палёная, так добросовестно.

– Внутри приятно обжигает и лечит сразу, как мышьяк…

– Пробовал, что ли?

– Чё?

– Мышьяк.

– Нет, – отвечает. – Только мышьяк ещё не пробовал… Смеёшься. Ты и не пил по месяцу и больше, в загуле не был по полгода…

– Через неделю уже помер бы… или в психушку загремел бы – каких полгода!

– Помер, не помер бы, не факт… Вон наш Флакон – ни дня без выпивки, и чё он пьёт-то – чё попало ведь… живёт, – говорит Гриша.

– До поры до времени, – говорю.

– Так все мы так… И помирают ведь не оттого, что пьют, а оттого, что…

– Вовремя…

– Вот именно. Опохмелился вовремя, дальше живи, – говорит Гриша. На спинку стула отвалился. И говорит: – Психушка не психушка, а света белого невзвидишь, перед глазами замаячат с рожками да закривляются, сердечко зашалит, башка, как дизельный глушитель, затрясётся, нет ничего другого, и попробуешь. Хоть и мышьяк, хоть стеклоочиститель… За милу душу… Ещё и чумазенький, самый из всех спокойный и рассудительный, подсядет смирно на плечо и насоветует по-дружески – как не послушаться… Одеколоном похмелялся…

– И как?

– Нормально. Ходишь потом… как змей-горыныч, пышешь… и в туалет пойдёшь – как в парикмахтерской… Не приходилось?

– Нет.

– Ну, это дело исправимое. Прижмёт когда-нибудь, и не откажешься… Мы с ним, с Винокуром, вчера маленько… это… да спирт такой дурной попался… С утра чумной ещё, с похмелья-то, чё-то втемяшилось – и понесло… Так нас обычно… Ну не на свежую же голову попёрся он…

– Да уж… на свежую бы не попёрся.

– И я об этом… Тут, у геодезической вышки, сюда уже, к Пята-горе, на вырубках – а там такого натворили…

– Я видел… был.

– Поубивал бы… Такой лесок стоял, такие листвяги… И дичь держалась. Ещё пилили бы по-человечески, по-путнему… Больше сомнут, сломают – не напилят.

– Да-а, – говорю. – Не говори.

– Хоть говори, хоть нет, – говорит Гриша. И говорит: – Глаза бы, ходишь, не смотрели… А эта, жёлтая-то, на тайменя?

– Да нет… На окуня, на щуку.

– А на тайменя? На ленка?

– На этих – медная. А лучше уж на мышь. Ну, и на эту тоже можно.

– На мышь – проверено – конечно… А на живую ты не пробовал?

– Нет, на живую не рыбачил.

– А Саня Ларин вроде ловит… Чё-то рассказывал мне, помню.

– Их же, живых, – говорю, – добыть ещё надо.

– Ну, – говорит Гриша. – Кота с собой на речку стоит брать.

– Коты ленивые, лучше уж кошку.

– Можно заранее – в ловушки… и, как червей потом, в посудинку…

– Живой долго не нарыбачишь, – говорю, – быстро сдохнет.

– Так не одну добудь, а несколько… Ну, ладно, я-то не рыбак… Так только, изредка, и в сети, – говорит Гриша. И говорит: – С дороги свернул, в целик направил жеребца, на арматурину тот напоролся… Насадился до хребтины… как на пику… на ней по крови-то – докуда – видно. Скакнул, уж как ли там, не знаю – от Винокура не добьёшься: ни бе, ни ме пока… расстроился.

– Ох ты, – говорю.

– Ну, – говорит Гриша. – Слетел с неё, с арматурины, а дальше – всё… в снег завалился и задёргался, и чуть наездника не задавил… Как-то успел ещё – отпрыгнул… Повредил внутри там чё-то – орган какой… Буду разделывать – посмотрим.

– Надо же так.

– Не говори… Снегу – метра полтора в тайге, не меньше – как ещё раньше жеребца не ухайдакал… не запалил.

– Да-а, – говорю.

– Да-а, – говорит Гриша. – Осенью вальщики воткнули для чего-то – вмёрзла в землю, пробовал пошатать её, как приварили – концом заточенным торчит. Там, где у них табор находился, балок стоял, – когда съезжали, паразиты, пусть бы не выдернули, хоть пригнули… Прибежал ко мне, плачет, пойдём, говорит, добьёшь, а у него рука, нож при себе, не поднялась, мол… Ну, это может быть – конечно: из жеребёнка его вырастил… Сходил, голову отрезал… Глаза уже не открывал, но живой ещё был. Надо ободрать и мясо вынести. Мне одному там не управиться, а с Винокура толку никакого, – сказал так Гриша и спрашивает: – Есть рюкзачишко, вещмешок ли крепкий?

– Есть, – говорю. – Но не достанешь. На чердаке. Туда сейчас – лаз перекрыт – не проберёшься.

– Ладно, найду… Валялся где-то, – говорит Гриша. – Он, правда, рыбой пахнет сильно, хоть и замачивал – так въелось…

– Да, рыбий запах с ходу-то не вытравишь.

– Теплее только одевайся – возиться там пока – замёрзнешь… В снегу по пояс будем пурхаться… Идти, конечно, тяжело.

Оделся я, обулся теплее – в то, что нашёл. В печь заглянул, вьюшку задвинул.

Пошли мы.

По пути забежал Гриша к себе домой. Вернулся – нескоро, правда: в завалах там не с маху что отыщешь – с двумя старенькими латанными кожей и брезентом рюкзаками. Один себе лямками на плечо повесил, другой, на самом деле с рыбным ароматом, мне вручил. Увидел, наверное, что я принюхиваюсь, и говорит:

– Какой уж есть… другого нет.

– Да мне-то… ладно, – отвечаю. – Мясо бы не пропахло, – говорю.

– Пусть пропахнет… Всё равно татарам продаст. Скажет, что не овсом и сеном, а рыбой жеребец питался, – шутит Гриша. Водки-то выпил, так поправился. И говорит:

– Спасибо Диме… всё же… это… а то, не знаю, прямо… как-то… но. Ну и тебе, конечно… тоже.

Ожил, вижу, человек. Нормально. Рад за него.

Собак, просяще поскуливающих, с цепей спускать не стал Гриша, в ограде их оставил: сейчас они там ни к чему, мол, мешать в лесу только будут да под ногами путаться. По мне-то, и хорошо – я не соскучился по ним.

Направились мы по Маковской дороге – когда-то волоку.

Сначала тут в гору, потом – вдоль ограды кладбищенской. Внутри ограды берёзы, сосны, ели, пихты, кедры – как шестикрылые – солнцем облитые, и вовсе – каждой иголкой выделились, каждой почкой. И у Гриши здесь родственники покоятся – в глине, все могилы зима выровняла: без холмиков – крестами только чуть разнятся: где новее, где старее, а кое-где совсем уж древние выглядывают из-под снега: давно в Ялани люди поселились. А тут как будто никого: безмолвно за оградой. И мы, язык прилъпе гортани, молча миновали – чтобы не отвлекать.

Иисусе, Сыне Божий, помяни всех, тут смирившихся, егда приидеши во Царствии Твоем.

Дошли до Попова лога. Свернули с Маковской дороги, следуем по другой – лес по ней с делян вывозят. Как отутюженная, хоть на коньках по ней катись. Только кое-где маслом машинным испачканная – пятнами, – споткнуться на них можно – ну не коньком, хотя бы взглядом.

Глухарь, захлопав громко крыльями, с сосны слетел – за стволом прятался – когда, качнув ветвь, с места сорвался, тогда лишь обнаружился. Близко нас подпустил. Знает, что без ружья.

– Суп полетел, – говорит Гриша.

– С галушками, – говорю.

– Можно и потушить, с молоденькой картошкой – тоже неплохо…

– Есть захотел?

– В русской печи… Как-то ещё, смотри-ка, выжил. То, ходишь-ходишь, и ни птички. День пролазишь – ни зверушки… Опохмелился-то, теперь поел бы.

Тайга тихая – как сосредоточилась: по месяцу весна уже, а по погоде всё ещё зима – на ожидании.

Безоблачно. Вокруг солнца гало.

– Занепогодит, – говорит Гриша.

– Похоже, – отвечаю.

– Или морозы завернут.

– Куда уж больше-то, и так не жарко.

Возле металлической геодезической вышки, венчающей собой освобождённую пильщиками от стоявших на ней ещё недавно сосен и лиственниц, теперь сплошь и беспорядочно заваленную и ощетинившуюся оставшимися от них сучьями, вершинником и вывернутыми из земли корнями сопку, ещё раз свернули налево. Тут-то уж рядом – метров тридцать.

Гриша молчит. Молчу и я. Терзаться только – говорить об этом безобразии.

Рассевшись грузно по выскорям, вороны каркают, как будто доли своей требуют, мелькая белобоко между сучьями с зелёной ещё на них хвоей, трещат сороки и рыжие ронжи, птахи мелкие порхают – со всей округи, кажется, сюда слетелись – одни, трупоеды, поживиться, другие, постницы, полюбопытствовать и пообщаться.

Снег в крови – заляпан ярко. Истоптано. Лежит жеребец, бывший; морда его – около. Мухортый. С жёлтыми гривой и хвостом. Отжеребятился – мёртвый.

На пне, рядом с тушей, сидит дядя Миша Винокуров. На пегой щетине слёзы замерзшие – как жемчужины – нанизались. Нос красный – от мороза, и поплакал-то – от всхлипов.

– А чё ты, дядя Миша, – говорит ему Гриша, – друга-то своего, Плетикова, не попросил, он на коне бы мясо вывез?

– А мы дён пять назад с ём разругались, – говорит дядя Миша. На нас не смотрит – отвернулся. – Из-за собаки.

– Ну, так и чё, что разругались, – говорит Гриша. – Сегодня, повод вон, и помирились бы.

– Да помирились бы, конечно, но он вчера продал Гнедка.

– Кому?!

– Да хрен бы знал… Из города кому-то. Чуркам в шашлычную… на шашлыки.

– А из конины разве делают?

– А из чего сейчас не делают?… Из дохлой кошки?

– Ну, это вряд ли. Татарам, может?

– Может, и татарам.

Гриша, вынув из ножен нож, большим пальцем ощупав, по привычке, наверное, лезвие и после двумя движениями поправив его о кожаную заплату на рюкзаке, стал обдирать, я, разведя прежде из наломанных тут же сучьев небольшой костёрчик, – ему подсобничать.

Дядя Миша, взглядом нас, склонившихся над тушей, поверху минуя, головой вертит, вокруг, как филин, озирается – птиц считает, в том числе, ворон, конечно.

– Вертолёт полетит, подумают, что сохатого убили, обдираем, десант высадят, – говорит Гриша, ловко ножом орудует при этом: ни мяса не заденет, ни мездры не прорежет – умелец, говорит только не очень-то сейчас разборчиво – губы от стужи загрубели, так увлёкся ли – может, поэтому.

– Пусть высаживают, – говорю.

– Пусть, – говорит Гриша. – С лосём когда, я маскируюсь.

– Как? – спрашиваю.

– В белый халат с капюшоном, – объясняет Гриша. – Как на войне… Лапнику наготовишь, чуть что, завалишь им, снежком присыпешь… и сам по снегу распластаешься… Вертолёт только вовремя услышать надо… а то в азарте-то бывает… и танк промчится рядом – не заметишь.

Гриша работает, я ему – где поддержу, где подтяну – как умею, помогаю, то и дело к костру бегаю, руки грею. Гриша их об не остывшую ещё тушу согревает.

Солнце светит, птицы галдят.

Дядя Миша на пне так и сидит – как попка, расстроенный.

Ободрали, разделали, набили мясом рюкзаки. Остатки ветками от ворон и сорок закидали – чтобы не опоганили.

– Кишки вон… хватит им… брюшина, – говорит Гриша, обмывая руки снегом. – Есть на чём попировать.

Пошли, гружёные, обратно. Дядя Миша – порожний, чуть приотстал от нас, бредёт, виляет по дороге: на ноги, ноють, приступить не может – и на коне-то почему в тайгу, дескать, поехал – из-за ног.

– На свою башку дурную, – говорит. И не такой теперь уж опечаленный он: тёмную пластиковую бутылочку полулитровую всё из кармана доставал, на пне-то восседая, пока мы с Гришей тушей занимались, да к ней, к бутылочке, любовно прикладывался, нам и попробовать не предлагая. – А-а, – говорит, – не горе – не беда, – присказка у него такая, как у иного ёлки-палки. Идёт сзади, бормочет.

В Ялань вышли. Прошли санной дорогой задами до дома Винокуровых. Мясо из рюкзаков выгрузили в кладовке, куда указал нам дядя Миша, на расстеленную прямо на полу клеёнку: после прикрою, приберу, мол, – его забота.

Зашли в избу – чаю попить и рубахи просушить от поту.

Мы втроём на кухне за столом. Хозяйка дома, жена дяди Миши, тётя Маша, Марья Карповна, парализованная, лежит в прихожей на диване. Нас видит, видим и мы её. Когда вошли, с ней поздоровались.

– Ох, – говорит тётя Маша. – Осподи! Да это ж вон кто!.. Гришу часто в окно вижу, да и заходит иногда к нам, а тебя, Истомин, давненько не видала. Оброс-то как, ох, батюшки, – и не казак уже, а цыган настоящий. Как тот в кино-то… Будулай. На улице бы где встретила, прошла бы мимо, не признала. Уж ты побрейся, милый мой, ли чё ли, народ-то наш яланский не страш-ай.

– Побреюсь, тётя Маша, – обещаю, – обязательно побреюсь.

– Да уж побрейся, не к лицу… Ворон-то мы и из ружья вон попугам.

– Как теплее станет, так побреюсь. Лежит, смеётся Марья Карповна.

– Вот уж чудак-то, дак чудак. Чё, борода-то разве грет?

– Конечно, греет – вместо шарфа.

– Так отрасти поболе – вместо шубы будет.

Чаю попили, обсушились. Опять в лес за мясом отправились. Теперь уже без дяди Миши. Совсем раскис тот – бессовестный, – как поругала его тётя Маша, – заначка где-то в доме у него была припрятана – так усугубил. Не горе – не беда. Идём.

– Винокур, – говорит Гриша, – и свою пенсию, и за тётю Машу получает. Свою сразу пропивает, живут после на тёти Машину. – Сейчас выручится… мясо продаст.

Дядя Миша не чалдон, не местный. Чуваш. В Ялань приехал в шестидесятых годах на заработки – бегал по лесу, живицу собирал, женился на овдовевшей за несколько лет до его приезда Марье Карповне. Была та до этого замужем за Кирсаном Ивановичем Деревянченко, военнопленным, казаком кубанским, который был старше её на тридцать с лишним лет. Живут вот, не бросает дядя Миша Марью Карповну, болезную, хоть и треплет ей нервишки. Как без этого.

Пришли мы на место. Наполнили рюкзаки мясом. Ещё осталось – жеребец был немаленький. До завтра подождёт, решили, на сегодня, дескать, хватит.

Идём – дорога широкая – позволяет: не гуськом идём – в шеренгу.

Величавое спокойствие – и тут, на земле, и в небе. Безветренно. Ни хвоинкой, ни серёжкой ни одно дерево не дрогнет – обомлели. Снег от солнца на дороге жирно маслится, в стороне – розовый, в распадках – синий, глазам в радость, душе в веселие. Дали ясные – обманно манят – как счастливое детство. Ущемляется сердце тоскою светлой: март месяц – начался только, но – тревожит. Обещанием.

Иду, под тяжестью груза за спиной сгорбился. Думаю, что:

Тварь, послушная, не наделённая ни злой, ни доброй волей, беспрекословно подчинённая Создателю и связанная с Ним, с Отцом, державным Словом – Сыном, и животворным Действием – Святым Духом, не восстала гордо против Бога, не погрешила против Него своеволием, но стала жертвой человеческого падения. И если бы тёмные силы с самого начала не уловили в свои сети первочеловека, мы бы сейчас, его потомки, иначе, наверное, смотрели на создание, как бы изнутри Божией Премудрости, и видели бы это создание, как его видит Бог, – возможно. А то – как рыба из воды – на небо и на берег – так только, пялится – не смотрит. И мы вот тоже, худозрячие.

Иду, так думаю, лямки на плечах передвигаю – нарезают.

И Гриша – будто мысли мои прочитал:

– Жеребца жалко… И Винокура тоже жалко… хоть и сам он виноват – поехал-то, придурок, – говорит. И говорит: – Вот, представляешь, у диких нет этого безобразия. А в деревне, не замечал, бычки зрелые ходят?… И ни коров, ни тёлок им не надо – сами с собою гузноблудят. Всё друг на дружке и катаются. Скоро, дойдёт, коров осеменять станут из пробирок.

– Осеменяют.

– Ну, не в Ялани… А в Голландии. В Ялани так ещё, по-настоящему… От человека это всё – живут-то рядом – научились.

– У нас, в Ялани?

– Нет, вообще… И у свиней так же. А вот у лошадей такого нет, как и у диких. Один жеребец другого к себе и близко не подпустит, к кобылам тоже, если силы хватит… Как положено.

– Да, – говорю, – Нектара жалко. Красивый был жеребец.

– Красивый, – говорит Гриша. – И жеребец как жеребец… ездил только на кобылах.

– А Винокур на нём.

– Заведено уж.

В Ялань вступили.

Дошли до дома Винокуровых.

Рюкзаки в кладовке самостоятельно опростали. С тётей Машей вместе – мы руками потрясли его за плечи, а она, тётя Маша, голосом своим зычным – разбудили дядю Мишу, прикорнувшего в прихожей на коврике, сказали ему, что за остатками завтра сходим, тот – не горе – не беда – согласился: а пусть, мол, там хоть и останется.

В избе варёным мясом уже пахнет. Предложил и нам дядя Миша конины: отрезайте, дескать, от любого места, сколько хотите, свеженины, столько и берите. Гриша не взял, и я отказался.

– Я, – говорит Гриша, – лося схожу лучше добуду. Да и пост скоро…

– Завтра и пост уже… Яйца сварил жеребячьи, – говорит Марья Карповна, – да и нажрался. Чуваш и есть чуваш, немыто рыло.

Смеётся дядя Миша.

– Ничё, не горе – не беда… Одно сам съел, другое с другом разделю… ага, под спирт-то – любо дело.

– Да ты же с ём, милый, – говорит Марья Карповна, – в пух и в прах намедня рассобачился, с другом-то. И всё про спирт тростит, а сам уж это… перед людьми бы не позорился.

– Друзья дерутся – только тешатся… Ага, не горе – не беда.

– Смотреть на тебя тошно, – говорит мужу Марья Карповна.

– Не смотри, – отвечает ей тот. Пошли мы.

Идём.

– Зайдём, – говорит Гриша, – к тётке Варваре. Может, блинами угостит. А то масленица заканчивается, а мы блинов ещё не пробовали. Ты, может, пробовал? Может, и бражкой угостит?… Я осенью, по снегу уже, набрал… два кана рябины ей приносил, хвалилась, что хорошую сварила.

Идём. Говорит Гриша:

– Сталин на этих днях же где-то помер… Интересно, – говорит Гриша, – Гитлера бы клонировать и посадить его сразу в каталажку, из пробирки – и в тюрягу, потом – дождаться совершеннолетия, допросить, осудить и – расстрелять… или повесить, чтоб сам себя угробить не успел.

– Да, – говорю. – Надо сильно не любить какого-то человека, чтобы его клонировать, или уж чересчур любить себя.

– Я бы Загрю своего сейчас клонировал, похоронен в ельнике вон. Вот уж кобель был дак кобель. Я без мяса и без пушнины не сидел с ним.

– Дорого стоит.

– Чё, пушнина-то?

– Клонирование, – говорю.

– Подешевеет… Не хлеб, – говорит Гриша.

Зашли мы к Гришиной тётке Варваре. Совсем – по виду-то – остячка, глаза только, хоть и узкие, но голубые. Приветливая. Угостились у неё блинами, выпили рыжей бражки – хмельная.

На улицу от тётки Варвары вышли, и воздух нам другим, чем прежде, показался – с рябиновым привкусом.

День уже заметно прибыл – и с утра ночь перед ним потеснилась, и с вечера ужалась – скоро совсем в сиротку превратится, не в казанскую, а в белую. Не так уж, правда, и скоро. Ещё сопли поморозишь, дров в печке изведёшь.

Но уже завечерело. Небо зелёное – как лист капустный – расстелилось, ельник его будто подпиливает снизу, подгрызает ли – как гусеница, даже – и кровь сочится словно – на закате-то.

Пришёл я домой. Туда-сюда потыкался по дому. Затопил печку. Дверцу не закрывая, сел рядом на табуретку с Книгой.

Прочитал:

«И видел я другого Ангела Сильного, сходящего с Неба, облечённого Облаком…

…и взял я Книжку из руки Ангела, и съел её; и она в устах моих была сладка, как мёд, – когда же съел её, то горько стало во чреве моём; и сказал он мне: „Тебе надлежит опять пророчествовать о народах, и племенах, и языках, и царях многих!“»

Мастерская представилась – но так на этот раз, бочком вроде – мимо сознания протиснулась. Пятно-Австралия на потолке – тоже мелькнуло. Недописанный образ «Укорение» – выявился и угас тут же. В мыслях прислушался – шагов на лестнице не слышно, пальцами в дверь легонечко никто не постучал.

Скутал печь. По дому побродил. Посмотрел в окно на вечереющий ельник.

Жёсткие навершия елей, что кресты на холмах могильных; дрёма от пения хвои, овеянной забвенным ветром; над далями без предела суровое рядно неба, что веселий не сулит и не просит.

Сердце напомнилось – тихонечко заныло.

Собрался, пошёл к Фоминых Грише.

Собаки встретили меня громким и дружным лаем – звонким в стылом-то воздухе. А хозяина дома не оказалось – и в окнах света нет, и покричал – не отозвался; пуще того разлаялись собаки только. Разглядел в щели ворот бумажку, вынул её, прочитал на ней написанное: «Всякому ко мне явившемуся: ушёл к Грише Мунгалову праздновать смерть Сталина. Буду, наверное, под утро, то и вовсе – послезавтра, как событие отметится».

Вернулся домой. Снастями рыболовными опять занялся. Блёсны суконной тряпочкой потёр, почистил. Крючья надфилем поточил. Что выбросить, так пока и не определился; оставил всё лежать грудой на столе: утро вечера, мол, мудренее.

Постоял перед окном, глядя на чернеющий уже ельник, с проступающими над ним звёздами.

Подумал отчаянно:

Какое Ему, не нуждающемуся ни в каком общении, дело до меня, единичного маленького, ограниченного во всём человека, затерянного здесь, в вымирающей Ялани, в природном мире, а когда там, в огромном городе, – и в социальном? Как мне – до единичной песчинки на заснеженной сейчас кемской излучине – да никакого. Когда-то Марк Аврелий призывал принять как благо затерянность в безличном ритме окружающей нас природы. Но он был язычник, хоть и умный. А я-то что, стою, кощунствую?…

А каково тут было матери? – словно пронзило.

Душе моя, душе моя, востани, что спиши? Конец приближается, и имаши смутитися. Воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог, везде сый и вся исполняли…

Вспомнив, подался на кухню, набрал из бачка в ведро воды, прошёл с ним, с ведром, и с ковшиком по дому, полил все цветы – герани и пятунъи.

Пока ходил, про Гришу думалось, про Винокура, про их случающуюся запойность, – как осудилось.

Возник в памяти тут же фарисей и мытарь. Пришла на ум молитва, которую составил когда-то преподобный Ефрем Сирин и которую послала мне как-то, выписав её откуда-то своим безграмотным, как детским, почерком, в письме туда, в Петербург, тогда ещё Ленинград, мама, забеспокоившись вдруг почему-то обо мне – ну неспроста, наверное, ведь что-то, поди, было, раз её сердце так встревожилось:

«Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь».

Спать лёг рано, уснул под самое утро.

Глава 11

Оттепель.

Давно не было. С осени. Уж и забылось, что случается такое. Хоть и весна, но только ж – календарно. Вдруг – как нагрянула. В одну ночь, после тридцатиградусного мороза. Спать лёг зимой, а встал – и на тебе! – как у медведя. Да и тому хоть поднимайся – берлога протекла – наверное. Колол утром вчера дрова, без рукавиц, без телогрейки – жарко показалось. И печь вчера же утром протопил, а до сих пор тепло в доме держится – непривычно, что не выстыло за это время. И топить пока её не стану, камином нынче обойдусь. Увидел в окно, как привёз школьный автобус, красный пазик, учеников, – высыпали они из автобуса и стали расходиться по домам, разноцветные пальто и куртки при этом – девчонки на руки повесили, мальчишки – за спину закинули. Разжарели – брюзжу на них, подражая маме, мысленно. Посмотрел на детей, вспомнил свои школьные годы и, потосковав о минувшем коротко – как всплеском, подумал: интересно, умом осознаю, что уже взрослый, душой – нет. Не инфантильность – что-то другое. И мама так, припомнил, говорила о себе: «Сама старая, еле хожу, а душа молодая… и как в развалине такой вот уживается?… Пора уж ей, грешной, и перебираться куда-то». Значит, она, душа, не в возрасте… а – в вечности, и никуда не надо ей перебираться. Куда из вечности-то? – только в никуда; в ней, в вечности, для вечности ли – пробуждаются.

И ещё подумал, что сам я косноязычный, косноязыкий, как сказали бы в Ялани, ну а душа моя – та говорунья… Но не об этом.

Оттепель. Самая что ни на есть. Первая после введенской.

Тучи, расчёсывая, раздирая ли свои спутанные и обвисшие космы о частый гребень ельника, несколько дней назад ещё сверкавшего празднично искристым инеем, насквозь теперь, как люша, промокшего, уже вторые сутки ползут понуро по Ялани, скребут, бесчувственные, – как по сердцу. Сплошные, без просвета. При такой погоде в голубое небо только верить: в жизни его как будто не бывает, и лишь во сне увидеть можно или на картинках – так казаться начинает, и жалко всех и всё становится, себя – особенно: ты же всегда как в самом центре – поэтому.

Сначала вяло моросило. Всю округу наполнило редким туманом. Теперь мелкий, ситный дождик. Не перестаёт и не усиливается. Сеет, упрямец, монотонно, словно чего-то добивается – уже добился: снег набух, отяжелел и уплотнился. Идёшь по нему – сыро; смачно – в мороз хрустит, а тут – похрюкивает под ногами. Надо от снега будет крыши огребать. Хоть и забота, но приятная. Люблю это занятие. Не то слеги во дворе не выдержат нагрузки, переломятся. И шифер на бане и на навесе от тяжести может потрескаться. Хлопот с починкой после не оберёшься. На Николая всё не взвалишь, хоть и стерпит, когда только исполнит – не расторопный.

Ветер с юга – гость тут редкий, до всего легонечко касается – как соскучился, в чужих-то странах; груди у туч помнёт, внизу побродит.

Не единожды за ночь выходил я на улицу, хватал ртом влажный тёплый воздух – не насытишься – после ядрёного-то, стылого – как лакомство. Последний раз вошёл в избу, дверь входную не закрыл на крюк. Проснулся оттого, что услышал, как вступил в дом кто-то тихо.

Встал я. Оделся. В прихожую вышел. Вижу:

Сидит на стуле Данила Коланж. Смирный. В окно, не моргая, смотрит.

– Здравствуй, Данила, – говорю.

Молчит Данила, от окна взглядом не отрывается. И я туда, в окно, глазами сунулся – но что там, утро серое, и только, да исчертило стёкла – сверху вниз и с угла на угол – потёками кривыми – не средь зимы бы, так и заурядно.

Шапка и шинель на нём в измороси – как будто взял кто-то да и опрыскал его, Данилу, озоруя, из пульверизатора; капли и в редкой бороде – словно натыканы в неё булавки – головками поблескивают.

– Сейчас я, – говорю.

Пошёл, зубы почистил, под рукомойником помылся, полотенцем вафельным вытерся. Вышел опять в прихожую и спрашиваю у Данилы:

– Чаю попьём?

– Попьём, – отвечает. И: – Я не буду, – говорит. – Дома только что напился… Четыре кружки одолел. Две пустого, а две с сахаром, чтобы пустой в брюхе подсахарить… Нет больше места. Ремень надо ослаблять… Дверь не заперта была – вошёл… Спят в такое время филины и совы, только не быки и не коровы… День – люди дышат.

Руки у Данилы ладонями на коленях, как у крестьян на старых фотографиях, спина прямо – как у фараона египетского на троне, пальцы – в мелу как будто, в клейстере мучном ли – в чём-то белом.

– Что это у тебя?… – интересуюсь. Сам пошёл, налил воды в самовар, включил его. Вернулся. – Руки-то? – ему на них кивком указываю.

– Намазал, – отвечает Данила, от окна взглядом всё ещё не отрываясь. – Когда на улице, – говорит, – в дом тянет, когда в доме – на улицу. В чужой – тоже, из чужого – особенно.

– Чем?

– Что чем?

– Намазал-то.

– Чем… Клеем.

– Каким?

– Какой-то там…

– «Момент»?

– Не помню…

– А что им клеил?

– Ничего.

– Нечаянно? – спрашиваю.

– Чаянно, – отвечает.

– Так что? – спрашиваю.

– Ногти грызу, – отвечает.

– И что? – не унимаюсь.

– Сгрызаю сильно, – говорит.

– Ну, так, а клей?…

– Почти до солнышка… Намажу клеем – быстро сохнет – пока его зубами обдираешь, занят им, клеем, и не до ногтей…

– И что?…

– И что… И сохраняются… И вот, пошёл когда, намазал.

– Ну?

– Можно уже и обшелушивать. Можно ещё и подождать… Ногти-то не грызу.

– А ты их чем-нибудь другим не пробовал намазать?

– Пробовал, – говорит.

– И как? – спрашиваю.

– Плохо, – отвечает. И говорит: – Когда добрый человек умирает, превращается в ангела, а когда злой – в беса… С Ялани все пока что, худо-бедно, в ангелов… Без крыльев только.

– Ты сам до этого додумался?

– Нет, прочитал.

– Где? – спрашиваю.

– На снегу, – отвечает.

– А-а… Как там отец?

– Да как отец, как кто же… как отец. Пойду, – говорит. – Засиделся. – От окна отстал глазами. Вырос над стулом, развернулся по-солдатски через левое плечо, к двери подался.

– Заходи, – говорю.

Привет с ним отцу его, Артуру Альбертовичу, не передаю – не передаст.

– С Богом, – говорю.

– Нет, без Него пока. Один. Договорились. Я отдыхаю от Него, Он – от меня. Устали разговаривать.

– О чём?

– О ком.

– О ком?

– Да обо всех. И о тебе. О Нём-то чё, с Ним всё понятно. Таиться нечего Ему, весь на виду Он, не таится.

Ушёл Данила, не прощаясь, – как никуда и ниоткуда.

В уличное окно на него глянул. Марширует. Дорожка глубоко протоптанная, узкая – не позволяет – налево и направо на ней, как на плацу, только не поворачивает. А тут, ближе, воробьи, вижу, на нашей берёзе сидят, нахохлились – нет им до Данилы никакого, наверное, дела – не шевельнулись. И Даниле до них так же – вперёд, по ходу, устремился. Зато с электрического столба на Данилу, тяжело свесившись клювом, ворона внимательно смотрит. Не каркает – то ведь обычно, что не по ней где, разорётся – как оробела будто, обалдела ли. Попялилась, попялилась, потом поскоблила клювом о макушку столба и повернулась к странно вышагивающему под столбом человеку хвостом – задумалась – как на погоду, о себе ли.

Отвлёкся и я от окна, пошёл на кухню.

Только чаю попил и стол тряпкой вытер, пытаясь придумать себе на сегодня занятие, сосед приходит. Виктор.

Ни фамилии, ни отчества его так и не знаю. Для всех в Ялани Виктор он и Виктор. Ещё – Электрик. Прозвище быстро тут приклеивают, так что потом не оторвёшь. То ли потому, что он постоянно, к месту и не к месту, рассказывает о своей бывшей специальности и работе электриком на каком-то заводе в Череповце. То ли потому, что протянутые к его дому электрические провода часто за неуплату отрезают. А он проводку тут же восстанавливает, в гневе на столб взбираясь без когтей, как ловкий гимнаст на спортивный шест или как кошка от собаки.

Постучался тихо. Всегда, когда приходит, так поступает. Будто робкий, дверь ли боится проломить. На отцовской веранде в это время будешь находиться или в какой-нибудь из дальних комнат, и не услышишь. Уже случалось: постучится-поскребётся, не отвечу, и уйдёт, только в окно уже из маминой веранды, что был, увижу, обратно не зову.

За порог перешагнул, дверь за собой прикрыл и притянул её плотнее. Стоит, воздух из избы в себя ноздрями вытягивает, словно на улице не надышался, то и гляди, взлетит, как резиновый шарик, и мне потом без воздуха – хоть задыхайся. В распахнутой, без единой пуговицы, телогрейке, в своей, прожжённой на груди, тельняшке неизменной, всклокоченный, простоволосый, в расстёгнутых зимних ботинках, в лоснящихся спортивных с широкими ярко-зелёными лампасами штанах. Одна, левая, щека размашисто поцарапана от брови до подбородка – в четыре полосы – сразу понятно, что не кошка постаралась, – слишком широкие для кошки, полосы-то, но и не вилкой – тоже видно.

– Снег на дорожке, надо же, уже проваливается… Чуть-чуть, бежал сейчас, не закопытился, – говорит Виктор, не отдышавшись. – Здоров, земляк… – Он с Череповца, я с Ленинграда. Если смотреть отсюда, из Ялани, города эти видятся в воображении по одной линии и почти рядом. Земляки, значит. – После морозов-то теплынь такая. Сколько градусов, не слышал?

– Нет, не слышал, – говорю, мельком гадая о царапинах. – На градуснике шесть… Плюс, значит, три или четыре.

– Или все пять, – говорит Виктор.

– Может, и пять, – говорю, а сам при этом про нос Виктора уже думаю: был такой древний восточный обычай ринокопии – усечение носа – Виктор ему подвергся будто; нос от природы у него такой: во фронт ноздрями, а не долу.

– Проходи, садись вон, – предлагаю Виктору, кивнув, тот же, гостевой, стул, на котором несколько минут назад сидел Данила.

– Нет. Насиделся, – говорит.

– Присаживайся, – поправляюсь.

– Я на минуту, – говорит. – А у тебя для пилки полотна случайно не найдётся? – спрашивает и тоже о другом как будто думает – вид у него обеспокоенного чем-то человека, явно не пилкой, чем-то большим.

– Какого? – спрашиваю.

– По металлу.

– Было где-то. Посмотрю.

Сходил на отцовскую веранду, нашёл там в ящике с инструментами полотно, вернулся с ним в прихожую, подал его Виктору.

– Давно не пробовал… тупое, может, – говорю. – Тебе без пилки, без станка?

– Да хрен с им, – говорит Виктор. – Тупое так тупое. Пилки не надо, пилка есть… Я к тебе, признаться честно, не за этим… – Полез правой рукой под левую мышку, вынул оттуда пол-литровую бутылку. Смотрит на меня – как на друга в трудную минуту.

– Спирт. Разведённый, – говорит.

– Я не могу.

– Да нет. Я не про это… Я сейчас тоже не могу. Пусть похранится у тебя. Недолго… На улице где у себя там спрячу, так она, лисица драная, найдёт по снегу… по следу-то… а в доме, в сенях и в кладовке все затайки уже вызнала… К Флакону же не понесу, сам понимаешь… Ему доверить – как козлу капусту… или мёд медведю.

– Хорошо, – говорю. Взял у Виктора бутылку, поставил её пока на стол тут, в прихожей.

– Ты убери, – волнуется Виктор, – поставь куда-нибудь подальше.

– Уберу, – успокаиваю его.

– А то зайдёт кто… Стукнуло-то – не ворота?

– Нет, не ворота… Крышу осадило.

– Нервы сдают, лечиться надо.

– Бывает, – говорю.

– Полотно-то, – говорит Виктор, раздувая ноздри так, что дым из них только не валит, – чтобы ей пыль в глаза пустить… Дезинформация.

– Для Раи?

– Ну, для кого ж ещё… для этой… Приду за спиртом и верну.

– Ладно, – говорю.

– До свиданья, – говорит.

– До свиданья.

– Уж извини.

– Да всё нормально.

Ушёл Виктор. Ни дверью не хлопнул, ни воротами не скрипнул – бесшумно – как разведчик. В окно на него глянул, увидел, что не домой к себе направился он, а – в деревню. Скоро – не летит только, руками размахивает – как высокую траву ими перед собой раздвигает.

Самое большее полчаса, время не засекал, определяю приблизительно, после его ухода миновало – не успел ещё выветриться в доме табачный запах, к которому я, некурящий, чувствителен, – уже гостью принимаю – Раю.

Первый раз посещением своим соседка дом мой удостоила – что уж такое привело её ко мне, что там у них среди семейного благополучия случилось небывалое, чему обязан я визитом этим? И предположить не могу. По мне ж, понятно, не соскучилась. Вроде без синяков, без ссадин, без царапин и без других каких-либо проявившихся силовых вмешательств в наружный вид её извне, и не заплаканная даже – тушь по щекам потёками не расползлась, разве немного от дождя размылась, помада красная губная не размазалась – значит, не жаловаться прибежала. Виктор так говорит о ней любовно: «Пешком не ходит, всё бегами… Хоть в магазин, хоть за грибами». Скоропятая, называла её моя мама, ног своих, дескать, не жалеет. Отец сказал бы что-нибудь про шило. И точно, где бы и когда с ней, с Раей, ни встретился, как на пожар всегда торопится. Её ноги, что мне, пусть бегает.

Забыл уже, чем и заняться собирался, стою в прихожей около стола, так о ней думаю, о Рае, мельком разглядывая гостью.

Нельзя сказать, что трезвая, как стёклышко, но и – что пьяная – не скажешь. Слегка – то ли ещё со вчерашнего не погрустнела, то ли уже с утра сегодня принятое повлияло на её отзывчивое настроение – весёлая. В шерстяных, вручную, наверное, вязанных, бежевого цвета рейтузах. Без юбки. Тонконогая, как бабочка. В больших, мужских, выше колен, палевых валенках с завёрнутыми голенищами – хлябают на ногах: приподними Раю, валенки на полу стоять останутся – так представляется, и как только она в них бегает, уму непостижимо. Худая, но грудастая, по замечанию яланцев наблюдательных, это и я не пропустил, вот отмечаю. Одна часть – грудь, другая, равная, – всё остальное, а вместе сложенное – Рая. В оранжевом длинном свитере. В розовой мохнатой мохеровой шапке, сверкающей от мелких дождевых капель – как от блёсток. В распахнутой – как и телогрейка на Викторе, хоть и со всеми вроде, вижу, пуговицами – болоньевой, бордово-засаленной, когда-то, скорее всего, сиреневой, детской, похоже по покрою, куртке с короткими, не по размеру, рукавами. Ногти розовые, с проплешинами – лак на них отшелушился – как на перезревших. Не ими ли она, думаю, оставила на щеке Виктора свой вензель?… Прелестным пальчиком писала… Похоже – ими. Лет Рае, не знаю, сколько – меньше шестидесяти, больше двадцати – на выбор в этом промежутке; годы Раю не волнуют – ни свои, ни чьи-то – так кажется, чем-то иным – вселенским, может, – озабочена. На лице её явные, ещё и теперь легко различимые следы бывшей женской привлекательности, ныне которая – как отлетела, предоставив место, где обитала и отпечаталась, чему-то постороннему, но прочно уже обосновавшемуся, – ничем не сгонишь.

Вошла. Поздоровалась. Потопталась, потопталась, озираясь, и спрашивает:

– Мой-то, шустрый, что тут был?

И улыбается – как шутке. Рот растянулся до серёжек – меленькие те, жёлтые – золотые, наверное. Беззубая, как профессиональный хоккеист. Прогал в зубах ладонью не заслоняет – геройство не скроешь – да и зачем. Глаза васильковые, со смешинкой. Прозвища для Раи у яланских мальчишек такие: реже – Электричка, по сожителю, чаще – Буратино. Уже и взрослые их переняли, где за глаза, так и используют, а кто и очно называет.

– По делу? – спрашивает. – Он же деловой.

– За полотном для пилки, – говорю. – Присаживайтесь, – говорю, на тот же стул указывая гостье.

– А наслежу?

– Да ничего.

– Да сыро так.

– Я подотру.

– Ой, неудобно.

– Не заботьтесь.

Прошла Рая, с опаской ступая, – как по передовой. Села на стул легко – как ласточка на провод. Ноги в валенках под стул тут же задвинула. Руки – замёрзли будто – держит их за пазухами.

– А что ему пилить понадобилось вдруг?… Дрова?

– Не знаю, – говорю. – Нет, по металлу.

– И я не знаю, – говорит. – Шею себе, наверное… раз по металлу. Не жилы там, а арматура.

Упал с крыши, мелькнув за окном, пласт снега, похожий на подушку в белой наволочке; не слышно, как ухнул, – не долетел ещё, наверное, или, летел пока, растаял, – сам для себя, стою, так сочиняю.

Сумрачно на улице, не светлее и в прихожей – мою петербургскую квартиру в декабре напоминает, кухню особенно, с глухой стеной напротив.

Прошёл я к висящему на стене численнику, в прошлом году мамой ещё купленному, а повешенному уже мной, оторвал листок и положил его на холодильник. Скоро и март закончится, в уме проскоком отмечаю. Сел после за стол, боком к нему, лицом к собеседнице; одна рука ладонью на колене, другая, согнутая в локте, ладонью свешенная, – на столешнице. Отец раньше, услышав со своей веранды, что у нас в гостях кто-то, выходил в прихожую и усаживался здесь точно так же, уже об этом теперь думаю; только – в отличие – я вижу.

– И не скучно вам, Олег Николаевич, – помолчав сколько-то, говорит Рая, – тут одному?… Всё удивляюсь… В дыре-то этой.

– Я не один.

– Захожие не в счёт… Без женщины, без хозяйки.

– Бывает скучно.

– Было б куда, – говорит Рая, как о выигрышном, но не купленном почему-то или потерянном лотерейном билете, – я бы уехала и дня бы тут не задержалась.

– А мне здесь нравится.

– Ну, не поверю… После Ленинграда?

– И в Ленинграде можно заскучать… Как сломанные кости, – спрашиваю, – себя чувствуют?

– Срослись, – смеётся Рая. – Как на собаке… у собаки… или в собаке. Ноют, правда. Погода изменилась, так и вовсе… Как он теперь там?… Петербург ли… В окне у вас увидела герань… Вы мне отросток не дадите?

– Дам, – говорю. – Сейчас? – спрашиваю.

– Да нет, зайду ещё… сегодня или завтра… Если позволите, конечно… Я не домой от вас. К Вальке.

– Хорошо, – говорю.

Помолчала Рая – как подумала – и говорит:

– А вы меня не выручите по-соседски?

– Чем? – спрашиваю.

Высвободила Рая из-под куртки руки. В одной – мятая пачка беломора и зажигалка, в другой – бутылка, точно такая же, как та, которую принёс до этого Виктор.

– Не похраните у себя?

– Пусть стоит, – говорю. – Места много не займёт.

– Я от него, от Витьки это… Раньше в подполье в землю зарывала, теперь боюсь туда спускаться. А то нигде уже не спрячешь, – говорит Рая. – Носом своим везде донюхается, шныра… Только ему, Электрику, ни в коем случае… Скажите, денег в долг как будто спрашивала… Или – герань-то… заходила.

– Нет, – обещаю. – Хорошо.

Протянула Рая мне бутылку, взял я её, на стол поставил.

– Завтра зайду… А может, послезавтра… Это спирт… неразведённый.

– Хорошо, – говорю. – Надеюсь, что не испарится.

– Испарится – возместится – не совесть… Извините, что побеспокоила, – говорит Рая, вставая со стула. Смеётся. Прогал широкий – в три отсутствующих верхних зуба – ладонью его не маскирует. Под ноги себе смотрит. – Ой, – говорит, – а всё же натекло… Это так валенки промокли!

– Ничего, – успокаиваю. – Не грязь.

– У нас там негде, я бы уж не пошла, не стала вас тревожить… Летом – в заросли крапивы, в репейник где – и мило дело… Сам только спьяну не забудь, куда заныкал. Со мной такого не бывало, – смеётся Рая. – У меня память – всего Асадова наизусть помню… хоть и девичья… плохое только забываю… а с Витькой часто… Ходит с косой потом, придурок, ищет…

– С косой?

– Траву-то выкосить… чтобы найти… На покосе у себя спрячьте – весь его вам за день выкосит… Сейчас по снегу – как по карте – на место выйдешь, не заблудишься. Кому искать, тому, конечно, хорошо… А кому прятать – незадача.

– Да-а, – говорю, как говорила мама, «а» протягивая, словно выдох.

– Ну, извините, – толкнула дверь плечом и говорит: – Дом-то какой большой… У вас впервые.

– Большой, – вдогонку говорю ей.

Ушла Рая. Остался от неё запах духов – дешёвых или дорогих, не отличаю, – в этом совсем не разбираюсь; ещё фамилия – Асадов.

Убрал я со стола в прихожей, от дурного глаза и греха подальше, Раину бутылку из-под водки с чёрной наклейкой «Распутин», определил её на кухне в шкаф посудный, отдельно от такой же точно внешне Викторовой, которую там же, на кухне, несколько раньше в стол поставил, чтобы потом, когда придут их забирать владельцы, не перепутать вдруг. Виктор-то, ладно, не расстроится, но Рая… И мне-то будет каково! – Виктор же Рае может не признаться, что получил из рук моих неразведённый.

Спустился после в подполье, набрал там ведро картошки, помыл несколько штук, поставил варить их в мундире на плитку электрическую. Стою на кухне, думаю, что же к картошке мне добавить – с луком поесть её или с капустой?… Слышу:

Вошёл в дом кто-то – и воздух ринулся тому навстречу, и занавески колыхнулись – и говорит оттуда, от порога, громко:

– Здр-равствуйте! Добр-рый день! Олег! Ты дома?! Никого ли?

Узнал по голосу и по раскатистой, как барабанная дробь, букве эр-р, такой привычной: Володя Прутовых, мой задушевный друг детства и одноклассник. Когда-то, помню, просил я коварно его, Володю, сказать «ворона» или «сорока», он простодушно говорил, а я, естественно, смеялся и обзывал его то Лениным, то Троцким. Теперь об этом не прошу и Троцким-Лениным не обзываю.

Вышел с кухни, вижу:

Он, Володя.

– Здорово, – говорит.

– Здорово, – отвечаю.

– Тихо в избе, подумал, может – вышел. Ты на рыбалку-то не ходишь?

– Нет, не хожу.

– Ну или так куда… во двор, в ограду.

Низкорослый, коренастый. Сбитый, как говорят тут, или – как говорят ещё тут – кряжистый. Тоже потомок казаков-первопроходцев и поморов. Чалдон, чявошник.

Голоушем Володя. Волосы тёмные, влажные – не от дождя наверное – от пота, но когда высохнут – станут соломенного цвета, а в детстве были, помню, белыми, за что мать Володи, тётка Марья, покойница, называла его сахарной головушкой, а отец, Василий Виссарионович, Василъоныч, Царство ему Небесное, – кобыльей пеной, и топорщились всегда и по всей голове, как намагниченные. «Выпивши, – рассказывал когда-то мне, смеясь, Володя, – тятя всё трубку выбить норовил о мою голову, ну а не выбить, так почистить… ему она, башка моя, покою почему-то не давала. Когда я родился, было ему уже за шестьдесят лет и как человека он меня не воспринимал – как что-то мимо пробегающее».

Володя тоже, как и я, поскрёбыш. Без телогрейки и без валенок – в тамбуре-сенцах бросил их – в сенной трухе они – поэтому: чтобы в избе, мол, не намусорить.

Поругал я Володю, зная, что тщетно, бесполезно, за излишнюю щепетильность – любитель он подобных церемоний, не исправишь, – занёс в дом его шмотки: шапку-ушанку, валенки, портянки, рукавицы, телогрейку, – возле порога горкой положил их – высится.

– На крыльце бы, – говорю, – ещё оставил. Или уж лучше – за оградой.

– Пусть бы лежали там! – засуетился.

– А одеваться после, с жару, в стылую?

– Ну и беды-то… Не наверху ехать – в кабине.

Живёт Володя теперь хоть и в городе, но корову и там держит: семья, три дочери – старается, как может. Сена зарод вывез на «кировце» из леса, со своего покоса, тут уже, в деревне, переметал с саней в тележку, дальше асфальт – нельзя с санями – оштрафуют.

Гена Меньшиков, тракторист, тоже яланский и наш с Володей бывший одноклассник, и тоже в городе теперь живёт, к матери, здесь живущей, пообедать забежал, а он, Володя, – меня, по случаю, проведать.

В Ялани у него, у Володи, никого в живых уже не осталось; дом пустой стоит, отцовский, но и тот – боится, что бичи спалят, не диво.

«На пенсию выйду, – говорит, – сюда приеду доживать». – «А если сожгут?» – спрашиваю. «Балок поставлю, – отвечает. – Как Гриша-остяк… Люблю Ялань, а там… всё как не дома».

Обед у меня не поспел, отвели душу пустым чаем с магазинными булочками. Да ничего ему, Володе, и не надо, мол, и чай-то – хлопоты ненужные, ну, чай, мол, ладно, можно выпить-то обезводился, смеётся. Ну, слава Богу, чаем не побрезговал, и то ладно. И водка есть. Ни в коем случае. Посидели, поговорили о том, кто где кого видел, о ком что слышал. Я тут кого – как изолирован: сказать мне нечего, послушать – интересно.

Мельком, но покорно, как перед судьбой, посокрушался Володя о том, что лесопромышленники покосишко его загубили: изъездили весь вдоль и поперёк и завалили, как они у них там называются, остатками порубочными, так что в другом месте теперь надо будет весной подыскивать или разделывать угодье новое, да где вот только? – повсюду эти шелкопряды – маму и папу продадут за рубль денег, не то что лес, который не растили, – будет продать кому, крапивы не оставят и дёрн со всех покосов и угоров тут, в Ялани, спустят. Повздыхали оба: нет на земле на них управы, дескать. Вспомнили, как раньше было: по чужому покосу и пешком пройти стеснялись люди, только когда уж сено было прибрано, и то на цыпочках старались – ну и опять изрядно повздыхали: то ж, дескать, раньше.

Хоть вздыхай, хоть не вздыхай, и разговор на эту тему нескончаемый. Заторопился Володя: Гена мужик, мол, кипятошный – минуту подождёт, две подождёт, терпение, как пар, на третьей выпустит и сломя голову один поедет – догоняй его потом как хочешь. И я его, Гену, неплохо знаю – согласился: уедет Гена – у того не заржавеет.

Поблагодарил Володя за угощение, как будто за спасение от смерти – также сердечно, в пояс только не раскланялся и жизнь взамен не предложил, из-за стола вышел, взял осторожно, чтобы не намусорить, одежду свою в охапку, подался было из избы – чуть не на цыпочках – как по чужому-то покосу.

– Здесь одевайся, – говорю. – Куда направился?!

– Да натрясу, Олег… Трухи сенной вон сколько.

– Не выдумывай! – ругаю. Обулся Володя, оделся.

Проводил я его за ворота. Пообещал приехать к нему в гости.

Ну, мол, и ты – ему – не забывай.

Да я и так тут, дескать, надоел… – прямо как мандарин из Поднебесной.

Вернулся я в дом. Проверил картошку – сварилась. Только сел за стол, есть приготовился, и за дверью, слышу, зашумели. Ну, думаю.

Без стука, как к себе домой, завалились. Загалдели сразу, будто на базаре. Черноокие и густобровые. Таджики, узбеки, думаю, цыгане ли? Нехристи, сказала бы мама. Нерусь, назвал бы их отец. Но согласились бы оба: все, дескать, люди. А у меня – картошка просто остывает. Ну, думаю, наслал же леший. Один мужчина и две женщины, но все усатые при этом – как мушкетёры. Все трое в кожаных пальто. Женщины в серых оренбургских шалях, мужчина в шапке рыжей – может быть – ондатровой. У всех, конечно, зубы золотые. С баулами больше себя. Тут же расстёгивают их, распахивают, на пол выкладывают содержимое. Мёд ташкентский предложили. Отказался я, конечно. Зачем мне, думаю, ташкентский мёд. Свой-то был, когда родители держали пчёл, не липовый, а настоящий, и тот в охотку только ел, изредка – с парным молоком и свежевыпеченным хлебом. Напористые. Еле отвязался. Не мёд, так куртку замшевую или кожаную, не куртку, так костюм спортивный или сумку купи у них, хоть расшибись. И ткань на шторы предъявили. Кое-как их, бесцеремонных, из дома выпроводил. Думал, выталкивать придётся. Ушли, недовольно гуркая, громко хлопнули воротами – наотмашь. Всю деревню обойдут, экзотические коробейники, для наших мест почти как папуасы, не без этого, зря сюда тащились, что ли.

Сам себе проспорю, если не увижу на днях на ком-нибудь из простодушных и сговорчивых яланцев новый спортивный, адидасовский, костюм. Или на окнах в чьём-то доме шторы новые.

В прошлый раз бродячие торговцы были, эти, другие ли – бензопилы китайского производства, дешёвые и надёжные, предлагали. Купил Плетиков, поддался соблазну – сломалась, хвалёная, сразу, на первой же обкате. Переживал Василий Серафимович после, но недолго – обмыл сломанную уже техническую обнову с Винокуром – и утешился, со смехом теперь о том, как повёлся, рассказывает. А торгашей и к дому своему близко теперь не подпускает – на своей ошибке научился.

Вернулся за стол. Взбудораженный. С картошки мундир, не обжигая уже пальцев, как с преступника, сдираю и думаю: и как это у меня нынче получилось – не поддался обаянию офеней, сам на себя не надивлюсь, мне же ведь втюхатъ что-нибудь, всучить – проще простого, помягче только поупрашивай, куплю, пусть за углом и выброшу покупку тут же.

Сижу и думаю, сердитый, хоть и не приобрёл удачно ничего: ну правильно, дом для меня, для них – торговая площадка. Обмакнул очищенную картошку в крупную соль, каменку, откусил, жую её, вкусную и ещё тёплую, с чёрным хлебом, кипятком запиваю и думаю: да ладно.

Весь день тёмный, в доме-то уж и вовсе, до сих пор ситный дождик, в окно вижу, сеет – оттепель, и на душе от этого непросто.

В тучах нет разрыва – тесно, в одну будто, сплотились, хоть и косматые, но прочные – не за что глазом зацепиться – одинаково всё, ровно серое.

Незаметно наступил и вечер – хоть и подкрался, но не испугал – сколько уж тут их наступало – вереница.

Что-то и есть совсем не хочется – даже и ужин не готовлю; проголодаюсь, думаю, поем картошку с огурцами – так и подумал-то: рассеянно.

И на диване посидел, по дому вволю набродился.

Письмо Молчунье, что ли, написать?… Нет, подожду её ответа. Начал в уме всё же писать: «Здравствуй, любимая…» – на этом и осёкся. В потёмках уже пришёл Виктор – за своей бутылкой. Получил её, сразу же и раскланялся – меня от дела отвлекать не стал, учтивый.

Только я посмотрел вечерний выпуск новостей по Первому каналу, «Время», что-то про Грузию и выборы в Украине, явилась за своей бутылкой Рая. Тоже не задержалась – тоже учтивая, как Виктор. За отростком герани забежит в другой, дескать, раз.

Когда угодно, мол.

Рая – из дому от меня, в дом ко мне – Гриша Фоминых, в воротах встретились, но скоро разошлись – Райка торопится куда-то.

Пока шло по телевизору какое-то кино американское про монстров всяческих и победившее, в конце концов, с помощью хорошего американского парня, добро, поговорили об охоте, о собаках, о везучих рыбаках и невезучих и о том, предположительно конечно, как жилось в Ялани первым поселенцам: вот уж те живности-то повидали тут, так повидали, а нас теперь, мол, завидки бери лишь. Ещё на памяти-то, дескать, нашей!..

От чая Гриша отказался. Ушёл нынче рано, не стал засиживаться – в завязке, завтра с утра за зайцами наведаться собрался в ельник: в Пасху жаркое будем есть, зайчатину, мол.

Ни пуха, дескать, ни пера.

Затопил я камин. Подсел к нему.

Забегал по дровам огонь – не насмотришься.

Взял Книгу.

Прочитал:

«И дана мне трость (подобная жезлу), и сказано: „Встань, и измерь Храм Божий, и Жертвенник, и поклоняющихся в нём, а Внешний Двор Храма исключи, и не измеряй его, ибо он дан язычникам (они будут попирать Святой Город сорок два месяца); и дам Двум Свидетелям Моим – и они будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, будучи облечены во вретище…“

…и отверзся Храм Божий на Небе, и явился Ковчег Завета Его в Храме Его – и произошли Молнии, и Голоса, и Громы, и Землетрясение, и Великий Град».

Стою после на отцовской веранде. Без полушубка. Давно так не было тепло здесь. Лицом к окну, спиной к тахте – то есть – к отсутствию; переживаю.

Стёкла обоих окон, южного и западного, в мелких каплях, как в испарине, – непроглядно. Проедет машина по тракту, свет фар на стёклах мелкими мазками, как на импрессионистической картине, сколько-то позолотится, прошла машина – и картины нет; другая едет – и картина повторилась. В глазах пятнится.

Накинул шапку и телогрейку. Вышел на улицу. Тепло в лицо волной – как радостною вестью.

Сердце забилось – так – на всё пространство; и пусть колотится, стою, не унимаю.

Дождик. Тьма кромешная – накрыла. Только в окнах соседского дома горит свет. Окна в моём оттуда, изнутри, лишь блики из камина озаряют.

У меня в доме тихо, у соседей шумно: Флакон, Валя-бичиха и Колотуй засветло ещё к ним, к соседям, видел я, по одиночке подтянулись.

Блестит от дождя освещенная из окна черёмуха в соседском палисаднике – из общей темноты выделилась. Моей берёзы будто нет, как капает с неё скопившаяся на её ветвях и серёжках морось, только и слышу; с неё и с крыши.

Стою. Думаю: то пусто, то густо; нынешний день приёмный прямо.

Ждах соскорбящего, и не бе, и утешающих, и не обретох.

Что забегал Володя, рад, конечно.

Так вдруг к Молчунье прикоснуться захотелось, твёрдым зрачком в чёрствый сосок груди её уткнуться и увидеть…

Но вдруг и это не спасёт – как испугался.

Вспомнилось вдруг:

Посёлок Усть-Кемь, в двадцати четырёх километрах от Ялани, на Ислени, такая же вот погода – оттепель. Мы приехали туда из Ялани на мотоциклах, и зима нас не держала. Такая же пора – последние в жизни мартовские школьные каникулы. Поздний вечер. После танцев в клубе. Я, чуть ли не задыхаясь в её влажных, выбившихся из-под вязаной шапочки пшеничных волосах и шалея от их запаха, целуюсь с подружкой моего одноклассника, который в это время гостил у своих родственников в Исленьске. Никогда так сладко я ещё не целовался. Запретный плод, поди, поэтому.

Живёт она, Наташа Муромцева, сейчас в Елисейске. Одинокая. Так про неё говорят наши общие знакомые: следит за собой, ухоженная. Преподаватель в институте. Филолог. Отдельно от основной работы готовит к вступительным экзаменам абитуриентов. На дорогой машине ездит.

Сесть на попутку и помчаться?

Иисусе, сохрани сердце моё от похотей лукавых.

Тьма на востоке, тьма на западе. То же на юге и на севере.

Надышался с радостью и грустью. Пошёл в дом. Камин скутал.

Ночь предыдущую почти не спал, лёг в одежде прямо на диван.

Проснулся только уже утром. Дождик иссяк, и тучи поредели.

Глава 12

Господи! Благослови меня и начинающийся день.

Небо зелёное, на западе, над самым ельником люминесцентно изумрудное, прямо над головой моей, над моим домом ли, салатное, охристо-рыжее над Камнем, на востоке. За переходными оттенками и не поспеешь. Светлеет прямо на глазах – чуть отвлёкся, глянул – краски поменялись, хоть следи за ним не отрываясь, пока всё не станет голубым, после в лазоревом уж только разбирайся – где бледнее, а где гуще.

Душа млеет от идущей в неё с неба радости – с неба, откуда же ещё, такая лёгкая и светлая. Что может быть величественней и прекраснее – разве что оно же, небо, когда звёздное, – то уж и вовсе: наряду с моральным законом во мне, наполняет душу всё новым и растущим изумлением. Не устаёшь благоговеть и поражаться. А коли так, значит, оно, небо, и я – хоть и неравнозначны, но соизмеримы. И не из этого ли трепета и удивления перед таким таинственным, осознанным как символ величием и красотой, благодаря этой соизмеримости, и возникает у человека первое религиозное чувство, может, и не у каждого потом, но у какого-то счастливца переходящее со временем в чистую, глубокую, как нынешнее небо, веру?

Поистине, Создавшему ли всё это жить с человеками на земле?

Безветрие.

На воздух можно опереться – так кажется; будто отсутствует – бездвижен. Но дышишь, дышишь – не надышишься им, с запахом оживающей тайги, ещё чего-то – непредметного.

Одинаково, словно окрашенные выжатой из одного тюбика краской, бледно-лиловые дымы над разбросанными беспорядочно по Ялани избами торчат из труб печных. Как будто воткнуты в них, вбиты ли, опорами под небом. Прямо стоят пока, не покосились – проверять по ним отвесность можно – не обманут. Нешироко расплющились вверху дымы о твёрдость неба, смялись. А от этого и огромные и равного, неизмеримого, калибра гвозди со шляпками – ещё и те напоминают. Кто с чем сравнит, кому какое тут понравится подобие. Мне вот и так и этак показалось; что-то ещё они, дымы, напомнили мне, что, не выявил.

Ветви не колыхнутся на моей берёзе – спят; поникшие. На одной из них болтается вниз головой синица – долбит клювом замёрзшую на почке прозрачную каплю – не поддаётся та – словно алмазная. Ещё какие-то, вовсе уж меленькие, снуют среди веток – чечётки вроде. Скоро уже отбудут в тундру и синицы, и чечётки. Прилетят на смену им другие – неизменно.

В Ялань из ельника – с разных сторон, по две, по три, не общим строем – слетаются вороны. Глаза продрали только, и сюда. Жить без неё не могут, без Ялани. Им словно мёдом здесь намазано. И пусть их. Охлопьем, будто от пожарища, они по небу-то; и молчаливые спросонок – не нарушают общего затишья.

Ни облака. Одно только крохотное – там, на юго-востоке, на самом горизонте – пятном расплывчатым темнеет – самолёт летел, наверное, так выхлопнул, чихнул – осталось, за горизонт скатиться не успело.

Присмотрелся к нему, к этому облачку, – похоже контурами на дракона огнедышащего, с алым высунутым жалом. Повернулся через какое-то время в его сторону – словно и не было – как кто-то стёр – рассеялось бесследно; смылся дракон куда-то, сгинул – чуда, восхода солнца-то, как будто испугался.

Звезда. Над ельником. Или планета. Одна-одинёшенька. Поискал глазами, поискал, обежал ими неторопно весь небосвод от края и до края – нигде другой не обнаружил. Яркая. Венера, может? Может и – Венера. Поёт. Для тех, кто её видит. И для меня вот – слушаю; не зашуметь бы лишний раз, не заглушить бы – опасаюсь. Ельник, верхушки наострив, внимает песне – не глухой-то.

Утро. Не очень раннее, но и не позднее.

Солнце не взошло ещё, но сопки обагрило, по самой кромке – как окантовало, кант из бордового становится малиновым; сверху, над сопками, уже видна его корона золотая – солнца.

Смотрю – мне кажется, что ангел обтекает небо.

Свежо и гулко. Далеко где-то, в чьём-то дворе овцы общительные блеют – ко мне уж тут от ельника доносится – так раздаётся; в Линьковском краю, словно на кромке света, набирает кто-то из колодца воду – ворот скрипит – как будто рядом; не посекретничаешь – слышимость такая; под стать ей и видимость – прозорочисто.

Сухо. Морозец резкий, колкий. Ранней осенью такой бы лютым показался. На термометре – в окошко глянул на него, как выходить на улицу собрался, – восемнадцать. Двадцать, значит, поодаль от дома. Знаешь, что не на весь день его хватит, мороза этого, так даже радует, бодрит. К обеду минус поменяется на плюс; воздух до десяти, на солнце-то, прогреется.

Ладно как, Господи, как ладно! Но отчего же:

Дух мой уны во мне, сердце моё во мне смятеся? – хоть и не общим настроением, да уязвляет тонким жалом.

С крыш – дома, навеса, бани и двора – свисают длинные сосульки – как опрокинутые конусные свечи – пока застывшие, не плавятся. В детстве мы сламывали их, сосали вместо леденцов, и что вкуснее, до сих пор не знаю. Надо попробовать – определиться.

Сломал, попробовал – на самом деле – сладко; но леденцов опять вот нет – чтобы сравнить.

Дед мой, Истомин Павел Григорьевич, лечил ими, сосульками, горло – об этом мне рассказывал отец – то есть ангину. «А он, дед Павел, простывал когда-нибудь?» – спрашивал я у отца. «Да нет, такого вроде не было, – отвечал мне отец. – Ну а вот глотка-то болела у него… Коли сосульками лечился. Закалял так, может, только… Чтобы хворал когда, нет, не припомню… Потом лежал уже, с быком-то поборолся… Так-то лежал, но не хворал же… Позвоношник… Чуть только в горле запершит – попьёт холодного, надует из окна ли, – так всё и требовал сосульку… Сосулек нет, так снегу или льду… Лёд в нашем колодце по всему лету держался… А к докторам не обращался, к коновалам. В семьдесят слёг, а в девяносто с лишком помер. И сто бы лет прожил, с быком бы не связался… Сестра его, тётка моя, Лукерья Григорьевна, Мизонова по мужу, до ста четырнадцати дотянула, и в здравом всё уме… ты ж её помнишь».

Помню её я, долгожительницу. Не только в хорошем уме была, но и видела и слышала отлично. Нитку сама и без очков в иголку вдерьгивала, ни к кому не обрашшаласъ; радио слушала – не упиралась в евоухом. Правда. И в именах наших не путалась, сразу и точно по имени всех своих племянников внучатых называла. И разговаривать легко с ней было, интересно. Здесь похоронена, в Ялани. Царство Небесное. Удивительная была бабушка. Однажды так, помню, сказала: «Маленькой девочкой ишшо была, совсем соплюхой, и натворила, помню, чё-то – ну, чё рабёнок может натворить: не то взяла, где, может, чё-то уронила, – дак под шестком от Бога после пряталась, едва меня оттуда вынули. Теперь вот тоже, милые мои, куды хошь прячься – дурная шибко: на ум худого много лезет… что и молитва не спасат. К старосте, думала, почишше стану, ага, дак какжа!.. Ох, надоть ехать в церкву мне до батюшки, сам-то ко мне он не пожалует – и без меня, без барыни, хлопот ему хватат там – тако вон время».

По всему крыльцу сплошная наледь – как лёд-яснец на речном плёсе – ровная. От капели приключилось. Прозевал момент, не согнал метлой вовремя, пока не замёрзла, с него, с крыльца, вчера под вечер воду талую, – за ночь каток на нём образовался. Наука умному, ленивому досада.

Вот и выхожу уже второе утро подряд, чтобы отдолбить. А то придёт ко мне вдруг ранний гость и, подскользнувшись, упадёт здесь, за что меня, беспечного, и поругает, или и сам забудусь, шлёпнусь – не удивительно. Растает только к полудню, когда сюда заглянет солнце. Не раньше.

Струганые, но не окрашенные пихтовые плахи крыльца под наледью – как янтарные, будто натёрли их тщательно с песком и покрыли после толстым слоем бесцветного лака. Как кремень, по прочности, с ходу и не сколешь. Скребка нет, топором на ней, на наледи, насечки только сделал. Ещё и обухом по ней поколотил – была прозрачной, стала мутной, и что под ней, теперь не разглядишь; помню, конечно, что там – плахи.

Испытал – туда-обратно по крыльцу прошёлся, мало того, и пробежался – вроде не скользко, в валенках, по крайней мере, – не обвинят уже хозяина в беспечности – так себе совесть успокоил.

Солнце ещё не показалось. Не нарушает распорядка. Скоро возникнет из-за Камня, выглянет, уже над тем короной пламенится. И расшумелись воробьи. Не на кого-то – нет никого вокруг, ни ястреба, ни коршуна, ни кошки. От чувств, понятно, в ожидании. И их проняло – красота-то. Что уж о человеке говорить – молчу в восторге.

Звезда, планета ли, умолкла – не ищу её глазами: за Пяту-гору упала – догадываюсь; и петь там некому – там далеко людей не встретишь – пространству только.

Позавчера, затемно поднявшись, ещё раньше, чем сегодня, и наскоро выпив кружку пустого холодного чаю, сходил по насту в лес, нарубил кедровых веток, чтобы увенчать и украсить ими скворечники. Так уж от веку водится в Ялани – не от пихты ветки, не от ёлки и не от другого какого хвойного или лиственного дерева, а от кедра – не стал и я, законопослушный, нарушать эту традицию: так и мне спокойней, и для жителей скворечников привычней будет.

Нашёл под крышей двора, отцом туда ещё, наверное, засунутые, две длинных, крепких жерди – как уж он, запасливый, спрятав от нас, бестолковых и бесхозяйственных, в дело их употребить намеревался, я не знаю, – так там с тех пор и оставались. И пригодились – не зря отец старался, значит. Заменил сломанную пополам в ноябре ещё нынче, если мне не изменяет память, ночью как-то сильным ветром жердь-скворешню и водрузил сначала старый наш скворечник.

Смастерил, вдруг разохотившись, и не остыл пока в своём стремлении, новый, после поставил и его.

Наряду с установленной Николаем телевизионной антенной высятся теперь над домом, под самым небом. Хорошо их прикрепил-приколотил – ветром сломает, может, но не оторвёт – на совесть. Сейчас, в затишье-то, не шевельнутся, ветки хвоинкою не дрогнут – как на снимке.

Жду скворцов. Со дня на день должны появиться, может – с минуты на минуту. Пока ещё не прилетели. В домиках, в том и в другом, воробьи тут же устроились. Временно. Скворцы их выгонят – и перья только полетят от самовольных поселенцев. Если, конечно, пожелают. Что-то им не понравится, и жить не станут. Бывает.

Отнёс топор под навес. Воткнул там его в торец листвяжной чурки, специальной, на которой отец раньше, устроившись ближе к ней на низенькой скамеечке, когда ещё не обезглазел, и жмурясь на летнее вечернее солнце, отбивал, реже, косы и выправлял, чаще, ржавые гвозди, выдернутые им за день упорного труда из собранных по всем узгам изгнивших досок, доски сортировал и складывал по разным стопкам: понадобятся, дескать, – мы после ими печь в подсобке крадче от него топили; два ящика гвоздей навыпрямлял, от самых маленьких, сапожных, до костылей, и по сей день ещё хранятся.

Вышел из-под навеса, запрокинув голову, стою, любуюсь на скворечники – не нарадуюсь. Озарены – к восходу лазом, словно глазом. Поменьше был бы, сам бы в них устроился.

Старый делал ещё мой родной племянник Павлик, погибший в Чечне в Первую чеченскую и похороненный здесь, в Ялани, двумя-тремя его или не его солдатскими косточками. Смотрю и не могу решить, чей и лучше – мой, новый, или его, Павлика, старый? Оба хороши – так сам с собою ловко согласился. Ну, мой, конечно, выглядит солиднее – и даже жердь под ним слегка согнулась, словно подсолнух перезрелый. Вороны в нём, моём, подумал вдруг, не поселились бы. Поселятся – выживу, найду способ. Хотя зачем, пусть и вороны разместятся – они же местные, родные, помнят меня ещё, наверное, младенцем, долгожители, – всего скорее.

Наколол дров на вечер: берёзовых для печи, на всякий случай, вдруг топить её придётся, и осиновых – тех для камина, тоже так, на всякий случай; выбрал ровные, не суковатые, отец бы так сказал: не крековатые, чтобы, пока сгорят, не ждать, не караулить до утра их. Уснёшь, не скутаешь – всё тепло за ночь в трубу вылетит, дрова напрасно только тратить. Так и учусь вот экономии, и этому пришло время. Раньше, при живых родителях, о том, сколько сжечь за сутки дров, больше, меньше ли беременем, и не задумался бы.

Воды накачал и в дом унёс – наполнил ею бачок, чайник, самовар и рукомойник. После, подумал, заниматься этим будет некогда.

Солнце, к прописанному ему в календаре-численнике на этот день сроку, опередив себя вчерашнее на две минуты, резво вынырнуло из-за Камня. Вырвалось – будто без воздуху там задыхалось, будто его ещё там кто-то и придерживал – так мне, мнительному, и подумалось. Большое, раздувшееся – вдох глубокий сделало, не выдыхает сразу, постепенно – так мне кажется. Бордовое – как клюква спелая – птицы его, проголодавшись за ночь, не склевали бы, пока повыше не взлетело, – беспокоюсь. Во весь свой воспалившийся глаз на Ялань смотрит – соскучилось – десять с половиной часов её не видело, не диво, и я, проснусь когда, то на неё в окно смотрю с тревогой. Только взошло, едва лишь показалось, тотчас в сосульках отразилось многократно – разом все, каких оно коснулось, вспыхнули, словно в одной цепи, в одной гирлянде, и будто только что включили их, скоро и плавиться начнут, позже – и падать, шумно, вдребезги – взрываясь словно – разобьются на осколки, а те особенно, что угадают на крыльцо, там, на крыльце, уж и дотают – опять воды мне тут накопится – забота. Дверь в доме, глянул, красная – от солнца, хоть заливай водой её – чтоб погасить.

Тут и подумал:

Вроде пустяк, обычное – сосульки, солнце в них утреннее ало замаячило, – а на душе от этого – как от великого и совершенного: Бог невидимый явствует в видимом – не без Него же свет такой рождается, нерукотворный. Господь создал, природа лишь воспроизводит.

Рече, и быша; повеле, и создашася.

Хорошо, Господи, хорошо весьма). – не вынуждаю, с лёгкостью и радостью само выговаривается – затвердилось.

Начался день. Как он закончится? С утра уже перенасыщен предстоящим. В переживаниях и в мыслях. И обозначился как таковой уже позавчера.

Умер Артур Альбертович Коланж – произошло неизбежное.

Давно уже в Ялани к этому готовились и говорили вслух уже об этом – был не жилец, на очереди числился. В два часа дня нынче выносить будут – как принято. Всё выносят и выносят, а заносить теперь в Ялани стало некого.

Жду Гришу Фоминых. Обещал он взять у Белошапкина Егора Павловича, и с тем уже вчера согласовали, коня, запрячь его в сани, и мы с ним, с Гришей, пока дорога не раскисла и держит наст, должны съездить в пихтач за пихтовыми лапами.

Нет пока Гриши. Ни с конём, ни без коня. Вряд ли запил – вчера, уж заполночь, у Коланжей, был трезвым.

Жду. Приедет, думаю, куда он денется, раз обещался.

И чтобы время зря не упускать, слоняясь праздно по ограде, а использовать его, свободное, с пользой, вышел с лопатой деревянной за ворота. Плотный, зернистый снег, смачно нарезая его, уже отяжелевший, подъёмными и помещающимися на лопате кубами, стал откидывать от дома – освободить поляну перед ним, чтобы скорее обсыхала и мурава на ней скорей зазеленела, радуя глаз мне и прохожим. Пока никак тут не пролезешь, на лыжах только, а снег сойдёт, и мимо моего дома люди станут ходить – пора уже не за горами – скоро. Не стоит на месте время.

Наработался. Не всё сразу. На несколько дней хватит. Намело его, снегу, за зиму, да, отгребая от ворот, ещё и я сюда подкидывал, до окон. Около двух метров. Дети были бы, штаб и ходы бы тут наделали, так только мыши надырявили – ласка за ними тут охотилась – по следу видно. Ещё навалит, не без этого. Сибирь-матушка. Север. И в июне может выпасть – всем настроение испортить. В мае-то будет – непременно, но пролежит не больше суток – солнце, дождь ли справятся с ним, свежим, быстро.

Оставил лопату у ворот. Пошёл в дом.

Самовар вскипятил – закипал тот долго – полный. Заварил чай – вода из колонки, не родниковая – невкусный получается. Сижу, пью, губы об кружку обжигая. В окно поглядываю – глаза слепит – так там светло уже и красочно – и щурюсь плотно, как от дыма.

Вспомнил, что все эти дни, особенно вчерашний вечер, не выходил из головы Николай Фёдорович Фёдоров с его «Общим делом». По-всякому думалось, и заключилось от неразрешимости:

Несть ти потреба тайных. И зачем пытаю?

И из Василия Великого вчера же ещё вспомнилось:

«Дух ведает глубины Божий; а тварь только через Духа приемлет откровение тайн».

Заключиться-то заключилось, вспомниться-то вспомнилось, но всё равно эта сокровенная тема мне до тех пор покою не давала, пока, вернувшись уже от Коланжей, уставший и взбудораженный, под утро всё же не уснул. Ну а во сне, опять без отдыха и перерыва, не подчиняясь законам времени, пространства и физической причинности, я с Гришей Фоминых на крупном вороном коне санным накатанным путём перевозил с яланского кладбища на луну покойников, всё незнакомых, проснулся с тем же – с «Общим делом». Только сейчас едва отвлёкся – теперь другое на уме.

Нет Гриши, а у меня – терпения недостаёт. Ждать да догонять хуже всего, давно известно.

Опять оделся и пошёл на улицу.

Забрался на крышу двора. Телогрейку прежде с себя сняв и, по Ялани сверху взглядом пробежавшись, стал снег оттуда, с крыши, сбрасывать. Двор высокий, на угоре – ком снежный, приземлившись, далеко внизу и шумно ухает – скоро там, недели, может, через две, ручей в Куртюмку устремится, хоть и бежит только весной, ещё и летом после ливней, но русло он промыл себе глубокое. С бани, пока она топилась, и с навеса мы с Николаем первого апреля ещё скинули – тот приезжал на выходные. Я – с бани – там трудов было поменьше, а Николай – с навеса – там больше снега накопилось: и он, Николай, крыши огребать тоже любит – чтоб не подумал кто, что я схитрил тут; мне же ещё следить за печкой в бане надо было, дровишки вовремя подкидывать.

Слышу, подъехал конь к дому – поводья звякнули. Чуть погодя и «Тпрру-у!», слышу, раздалось – а это Гришино уже, узнал.

Спустился я с крыши, вышел из ограды.

Стоит конь возле ворот, мордой в них едва не ткнулся, словно сонный. Гриша – около коня, чересседельник поправляет.

– Чай будешь пить? – спрашиваю.

– Нет, – отвечает. – У Белошапкиных напился. Вижу: трезвый. Слава Богу.

Уселись в сани: Гриша впереди, я сзади; на соломе. Конь гнедой, ещё не старый.

– Не будешь избу закрывать?

– Да нет.

– Ну, – говорит Гриша, – пошёл, Гнедко. Гнедко ни с места.

– Э-э! – говорит Гриша, вожжами шлёпнул, но не сильно.

Спятился Гнедко. Медленно. Развернулся. Пошёл.

Вниз от моего дома нет дороги, кругом поехали, через деревню. Спустились к Куртюмке, пересекли её по мосту, поднялись в Балахнинскую гору.

Высоко уже над Камнем солнце – светит. Навис Камень над Яланью – не грузно.

Гляжу на Ялань – когда-то острожное, потом торгово-промысловое и волостное село, также казацкая станица, – в которой бывали когда-то и яростный протопоп Аввакум, и переводчик Посольского приказа Спафарий, и историк Герард Миллер, и казаки Семён Дежнёв и Ерофей Хабаров, и многие другие известные и здесь, в Сибири, и в России люди; теперь убогая деревня – до боли горько, до ущему.

– На одного ещё в Ялани опустело, – говорит Гриша, на Ялань не оборачиваясь, вперёд смотрит, хоть и править надобности нет – одна дорога, без развилок.

Молчу.

Едем. Скрипит снег под полозьями саней и под копытами Гнедка – одна мелодия, а звук от двух, но разных инструментов будто – слушаю.

Говорит Гриша:

– Я не учился у него… Десятилетку тут уже закрыли.

С севера на юг, над Исленью, вспарывает, как по шву, голубое небо турбореактивный самолёт. Молчком. Безмолвствует и небо: гул позади плетётся, как обычно. Рана и кровь у неба белые.

– А там копают? – спрашиваю.

– Копают, – отвечает Гриша. – Но раза два мы с ним охотились.

– Кто?

– Гриша Мунгалов, Колотуй, Флакон и твой сосед, Электрик… Я задержался – водку им туда возил… чтоб не скучали… Так он охотился, для удовольствия. Любил по лесу побродить…

– Успеют? – спрашиваю.

– Должны, – говорит Гриша. – Стрелял-то мало… в редких случаях.

– А я учился, – говорю.

Небо раскатисто над нами загремело – отстающий объявился.

Подъехали к пихтачу. Густой – предпринимательской пилой не тронутый, так только, топоришком, кое-где – сколько веков служил яланцам. Но и до него скоро доберутся, под корень выведут и землю всю тут исковеркают. И пихте – той найдут китайцы применение, тем всё свали – всё переварят. Пока живой – хвоей, как сытый конь, лоснится. Шишек на пихтах нынче небывало – верхушки гнутся под их тяжестью, ломаются. Летом сюда хожу я за грибами – за подъеловиками и пихтовиками. Гриша здесь промышляет рябчиков по осени. За пихтачом болото моховое.

Коня развернули и оставили его на дороге. Стоит, смирный. Понурил морду – глаза ресницами загородил от солнца – вовсю уже то рассиялось. Покос рядом чей-то – белый-белый, в блёстку золотую – солнечный свет в снегу так преломляется. Посреди покоса – остожье из жердей пихтовых; одна стена разгорожена – сено из него, из остожья, в начале зимы ещё вывезли – по первоснежью; ставят такой зародишко на осень – близко от дома и в любой момент, путь только встанет, можно выдернуть.

Гриша рубит. Я таскаю лапник в сани. Наст крепкий – держит. Бурундуки по нему носятся, задрав хвосты, курлычут вожделенно – нас не очень-то боятся – пора у них брачная – не до посторонних. Ронжи вспыхивают меж деревьев. Птахи мелкие попискивают. Лес ещё дремлет, не проснулся.

Нарубили, как решили мы, достаточно. Всё же добавили ещё: пусть уж останется, мол, чем не хватит. Опыт у Гриши есть – не первый раз этим занимается.

Постояли ещё сколько-то. Недолго. Обратно направились.

Всего пути-то – с километр.

Опять к дому моему подъехали. Гнедка Гриша не привязывает – не убежит, дескать, – умный. Мол, Белошапкин его вышколил.

– Лопату заносить не будешь?

– Пусть стоит… Кому она нужна?

Зашли в дом. Посидели. Теперь и чаю, снова заварил, попили свежего; крепкий – во рту вяжет. В двенадцать часов новости по телевизору посмотрели. Всё про уран иранский да про нашу, русскую, ксенофобию, и обсуждать даже не стали. Тут, в Ялани, человек умер – значительнее.

К часу уж к Коланжам поехали.

Едем. И мы на коне, и люди пешие на улице – все в одну сторону сегодня направляемся. Гриша Мунгалов только встречь. Кто-то послал его куда-то и за чем-то, он и сказал нам на бегу, не разобрали мы – скороговоркой выпалил. Шапку свою, бежит, семеня косолапо кривыми ногами, в руке держит. Голова белая – седая. Заулыбался нам провалом чёрным – зубов во рту – как с роду не бывало, всем говорит: кобыла, дескать, выпердела; вставные дома, видимо, забыл.

– Остяк, – говорит Гриша. – Ходит кошкой, морда плошкой. Всех зайцев вокруг, конкурент, выдавил. Лосей гонять уже не может.

– Остарел, – говорю.

– Да не такой уж он и старый. Остяк – охотник от природы.

Едем дальше. Подъехали.

Коня оставили за домом.

Ворота настежь. Ограда глухая – тёмная. Стоим на улице, в ограду не заходим.

Народ. Толпимся. Разговариваем. О повседневном, заурядном.

Капель сплошным потоком – хлюпает. Большой ком снега сполз с крутой шиферной крыши – ухнул в палисаднике, накрыв собою голый куст сирени.

Выносить стали ровно в два.

Позвали нас. Вошли мы в дом.

Сумрачно в доме после улицы. Приглядываюсь, вижу:

Поодаль от гроба – односельчане, но не родственники, – сидят старики и старухи. Старухи в платках, со спущенными на плечи шалями. У стариков – у кого шапки-ушанки, у кого старинные папахи – на коленях, рукой прижатые – чтоб на пол не упали. В красном углу на божнице складная, тёмная икона – нечитаемая – её я, был в гостях когда, так уже видел. На столе ещё одна, новая – Святой Никола. Принёс кто-то. Голублева Катерина – так предполагаю. Зеркало укутано тряпицей. Как это часто стало в жизни повторяться – думаю.

Вынесли из дома, тут же – из ограды. Погодили – попрощался покойный со своим временным последним жильём. Хватило времени ему на это, не хватило ли – никто его не спрашивает.

Понесли – снег на дороге раскис – осторожно.

Впереди на санях Винокур и Плетиков. Плетиков, стоя на коленях, правит, Винокур, сидя на поджатых под себя ногах, бросает на дорогу пихтовые ветки. Серьёзные, но горем не убитые – живые; и уже, похоже, тяпнули малёхо – в руках у них посудинка мелькала подозрительно.

Гнедко шагает, безразличный: ему всё равно куда – за водой на Кемь или на кладбище – свой же след рассматривает будто, по сторонам не оглядывается.

Домов по улице уже мало, но улица так и осталась длинной. Одной прошли, свернули на другую. От дома Коланжей до кладбища километра два будет – так, примерно – точно никто не измерял, разве – покойники – те не расскажут.

Вывели из ограды тётку Марину, Мунгалову, мать застреленного в собственной машине перед его домом в Исленьске Андрея Мунгалова, моего бывшего одноклассника, нового русского, и старшую родную сестру Гриши Мунгалова. Под одну руку её придерживает Нестерова Света, другую тётка Марина приставила к своим глазам, заслонилась от солнца ладошкой – дальнозоркая – далеко видит – сквозь шествие; ссутулилась – как молодой месяц. Калоши у неё поверх валенок – лучами солнечными весело швыряются – об снег, наверное, их вытирала; телогрейка в навозе – в стайке, в хлевушке, может, убиралась – ещё телёнка вроде держит?… Лёгок на помине – замычал тот там, в ограде зычно… Держит.

Из Ялани вышли. Стали в гору подниматься.

Весна.

Потеплело. Многие сняли с себя верхнюю одёжку, в руках её несут, другие, осторожные, расстегнулись только – не простыть бы.

Ваню Чуруксаева везёт на санках зять его, Володя Нестеров, лесник яланский. Смотрит Ваня на всех со своего транспорта внимательно – как пересчитывает, тихий. Папиросу в губах зажал, но не курит – привык к ней, наверное, и что во рту она, не замечает.

Лесовозы навстречу, гружёные. Пять машин. Остановились – пропускают. Из кабин водители – глядят, думают – у каждого из них своя память о похоронах. Пропустили, поехали – у них работа – до места назначения добраться да разгрузиться где-то ещё надо; и снова в лес – за древесиной.

Несли одни, потом поменялись – тяжёлый, хоть и отсутствует наполовину или – вовсе.

Заставляют старухи, то и дело его окликая, Данилу следовать за гробом, как нужно, но не подчиняется им Данила, шагает скоро впереди – от всех оторвался, говорит по телефону – даёт кому-то указания, где сейчас находимся ли, сообщает. Шинель у него сзади в жёлтых крошках глины: ложился, спустившись в могилу, – примерял, побыл в ней сколько-то – прочувствовал, вылез – не делал замечаний. Колотуй нам так сказал об этом. Сирота, говорят про Данилу старухи жалеючи – отступились от него, не велят уже ему делать что-то против его воли, – один у Бога, мол, остался. У Бога-то – можно – не у мачехи, дескать.

Подошли к ограде кладбищенской. Ворота открыли. Вошла первой Наталья Власовна Сотникова, самая старшая из пришедших, – так положено, – последней и выходить будет, она и ворота закроет – обычай.

Поставили гроб на табуретки напротив могилы; нёбо могилы и куча глины около неё – жёлтые; гроб красный, в нём – покойный – никуда и ни на кого не смотрит, на себе сосредоточился – теперь надолго, многое обдумает; безропотный – что хочешь, с ним сейчас делай, что вздумаешь, ему скажи – не ответит; хоть закопай его, хоть наверху оставь – не рассердится.

Господи, прими и упокой душу… раба Божьего… стою, пытаюсь в мыслях проговаривать – не складывается… который раз в начало возвращаюсь… А на ум имя римлянина, принадлежавшего к древнейшему аттическому роду жрецов-кериков, непрошено вдруг почему-то всплыло: Тиберий Клавдий Аппий Атилий Брадуя Регилл Аттик – полное, был софистом и патрицием, и тоже умер – давно, конечно. С университета ещё в памяти болталось – и вот выявилось. Жил там где-то, за тридевять земель, и когда-то, при царе-горохе, а тут, в Сибири, на яланском кладбище, возник вдруг именем своим, упомянулся – что за невидимый сквозняк навеял, за чем следом увязалось? Ум мой на месте не стоит – блуждает, как бродяжка, – может, поэтому – с кем только в странствиях своих не повстречается – так легкомысленно, так легковесно.

Закрыли крышкой гроб, заколотили – и птицы даже испугались, из кедрача, как сок из сжатого крепко фрукта, во все стороны прыснули, а так сидели там, притихшие, и наблюдали.

Опускать стали. Опустили. Много времени не понадобилось – земля, заглатывая, помогает – живое только не ест, выплёвывает, а до отжившего сама не своя.

Каждый взял в щепоть глины – бросил – падает там с грохотом – как о пустое, с гулким эхом.

Женщина. Приезжая. Лет шестидесяти пяти или семидесяти. В чёрных пальто и платке. На глазах очки солнцезащитные – одна на кладбище в таких. Никто её из яланцев не знает. Одни кивают в её сторону вопросительно, другие в ответ плечами только пожимают. Не глину, а три белых и три красных розы бросила – упали те на гроб так, что не слышно. Как из герба Йорков и Ланкастеров – стою, вспоминаю: об этом нам рассказывал когда-то на уроке он, Артур Альбертович, – нынче не расскажет – забыл историю, прилёг и, туго вспелёнутый настоящим, вспоминает теперь будущее. Ушла незнакомая с кладбища раньше всех и одиноко – на автобусе потом уедет из Ялани – наверное; здесь не задержится – конечно.

Умерьте скорбь: человек не умер, а уснул, а спящий встанет.

Но для нас-то, простецов, он не уснул, а умер; видим мёртвого мы и считаем его мёртвым.

Отжил, говорят люди, отмучился. Старые вздыхают спокойно и крестятся, те, что моложе – без особенных движений, но день для всех – ясный; ни облака на небе, высоко-высоко в нём, в зените, только птица какая-то кружит – не наша.

Закапывают. Флакон, Виктор, Гриша Мунгалов и Колотуй. Сноровисто. Флакон, оперевшись на лопату, часто отдыхает – одышливый и дохлый; остальные – без перерыва – дюжие. Рая, сожительница Виктора, советами им помогает – датая; под распахнутой детской курткой у неё, за пазухой, бутылка пластиковая – жидкость светлая в ней не уймётся – спирт колотуевский в себе хранит – всего скорее.

Данила не стоит со всеми возле могилы, бродит, размахивая руками, по пояс в снегу между деревянных и металлических оградок по кладбищу, кресты и памятники изучает – не скорбит: не умер для него его отец – уснул – так разбудить его боится. Уши шапки завязаны под рыжей бородой – не развязывает – чтобы лишнего, ненужного не слышать. В снегу окопы будто, где пробрёл он.

Холм скоро вырос – свежий, зрачком жёлто-бурым на белом выделился; солнце его лучами чуткими ощупывает – удостоверяется; глина-то – вывернули из нутра её, и солнце никогда, поди, не видела – на него зорко пялится; а ночью – звёзды ей ещё увидеть и луну; обвыкнет скоро и осмотрится, после осядет безразлично – всё так.

Рядом старый – ко всему уже присмотрелся – заснеженно горбится. Тумба деревянная, голубая, краска потрескалась и облупилась, с латунной, замутившейся уже от времени табличкой. На табличке написано: «Коланж Марта Илмаревна» – не читаю – помню. И даты – для живых, конечно, убедительно, для мёртвых – бессмысленно.

Народ сплотился – как в единодушии, из-за сугробов – не расступишься особенно, все к могиле вынужденно жмутся. Каждый о чём-то думает – повод для этого у каждого перед глазами; и выражение лица у всех примерно одинаковое – как при просмотре кинофильма – увлечены одним, не оторвутся.

И я тоже, наёмник:

Жизнь – смерть лишает её смысла и цены, стою, думаю, сейчас иначе и не представляется – возле наглядного примера. Имел ты деньги, вор их украл, и что тебе с того, что они у тебя были? Пожил и умер. Дурная бесконечность. Хоть не родись и не живи, чтоб не участвовать, да не от нас это зависит. Стой, раз поставили. Жизнь, в отличие от смерти, непостоянна, скоротечна, зависящая порой от лёгкого сквозняка, от хлебной крошки или виноградной косточки, – процесс, в конце которого одно для праведного и неправедного, для доброго и злого – земля в глазницах и во рту да черви, через них ползающие – как через двери. Но если это только так, зачем же Бог стал человеком, на крест взошёл, кровь драгоценную Свою пролил? Не за червей же. И так и этак думаешь, но всё равно приходишь к одному, необходимость эту остро начинаешь понимать: только стяжать Бога через соблюдение Его заповедей – одно спасение. И цена – это не то, что у тебя украли, и не тот страх, который ты испытываешь перед скоротечностью и непостоянством жизни, а то, что заплатил за тебя униженный ради тебя Бог. И смысл её, жизни, значит – обретение, по силам, благодати Божией. Но трудно как на этом утвердиться, когда видишь: вот он – мёртвый, и ни один ещё, принесённый сюда, назад, чтобы утешить, убедить тебя и обнадёжить, не вернулся. Как и родители мои.

Душевен человек не приемлет.

Сумбурно, путано – не поразмыслишь – взлететь высоко для этого надо, чтобы одуматься, но от земли не оторваться – крепко держит; ещё ж весна сбивает с толку: для тебя она ещё грусть светлая и удивление, а для покойного она уже ничто – так есть она на самом деле, её нет ли? Кто из нас спит, а кто проснулся?

Бродяжка-ум побегал и вернулся: обращаю внимание на то, что старшие яланцы на холм могильный, как в окно избы своей, привычно смотрят, спокойно крестятся, беззубо шепчут: Царство, мол, Небесное – обешшано, и всё тут. Всуе не мудрствуют, и их сердца не омрачились.

И тут же, следом, так подумалось мне:

Как наши праотцы, дети Адама и Евы, отнеслись к первой смерти, естественной – своих родителей, и насильственной – Авеля, своего брата? У них ещё не было веры, у них была ещё очевидность.

Но ни о чём сейчас лучше не думать:

Вечер водворится плач, а заутра радость.

Покинули кладбище, без одного – там остался: в Ялани убыло, на кладбище добавилось – уже намного обогнало; соотношение не в пользу Ялани, а в пользу вечных её высылок – и никаким отказом в выписке и прописке приток людей туда не остановишь.

Идём.

Солнце от нас справа, тени наши слева – тоже идут, хозяев передразнивают.

Вернулись быстро – налегке-то.

В доме к поминкам всё уже готово. Несколько женщин двое суток хлопотали расторопно. Среди них и соседка Коланжей, Катя Голублева. На два класса младше меня училась в школе. Тихая, скромная. Раньше совсем такие мне не нравились, считал забитыми и скучными их. Теперь иначе их воспринимаю. Постоишь рядом с Катериной – как около иконы намоленной побудешь. В глаза заглянешь ей, и радости на целый день. Сын её, Иван, воевал в Чечне. Привезли матери в гробу. Похоронили. Но оказалось – не его, а от другой отняли матери – та теперь в поисках глаза проплакала все. Вернулся Иван, раненый. Женился через год на яланской девушке, племяннице Вани Чуруксаева, Светлане Нестеровой, младшей. Живёт теперь и работает в Елисейске. В пожарной охране. Тихий такой же, в Катерину. Все на неё теперь надежды возлагают в связи с Данилой, мол, не оставит она его, сироту, беспомощного и блажного, помирать с голоду, ухаживать за ним станет – по-соседски. Не сомневаюсь, так оно и будет.

Расселись плотно за столы. Поминаем. Сначала тихо, посудой только дружно позвякиваем и побрякиваем – проголодались, дело великое исполнили, а к завершению уж шумно – но ни одним плохим словом покойного не вспомнили.

Хороший был человек, Царство ему Небесное.

Водка – привычно – в гранёных стаканах, и до рубца её в стаканах.

Не сел Данила за стол, как его ни звали, ни тянули. Ушёл сразу в другую комнату, лежит там на кровати – радио слушает, по телефону разговаривает, с отцом, может, – забот у него теперь добавилось.

Помянули. Встали разом все из-за столов. Вышли из дома, стоим возле ворот. И тут разговариваем – опять о разном, заурядном; кому в глаза бьёт солнце, отворачиваются, а кто спиной к нему, тому и ладно.

Кто домой, а мы к Грише Мунгалову, в балок его – хозяин, я и Гриша Фоминых. Втроём, от всех отдельно, помянули. Спиртом. Клопов им только травить, другого нету – извиняется хозяин. Кто как учился у него, кто как рыбачил с ним, с покойным, кто как охотился, повспоминали – интересный был собеседник, у костерка, так и особенно. Спирту мало – быстро кончился. И нас много – в балке тесно.

Идём с Гришей Фоминых от Гриши Мунгалова.

Капель унимается. И снег в тени уже твердеет; тень синяя – как будто кто облил её чернилами.

Белошапкин Егор Павлович – на Гнедке своём, после поминок, уже к Кеми подался за водой. Стоит в санях, рядом с железной бочкой, та на боку лежит, и прорезь в ней прикрыта мешковиной. Приподнял Гнедко хвост – навозит.

– Ну, холера, – говорит Егор Павлович. Проехал.

– Смотаться хочется куда-нибудь, – говорит Гриша. Высокий, загородил от меня солнце. – Ты за границей где бывал? – спрашивает.

– Нет, – отвечаю.

Шагаем в ногу – как в строю – по-солдатски.

– А хотел бы? – спрашивает Гриша.

– Нет, наверное, – говорю. И добавляю: – Разве на Патмос.

– Где это?

– Остров в Эгейском море.

– Покупаться?

– Просто побыть. Жил там когда-то и какое-то время Девственник Великий.

– Какой?

– Апостол Иоанн.

– А-а, – говорит Гриша. И говорит: – Был тут в церкви… постоял, постоял… поют о чём-то – не понятно. Ачё, по-русски-то нельзя?

– Мы молимся, – говорю, – в церкви вместе с нашими предками тысячу лет. Начни язык службы менять… не остановишься, и не поймут они нас, наши предки. Так и до фени доберёмся… до жаргона воровского.

– А я бывал… Служил в Германии. В Восточной.

– Знаю.

Шли, шли – дошли.

Разошлись с Гришей на перекрёстке, направился каждый к себе.

Солнце уже над самым ельником – туда, за мироколицу, в завтрашний день заглядывает – что там?

Занёс лопату в ограду. Зашёл в дом. Никого.

Затопил камин. Сижу возле.

Взял Книгу. Прочитал. Раз. Второй – одно и тоже.

«И явилось на Небе Великое Знамение – Жена, облечённая в Солнце, под ногами её – Луна, и на главе её – Венец из Двенадцати Звёзд…

…и рассвирепел Дракон на Жену, и пошёл, чтобы вступить в брань с прочими от Семени её, сохраняющими Заповеди Божий и имеющими Свидетельство Иисуса, Христа».

Отложил Книгу.

Пошёл на веранду, на которой отец давно уже молчит.

Смотрю в окно: завечерело – и об этом он, отец, ни слова.

Побродил по дому, скрипя полом. Опять вернулся на веранду.

И вновь свой труд вершит тесло. И вновь свой челн стремит весло. В груди родник струит тепло. Очам – темно. Уму – светло.

Вышел на улицу. Стою.

Луна была. Полная. За тучами скрылась. Половина неба чёрная, слилась с ельником, другая половина – изумрудная.

Подумал – не своё – чьё-то:

«Смерть настигает человека в момент наибольшей доступной ему духовной зрелости и высоты».

Зреть ещё, выходит, надо – это я своим уже дополнил.

Вспомнилось вдруг с чего-то из Клавдия Птолемея:

«Знаю, что смертен, что век мой не долог, и всё же – когда я Сложный исследую ход круговращения звёзд, Мнится, земли не касаюсь ногами, но гостем у Зевса В небе амвросией я, пищей бессмертных, кормлюсь».

О чём угодно, лишь бы не о главном – страх народился – оттесняет.

Пошёл в дом.

Поспать необходимо, думаю, а то дозреешь раньше времени и голова треснет, как переспелый огурец.

Глава 13

Дорожка и поляна возле моего дома уже просохли. На дорожке слежавшиеся плотно берёзовые листья – прошлогодние, опилки старые – перед отъездом, в сентябре ещё, пилил я тут гнильё разное, по маминой просьбе, на дрова в подсобку, чтобы добрые не тратить, – нагреть воды в подсобке только ей и надо было, чтобы скотину напоить.

Мурава густо зазеленела – раньше всякой травы просыпается – глазами в ней приятно вязну.

И на обращенных к югу косогорах кое-где уже проталины – да и пора – апрель к концу уж, слава Богу.

В логу, между моим домом и соседским, бежит ручей – пока ещё не шумно – перепрыгнуть его можно, а разольётся-то – не перескочишь.

Скворцы скворечники мои обжили. Тот и другой. Теперь спокоен я, не зря старался. Самки внутри, тех и не слышно, домовничают. Самцы с кедровых веток грудью пыжатся и золотятся переливчато. Поют один краше другого. Как в вальсе штраусовском, рассыпаются немыслимыми трелями. Не знаю даже, не могу решить, какому из них и предпочтение отдать, моему или Павликову?… Мой трель исполнит, помяукает – искуснее, пожалуй, будет – склоняюсь к этому.

Нигде, смотрю, на крышах снегу уже нет. Только на нежилых избах и заброшенных дворах, с крыш которых никто его не сбрасывал, на тех лежит ещё, не стаял.

Сижу под берёзой на скамеечке – млею. Даже и в дом идти не хочется, хотя и надо – успеть на ужин что-то приготовить.

Рано утром сегодня, в четверг седмицы Светлой, приезжал ко мне в гости ещё один друг детства. Кафтанов Василий. Василий Васильевич. С прошлого года мы с ним не виделись.

Похристосовались.

Отохотился он сезон. Домой вернулся. Живёт теперь в Елисейске. Участок и избушка у него на той стороне Ислени. На Исленьском кряже. Далеко. Залетает он туда на вертолёте. И выбирается оттуда так же. Он по характеру отшельник. Без людей годами может жить, а без тайги – на третьи сутки затоскует.

Уже побритый и постриженный. Одеколоном от него пахло – крепко – как спиртом.

Много интересного мне рассказал Василий. Олень заглядывал к нему в окно избушки. Речка у него там, Гремихои называется, горная. Войдёт он в неё на перекате, а вокруг ног ленки и таймешата плавают. Блеснить на них ещё не пробовал – в сетушку ловит. Зовёт к себе на следующую осень. Хотелось бы, конечно, побывать. Но как получится, загадывать не стану. Ох, как хотелось бы – как Бог устроит.

Женился он, Василий, ещё осенью. Женщина, говорит, хорошая, домовитая. По глазам его увидел – доволен. И дай Бог. Приезжай, дескать, познакомлю. Куда, мол, денусь, конечно, приеду.

Сын от прежней жены дедушкой его, Василия, недавно сделал. Тоже радость. Радуется он, Василий, незаметно – чалдон, сдержанный.

Пообедали мы с ним, с Василием Васильевичем, водки выпили за встречу и за внука. Привёз он с собой копчёной нельмы, и я своё, конечно, выставлял – огурцы, грибы, капусту квашеную – закусили. Поговорили, повспоминали – как водится. Дождался он, Василий, Димы Ткаченко, обещавшего забрать его попутно в город, и уехал. Жена ждёт, беспокоится. Простительно.

Проводил я их, Василия и Диму, до машины, попрощался. Дима сказал, что с ним-то ненадолго, назад поедет, дескать, забежит. С ним можно, мол, и не прощаться. Проводил и дальше – уже взглядом, пока машина там, за ельником, не скрылась.

Вернулся в дом, взял папку с написанными когда-то рассказами, нашёл среди них такой вот.

Лабаз, или С высоты птичьего полёта

(рассказ, который ни к чему не обязывает ни автора, ни, тем более, читателя)

Лабаз… Полати в лесу, кровать, полок или помост на деревьях, откуда бьют медведей.

Владимир Даль

Август. Не имя цезаря или немца. Месяц календарный. Один из двенадцати.

Начался он радостно, погоже. Как июль будто продолжился. Второго числа, к вечеру, со шквальным ветром выворотив из-за горизонта клубящиеся от воздержания свинцово-лиловые тучи и нагромоздив их в спешке как попало над прикемской перепуганной тайгой, разразился вдруг грозой неистовой. Проколотил и просверкал буйно и бесперебойно чуть ли не до рассвета. А теперь угрюмо вот ненастит. Промочило и расквасило всё, что можно было. На грибы в лесу и не глядел бы – тошно. И деревья лиственные руки будто опустили – стоят, жалкие. Хвойным всё вроде нипочём, но и те, по виду судя, приуныли.

Небо сплошь и ровно, будто однотонным, непрозрачным полиэтиленом, затянуто серой пеленой, конца которой, кажется, не будет. Словно там, откуда её натащило, зацепилась она краем за лиственницу, за кедр ли, а то где, может, и за вышку ретрансляционную – и такое вероятно. Ни солнце днём через неё не проблеснёт, не обозначится, ни луна ночью через неё не просквозит сказочно, яркой звездой, иная же, как гвоздь, нигде её не продырявит – такая плотная завеса эта.

И откуда что берётся? Где до времени хранится? Ни с чего как будто взялось.

Кузнечики не стрекочут, хотя им самая пора. И как терпят? Кукушка давно уже, с Ильина дня, после той, упомянутой только что, грозы, молчит. Улететь ещё не улетела, порхает, как всегда, беззаботно, но, потеряв голос, уже не кукует. За лето-то всем тут уши своей песней просверлила.

Трава от ветра не шумит: и трава мокрая, бесшумная, и ветра нет – поэтому.

Третий день идёт ситный, моросящий дождик – чуть не пар, чуть не туман ли. Стоит, как в котле, – так говорят здесь о такой погоде. И о ней же: дескать, вот в такую и Иуда на осине удавился. Господи, помилуй. А до этого, как из ушата, суток двое лило, не стихало. Душ такой вот – во всё небо. Редкий кто, пожалуй, не помылся.

Я уже неделю доживаю на пасеке у моего друга детства Кафтанова Василия Васильевича. Попросил ревизию помочь сделать. Больше ста ульев, одному-то не управиться ему, конечно. Крышку с улья снять да подымарить – это я сумею. Как раз и время выдалось свободное – покос закончился, копать картошку ещё рано, – я согласился. С ним же, с Василием, на его сто пятьдесят седьмом или, как эту неуклюжую, трудноуправляемую, но выносливую и высокопроходимую, похожую неуловимо на Мэрилин Монро, машину ещё в шутку называют, трумэне, я и приехал.

Но уж какая тут ревизия. К пчёлам не сунешься – в хлябь такую не позволят, зажалят. Заедят, как говорит Василий. Это точно. Днём, облачившись в дождевик с куколем, хожу на Тыю и к устью Тахи блеснить на щуку и тайменя, а вечерами мы варим уху или шербу из добытой мной рыбы и пьём – то свежую, парную, то старую, покрепче, – медовуху. Беседуем. Есть о чём поговорить и что вспомнить. Есть о чём и помолчать. Молчит Василий Васильевич серьёзно, с ним не подёргаешься: на табуретке – как в космосе. Ну и – медовуха…

Ждём, когда погода наладится, чтобы в первую половину дня заняться ревизией, а во вторую – отправиться на овсяное поле и караулить там до темноты медведя – любит медведь лакомиться овсом молочным. Как только зёрна загрубеют, так и ходить на поле перестанет. Ищи его потом, свищи, кому он нужен-то, пока сам не объявится. Зачем он нам, косолапый, сдался, не знаю? Так, поди, уж, от безделья только да от медовухи – штука-то хитрая – сподвинула.

На пасеку они, местные, не лезут. Один, не тутошний, а пришлый, повадился, разорил четыре улья, того Василий убил, шкура висит на чердаке, быгает. Говорит, забери. Но к чему она мне?

Лабаз у нас устроен. Удобный. На берёзе. Метрах в четырёх от земли, на рассохе. А берёза стоит на гривке посредине поля: обзор с неё замечательный, лучше места и не выберешь.

Сидели мы уже на нём, на лабазе, но неуютно: сыро, капает с листьев за шиворот, спина и плечи быстро намокают – стынешь, и не размяться, не согреться.

Один раз пришёл к полю медведь, но, почуяв нас, на поле не вышел, потоптался вокруг, не показываясь, повалил, сердясь, сухостоины, глухо порявкал в наш, конечно, адрес и удалился. Ушли и мы.

Три дня на лабазе таились. На пасеку возвращались в совершенных потёмках, без фонарика, почти наощупь – за дорожной колеёй следя ногами – добирались, слава Богу. А назавтра видели на дороге следы, лапти, огромной медведицы с тремя медвежатами – нас провожала каждый вечер – за медвежат, конечно, беспокоится: матка. Могла бы и задавить, и ничего бы это ей не стоило. Как тараканов, в темноте-то.

Вышел к полю небольшой, молодой медведь, чёрный, с белым галстуком на горле, лет двух или трёх. С кромки, прыгая на радостях, как мячик, в овёс завалился, покатался, балуясь, и начал, лёжа, громко чавкая от удовольствия и лапой колосья к морде пригибая, жрать. Мы в него стрелили по разу, но не попали – далековато было. Убежал, будто и не было, как реактивный. И ладно. На душе зато спокойней: пусть и медвежьей, крови не пролили. Но насмотрелись уж – потешно; смех едва-едва, сидели, сдерживали.

Часов около четырёх утра – находились мы ещё за столом, за иссякающим вслед за летней, скоротечной ещё, ночью разговором, и речь-то шла о чём, уже не помню, о пустячном, о погоде, может быть, и толковали – уловили мы вдруг непривычный шорох за окном. Оба разом обратили на него внимание. Взглянули: скребёт снаружи по стеклу стебель крапивы, качается, освещенный из избы неярким светом лампы, – ветерок, значит, поднялся.

Вышли мы из-за стола, слегка болтаясь, тут же и – из избы. Стоим на крыльце. Вдыхаем воздух полной грудью. Ожил, видим, лес, шумит, слышим. Деревья вершинами мотают, словно влагу с себя, как только что выскочившие из воды собаки, стряхивают. Пелену на тряпки будто разодрало, на восток уносит клочьями – в Богдайский край, там ей и место. Луна в прогалах быстро пробегает. Полная, чуть разве с кромки-то надкушенная; тучки стоят, она стремится будто – так кажется. Трава возле крылечка серебрится – в каплях. И звёзды – редко при луне, торчат, однако, как булавки, глазом не уколоться об какую бы.

– Ну, – говорит Василий. Сказал, в мундштук вставил, размяв её прежде в пальцах, сигарету «Прима», прикурил от зажигалки, глубоко затянулся – как от горя; клетка грудная бы не развалилась. Хоть и худая, не развалится – привыкла.

«Ну» – это значит: погода будет наконец налаживаться.

– И пора бы, – говорю я, суетливый.

Собаки, нас заслышав, поднялись со своих сухих лежанок под навесом, к крылечку подступили, потягиваются, на нас смотрят, хвостами помахивают – подхалимые.

– Покормлю, как рассветает, – говорит собакам Василий. И говорит: – Отдохнуть, поспать маленько надо. Днём-то, может, даст работать…

Много он сказал. А я на этот раз так, коротко:

– Надо.

Вернулись мы в избушку. Убавил Василий в лампе фитиль, но совсем её не загасил – маячить в сумраке оставил; укрутил в радиоприёмнике колесико громкости, чтобы брехня была, но спать нам не мешала. Легли мы: я – на кровать, Василий – на матрац, расстеленный прямо на полу около печки. Вроде тепло – не накрываемся.

Ещё поговорили сколько-то – мельком о предстоящем, если погода-то наладится, а оно так, похоже, и случится, полусонно посудили.

И уснули.

Ну, и тут же, как мне показалось:

Разбудили нас дружно залаявшие собаки. Поднялись мы, сунулись, маленько лбами-то не стукнувшись, в оконце и обнаружили: стоит возле избушки уазик, возле него, с одной стороны – Василий Григорьевич Кафтанов – ноги, осторожно приседая, разминает – отец Василия, с другой – его невестка, жена Василия, Людмила. В руках у Людмилы пакеты и сумки – продукты мужу привезла из Елисейска. Косится в сторону окна воинственно – как на противника, осаждать которого намерилась, оглушить ли для начала ультиматумом. Вокруг них – собаки, узнали – приветствуют хвостами-калачиками – лайки.

Выступили мы из избушки, дверь за собой оставив нараспашку. Как из узилища нас будто вытолкнули – проветриться. На крыльце, уже и подсыхающем, босо переминаемся, на солнце, соскучившись, как трава по нему, щуримся. Одинаково помятые – после бесед-то – раскосматились. Только глаза у нас не совпадают: у Василия голубые, глядят как будто в никуда, как небо, а у меня конкретно: на уазик – весь тот грязный. Как и проехали-то, думаю, нигде как не застряли?

– Во! – говорит Василий Григорьевич; сапоги свои внимательно разглядывает, будто бы поменял ему кто незаметно их, пока он ехал. – Работнички, и дрыхнуть… К самой избе подъехали – они не слышат. Тут хоть всю пасеку зори. Ну, вы даёте, – смотрит на нас уже. И говорит: – Красавцы… На огороде вас бы ставить, близь и ворона бы не подлетела.

Василию Григорьевичу лет шестьдесят пять. В самом прыску, как говорят в Ялани. Мужик. Хотя по роду-то из казаков. Роста он среднего, поджарый. «Всю жизь в гону… как кобелишко непутёвый… истошшал, поганец… похоти-инец», – сообщает про Василия Григорьевича жена его, Аграфена Савельевна, тётя Груня. Совместных детей у них восемь, ну и на стороне у яво ишшо штуки чатыре. Лицо скуластое, как рамка, курносое, как санный полоз. Щетина под самые глаза: тёрка – и редьку можно натереть. Глаза у него бесцветные – как вода в Тые, и бегучие, их по зрачкам и замечаешь только – как картечины – строчат по всей округе, ранят всё, что на пути их возникает. Шустрый, подвижный Василий Григорьевич, как пчела. Отсидел он в своё время, по молодости, два срока – за драки, первый раз – года полтора, второй раз – четыре. Раньше на этой пасеке работал пчеловодом, теперь он – инструктор по пчеловодству, катается по пасекам на машине, подсказывает пасечникам, что и как лучше для пчёл делать. Знает толк. Уважают. Да и охотник-то он знатный. Говорят про него в Ялани старики: «Со столбом только не дрался, Кафтанов-то, и тот, столб-то, не в Ялани, а в Урюпинске». Теперь-то он уж не дерётся.

Вошли мы все вместе в избушку. Рассредоточились. Людмила строго смотрит на Василия, потом – на стол, заставленный посудой, на пепельницу, полную окурков, на сбитые и не поправленные на полу самотканые половики и коврики. Молчит. Не как глина. Как артиллерия резерва Верховного Главнокомандования перед залпом. А как пальнёт, так разрушений тут уж будет. Представить страшно. Меня здесь словно нет – меня в упор она пока не замечает. Ну и я уж тише мыши – не шуршу даже.

– Не ждал, – говорит Василий, по-охотничьи перехватив взгляд жены и улыбаясь широко, но виновато.

– Вижу, что не ждал, – режет Людмила. Совсем не худенькая, в отличие от мужа, тот-то – тощий, без жиринки. Красавица половецкая. Брови полукружиями, глаза слегка раскосые, зелёные, нос тонкий, прямой. Коса в толстую ватрушку на затылке сложена. Волосы русые, с рыжинкой. Тётя Груня её, свою невестку, называет: Фурия. «Эта-то, Фурия…» – и добавляет что-нибудь по настроению – то доброе, то не очень.

Василий Григорьевич тем временем, брякая крышками, пробежался по всем кастрюлям на столе, на печке и на примусе.

– Пусто! – говорит. – Ну и архаровцы, – пальцем поскрёб себе щетину – как гвоздём по пенопласту. – Чем вы и живы тут?… Как арестанты.

– Уха была, – говорит Василий. Сидит он уже бочком, как сирота казанская, на скамейке. Дымно курит, пепел в ладошку себе складывая. – Съели. Есть тушёнка. Суп сварить недолго, – оправдывается будто.

Людмила тут же занялась обедом – и сама, наверное, проголодалась: добирались-то они сюда от города долго – часа три, поди, не меньше. В белом пчеловодческом халате, спереди испачканном прополисом и воском, сзади зеленью травной, – вместо фартука надела. Обтекаемая. Жэншына – так говорит о ней Василий. В похвалу, а не обычно.

Василий Григорьевич прилёг вздремнуть, пока кормёжка-то готовится. И только сапоги скинул при этом, а так в чём был, в том и завалился на койку, кепку с затылка только на глаза надвинув. Захрапел тут же – как включили будто или выключили.

Мы с Василием, подальше от греха, направились молчком в пасеку.

Прошло часа полтора, чуть, может, больше. Ни одна пчела меня за это время не ужалила. Василия кусают и в лицо и в руки, а он этого и не чувствует будто, глазом не моргнёт, пальцем спокойно спихивает их, ужаливших, с места укуса, как соринку. Для меня это – геройство. Он, Василий, и без сетки. А я не только в сетке, но и в рукавицах. У него и тело-то не опухает от укусов. Меня уже раздуло бы, как шарик, – уже бы в воздухе висел, наверное, над ульем с дымарём-то.

Позвала нас с крыльца Людмила. Вышла, безразлично, словно не выспавшийся пастух зорьку, протрубила: «К столу!» – и исчезла.

– Как собак кличет, – сказал Василий. Улыбается. – Пойдём, судьбу испытывать не будем.

Ложкой нам стучит в стекло окна и Василий Григорьевич – тоже обедать приглашает.

Закрыв улей и поставив рядом с ним дымарь, подались мы в избушку.

Василий Григорьевич сидит уже за столом. Ест. А ест он вкусно. И всегда так. На аппетит не слышал, чтобы жаловался. Солошшый.

– А выпить-то?… – спрашивает. – Или ни хаинки уж не осталось? Всё, поди, с голоду-то осушили?

– Осталось, – говорит Василий. Вышел в сенцы. Вернулся скоро с алюминиевым трёхлитровым бидоном медовухи, на стол его поставил, улыбаясь.

– Дак наливай, – с полным ртом, говорит Василий Григорьевич, долбя громко при этом бидон глазами-картечинами. – Пока жалуток-то слободный. Потом-то чё уж… как запивка.

Пообедали мы – уха да шерба нам с Василием уже не хлеб, приелись, ну а супом – с удовольствием. Повариху льстиво похвалили. Та, и от похвалы, наверное, всё же старалась, всё же жэншына, да и медовухи старой кружку пригубив, вроде и сдобрилась – очами на мужа уже не сверкает, смотрит на него, как на двоюродного, и тот старается, по шёрстке гладит, слова супротив не молвит. Ну и меня теперь заметила Людмила, как жив-здоров, даже спросила. Ответил ей: да, мол, нормально.

– Ох, и навозился, – сказал Василий Григорьевич, отваливаясь на спинку стула и тыча в живот себе указательным пальцем. Это значит: досыта наелся. Излупил всех по очереди своими глазами – присмотрелся. – Поехал я, – говорит, – к Горбунову. – Это: на соседнюю пасеку. – К вечеру, – говорит, – буду. – Из-за стола выскочил, быстро обулся и выпал из избушки. Машина, слышно, скоро заработала. Скоро и стихла: в лог уже спустилась.

Людмила, убрав со стола и поставив на примус греться в эмалированной глубокой чашке воду, чтобы потом помыть посуду, принялась в избушке наводить порядок: половики и коврики с полу сворачивает и на скамейку их складывает – понесёт их после трясти на полянке.

Василий, как остяк, присев на корточки перед буржуйкой и сквозь прищур следя за действиями жены, курит послеобеденную, обязательную. Накурившись, вызволил из мундштука окурок, всунул его через фигурное отверстие в дверце в топку буржуйки и поднялся во весь рост.

– Ну? – говорит мне.

– Пойдём, – говорю.

Оделись мы теплее, взяли ружья и патронташи.

– На часик – на два, – говорит жене Василий.

– Знаю я ваши часик – на два, – говорит Людмила, окунув в ведро с водой веник и выметая им из-под кровати пыль. – Грязи сколько накопил тут!.. Как в свинарнике… К ужину вернётесь? – не глядя на нас, спрашивает.

– Ну, дык, – отвечает ей Василий. И говорит: – В ямке мясо, сохатина… только вымочить маленько.

– Обойдётесь и картошкой… И без мяса вон опухли.

Я уж помалкиваю, рта не раскрываю, чтобы не ляпнуть чего лишнего нечаянно и не нарушить этим ненароком в семейной чете зыбкое, хрупкое перемирие, негласно установленное ею, четой, при посторонних. Так-то бы шороху тут было. Энкэвэдэ – жену Василий называет в шутку.

Покинули мы, словно застеснялись, избушку. Наполнили в омшаннике, сделав перед этим ложный и непростой манёвр-обход для мнительной и подозрительной Людмилы – провожала взглядом нас она в оконце – и подступив к омшаннику со стороны леса, десятилитровую канистру медовухой, поместили канистру в рюкзак, пошли медведя караулить.

Идём.

Хорошо.

Воля.

До ближайшего населённого пункта километров пятьдесят, не меньше.

Душа поёт – на солнце-то развеселилась – пусть уж, если её снаружи-то не слышно.

Небо полностью уже от туч-клочков, остатков пелены, освободилось, птицы в нём строчат по ясно-голубому – тексты птичьи сочиняют – сверху, снизу ли их кто читает, для себя ли только предназначено? – ликуют, и особенно – стрижи уж.

Ветерок унялся ещё утром, солнце встало, обогрело чуть, и успокоился, будто дело своё сделал – о восходе всех и всё предупредил, – ну и улёгся. И деревья истомились, млеют в светлой дрёме. Листья трепещут только на осинах – те уж в память об Иуде.

– К вечеру похолодает, – говорит Василий, сам себя как будто убеждая. – Медовуху-то поэтому… согреться.

– Ну, конечно, – соглашаюсь. Идти до лабаза километра три.

Идём. Земля под ногами сырая, трава мокрая – скользим. И сердце бьётся. Наверное – бьётся. Идём. Точнее-то – шагаем.

Тепло. Даже жарко. Телогрейки на нас расстёгнуты. Шапочки вязаные сняты с головы, пока в карманах. Воспаряет. Сопки курятся за Тыей: стояли сырые, теперь, как грибы-боровики, варятся – так о них подумать можно. И похоже. А там, далеко-далеко, над синим Исленьским кряжем, дымка сизая клубится – марево. Ислень торопится там к океану. Ну, одним словом, благодать. После мокрети-то долгой.

Идём. Молчится. Хорошо и так, без разговору.

Пришли. На парящей, подсыхающей, гнилой колоде возле поля отдохнули – не устали – для порядку: одуматься. Одумались. Гуськом, чтобы лишний раз не мять овёс колхозный, по нашей же тропе, раньше протоптанной медведем, к нашей берёзе подступили. На лабаз, друг другу помогая и не мешкая, залезли. Рюкзак с канистрой между собой пристроили. Не тесно. Ружья, двухстволки тульские, шестнадцатого калибру, зарядили пулями – Василий сам их отливает, круглые, жаканы он не признаёт, – на колени положили, в разные стороны их обратя стволами: Василий с правого плеча всегда стреляет, а я – с левого. Привычка. Сидим. Теперь и пряжкой на ружейном ремне опасаемся звякнуть – не родной звук для природы – любого, чуткого-то, насторожит. Затихли мы – как будто умерли. Курить нельзя. Ну, мне-то ладно-некурящий, а Василию – тому терпеть трудно, но терпит – охотник: только медведей двенадцать положил, а про лосей сказать я постесняюсь, и кроме этого, конечно… Устал он от охоты. И убивать, и даже рябчика на суп, ему совсем уже не хочется – обходится картошкой. Ну, а сейчас? – так говорил уже я… медовуха, это она настропалила.

Час сидим, другой. Ни словом не обмолвились. Но не скучаем. Присутствуем. Не где попало, слава Богу.

Сороки застрекотали – мы и дыхание-то затаили. Вслушиваемся и вглядываемся. Глаза и уши – всё, что от нас осталось будто разом. Курок под пальцем – не взведённый. Ждём. Солнце ещё высоко – у нас за спинами, наблюдать нам не мешает. Вышла из сосняжка, видим, в дальний угол поля медведица с тремя медвежатами. Бурая. Крупная. Мыши в траве шороборятся, слышим, а как она приблизилась к полю, нет. Встала на задние лапы – ого-го! Обнюхивается, тянет со всех сторон к себе воздух. Шлёпнула затем вякающего медвежонка по заднице – полетел тот от неё кубарем – чем-то, видно, провинился. Опустилась рыхло на все лапы, развернулась, пошла прочь. Побежали за ней, прискакивая, медвежата. Не полакомились.

Помаячил мне Василий: нас, мол, учуяла – старая, опытная. И хорошо, что, мол, ушла-то: медвежат сиротами оставлять жалко.

Сидим. Ждём. Никого. Птицы только вокруг кричат да с места на место в играх своих или заботах перелетают. Журавль долговыйный кружит над нами – вниз, на землю, смотрит пристально – любопытствует. Потерял, может, кого-то? Размышляет ли? Встречь ему, но выше значительно, спираль вычерчивает коршун. Муравьи ручьями встречными – от комля к вершине и обратно – текут по берёзе, нам докучают. Муравейник огромный, в рост человеческий, прямо под берёзой нашей – откуда-то и натаскали же. Им, муравьям, что по траве бродить, что по дереву, что и по нам – без разницы. Миллионы тут их. И как один все, как для нас китайцы. Кусаются. Клешни-то – как щипцы кузнечные; половина сам, а половина челюсти. Стряхиваем их, дерзких, с себя так, чтобы не зашуметь. Сердятся – отморозки – становятся навзничь сноровисто на взлокоточки и стреляют в нас едкими, сверкающими на солнце, струями. Бьёт в нос запах муравьиной кислоты – шибкий. Шершень, гудя, как турбовинтовой, грузно на рюкзак к нам десантировался. Порывисто, как шарнирный, по нему поперемещался, залез внутрь, долго его не видно было, вылез. Улетел, шатаясь как-то странно в воздухе. Его и птички-то не ловят – грозный. Там одно жало – и ладонь насквозь проколет.

Вечереет. Холодает. Всё же Север.

Потрогал Василий сначала мизинцем себя по шее, между ухом и воротником телогрейки, после указательным и большим пальцами мне будто меру показал: мол, по чуть-чуть?… Тут же спросил ещё бровями: а, мол?

Так-то не очень, но сидеть без движения – и правда зябко. Ладно – и я ему кивком только ответил.

Открыл Василий тихонько рюкзак, вынул из кармана пластмассовый стакан, наполнил его, открыв осторожно и накренив канистру, медовухой – та – рыжая, как… и не знаю… Солнце через туман таким вот иногда проглядывает.

Выпил я. Выпил после и Василий.

Рот от перги отёрли.

Сидим. Ждём. Никого.

Земля вращается – по теням это видно – всё, значит, нормально: время не остановилось.

Коснулся Василий пальцем своей шеи: мол, понемногу, а?., то, дескать, холодно – ещё поёжился для убедительности.

Долго убеждать меня не надо: и на самом деле холодно.

Выпили.

Муравьёв с себя щелчками посшибали – те всё напористее атакуют, будто войну нам объявили.

А потом и закурил он, Василий. Курит. Дым от него кверху идёт – так ведь дым он – куда ж ещё ему податься, когда ни ветра нет, ни сквозняка-то? – в небо.

А потом и песню мы запели. Негромко сначала – шёпотом. Затем – на то она и песня…

Ночь. Луна. Сова мелькает, загораживая собой редкие звёзды, – и всё мимо нас, нет чтобы к нам – поговорили бы; мышей промышляет, шуршат в траве те, слышим, опрометчиво.

А потом как-то устали мы – голова в голову, шалашиком, над рюкзаком с канистрой, – прикорнули.

Озябли скоро. И проснулись.

Выпили. Запели.

Весь и рассказ-то:

По песням нас и отыскали на следующий день поздним утром Василий Григорьевич с Людмилой. Потеряли. Беспокоились.

Подъехали они на уазике к самому полю – овёс уж тоже, пожалели, мять не стали. Людмила в машине осталась – не генеральское это дело – по пустякам вылазить из машины. Василий Григорьевич пробежал резво, как молоденький, полем, подступил к берёзе. Зрачками источил её, как короед, от комля до вершины. Окликнул нас. А как мы рады-то, как рады-то его тут видеть. Приветствуем, счастливые. Смеётся. Сбросили канистру в муравейник. Лёгкая – скатилась. Сами кое-как – ноги-то затекли – спустились, как с корабля сошли, из космоса ли прилетели – мотает на земле нас. Не хочет с нами обниматься Василий Григорьевич. В ответ и мы: в машине с ними ехать наотрез отказались. Пошли, обнявшись и горланя песню. Песня такая: про удалого коновода – петь её одно удовольствие, всю душу в неё вложить можно, как деньги в сберегательную кассу. И вкладываем. Душу, а не деньги.

Журавль в небе опять кружит. И не улетал будто. Не просто так, конечно. На нас смотрит. И что-то, может, про нас думает. Дела ли ему нет до нас никакого. Как в это вникнуть?

Дошли.

Василий Григорьевич, позаглядывав самостоятельно в ульи и ничего по этому поводу не сказав, уехал ночевать к Горбунову – с нами ему не интересно – тот, Горбунов-то, всё же старше.

А нам с Василием спать в эту ночь пришлось в холодной бане. Она, Людмила, так постановила. Противиться особо мы не стали – Василий, мне-то и слова не давал никто, конечно. Подались мы по предложенному нам до обиды вежливо и настойчиво адресу. Но завернули, и на этот раз уже без хитроумного манёвра, в омшанник прежде. После и в бане песни ещё пели – много их знаем, сначала бодрые, затем и грустные. Всё же убайкались – уснули.

И сон такой приснился, помню, мне той ночью, будто иду я по лесу в обнимку, но не с Василием, а с медведицей. Смотрит она на меня, а взгляд у неё, хоть и искоса, но внимательный-внимательный, как у Василия Григорьевича, глаза раскосые, как у Людмилы, только карие, и говорит она, медведица, мне дружелюбно: «И ты Вася». – «Да какой же я тебе Вася?!» – перечу я ей. «Вася, Вася», – говорит она и обнимает меня крепко-крепко (это я втиснулся во сне между полком и бочкой, еле-еле утром выбрался). «Ну, Вася, так Вася», – соглашаюсь я. Идём мы с ней, с медведицей, дальше. Поём: «Ва-ся, Ва-ся, стиляга из Москвы…»

Ну и приснится же такое.

Герои этого рассказа, не знаю, как насчёт встретившихся нам в тайге медведей, живы, но не все.

Умер Василий Григорьевич Кафтанов. От рака печени. Скончался. Тяжело, больно умирал, но молча, как мужик, других не мучил, только по глазам и можно было догадаться, что страдает, рассказывал мне об этом после при встрече Василий, мой друг детства. Помолитесь о покойном, кто верует.

Овдовела тётя Груня. Детей у неё много, но живёт она одна. Навещают её дети. «Как за каменной стеной, за ним жила я, – сказала она на похоронах мужа. – Бывало всяко, но уж чё там… Оно – не поле перейти… Царство Небесное, родимый».

Да вот ещё: жива-то жива, но… спилась Людмила. С Василием они развелись. Не сложилось. Сын с ним, с Василием, остался. Теперь уж в армии, пожалуй, служит. Сошлась Людмила с каким-то проходимцем. Тот её скоро обобрал и бросил. Встретил я её как-то в Елисейске, с трудом её узнал. А она и ни меня, ни света белого не видела: у автовокзала сидела, прямо на асфальте, широко разведя свои голые ноги, в собственного производства луже, на прохожих материлась.

«Опустилась», – говорят про неё наши общие знакомые.

И не подумал бы.

А го-орько.

Послесловие

Написал я этот рассказ, перед глазами стало черно, пусто, а среди этой пустоты и черноты журавль начал вдруг кружиться. Слышу, курлыкает тоскливо. По мою как будто душу… Или по чью-то, очень-очень близкую. Не по твою ли?

Просил, вспомнил, Василий найти ему покупателя на добытую за эту зиму им пушнину – соболей баргузинских. Сдают они, охотники, здесь совсем дёшево – в треть цены, а то и хуже – грабит их предприниматель, чурка какая-то, нерусский. Приезжает из Исленьска и скупает. Есть ли, спросил, такие у меня знакомые, которые помногу сразу могут закупить?

Стал я припоминать – нет у меня таких – ни одного не вспомнил. Пообещал, что в Петербурге буду, там поспрашиваю. И о своей выгоде в сознании тогда вдруг промелькнуло.

Теперь подумал:

Иисусе, очисти мой ум от помыслов суетных.

Долгим был день, но вечер всё же наступил.

Солнце в ельник закатилось, опалив его верхушки. Туда же, в ельник, и вороны полетели – ночевать устраиваться будут.

Гаснет заря. Тепло спадает.

В спускающихся на Ялань тихих апрельских сумерках мальчишки на велосипедах катаются по давно свободному от снега асфальту; девчонки там же – в классики играют, что ли, – слышно, как скачут. Звучит хрипло музыка – магнитофон кто-то из дома вынес, наверное, и включил его на полную громкость. Женский голос: Мой мармеладный, я не права… – слова такие, так мне послышалось ли.

Насиделся. Надышался.

Пошёл в дом – чтобы не переживать от навевающей воспоминания улицы.

Сварил картошки, поел её с копчёной нельмой. Попил чаю.

Взял Книгу. Подсел с Нею к окну. Свет нарочно не включая, прочитал, с трудом в текст вглядываясь:

«И стал я на песке морском – и увидел выходящего из Моря Зверя с семью головами и десятью рогами (на рогах его было десять диадем, а на головах его – имена богохульные)…

…Здесь – Мудрость! Кто имеет ум, тот сочти Число Зверя, ибо это – число человеческое (число его – шестьсот шестьдесят шесть)».

Убрал со стола. Помыл посуду.

Вышел опять на улицу. Стою.

Дымом пахнет. Водой талой. И ещё чем-то – землёй, наверное, – та кое-где, но обнажилась. Как зверь, принюхиваюсь и от запахов тревожусь.

Звёзды на небе – редкие.

Бежит ручей в логу, воркуя, – туда – к Куртюмке; скоро, вот-вот, и та вскроется.

Окна тёмные в соседнем доме, но голоса оттуда раздаются – мужской и женский. Запели было, тут же и умолкли.

Черёмуха перед домом – и ею тоже, кажется, миндально пахнет.

Вспомнилась комната-мастерская, ясно – как вспыхнула – перед глазами. Голый дощатый пол, заляпанный красками разных цветов и оттенков. Стены зелёные – окрашенные, без обоев. Стол. На столе икона Богоматери. Себя увидел у окна: в кресле сижу, прислушиваюсь будто. Начал прислушиваться и отсюда: звуков шагов её на лестнице не раздаётся, но зато так: к руке моей как будто прикоснулись её пальцы. Скоро, Молчунья, ты объявишься?

Звезда с неба сорвалась, упала на Камень – там теперь будет жить, Ялань оттуда будет видеть. Душа моя рванулась следом – чуть не расшиблась.

Я отзовусь – окликни меня, Господи.

Глава 14

Тем вечером я неумеренно поел. Перед трудами словно тяжкими, после тяжёлой ли работы. Хоть и весь день до этого ничем особенно не занимался. Крышу на бане лишь поправил – ветром на ней несколько листов шифера с гвоздей сорвало и с места сдвинуло, не поломало их, не покрошило, слава Богу, – да на крыльце подмёл. Делов-то много ли, не уморился. Будто в последний раз, или – как мама бы сказала – из голодного края словно вырвался. Да уж не вечером, а в полночь, получается – новости ночные прослушал и телевизор выключил, тогда за стол уже подался – ждала меня там свеженина.

Перестарался: лёг спать, поужинав, и маялся. Не редкий случай. Сколько уж говорил себе решительно, что делать так не стану больше: после шести часов вечера росинки маковой во рту не будет, дескать. Зарекалась свинья в грязь не лезть, и я, сердце лукавое, вот тоже.

Угостил Гриша Фоминых меня в тот вечер сохатиной, я и не справился с соблазном. Хоть и положил мясо сначала в холодильник, но после, как ушёл Гриша, достал, натушил его с луком и с картошкой и навозился, наездился ли, как выражался отец моего друга покойный Василий Григорьевич Кафтанов, Царство ему Небесное.

И Гриша у меня теперь ходить в виновных будет – за гостинец. С него, с Гриши, как с гуся вода, правда. И мне от этого не легче: совесть – у Гриши Гришина, а у меня – своя, кому другому не подкинешь – тщетно пока меня увещевает, хоть и восстаёт сильно, как на врага злейшего, и вопиет громко, как глухому, утром особенно, пока под ложечкой не засосало, сникает к вечеру, скоро отчается ко мне взывать – так думаю.

На днях как раз открыл на этом месте книгу – «Лествипу» Николай, на выходные приезжал, оставил:

«Я приметил, что поутру приходят к нам по большей части бесы тщеславия и плотской похоти; в полдень бесы уныния, печали и гнева; а под вечер смрадолюбивые мучители чрева».

Мучители, реально.

Дикой ордой ко мне, словно домой к себе, как к другу ли закадычному, не постучавшись и разрешения не спросив, нагрянули в тот вечер, как на коне, на мне погарцевали, и я под ними, худошумными и смрадолюбивыми, лихо покопытил – ещё ноги после как-то не болели.

Не один раз уже читал это, а толку-то. Утром никакая пища, кроме чая, в рот не лезет. Поесть себя заставить не могу, ни крошки. А вечером, откуда ни возьмись, такой аппетит во мне разгорается, что не унять. Как зверь дикий и неукротимый, на меня нападает. Я перед ним, как мышка перед кошкой, нигде и норки не найду, чтобы укрыться.

Чревобесие.

Ну, думаю, вовек мне с ним не справиться. С утра полон решимости, гневлюсь неудержимо на своё обжорство, как Ахилл на Агамемнона, а к вечеру сдаюсь, уступаю под разными предлогами.

Отец, помню, и ночью вставал, шёл на кухню, чтобы перекусить. Как селевкид, говорила про него мама, уж не потерпит. И я, пожалуй, доживу до этого. На то похоже. Отец на эту тему, правда, не печалился, не рефлексировал: поел и поел, шёл спать сытым и довольным и не страдал от этого бессонницей, не воевал после со своей совестью – со стороны так мне казалось. Меня вот гложет. Ну, значит, есть ещё надежда.

Ненавижу грех, но пребываю в страсти; отказываюсь от беззакония, но нехотя покоряюсь удовольствию.

Только задремал, кажется, тут же будто и проснулся. От вломившегося в мой сон непрочный шума необычного. Очнувшись, сообразил сразу: Кемь тронулась! – словно вслух мне объявил об этом кто-то. Событие. С детства знакомо, в памяти – как колыбельная. Много лет уже не доводилось слышать. Ни с каким другим звуком этот не спутаешь. Близлежащее пространство эхом на него откликается, и дождь ему, и тучи не помеха, всё живое, может быть, и неживое отзывается – камни донные, к примеру, на дне шевельнулись, сдвинулись – будто слышишь – через землю отдаётся.

Как кто сорвал меня, поднялся я с дивана. В окно, отдёрнув занавеску, сунулся. Но что там – тьма кромешная всего лишь – глаза в неё упёрлись будто. В доме напротив окна только светятся – или бодрствуют соседи, или, свет не выключив, уснули.

Оделся я скоренько, из дому вышел.

Дождь – на тебе! – не предвещало вроде с вечера.

Вернулся, отыскал в шкафу отцовский плащ-накидку, нарядился.

Пошёл.

Иду. Доволен: и тем, что вышел среди ночи, и тем, что иду сам по себе и одиноко по ночной Ялани, – нравится – как кошке, может.

Ветер крепкий. Юго-западный. Порывистый. Тёплый, чуть не парной. Скрипит, в потёмках-то, чем может – много чем можно – не пустыня. С ног, налетая вдруг, свалить меня пытается – больше тут не к кому, к живому, привязаться – не поддаюсь его напору.

Снег на земле бы не отбеливал, вовсе б уж было непроглядно – без глаз будто. Но:

Слева и справа блазнит матово – обочины. Долго ещё сугробы будут таять – до июня. А где чернеет, вижу, там дорога. Вот и иду по ней, по улице на самом деле, Линьковским краем называется. Так у нас в Ялани от веку, наверное, было: три края, шесть улиц, четыре заулка и две забегаловки. От забегаловок и следа не осталось – грустно: мир обеднел. Хотел бы жить я в забегаловке, пусть безымянной. Тут забегаловка – не то, что в городе: забежать, похватать быстро, выпить-закусить – такой заулочек уединённый, в две-три избы, то и в одну – укромно.

Собаки, досыту налаявшись за длинный уже майский день, молчат. Спрятались от ветра и от дождя в глухих дворах, свернулись там, как представляется, калачиком. Вскрывшуюся Кемь нутром гулким слушают, меня – ушами, навострив их. И подразни сейчас собак, не взбеленятся – такой момент-то.

Фонари не горят – не включил никто их ещё с вечера. Но мне они и не нужны – без них острее себя чувствуешь.

Редко где окно во тьме маячит – мало кто не спит в такую пору.

По брезентовому капюшону барабанит беспрерывной дробью дождь – едва не оглушает. Грязь под ногами вязко хлюпает. Тут и без ветра бы не завалиться – скользко.

Иду, сосредоточился на этом бдительно – не всем умом, а малой частью, большая часть его уже на берегу – не затерялась бы, не заблудилась. Обхожу лужи по кромке.

Радуюсь, как ребёнок: лёд на Кеми тронулся! – раз в году такое происходит, и я раскалье не проспал – нет, и пример вот, худа без добра – никак лукавый подсказал мне эту поговорку – мол, не наелся на ночь бы до отвороту, так и проспал бы. Хоть соглашайся.

Лицо дождю подставляю – хлёстко по щекам стегает – глаза под капюшоном только прячу, чтобы не высекло и в них вода через зрачки не набралась – опасно.

Весна.

Ночью она, весна, ещё и пуще – бьёт не в глаза, не видишь-то, а прямо в душу – как наотмашь; с осенью ранней можно перепутать, но я же, вышел, знаю, что – весна; и снегом пахнет, зиму пролежавшим; и сердце осенью щемит иначе.

Иду. Вспомнил:

Кирил Туровский так когда-то рисовал весну:

«Бурнии ветри, тихо повелевающе, плоды гобзують, и земля, семена питающе, зелёную траву ражает».

Давно уж вычитал, а до сих пор помню. Другое тут же и навсегда вылетает, а это почему-то задержалось.

Плоды у нас вот только не гобзуютъ – ещё не время, и трава зелёная пока около моего дома только наражаласъ – снег дочиста давно убрал с полянки, постарался, и солнце на неё в упор с утра до вечера глядит – из-за того моя мурава и проснулась. Раньше такая сплошь была по забегаловкам и по заулкам. Мы, ребятишки, босиком по ней, как по ковру, ходили в детстве, спали на ней, умаявшись, в жару; гуси с неё нас только выживали. И в темноте сейчас – как вспыхнуло – своих друзей увидел на мураве.

Иду, об этом думаю. Стараюсь не упасть – об этом тоже думаю, но мельком.

Большим чёрным пятном выпавший на меня из темноты дом Коланжей, рукой штакетника коснувшись и чиркнув по нему полой плащ-накидки – так к нему близко, – миновал, на берег вышел.

Видеть не вижу, но простор перед собой чувствую. Каким ведомством, не знаю. Может, душой, а может – памятью. Дышится полной грудью: отнимаю у природы кислород и возвращаю углекислый газ ей – правильно, не правильно ли поступаю – не знаю, но дышать мне – в удовольствие, и прекращать никак не хочется – весь, какой есть в округе, воздух выдышал бы – терпкий.

В сплошной мрак, как щеня слепая, пялюсь – будто зрачки дождём мне всё же высекло – ни зги.

Гул вскрывшейся и истосковавшейся за долгую зиму по свободе реки, хруст налетающих на повороте, на кривуне, как говорят в Ялани, друг на дружку льдин, вроде и белых, но из темноты и издали не проступающих, шум подминаемого ими тальника – всё это там, внизу, под яром. Грохот разносится окрест – как по-пустому. Хоть и не видишь, впечатляет. Что завтра будет?!

Стоит на яру кто-то, вниз с обрыва фонариком светит – напрасно, туда-сюда лучом мотает – бесполезно: как была кругом сплошная тьма, так и осталась – лучом её не продырявил.

Подступил я ближе, сказал громко:

– Здравствуйте!

Молчок. Не жду ответа – догадался:

Кто же кроме-то – Данила. Он. Смирный – не ликует – как ничего не происходит будто, а он, Данила, тут – будто по долгу службы, по обязанности.

Строчит в хилом свете фонарика, косо линуя черноту густую, проливной дождь – отец сказал бы, водянистый, – не достигает луч реки, на полпути во мраке иссякает, в помощь ему воображение моё кидается – помощник тоже! – нервно из-за него плечами только передёрнул – как перед бездной.

Отступил от кромки яра. Думаю:

«В чём нынче Данила?… В кирзовых сапогах, как у меня?… В солдатских шапке и шинели?… Наверное, – думаю. – Как обычно. Не скоро перейдёт на летнюю форму одежды… В июне – может быть, в июле – точно… Но закон, как и устав, ему не писан».

Долго мы с ним стояли молча – было послушать что – стихию, мало послушать, и представить – тут уж я только о себе. Что у Данилы на душе и в голове его творилось – бе сокровенно от меня, если и спросишь – не расскажет.

Пролетел стремглав над нами кто-то. Утки. Некому больше. Крыльями туго, резко рассекая воздух, просвистели – как и дождём на скорости такой насквозь не прошибает их – как дробью. И уткам рано. Может, не птицы, вовсе, может, бесы – это опять оно, воображение моё, встревает, – так, полунощные какие-то.

Мчатся бесы рой за роем в беспредельной вышине…

Эти – утки, не утки ли – ниже, чуть нас выше, почти над самыми нашими головами пронеслись.

Батарейки в – китайском, наверное, – фонарике сели, луч медленно угас, отражатель за стеклом едва краснеет – по нему пока и знаю, что Данила ещё рядом. Шумно так вокруг – уйдёт – и не замечу; снег блазнит – замечу, может.

Выключил Данила фонарик и говорит:

– Пусть отдохнёт – навоевался с темнотой.

– Пойдём ко мне, – предлагаю. – Чаю попьём.

– Нет, – говорит Данила. – Не до чаю.

Телефон его защёлкал, слышу, зачирикал по-китайски, то ли женским, то ли детским голоском – захочешь, так не скажешь, язык вывернешь. И сам он, Данила, забубнил тут же что-то – не разобрать мне из-за шума, да и говорит Данила почти шёпотом – что потаённое, так, может быть, поэтому. Есть с кем ему поговорить – с отцом, с матерью – покойные.

Подумал я: огород у них, у Коланжей – теперь у Коланжа, один он, Данила, из Коланжей, потомок французского генерала, в живых остался, – через разлив-другой подмоет, мол, и чернозём, накопленный веками, пропадёт – обрыв уже под самой задней стенкой изгороди – так уж приблизился. Не укрепишь. Да хоть и можно как-то сделать, кто займётся? Ему, Даниле, этот чернозём, как дятлу гусли. И дом смоет, унесёт, не озаботится. В бане жить станет – река до той ещё нескоро доберётся. Бани не станет – под елью обживётся. Ель упадёт – пространства хватит. Если пространство… ну, понятно.

Не ушёл он, Данила, на берегу, – опять, смотрю, включил фонарик, в бездну шумящую им светит – стихию контролирует.

А я подался восвояси.

Пришёл домой, спать уже не ложился.

Включил свет, взял Книгу.

Прочитал:

«И взглянул я – и вот, Агнец стоит на Горе Сионе, и с Ним сто сорок четыре тысячи, у которых Имя Отца Его написано на челах…

…и поверг Ангел Серп Свой на Землю, и обрезал Виноград на Земле, и бросил в Великое Точило Гнева Божия – и истоптаны Ягоды в Точиле за Городом, и потекла кровь из Точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий».

Отложил Книгу.

Побродил по дому, только не попрыгал, но ничего доброго не выходил и путнего ничего не надумал. Чтобы занять себя хоть чем-то, завтрак стал себе готовить… будто не ел ничего с вечера.

Было это в ночь с третьего на четвёртое мая, со среды на четверг.

Сегодня вторник. Девятое мая.

Утро.

Солнце в доме. На весь день расположилось – день, похоже, будет ясный. Пусть побудет, пол прогреет. И кому-чему ещё пощуришься так радостно – ему лишь, солнцу, – щурюсь.

На верандах уже жарко. Как летом. Летом, в зной, там уж и вовсе. Как в парилке, сетовал отец, но в прохладную, засолнечную, комнату не перебирался. Окна, жалко вот, без ставен – Николай не спроектировал.

Мама раньше на верандах, на своей и на отцовской, в начале марта или уже в конце февраля, не помню точно, высаживала помидоры и ещё какую-то рассаду. В банках, жестяных и стеклянных, в старых кастрюлях проржавевших, в керамических горшках и в разных, деревянных и картонных, ящичках. «Позагородит всё, – ворчал отец, – к окну не подступиться». – «Убрать, может?» – спрашивала у него мама. «Раз уж наставила, пускай стоят, – говорил отец. – Туда-сюда, как кошка с салом, будешь с ними тут таскаться». – «К окну ему не подступиться, – говорила мама. – Окно-то чё тебе – не видишь». – «Вижу, не вижу, – говорил отец. – А всё равно без доступу-то худо. Так подойдёшь хоть, постоишь». – «Ну, до июня потерпи уж», – говорила мама. – «Х-хо! До июня! – вспыхивал отец. – Да до июня десять раз помереть, баба, можно». – «В зале постой вон… у окна-то… в доме окон, ли чё ли, мало». – «С тобой, как с ветром, толковать». – «С тобой не легче… тоже-порох». Мама улыбалась, а отец сердился, но недолго – больше чем на пять минут его не хватало.

Слышал я этот разговор, произошедший между ними, один раз, но повторялся он, наверное, из года в год и, может так, что слово в слово. И жил отец на своей веранде с марта по июнь – на ранжарее будто, всё и заботился: растёт что, не растёт ли? – к листьям и стеблям толстыми, крупными пальцами нежно прикасался.

Слепой-то был. Вот вроде был – а до сих пор переживаю. Будто бы до сих пор слепотствует отец мой.

День Победы.

Затосковалось сразу. Без отца-то. Припоминаться тут же стало многое, всплывать из прошлого. Как из воды. Чаще сам он, отец, перед глазами возникает. Чисто выбритый, подстриженный, причёсанный. В рубахе свежей, в тщательно отутюженных мамой штанах, заправленных в начищенные им самим до блеска хромовые сапоги. В пиджаке без орденов и без медалей – не надевал их никогда. И пахнет крепко от него «Тройным» одеколоном, других не признавал. Или к себе кого-то ждёт, или к кому-то собирается. Так же вот – утром; вечером – иное.

Отец. Тоскливо без тебя.

Ну а сегодня – по-особенному: не только в сердце он, День этот знаменательный, и – в позвоночнике, застрял осколком острым – колет.

Не умер ты – родился – так думаю. И уходить тебе теперь некуда оттуда – из Вечности, всегда на месте; кликну: отец! – ты отзовёшься, я здесь услышу.

Вторые сутки уже вёдро. Благолепно.

Небо голубое, в лёгких перистых облаках и в белых строчках самолётных – небу на память начертили, на недолгую – сотрёт всё ветер поднебесный.

Снег на солнце тает дружно. Да и в тени спокойно не лежит уже – тепло-то.

Вода в Куртюмке красно-бурая, всё прибывает – далеко из берегов вышла – левый и правый у неё пологие.

Парят поляны – просыхают. Мальчишки мяч уже на них гоняют – то проберутся на одну, то на другую – так интересней.

Проталины по косогорам прямо на глазах расширяются. И на нашем, истоминском, тоже. В самом логу уж только – снег-то. И там его ручьём смывает, подъедает. В тайге его ещё немерено.

Тихо. Безветренно.

В ельнике, за Балахниной, бензопила спозаранок, часа два, пока прохладно было, надрывалась – дрова на зиму пилил кто-то. Теперь там тихо. Или пила сломалась, что с ними случается, или пильщик праздник праздновать домой ушёл – как полагается.

И мне с утра, как только встал, водки вдруг выпить захотелось. Не пить же одному. Не стал поэтому. Пока. Успею.

Ещё и музыка: включил телевизор, там:

Двадцать второго июня, Ровно в четыре часа…

И Высоцкий – в окно выставил, наверное, и включил кто-то магнитофон на полную громкость:

На братских могилах не ставят крестов, И вдовы на них не рыдают… Всего лишь час дают на артобстрел – Всего лишь час пехоте передышки…

Вовсе уж как-то…

Дорогу около Кеми, под Лисьей горкой и под Полоусно, перелило – в гости ждать кого-то нечего. Ни Николай, ни из друзей моих никто ко мне сегодня не пожалует. Только на вертолёте. Или на моторной лодке. Бензину много надо – кто решится, все тут без денег нынче, нишшые.

Соседи мои ещё в апреле приступили к празднику. Серьёзно к этому отнеслись. В своём огороде, возле бани, первого мая шашлыки из чего-то жарили, гадать не стану, из чего, но не из рыбы, точно, не из осетрины. Флакон в маёвке принимал участие активное. Там, возле бани, на обломке шифера и ночевать остался после, прикрывшись чёрным чем-то, может – листом толя или рубероида; в баню войти уж не сумел, а в дом его, пожалуй, не пустили: дурной он, пьяный-то, и колотить его уж надоело. Жив-здоров – ничего с ним не случилось, снова сегодня у соседей, и дым там, видно, коромыслом. Ничё с такими не быват – живушшы, другому так бы – дак погибель. Жив-здоров, и хорошо.

Чаю остывшего попив, в который раз включил я телевизор – новое о мире захотел узнать – не получилось.

Идёт ко мне, в окно вижу, Гриша Фоминых. Полтора-Гриши – высокий. Как верста коломенская – долговязый. Смотрю: тепло на улице, а он в бушлате почему-то.

Вошёл Гриша, в дверях пригнувшись, как будто кланяясь с порога.

– С праздником, – говорит.

– Тебя так же, – отвечаю.

– Дома сидишь.

– Сижу.

– Вижу. Погода – шепчет… ты тут киснешь.

– Не кисну-слушаю: поёт – не шепчет… А ты куда собрался – с рюкзаком?… Тебе в бушлате-то не жарко? – спрашиваю с чувством нахлынувшего на меня вдруг беспокойства. Потому что догадываюсь: так же вот, с полным рюкзаком, Гриша ко мне пришёл на Пасху – разговляться. Разговелись. – Не уток караулить?… В камуфляже.

– Жар костей не ломит, знаешь… Вдруг где придётся подстелить. Скинуть недолго… Нет, не до уток, – говорит Гриша. И: – Чё, здесь, у тебя начнём? – кивнув на стол, спрашивает. – Или сразу на природу подадимся?… Грамм-то по сто и тут, пожалуй, можно… Пол намыл, гляжу… мне разуваться?… Башка того моя… поправить надо. Так никогда как будто не трещала.

– Сразу пойдём, – говорю. – Тут, взаперти… погоды не было бы, ладно… Там уж, на воздухе, поправишь. – И: – Что взять? – спрашиваю.

Дома я с Гришей – как невольник: стеснён положенным гостеприимством – лишний раз не пропустишь, – а на природе мы равны, и для меня схитрить возможности там больше: дозу-другую крадче в сторонку выплеснуть. Гнаться за Гришей – помереть. Не выпить с ним – не уважаешь, парень! – разобидишь.

– Водка есть если, возьми… Легко сказать тебе – поправишь, ты вон… как свеженький огурчик, тебе-то ладно, хорошо, – говорит Гриша. – А мне вот худо… Пожалел бы.

– Обычно водки не хватает, – говорю, всё больше и больше начиная малодушно тревожиться о завершении этого дня и, в большей степени, о начале следующего. Не знал бы Гришу, так бы не тревожился: для меня водка горькая, для него – сладкая.

– В том-то и дело, – говорит Гриша.

– А закуску?

– Закуски хватит, не заботься… В конце концов, и снег – закуска… Водку вот снегом не заменишь.

– Да уж.

Достал я – под одобрительный возглас Гриши – из холодильника литровую бутылку минусинской, сунул её в Гришин рюкзак – едва она там поместилась – набит так тесно.

– Ты как на Полюс… снарядился, – говорю.

– Ну дак, – говорит Гриша. – Большой всё ж таки праздник.

– А из чего?

– Выпить-то?… Есть.

– Большой… Эти… твои… складные, что ли?

– Нет, специально взял… гранёные… Телевизор выключи, – говорит Гриша. – Уйдём, забудешь… весь день тут будет тарабанить. Может, и ночь… Как полагается – гранёные.

– Выключу, – говорю.

Сходил тут же, выключил. Пока ходил туда-обратно, и вспомнил, на кого похож Гриша – на одного из нынешних американских губернаторов – Арнольда Шварцнеггера – и обличьем, и фигурой, – а тот похож на остяка – и где как что там примешалось? Возможно, гунны виноваты.

Вышли мы с ним, с Гришей, на улицу. После избы-то – благодать. Стоим – вдыхаем.

Скворец с кедровой ветки моего скворечника увидел нас и заскворчал. Воробьи с берёзы расчирикались – в приветствии. Ворона на столбе сидит, блестит, как сатиновая. Молчит – из вредности, хотя и наверняка знает, что нынче праздник – не первый год живёт, пожалуй. Пусть.

– Хорошо, – говорит Гриша.

– Хорошо, – соглашаюсь.

– Ещё башка бы не гудела.

– Да-а, – тяжко думаю про завтра.

– Да, – говорит Гриша. О чём он думает, не знаю.

Дом на замок не стал запирать. К двери приставил деревянную лопату только – не поленился, а умышленно: вдруг да приедет всё же Николай. Что подвернётся, мало ли, с какой оказией. Может, направят в нашу сторону пожарный вертолёт – тайга, проверить, не горит ли – дыма не нанесло пока, но запах гари в воздухе стоит – пылает где-то. Может, кто переправу там, где перелило тракт, наладил. А здесь пешком уже дотопает. Перед замком окажется – занервничает, разволнуется, хоть и знает, где у нас хранится ключ обычно – тут же, над дверью, за наличником. Помня, какой нынче день, меня по канавам пьяным да – нет кабаков в Ялани, так – по людям кинется разыскивать – найдёт, конечно: Ялань – не Москва. Только сомнительно, что он приедет: сюда-то, может быть, и проберётся, а отсюда? – в реках воды ещё прибудет непременно: снегу в лесу ещё полно, почти не убыло. Так это я – подстраховался: и сам, приду после, где ключ лежит, вдруг да забуду, а тут убрал лопату – и входи… или, с кем не случается, заваливайся.

– Переусердствовал чуток, – говорит Гриша. – Да это всё Екунька Поротников… Вчера собаку у него купил… Взять за неё деньгами отказался. Пришлось немного…

– У тебя своих мало? – спрашиваю. – Целая псарня.

– Ты что!.. – говорит Гриша. – Такая сучечка!.. Пойдём, посмотришь… Пока отдельно посадил – пусть привыкает.

– Потом. Успею, – говорю.

– Он с ней за соболем ходил и на медведя… Мордочка – умная, красивая!.. И хвостик кренделёчком!.. И где глухарь, дак не отпустит, – говорит Гриша. И говорит: – А ушки – лаечка – бесценная собачка.

– Если хорошая, продал Екунька почему?

– Кормить нечем, и остарел – охотиться уже не может… Русский человек, говорит, деньги за собаку не берёт… Русский. Нос плюский, глаз узкий… Так у меня и ночевал. Ушёл под утро.

– К себе на стойбище?

– Не знаю… Ноги ослабли, говорит.

Выйдя за ограду, направились мы с Гришей сразу, без обсуждения, словно заранее договорились, на Кемь. К устью Бобровки. На стрелку. Нижней дорогой не пролезешь – всё от Куртюмки, до угора, затопило, пошли верхней.

Домов жилых здесь почти нет, больше пустые – никого, прошли, не встретили. Только в избёнке стариков Енговатовых, тёти Лукерьи и дяди Егора, на окне голубая занавеска едва заметно колыхнулась – нормально.

– С днём Победы! – крикнул Гриша. Отозвалось от стёкол окон: дзы-ы – за глухонемых-то.

Шли, шли – пришли.

Облюбовали на яру место без снега и уже просохшее. Под старыми, знакомыми нам с детства и изученными в своё время до верхушек соснами расположились.

Костёрчик разожгли – когда угли нагорят, картошку печься в него бросим, атак-то надобности нет в нём – тепло, и комары пока ещё не полетели – не от них; как на природе без костра-то – лишь поэтому.

Скамеечка тут уже есть – доска на чурках; мы среди сосен – как в беседке. Беда только – огромный муравейник рядом, под одной из сосен, и муравьи уже проснулись – придётся вытерпеть соседство это.

Солнечно. Ярко отовсюду. И от реки ещё слепит.

Шумит она, река, внизу – мощная. Подмытые и обрушенные где-то большие лесины с торчащими над водой корнями и льдины всё ещё несёт, и разный мусор, скопившийся с прошлого лета по берегам. В воронках крутит. В пригнутых по течению тальниках вода пенится. Противоположный, низкий берег далеко залило, ломится поток по лесу прямо, по покосам – в упор до Камня.

– Много воды нынче, – говорит Гриша, выкладывая из рюкзака на заменивший нам стол валявшийся тут же дощатый ящик, прежде накрыв его газетой, провизию: хлеб, сало солёное и копчёное, варёную лосятину, утятину, лук, чеснок, банки с какими-то консервами и водку – мою, литровую, такую же свою – бутылки поставил рядом с ящиком – на том уж некуда. – Давно такой чё-то не помню.

– Да-а, – говорю. – Много. – Грише – про воду, а себе – про водку: очень, мол, много.

– И ещё прибудет – снегу столько… в лесу-то он ещё не таял толком, – говорит Гриша. И спрашивает: – Слышал-нет про наводнения? И на Оби, и на Ислени… Пока-то там ещё, в верховьях.

– Слышал, – говорю.

– Елисейск опять подтопит… Хорошо нам – на горе-то.

– Да, Ялань уж точно не утонет.

– Знали предки, где построиться… Не дураки были.

– А в Елисейске, значит, дураки?

– Выходит.

– Ну, и место-то у нас красивое.

– Да, – говорит Гриша, вытаскивая из кармана бушлата складной нож и раскрывая его. – Красивое. Ничё не скажешь. Это верно. Где бывать ни приходилось, нигде такого не видел… Чтобы село так разместилось… И всё не то чё-то, не так – невзрачно… Да и само-то… Со всех сторон – как на картинке, откуда бы к нему не подъезжал.

– Ещё бы вот не разорилось.

– Не разорили бы… Не разорилось… И лес бы так вокруг ещё не вырубали.

– Ну, много хочешь.

– Да немного. А просто жить хочу по-человечески.

– По-человечески вот и живём.

– Тогда уж лучше по-собачьи… Те хоть природе не вредят.

Недалеко от нас мальчишки на проталине, такой же, как наша, в костре картошку испекли уже, судя по запаху, – лакомятся. Нет до нас им никакого дела, и нам до них так же. Сказал про них и позабыл.

Утки, кряквы в основном да чирки, реже, ещё какой-то не опознанной мной разновидности, туда-сюда летают ошалело. То вниз по Кеми, то вверх по ней. То над водой, то выше леса промелькнут. Как отовсюду будто гонят их, нигде им, бедным, не присесть – жалко.

Едва доносится: стреляют где-то.

– На уток нынче не охотишься? – спрашиваю.

– Охочусь, – говорит Гриша. – Когда время есть… Между застольем и похмелкой… Это ж не курица, вон выложил, а – утка.

– Я догадался… Курицу с уткой трудно спутать.

– Да, это точно, курица – не птица… Далеко не хожу: в огороде у меня лыва – прямо на ней и караулю… Спрячусь в коптильню и сижу, под куст или пень не маскируюсь… Уснул тут в ней, на табуреточке… Пил перед этим чуть не сутки… Кто я и где?! – когда проснулся-то… Место признал, потом – ружьё, после – себя уж еле-еле… Ружья бы не было, не знаю… Иди и спрашивай кого-нибудь, кто я такой, откуда взялся.

– Не тесно в ней?

– В коптильне? Тесно!.. Сидишь, как… в гузке вон у курицы… С моим-то ростом.

– А не боишься гриппа? – спрашиваю. – Птичьего.

– А чё мне грипп?… Только вари её подольше… Давай, – говорит Гриша, доставая из кармана рюкзака пол-литровую бутылку, – сначала самогонки… Магарыч – Екунька выставил… И как мы с ним не выпили, не знаю… Грипп-то он птичий же – не человечий.

Разлил Гриша по гранёным зелёного стекла стаканам – до полоски. «Ох», – думаю.

– Испугался?… Это – первый, – говорит Гриша. – Потом уж так – по половине.

Чокнулись мы.

– За Победу.

– За Победу. Выпили.

– Ох, ё-моё!.. И из чего ж он её гонит? – спрашиваю, отломив скоро корочку чёрного хлеба и занюхивая ею тут же. – Не из собачьего помёта?

– Не знаю, – говорит Гриша. – А мне дак кажется нормально.

Закусили.

Налил Гриша, как обещал, по полстакана.

– Давай ещё раз за Победу… Потом помедлим. Выпили.

– Во-о, – говорит Гриша. – То ли дело. И в голову пришёл праздник, а то всё как-то… чёрный будто понедельник.

Постелил он бушлат на жухлую сосновую хвою, нагретую солнцем, прилёг на него – на костёр смотрит. И говорит:

– Фронтовиков в Ялани не осталось… Плетиков, Белошапкин… Ну, дядя Гоша Енговатых. Тому уж тоже восемьдесят с лишним…

– Да, – говорю. – Так. Из Ялани только комсомольцев ушло на фронт семьдесят два человека, а вернулось из них двенадцать. И это только комсомольцев.

– Да, – говорит Гриша, рукой сметая с себя муравьев.

– А мужиков простых-то, беспартийных – кто их подсчитывал? – говорю.

– Ну, – говорит Гриша. – За мужиков простых… никем не считанных… родными только… сестрами, жёнами да матерями. – Дотянулся он до бутылки, разлил по стаканам. – Помянем… У меня два дядьки, один с двадцатого, другой с двадцать второго – совсем мальчишки… Иван и Митрофан Степановичи Фоминых… И где схоронены, не знаю. Знал бы, хоть съездил, мать просила, с могил земельки бы привёз… Из тех, несчитанных. Нашей, яланской, бы и им посыпал… Выпили.

– А у меня по матери, – говорю, – родных дядек трое и с отцовской стороны четверо, а уж двоюродных, троюродных… Как-то отец и мать пытались вспомнить…

– И что?

– Ну что… Столько уж времени… Да много. На одну деревню бы хватило – населили бы.

– Мать рассказывала, – говорит Гриша, оторвав от утиной тушки лапку и ею закусывая, – что в Лукьяновку и в Тихоновку по одному вернулось только… скоро они и сгинули, деревни эти.

– Их уж добили укрупнением.

– Кого?… Деревни-то?

– Деревни.

– Да-а… мужикам… как и деревням… досталось. К врагам добрее относились.

– Время такое было.

– Время – не беремя.

Помолчали. Я на лес за Кемью посмотрел – в воде стоит тот, бор сосновый, по голомя – мокнет, выше взглядом приподнялся – гляжу теперь на гребень Камня, дымкой жиденькой затянутый, мог бы летать, туда слетал бы – манит, далью оттуда бы полюбовался, Ялань с него – как на ладони – с Камня; Гриша – взглядом от костра не отрывается: картошку в него забросил, прутиком угли на неё нагребает – одной рукой, другой – муравья на шее ловит, поймал – отбросил его в сторону.

– Люблю… печёную, – говорит.

– Да кто её, – говорю, – не любит… На свежем воздухе, к тому же.

– Залез, паршивец, и кусается.

И я сижу, их, муравьев, с себя стряхиваю, но уже реже – привыкаю.

– Хоть комаров-то пока нет.

– Да, красота… пока без них-то.

Вдавившись кормой в пенящуюся за ней воду и задрав нос, лодка моторная, казанка, вверх по реке надсадно поднимается. Напротив нас уже проходит. Мальчишки с берега руками помахали ей в приветствии. С лодки им тем же не ответили. Два мужика в ней, в лодке, может быть – охотники, не до мальчишек им, народ серьёзный. Скрылась за кривуном моторка, не стало её слышно.

– Ну и бабёнкам, тем досталось, – говорит Гриша.

– Да уж, – говорю.

– Из штанов дегтярных не вылазили.

– И чем детей своих кормить, не знали, не имели.

– Война-a, – говорит Гриша.

– Война-a, – говорю.

– Но победили.

– Да, победили!

За женщин выпили – за матерей и бабушек, лиха которые хватили.

– Да-а, – говорит Гриша после. – Мечта у них и все разговоры были, как мать рассказывала, хоть разок вдоволь выспаться и раздобыть где завалящую корочку хлеба, а надежда – что война скоро закончится и мужики, на которых похоронок ещё не пришло, домой живыми возвратятся… а чудом, может, и погибшие… не хоронили их, не видели их мёртвыми.

– Да-а, – говорю. – А вот смотри… Жертвы, конечно, ох какие, дух замирает, как подумаешь, и волком выть от горя хочется непоправимого… Но перед войной была объявлена Безбожная пятилетка, и к тридцать седьмому году Имя Бога в стране просто не должно было уже произноситься. С тридцать пятого по тридцать восьмой число действующих храмов православных сократилось с двадцати пяти тысяч до одной тысячи двухсот семидесяти семи… Грешно сказать, но если бы не война и жертвы эти… даже представить не могу.

– Храмы – ладно… Новые вон строят. Кирпича хватит, – говорит Гриша. – А вот людей-то не вернёшь… сгубили столько… Сколько детей не народилось.

– Новые – не старые, – говорю. – Хотя – конечно, – соглашаюсь: день такой – и спорить не хочется – мириться только; умом сейчас бы приголубил каждого, враг подвернись – того затискал бы в объятиях – так разлилось по мне – как половодье – людолюбие.

Выпиваем. То чокаемся, то не чокаемся – за павших в боях и тут уже, после войны, умерших – и этих уже много, и за живых ещё – а этих уж наперечёт – за каждого отдельно. По полстакана Гриша наливает – держит слово. Но всё равно…

Погода такая – слезу выжимает. Солнце нас бережно обходит – на меня то прямо, то из-за сосны светило слева, теперь – заглядывает справа, да настойчиво, словно в знакомые навязываясь. Гриша лицом к нему лежит – жмурится, ещё ж от дыма, острым концом ивового прута то в одну картофелину ткнёт, то в другую – пора вытаскивать, ещё попечь ли – проверяет. И говорит:

– Эта готова, эта нет, пусть полежит ещё, помле-ет… А ну, давай-ка под картошечку.

Я откликаюсь:

– С удовольствием. – И мне – уже не горькая, а сладкая.

Выпили. Картошкой, обжигаясь, закусили. Вкусно.

Незаметно как-то и запели. Кто первым и затянул, не помню. Громко поём – не шумела бы Кемь – в Усть-Кеми бы нас услышали, в её истоке ли – под Исленьском. Может – и слышат. Про тёмную ночь… Про землянку… Слов всех не помним, но мотив правильно выводим: одна песня на другую у нас не похожа… На позиции девушка провожала бойца… И эту исполнили.

Бекасы, их ещё так: барашками в Ялани называют, с раннего утра в небе – просверливают его сверху вниз в блеющем брачном штопоре, а как обратно в поднебесье поднимаются – и не услышишь, и так весь день, без перерыва – как не насытятся – и пусть, кому они мешают – не на дороге.

– А со спутника нас, интересно, видно? – спрашивает Гриша, отвернувшись от костра, в небо теперь глядя, подперев голову рукой – как охотник на привале, про муравьев забыл уже, похоже, и по лицу они у него ползают – как у бесчувственного Терминатора.

– Видно-то, может, и видно, но не думаю, что кому-то это интересно, – говорю.

– Нашим-то – нет. Американцам.

– Мы для них что? – привычная картинка.

А потом вдруг Дима Ткаченко возник перед нами. Нашёл нас, говорит, по песням. Ко мне подъехал – там деревянная лопата, мол, приставлена к двери: хозяев нету. Верно. Не заметили, как и приблизился. Улыбается – обычно. Зубы выставил – как на продажу. Один – золотой, среди родных-то – одинокий, так и тужится – сияет.

– С праздником! – говорит Дима.

– И тебя так же!! – отвечаем ему мы.

– Рад вас видеть!

– Мы тебя тоже!!

– А где, – спрашивает, – Сосницкая Ирина, одноклассница моя?… Дом сейчас я их проехал. И машину там оставил, к вам сюда на ней не пробраться. Хорошо, – говорит, – поёте, громко и жалостно.

– В Исленьске Сосницкая, – отвечает ему Гриша. И говорит: – Стараемся.

– Как её вспомню, Ирочку, так тут же все мои старческие эрогенные зоны дают о себе знать, – говорит Дима.

– Как раны боевые, – говорит Гриша.

– Половые, а не боевые, – говорит Дима. – Боевые ноют, а мои зудят… Ну, так чё? – спрашивает.

– Так чё, конечно, – говорит Гриша. И говорит: – А у нас стакана… два вот… больше нет… Ищи посуду.

– Ау меня свой, – говорит Дима, доставая из кармана пиджака пластмассовый стаканчик. – Всегда в машине… наготове… и прихватил вот.

Чокнулись: за победу! – выпили втроём. А потом – не чокаясь уж: помянули. А потом вижу: Гриша тут, возлежит на бушлате, а Димы нет.

– А где, – у Гриши спрашиваю, – Дима?

– Домой уехал, – говорит Гриша. – У сына вроде день рождения. Водку – бутылка вон – оставил.

– А приезжал-то чё?

– Да повидаться… От них до нас ещё проехать, значит, можно.

– Да-а, – говорю; водки уже не очень-то пугаюсь. И говорю: – Двое сибирских казаков, Сергей Докучаев и Сидор Иванов, седьмого августа 1875 года отбились от тридцати конных кокандцев. А когда у Докучаева спросили, как это им удалось, тот ответил: «Я рассыпался цепью, а Иванов их начал окружать…»

– Да-а, – говорит Гриша.

– Да, – говорю я. – Не прочитал бы сам в архивных документах, подумал бы, что анекдот… Может, и наши, елисейские.

– Да-а, наши могут… ну, могли ли. А потом помню:

Солнце на закате – большое, красное. Ельник под ним – тёмный. Снег ниже ельника – бордовый. Окна в домах – багряные.

Идём мы с Гришей по Ялани, под ручки, как барышни. Мотает нас по дороге – как пьяных. Поёт кто-то где-то: На позиции девушка провожала бойца… Подхватываем – голоса наши осипли… Оторвало мне ноженьку, обожгло всё лицо… А после так уж, сами по себе:

– И маладо-о-а-а канавода несут с разбитой галаво-ой!..

А потом я, помню, говорю:

– Пусть только сунутся, попробуют.

– И тех расколотили, – говорит Гриша, – и этим не спустим! – а кулаком грозит мне почему-то, подсунул мне его под самый нос. И: – Чем пахнет? – спрашивает.

– И тем дали, – говорю, от кулака не отворачиваясь, – и этим мозги вышибем. – И отвечаю: – Порохом!

– Не порохом, а смертью!.. Страшно?

– Страшно.

– То-то.

– Ну так.

А после стоим, помню, мы с Гришей на перекрёстке. Прощаемся – как навсегда. Пусть я простой, но Гриша с рюкзаком – и вовсе уж: как на позиции уходит – прямо хоть плачь – так его жалко.

– Может, ещё? – спрашивает. – На посошок.

– Не-ет, – отвечаю.

– Зря, – говорит Гриша.

– Зря, – говорю.

– Ну, дак и чё?

– Да нет… Лопата там…

– А мы костёр не затушили?

– Не помню?… Вроде затушили.

– А-а, снег кругом – пока не опасно.

– Пожарник, – говорю, – он и на пенсии пожарник.

– Не пожарник, – говорит Гриша, – а пожарный, – и говорит: – Бывших пожарных не бывает.

– Да, – говорю.

– Неда, а точно.

– И я об этом же.

– Ну, то-то.

Пообещав друг другу, что бы ни случилось в мире, утром встретиться, всё же простились. Пошли каждый в свою сторону, оборачиваясь несколько раз и сигналя рукой ещё друг другу: только до завтра, мол, никак не дольше.

Вошёл я в ограду. Стою. Лопата у двери: нет, значит, дома Николая – не приехал.

Отставил от двери лопату. Вошёл в дом.

Прошёл сразу на отцовскую веранду, уткнулся лбом в стекло – как в Вечность. Сказал:

– С Днём Победы.

– Спасибо, – ответил отец. – И тебя так же. И я сказал ему:

– Спасибо. Только я-то… Проснулся ночью – на тахте отцовской. Тут же опять уснул.

Один сначала сон приснился, свой: будто я цепью рассыпаюсь, а Шварцнеггер-Терминатор с Гришиным лицом немцев окружает; затем другой, уже отцовский: летит с неба, производя умопомрачающий звук, брошенная с немецкого самолёта простреленная железная бочка – и я, готовый под себя сходить, от страха чуть не умираю.

Встал.

Вышел на улицу.

Небо густо-густо синее, звёзды редкие, но яркие, луне расти немного уж осталось.

Тихо – и Кемь как будто не шумит.

Гляжу я вверх – и мне привиделось:

С запада на восток по небу синему на белом жеребце, искры из тверди высекая, муж величавый проскакал во всей красе своей – Победоносец.

Цокот копыт – услышал будто въяве.

Господи! Сказал я по ошибке, Сам того не думая сказать.

Глава 15

С вечера на Кеми. Солнце – за ельник, я – из дому.

Выходить стал, дверь только приоткрыл, сразу в лицо мне стужей холонуло – ладно, пошёл, тепло оделся, в шапку зимнюю и в ватник, а теперь думаю, и в полушубке бы не упрел – сидеть-то тут, на берегу, почти не двигаясь. Встанешь, потопаешь, попрыгаешь на месте – всего согрева. Завтра пойду – полушубок надену, жалко, что нет больших калош, так бы и в валенки обулся, думаю, – ноги не стыли бы уж, точно.

Закат нынче был – и до сих пор, так впечатлил меня, стоит перед глазами – сочно багряный и размашистый, на половину неба – будто плеснули на небесный купол сверху и вслед солнцу свежей кровью, за горизонт стекала после медленно та – и угасал закат, как запекался, – к непогоде.

И так уж, думаю, не балует. Но не указ я ей – погоде, не подчиняется она мне – слава Богу.

Небо сейчас на юге от меня ультра-, а на севере аквамариновое. С рыжей подпалиной над самым ельником. Свет снизу в щель как будто пробивается. И, как дымок, оттуда, с севера, из-под земли, тучки-предвестницы сиреневые выползают. Сижу, гляжу на них – тревожусь.

Ночь – по времени, по виду – сумерки. То ли досветки, то ли сутиски. Без промежутка – как целое. Скоро уж и совсем они, ночи наши, выбелятся, будто в день намереваясь обратиться, – месяц лишь до самой-то короткой, не заметишь, как проскочит.

Придержал бы пору эту, время – чтоб побыло – нравится. Как вот только на него наложишь поножи, на своевольное?… С собой удёрнет.

Вода в Кеми упала резко – как отпрянула. Не шумит уже по-прежнему река, не буйствует. Находясь рядом, кроме неё, теперь уже услышать что-то и кого-то можно.

Слушаю: мышь где-то шебуршит – в траве, от меня близко, ветер гудит далеко от меня – в поднебесье.

Снег сошёл с полей и солнечных полотен сопок, а где тень, в распадках и в глухой тайге, лежит, не тает – речки щедро не подпитывает.

И тут, от яра, обнажив грязный пока, заиленный – это когда ещё дожди его отмоют – крупногалечный заплеск, освободив для рыбаков площадку, в том числе и для меня вот, вода отступила, и там, на правом берегу, покинула сосновый бор – тот пусть и медленно, но просыхает. Чуть только потеплеет, снова намокнет.

Но высокой воды, большого паводка уже не будет – лёд на Ислени пронесло, заторов в устье или в кривунах её, Кеми, не нагородит – поэтому.

Граничащая с бором светлая – знаю, что днём, на солнце, она жёлтая – песчаная коса вызволилась из воды узеньким, как серп, закрайком. Вода с него скатилась будто – как с намазанной маслом горбушки – так мне, смотрю, сейчас подумалось. Выбегали в полночь на этот закраек из леса заяц с зайчихой, не совсем, как показалось мне, ещё и вылинявшие, – учиняли любовные игры. Потешные. Первый раз, бесшумно выпорхнув из полутёмного пространства, как ниоткуда ни возьмись, их забавам сова помешала – косых с косы как ветром сдуло – в один прыжок в густой чапыжник заскочили. Опять вскоре появились и возобновили своё нехитрое, но обязательное дело. После уж я невольно их спугнул. Заскрычегав под сапогами галькой, бросился сломя голову вытаскивать удочку – из берега налим едва не выдернул удилище. Клюёт тот, хоть и калека, дерзко, пуще ерша, утягивая конец удилища в воду или шлёпая им, гибким, по воде. И на крючок, за редким исключением, как ёрш, садится хорошо, надёжно. Я от внезапности поторопился: ждёшь – ничего, а зазевался чуть, отвлёкся – тут он и клюнет. Как закон.

Торчат возле прибрежной полосы мои заметки-прутики. Вода отходит на глазах. Тут, на пологом-то, заметно. Встаю изредка, переставляю прутики-заметки. Как гидролог.

Ниже того места, где я сижу на доставленном сюда рекой коротком брусе с приколоченным к нему где-то когда-то и кем-то пихтовым горбылём, нависнув одним краем над водой и нацелив вниз, как морж клыки свои, сосульки, лежит большая бледно-зелёная, рыхлая льдина, внешними очертаниями, окоёмком ли, на материк Австралия похожая, – между елью и ольхой застряла, не сломав едва последнюю. От меня до льдины и обратно самой кромкой берега на вечерней зорьке, расторопно семеня ногами, бегал быстро, словно заведённая дотуга игрушка на симах, отрывисто и тонко, сам себе или кому-то, пикая, маленький, но голенастый куличок-песчаник, то и дело заступая по колено в воду и сноровисто тыча в неё, как шприцем, длинным клювом, – добывал, наверное, им что-то – не от нечего же делать, просто так об эту пору и кукушка не летает, а гнездо чужое ищет. Сто лет мне вечером наобещала. И как только не охрипла. Будто там, где зиму провела, не куковала – навёрстывает. Теперь – спит, ночь куцая – проснётся скоро.

Что с ними делать мне – со ста годами-то? – опять забота.

Бекасы только что угомонились. Решето из воздуха сделали, сплошь его задень издырявили – сквозит оттуда уж, от неба; ветер гудит поэтому, возможно. Чуть-чуть отдохнут и за своё возьмутся снова – известное дело. Вместо них удод долдонить принялся – заладил одно и то же: «у, у, у» – что к чему? Птичка ещё какая-то пиликает, ночнуха – словно аппарат Морзе передразнивает сонно: «пи-пи-пи-пи-и-и… пи-пи-пи-пи-и-и» – и тут о чём, не понимаю. У каждого своя песня. У камня, может, только нет, и то, кто ж его знает, может, лежит себе и напевает – слуху нам не хватает, чтобы уловить этот напев.

Мальчишки в Ялани заглушили свои тарахтелки-мотоциклы и мопеды – бензину мало, экономят – только поэтому. По ранешним бы временам и до утра не унялись – по себе знаю, грешен: и без глушителя, спать не давая старикам, катался на своём иже-юпитере. Бензин мы вёдрами из дортотделовской цистерны черпали. Замок на крышке люка был, но так висел – на ключ не замыкался. И стоил тогда бензин копеек шесть за литр, вряд ли больше, правда, и тех шести копеек было, помню, жалко: десять литров – шестьдесят копеек! – в кино сходить двенадцать раз, куда уж лучше. Бак бы тебе тогда любой шофёр наполнил. Уж и не верится, что было.

Костёр не развожу – ночь от него темней становится, и ты как слепнешь, а во всё вокруг вглядеться хочется – давно уж в мае не бывал тут. Сижу, спиной к берёзе привалившись. И до утра бы тут пробыл – нравится, но – мёрзнуть начал. Ноги особенно, тем – в сапогах, в одних носках-то, без портянок – неуютно.

Рядом со мной стоит розовый пластмассовый кан, подаренный мне года три назад на День рыбака Володей Прутовых. Булькают в кане ерши, ельцы, подъязки и сорожки. Куда теперь девать их, думаю. Не отпускать же, раз поймались. Кот и кошка в хозяйстве имелись – как ушли осенью, в конце сентября, куда-то, так ко мне и не вернулись. Может, в тайге обосновались? Вряд ли. Скорей всего, собаки разорвали их – предположить такое проще… Завялить, что ли, мелочь эту?… Следить за ними надо будет неотступно. Мух пока нет, пожалуй, можно. И уже знаю, что не стану делать этого, а, как обычно, заленюсь. Есть выход – суну в морозилку. Николай приедет – заберёт.

Встал с бруса, походил около, согревая и разминая ноги.

Проверил удочки и закидушки, снял с крючков ершей сопливых – кроме них ночью только налимы попадаются, – наживил новых – выбрал больших и самых жирных – червяков, кан лямкой на плечо накинул и домой подался.

Иду, руки в карманы спрятал – холодно, шею утягиваю в плечи – стынет. Нос и уши даже мёрзнут.

Отпыхивается. Ну! – думаю.

Натвердел на лужицах тонкий, как слюда, ледок. Чтобы не раскрошить его нечаянно и не испортить природное зерцало, обхожу старательно, не наступаю: в нём, ясном, как и в обращенных к северу, будто с бельмовым туском, окнах изб, светлое небо отражается; звёзды редкие, но острые на небе, как и звать из них которую – не вспомню. Нет никаких сомнений лишь с одной – с Полярной – к дому уж та меня и путеводит.

Спит, трогательная в этой полуслепоте не белой ещё ночи, Ялань – как старушка, как младенец ли, – и снов ей добрых, безмятежных, в душе её понянчить захотелось вдруг и песню спеть ей колыбельную – придёт же в голову такое. Но:

– Баю-баюшки-баю, – спел всё же.

От своей чувственности чуть не прослезился.

Ну, – думаю.

«Чем старе человек становится, – вспомнил мамины слова, – тем слезливее».

Пожалуй.

Даже собак, отзывчивых обычно, шаги мои – эхо их смачно, гулко повторяет, и сам на каждый бы ответил – не раззадорили, не растравили: чуют, что свой, так и не лают. Что и они, собаки, дрыхнут, это вряд ли; погода сменится, так приболели, приуныли – не до меня им.

С тракта сейчас мало где съедешь на машине в сторону и не застрянешь, верхом на коне или пешком только, и то пролезешь не везде – поэтому не ходят, слава Богу, лесовозы. Дорогу перед Полоусно и под Лисьей горкой паводком размыло, и пока её ещё не отремонтировали. Так что и легковые редко пробегают по Ялани. Но как без тех, так и без других не очень скучно. К тишине в глуши быстро привыкаешь и отвыкать от неё потом не хочется. Тоже и от глуши.

В гору поднялся. Вошёл в ограду.

Метлу-замок отставил от двери и в дом вступил – навстречу мне лишь шторки колыхнулись.

Ватника сразу не снимая, попил чаю, подогрев его на плитке электрической, – пока рыбачил, выстыло в избе – как во дворе, сказал бы мой отец, не тепле, дескать, стало, – чаем согревшись, ватник скинул.

На самом деле будто во дворе: хожу по дому, дышу – пар изо рта – как у дракона дым из пасти. Печку потом, решил, с утра уж затоплю – следить сейчас за ней мне будет некогда.

Долго не хотел вытаскивать вторые, зимние, рамы, чтобы не выбрасывать красиво уложенный осенью мамой на подоконниках мох – пусть, думал, полежит, пока я здесь, а Николай потом распорядится. Но, обнадёженный тёплой, чуть ли не жаркой погодой в первой половине мая, одиннадцатого числа, в четверг, всё же, на свою голову похмельную, выставил их – поторопился – печь топить раз в день, а то и два раза в сутки теперь приходится – ночью до минус десяти и ниже опускается… там – во дворе-то; ещё ж и ветры дули, не стихали.

Через неделю уже лето, там, в Петербурге, думаю, сирень распустилась… Письмо Молчунье, что ли, написать?…

А тут – хожу вон, и – отпыхивается.

«Здравствуй, родная, здравствуй, милая… Душа моя летит к тебе – не долетает – так тут огрузла без тебя».

Завалился, не раздеваясь, в штанах и в свитере, накрывшись полушубком, на диван, чтобы вздремнуть часов до четырёх. Завёл и рядом с диваном на полу будильник, чтобы не проспать, поставил.

Глаза закрыл, но долго ещё наблюдал, как от меня до льдины кромкой берега носится бесперечь кулик-песчаник, как пара зайцев веселится на косе речной, как догорает в небе медленно закат багряный, течёт вода, меняясь в цвете, и как ныряют в неё резко поплавки; ещё ж и слушал тоже что-то – звуки в один слились – вроде как в тиканье будильника: уснул, забылся – сам пробудился до того ещё, как зазвенел он.

Поднялся, в окно глянул: на тебе – что и сулил закат и тучки-то сиреневые – валит снег, среди зимы будто, напирает. Кругом опять белым-бело – глазам больно. И старый лежит, не везде стаял – в пихтачах, ельниках и в глубоких распадках – ещё не меньше, может, там его, чем по колено. Сердце легонько защемило.

Хоть выходи, вставай на лыжи, с горы на санках ли катайся – только не радует, как первый, не очень, правда, и пугает – жить у нас ему недолго, – но вот мурашки по спине засеменили: иного ждёшь уже – тепла. Когда наступит?

Помылся зябко, оделся теплее. На улицу вышел.

Голову запрокинул, вижу:

Ветки кедровые на моих скворечниках пригнуло под шапками снега – не сломало бы – сырой, тяжёлый; на том и на другом, на приступочке под лазом, сидят скворцы – самцы, наверное, – нахохлились: снег и им пусть не в диковинку, но и не в радость; скоро у них птенцы должны уж появиться. Сибирь – знали, куда летели, – не Африка.

В соседском доме из печной трубы, из паровозной будто – чем только и топят, не углём и не мазутом же? – отметая в стороны снежинки, выпирает чёрный дым. Соседи тоже, значит, уже бодрствуют, на ногах-кормильцах, в постелях до обеда по-барски не нежатся – опять в Ялани на одну собаку убыло – похоже: запах такой – как около шашлычной.

Ну, думаю. Вчера не эта ли скулила?

Пошёл на Кемь.

Иду.

Снегу – по щиколотку, мягко скрипит под сапогами – в увеселение подошвам. Опять – как осень, и впереди как будто долгая и лютая зима – даже в плечах, подумав, нервно передёрнулся.

Солнце вот-вот должно взойти, но где ж его за тучами увидишь – плотные.

Кое-как теперь спустился с яра – скользко – так, ступенькой, осторожно; и взбираться так же буду – намучаюсь.

Удочки мои на месте. Нет к ним никаких следов, кроме вороньих. Всё кругом тут, шарясь, истоптала. Отсюда, с берега, никто не подходил к ним, к моим удочкам. Кто же отчается – в такую-то погоду, один дурной в Ялани – я, и я – вот только что явился.

Сидит на них, на удочках, поймался кто-то – с яра спускался ещё, понял.

Заколотилось подло сердце, затрепыхалось, как у птицы, ноги едва не подкосились. Будто выстрелил в меня карауливший за деревом мой враг, но только ранил, не убил. Лёгкие сосновые, высушенные за годы под навесом, удилища – одно прямо, поперёк реки, как я его и устанавливал, торчит, но концом свободным в воду погрузилось, другое – вдоль берега, против течения, развёрнуто, и хорошо ещё, не выдернуто и не сломано.

Ну! – думаю.

Не знаю, за какое и хвататься. Когда уж к этому спокойно стану относиться?… Ох, никогда, наверное, при жизни – очень уж страстен – огорчаюсь: и эта страсть – плацдарм для бесов, база оперативная в войне против меня – так думаю, и: всякая страсть, изумляющая ум, есть пьянство- вспоминаю. Василий Васильевич Розанов, елейно-бесстыдный пустослов, намеревался явиться на Тот Свет с носовым платком, а я, грешным делом, – с удочкой. Не возьму вот в толк только, чего это привязанность – души или тела? Души, наверное, – телу б сейчас в тепло, насытиться, наездиться от пуза да на диване поваляться. Хуже неволи, зря ли говорят – людьми выстрадано.

Вытащил. На каждой уде по налиму. Небольшие. Граммов по пятьсот-семьсот. И то давай сюда, как говорится. Радости полные штаны. С осени, жил здесь, не рыбачил – соскучился.

Вот! – думаю.

Кое-как с крючков снял – глубоко так заглотили, и удержать в руках их трудно – извиваются, как угри, ещё и скользкие к тому же.

Проверил закидушки – на первой несколько ершей – никак без них не обходится, сорожка и налим, вовсе уж мелкий, на второй только налим, но крупный – килограмма на четыре, не меньше – двух червей с крючками слопал, потому и не сорвался. Домой приду, думаю, взвешаю – мне вместе с каном и безмен Володя подарил – рыбацкий. Сам-то Володя не рыбак, со мной только раз за лето, выкроив время и поддавшись на мои настойчивые уговоры, сходит, в угоду мне, себе уж – в наказание, ему и этого хватает – на год натешится, как утверждает. «Ещё пойдёшь?» – после, посмеиваясь, спрашиваю. «Нет, – отвечает, улыбаясь. – Я лучше дома пол помою за девчонок», – шутит. Силком, конечно, не потянешь. Но на реке-то мне и одному неплохо – на берегу и дом себе построил бы – тут, на Кеми, где на Ислени ли. Разбогатею как – построю. Может. Разбогатею – это вряд ли.

Кан дома оставил. Пришлось кукан крепкий из краснотала вырубать и налимов на него насаживать. Ершей обратно отпустил – не ельчики нежные – очухаются, выживут, после ещё не раз, пожалуй, попадутся; возиться с ними нет желания – все пальцы наколешь; сорожку взял – завялю, может? Или отдам кому-нибудь – уху пусть варят.

Закидушки, наживив червей, опять забросил, а удочки домой пока решил унести – на виду – мало ли: свои, конечно, не возьмут, а поплывёт сверху какой-нибудь худой человек – прихватит. Жалко мне с ними расстаться – везучие, лет десять мне, не предавая, служат. Другие сделаешь, не знаешь, что получится, вроде и что тут, снасть нехитрая.

Пошёл.

В яр кое-как вскарабкался. Налегке бы, а то с рыбой – обе руки заняты – за куст не ухватишься.

Иду.

Нравится.

Хоть и снег кругом почти среди лета.

Светло совсем уже. Ослепительно. Снегопад прекратился – далеко видно, но что там – всё и так вокруг знакомо – глаза закрыв, вижу – на всю жизнь запечатлилось. Тучи поредели, небо голубое сквозь них проглядывает – трогательно, солнце – то уж вовсе – красное, как запрещающее оконце в светофоре, – висит над Камнем. Камень – белый, без проплешин – пока солнце не пригрело.

Гонит мне навстречу Устинья Елеферьевна Мерзлякова, кержачка, чёрно-пёструю корову с красивыми, как у египетской Небесной коровы, рогами – корова послушная – просто идёт за ней хозяйка следом, спрятав руки в рукава телогрейки, как в муфту. Впереди коровы бежит собака, с ушами, как у Инпу, чёрная, как ворона, ещё бы крылья ей, и полетела бы – так, глядя на неё, кажется; брови у неё, у собаки, жёлтые, как горчица. Ботало жестяное на шее у коровы – гулко брякает, языком у ботала гайка. Сзади хозяйки бредёт понуро, словно наказанный или не выспался, совсем уж чёрный, как гудрон, бычишко-Апис. У хозяйки щёки, вижу, порозовели – на ядрёном-то воздухе. Издали, от ворот своего дома в Городском краю, приложив к глазам ладонь, провожает взглядом их – жену, корову, бычка и собаку – черноволосый и чернобородый, что для кержака необычно, чем-то похожий на неуловимого чеченского террориста Басаева, Артимон Варфоломеевич. Не имел раньше он, Артимон Варфоломеевич, собаки, теперь, как алюминиевые фляги у него украли со двора, держит. Кобель. По виду – добродушный. Соседи сразу мои вспомнились. Собаки входят в группу риска, скоро в неё и кошки попадут. Уж не туда ль и наши угодили?…

Устинья Елеферьевна, лет шестидесяти, дебелая, впрыску, как выражался мой отец, приземистая, как почти все они, местные староверки, с пепельно-рыжими волосами, жёлто-зелёноглазая, как кошка, широкоскулая, – шли они сюда, гордясь в расколе, по малолюдной тайге столетия, гуще, чем мы, никониане, с инородцами-то, видно, помешались: финно-угры больше, чем славяне; ещё же и пришли, скорей всего, с Поволжья.

Но вот старообрядцы, старолюбцы ли, живущие по Ислени и по притокам её ниже, этого, другого ли толка, не знаю, выглядят иначе. Крупные, высокие. Мне всегда стрельцов напоминают. Светлоглазые и русые. Бороды у мужчин – назвать их мужиками не могу, не выговаривается, – правда, с медным, у кого-то тусклее, у кого-то ярче, отливом. Виктор Васильевич Кафтанов, Царство ему Небесное, младший брат Василия Васильевича, рассказывал мне как-то: рыбачили они на низовке, тугуна и нельму неводили, спички у них отсырели, направился он, Виктор, в кержацкий скит, деревню ли, стоящую километрах в трёх от берега Ислени. Пришёл, рассказывал, вступил в первую избу. В избе за столом, освещенным в окно солнцем, сидят четыре мужичины. Медовуху пьют – по запаху понял: сам пасечник – варит. Руки у них на столе сложены – сидят – для фотосъёмки будто приготовились. Кулаки, рассказывал Виктор, с мою, мол, голову, запястья – как шпалы. Хотя и сам он, Виктор Васильевич, был, слава Богу, не замухрышка, в добром теле пребывал, однако так вот впечатлился. Как, говорит, вошёл, помню, а как вышел – нет; забыл, за чем и приходил. И те сидели, слова не промолвили.

Умер он, Виктор Васильевич Кафтанов, два года назад. Охотились они с братом, с Василием, зимой. Пришли, уставшие, в зимовье. Поужинали наскоро и спать повалились. Василий – на топчан. А тор – принёс с улицы матрас и, постелив его прямо на полу, устроился на нём. Матрас промок в оттепель, внутри его льдинка образовалась – на ней ночь и пропластался Виктор. После болезнь к нему худая привязалась – умер он, раб Божий, Виктор, упокой, Господи, душу его, от рака лёгких. Жену вдовой и дочерей сиротами оставил. Младшую, рассказывал мне Василий, когда скончался он, Битюга, он же – из-за круглого, как блин, лица – по прозвищу Варвара, кое-как от умершего оторвали, в гроб хотела с ним податься – так, мол, отца-то своего любила. Старшая замужем теперь – такое слышал. Лицом обе, помню их хорошо, кафтановские – круглоликие.

И я как-то видел тех кержаков, не наших, низовских – в Елисейске на пристани – «ракету» ждали, теплоход ли – молчком сидели на скамье – как великаны, как древнерусские богатыри. Солнце, устав за долгий летний день, в Ислень багряную закатывалось – с опаской их лучами ощупывало. Сразу на памяти и прародитель их духовный замаячил – острословый Аввакум Петрович. Бывал он тут, в Ялани, проходом, не по доброй воле, и не один – с женой своей Анастасией Марковной, матушкой славной. Аз есм Аввакум; что тебе дело до меня? И: Добро те сделали, кое в огоне-т забежали. Мы разсуждали между собою, кажется не худо оне сделали. В избе запрутся, подожгут себя, сгорят и глазом не моргнут – глядя на них, так и подумаешь – я уж про тех, которых видел в Елисейске. Наши-то, местные, не знаю, как – они уже и телевизор, сатанинский яшшык, смотрят, – но те-то – точно.

– Здравствуйте, – говорю.

– Доброго утречка, – отвечает Устинья Елеферьевна. И, видя на кукане у меня рыбу, говорит: – Кто рано встаёт, тому Бог подаёт.

– Могу угостить, – говорю. – Мне одному будет много.

– Не-не-е! – вызволив из муфты и замахав руками, словно отбиваясь от моих слов, говорит Устинья Елеферьевна. – Мы таку, парень, не едим… Упаси Бог.

– Какую? – удивляюсь.

– Да вот таку – без чешуи-то…

– Есть на них чешуя, – говорю. – Только мелкая.

– Да ну, кака там чешуя… оне же склизкие… как гады.

Ну, ладно, думаю, силком навяливать не стану. И думаю: а мы вот, никониане, латынники проклятушшые, едим, свеженького-то, мол, кушам да нахваливам, ну а шарба, мол, из налима – объяденне.

Разошлись мы – Устинья Елеферьевна с бычком, с собакой и с коровой, под глухое сопровождение ботала, в одну сторону, я – в другую. В Городской край глянул: стоит, не сменив позы, возле ворот своего нового, не потемневшего ещё, вагонкой обшитого дома Артимон Варфоломеевич – происходящее отслеживает. И я невольно обернулся: нормально вроде. Снег вот только… так Сибирь же. В валенках с калошами Устинья Елеферьевна – след на снегу от них зернистый оставляет. От собачьих лап – собачьи, от коровы и бычка – продавлены до стерни зябкой.

Иду, загрустил, вспомнив:

Приходил я раньше с рыбалки, отец, сам не рыбак, встречал всегда меня и любопытствовал – всю добычу, бывало, проверит, дотошный. И слепотствовал уже когда, каждую рыбину руками перещупает – а это кто такой, мол, ну а это?… Ершей – тех сразу узнавал, немудрено – сопливые, колючие. Из ершей, говорил отец, уха вкусная, наваристая получается – ел всегда всё аппетитно – царю такую и готовили, только уж шибко, мол, костлявые. И кого бы я и сколько ни поймал, скажет непременно: «Ну, и стоило ходить за этим, ноги маять», – а сам, вижу, доволен, и мне от этого радостно делалось – много ли для счастья человеку надо.

Теперь кому добычу показать?… Отец – налим-то – посмотри-ка!.. И слышу будто: топ-топ-топ!.. – грузно шагает из своей берлоги. И кто щербу теперь мне сварит? Сам для себя – невкусно получается. Так и приходишь постепенно, день заднем, от утраты к утрате, к тому, что ничего тебе уже становится не нужно в настоящем. И пусть, думаю, если не нужно-то, тогда о чём и говорить.

На Балахнинском угоре, вдоль ельника, бредёт кто-то. И не бредёт, а марширует. Данила Коланж – кто же больше. Раз в неделю Ялань кругом обходит – охраняет.

И пусть, думаю. Последний тут у нас защитник.

Иду.

Подумал почему-то:

«Когда теперь смотрю старое кино, герои, даже двадцатилетние, кажутся мне старшими, чем я теперь, а пожилые – стариками».

Пришёл домой. Сначала с рыбой разобрался – всю выпотрошил и почистил. Налима взвесил – три семьсот.

Оставил себе этого, большого, а тех, что меньше, положил в полиэтиленовый пакет, сунул за пазуху и понёс старикам Енговатовым. У соседей шашлык сытный – и без рыбы обойдутся, не помрут с голоду, ещё и третьего, Флакона, подкормят – тот к ним в гости шёл вчера, я видел, там, наверное, и ночевал. Ещё и сами в могуте, не немощные – пойдут на речку да поудят. Удочек нет, так одолжу.

От всей улочки, где живут Енговатовы, их лишь одна изба и сохранилась, других уж нет или стоят пустые – ждут, когда бичи их разберут и на дрова распилят.

Ворота в улицу накренились. Открыть непросто их. Листвяжные – тяжёлые. Ещё от снега напитались – вовсе.

Открыл, плечом навалившись. Закрылись сами, придержал только, чтобы сильно не хлопнули. Прошёл оградой – прибранной и аккуратной, глаз ни к чему мой не придрался. Снег на помосте разгребён, крупа пшённая насыпана – клюют её пёстрые курицы, среди них петух огненной расцветки возвышается – красавец, клевать перестал, поглядел на меня косо, но не тронул, грозно лишь произнёс: «Ко-ко-ко!» – попробуй только забалуй, мол. Пробовать не стану.

Дядя Егор и тётка Лукерья. Луша-немуша и Егорушка-немтыръ. Говорит дядя Егор плохо – после ранения на фронте. Тётка Лукерья – та уж просто только мыкает – от рождения такая.

В избе слепо – из-за задёрнутых занавесок, тихо. В красном углу лампадка теплится. Спас глядит с божницы на меня сурово.

Пахнет вкусно – сдобой, стряпанием.

Поздоровался. Перекрестился на образа. Дядя Егор сидит на кровати, нога вперёд вытянута – в гипсе. Плешивый, как пророк Елисей. Что, мол? – кивком спрашиваю.

– Били дили таляко, дёль и убаль.

Был, значит, далеко – за воротами, наверное, – и упал. На Бобровку ли – ближе им до неё, чем до Куртюмки, – ходили бельё полоскать, где оступился?… Может.

– У-у, – говорю, сочувствую.

Тётка Лукерья рукой указывает мужу на ногу, головой скорбно качает.

– Мы-му, – говорит.

И я качаю головой – жалко.

Кошка трёхцветная подошла, задрав хвост, трётся о гипсовую ногу дяди Егора. Не прогоняет тот её. Рыбу почувствовала – замяукала.

Указала тётка Лукерья ей рукой на блюдце возле печки – молоко в нём.

Тихие, смирные. Так говорил про них, про Енговатовых, отец мой. Блаженные, говорила про них моя мама, таракана, поди, не задавили за всю жизнь и жили только с огорода, дескать. Как он только, добавлял отец, и воевал, Егор-то, а на таких, мол, и держалось – героев-то отчаянных скоро выщёлкивало, а, как Егор, такие и тянули, дескать. Тихий-то тихий, смирный-то смирный, а орден Кавалера Славы имет – как-то ведь заслужил, не снял с убитого.

Отдал рыбу. Не уйду, думал – благодарить меня так начали – вдвоём, как в трубы, загудели, за стол пытались усадить.

Ушёл от них с карманами, полными шанюжек. Отец любил такие очень. С картошкой, с творогом, с черёмухой. Особенно – с картошкой. Даже как ест отец, увидел будто.

Вернулся домой. Протопил печь. Скутал. Сидел, сидел, затосковалось почему-то. Включил телевизор – увидел юмористов – и тут же его выключил. Поискал что-нибудь на «Спидоле», ничего путнего не нашёл.

Как-то промаялся весь день. Шарбу варил из налимьих голов и печени, а по-иному максы. Обедал. В окно смотрел, в одно, в другое, в третье – всех окон в доме много. Дров и воды в избу натаскал. После пытался подремать – не задремалось.

Шель-шевель – завечерело.

Собрался. Понёс гостинец – ершей, налима да сорожек – Грише Фоминых. Тот в завязке: чёртиков со своего плеча сгонял и стряхивал тут как-то – испугался, повременить решил с зелёным змием. Какими, спрашивал я у него, они привиделись ему, мол. А такие же, дескать, как в Вечерах на хуторе-у Гоголя-то – близ Диканъки, погаже только, надоедливее, и каждый с палочкой – с электрошоком, в уши и в глаза старались ими ткнуть. И не привиделись, а – были, мол… как ты вот.

Боже, упаси.

Встретил он, Гриша, меня, провёл мимо рычащих, как на медведя, собак.

– Водка, – в избе уже сказал, – имеется. Не хочешь? Я отказался. Спросил:

– А у тебя собаки все живы-здоровы?

– Да вроде все, а чё?

– Да так.

– Загря… кобель… унылый, правда, чё-то, вторые уже сутки из будки не показывается, и нос сухой, вчера потрогал, – сказал Гриша. Взял со стола Книжицу в чёрном, старинном переплёте. И говорит: – Не моя… Мать всё читала… И вот написано, вложил даже закладку:

– «Блаженни чистии сердцем, яко тии Бога узрят…»

– Ну? – сказал я.

– Нельзя попроще-то?…

– Как?

– Только блаженные, в натуре, Бога увидят… Всем бы понятно…

– Ну, – сказал я.

– Да нет, – сказал Гриша. И говорит: – А может, выпьешь?

Я согласился.

Налил Гриша в гранёный стакан до половины.

Выпил я, закусил солёным огурцом.

– Ещё? – спросил Гриша.

– Хватит, – сказал я.

Сидеть долго не стал – спать захотелось – не выспался.

Проводил меня Гриша за ворота. Оглядев небо, сказал:

– Дождь будет.

– Похоже, – сказал я.

– Точно, – сказал Гриша. – Люблю ушицу похлебать – спасибо за рыбку.

– Не за что, – сказал я. – На здоровье.

– А прямо счас и заварганю… Только – уха – без водки-то… не знаю… А то?…

– Да нет.

Пришёл домой. Включил свет. Сел с Книгой на диван.

Прочитал:

«И увидел я иное Знамение на Небе, Великое и Чудное, – Семь Ангелов, имеющих Семь Последних Язв, которыми оканчивалась Ярость Божия…

…и наполнился Храм Дымом от Славы Божией и от Силы Его – и никто не мог войти в Храм, доколе не окончились Семь Язв Семи Ангелов».

Отложил Книгу.

Пошёл по дому. Как поскитался.

«С прошлого ещё приезда лежит тут Ориген, толкования на „Книгу Песни Песней Соломона“ и на Евангелие от Иоанна, так и не открывал пока», – подумал.

Сел за стол, начал письмо писать:

«Радость моя, моя Молчунья, здравствуй… Отпотень на стёклах окон… Вокруг – никого… Видел на берегу реки куст смородины: почки – как соски…»

На этом и остановился.

Вышел на улицу.

Стою.

Ветер поменялся – потянул с юго-запада. Как говорят в Ялани – русский, или: с Руси. Лицом к нему повернулся – благостно.

С ельника снег, налипший на него за день, стал сваливаться – уже не белый ельник, а – темнеет.

Свет с неба – как отсвет, отблеск ли Царствия Божия – изумрудный сквозит из-за тучи, туча от севера озарена – как вспыхнула.

Не вижу Тебя, душа охладевает, теряет от удаления радость, угасает во мне бдительность, начинаю пренебрегать, снизойди к моей слабости, не оставляй меня, Господи.

Спустился с угора, дошёл до Куртюмки. В берегах. Но ещё мутная. Утки, слышу, где-то крякают – гнездятся. В июле, если дожди не подпитают, чуть не совсем теперь пересыхает – мелеют речки, травой зарастают.

Вернулся к дому. Свет в доме не выключен. У соседей – темно в окнах, и так у них там – тихо.

Встал возле берёзы. Почки на ней едва наклюнулись. Слышу, кажется, как разрываются. Как поднимается к вершине сок – тоже. Смотрю:

Что ночь – видно; весна или осень – понять трудно – ладно, что знаю.

Вскоре и дождь полил – как из ведра, на снег напал – как на противника.

Я от такого в доме скрылся.

После в окно уж на него смотрел – на ливень.

Глава 16

Дома я нынче мало обитаю – и так за зиму, как в остроге, насиделся – только ночую, когда на речке до утра не остаюсь. Приготовить себе что-нибудь и поесть толком некогда, всё на бегу да всухомятку, на корм подножный перешёл. И замечательно, не жалуюсь, а то и толстеть уже начал, Диму Ткаченко догонять. Тому-то ладно, он начальник.

Как волк за лето, Бог даст, выбегаюсь, штанам держаться станет не на чем. Теперь на улице – то в огороде, то в ограде, – больше в лесу, конечно, пребываю. Пользуюсь моментом, пока гнусу мало, не полетел ишшо комар нешшадно, когда без сетки или, на худой конец, без отпугивающей всевозможных живоедов мази в тайгу не сунешься, если ты не донор добровольный. Тут-то, в деревне, не дадут покою, скотину, бедную, до крови заедают. Слепень, по-ялански – слепец, появится, так тот особенно – куски из тела вырывает, как стервятник.

Мы уж привышны тутока, дак терпим. Как к неизбежному относишься – к смене, допустим, дня и ночи – так же. И спасаешься, чем можешь, – дымокуром или дёгтем.

Живём как-то. А непривычному – погибель.

И если сильный, краткосрочный дождь застигнет рядом с домом – мелкий, брызгун-то, не прогонит – в дом забегаю переждать; дождь прекратился, я из дому.

Были уже и ситные, были и ливневые, но без грозы – на грозу тепла у нас ещё не накопилось в атмосфере – стужа только что вот отступила.

По грозе соскучился, ловлю себя на мысли. Жду её – первую. Не я один, наверное…

Ты скажешь: ветреная Геба, Кормя Зевесова орла, Громокипящий кубок с неба, Смеясь, на землю пролила…

Мы тут от Фёдора Ивановича Тютчева, если иметь в виду естественный порядок, а не брать во внимание какие-то из ряда вон выходящие случаи, на месяц, минимум, опаздываем – живём себе, не торопимся. Так только можем написать: «Люблю грозу в начале лета…»

Хотя теперь всё перепуталось. От потепления глобального. Но и с этим не всё просто: всю зиму, от начала до конца, провёл в Ялани, а потепления не ощутил. Может, что глушь-то, так поэтому – пугать особенно тут некого им.

Разрушительных гроз в наших местах не бывает, так разве – где трубу кирпичную слегка покрошит, столб высокий по макушке крепко стукнет, в лесу сушину подпалит, рослую лиственницу от вершины до комля расщелит. Или предохранитель, оставив на какое-то время Ялань без электричества, в трансформаторе испортит. Больше-то этого не слышал, чтобы вредничала. Деревья валит – так то ветер, и без грозы случиться может.

Но однажды, помню, мне досталось, натерпелся тогда страху – и до сих пор ещё его не изжил: в лесу гроза меня теперь застанет – иду и трушу.

Был я тогда на Тые. Блеснил. Конец июля или самое начало августа. Весь день жарило и парило. Где-то с утра уже гремело. Всё надеялся, что пронесёт. Но и надо мной гроза под вечер разразилась. Скрыться было некуда и убежать от грозы было невозможно – от того места, где я находился, до дороги, где я спрятал мотоцикл, берегом, по тропе, четыре километра, а напрямую не пролезешь – в старицах увязнешь.

Чтобы хоть как-то спрятаться от ливня и меньше промокнуть, забежал я в яр и встал под большую, старую пихту, плотно плечом к ней привалившись. Грома и не было как будто. Молнии, в виде белого ворсистого шнура, с треском вспарывали воздух рядом, тут же волной озона обдавало. Ощущение не из приятных. А потом помню, как, не выпуская из руки спиннинга, полетел я с рюкзаком на спине под яр и ввалился, как парашютист с нераскрывшимся парашютом, ободрав руки и лицо, в густой тальник спружинил, благодаря чему о камни не ушибся, – так меня от пихты отшвырнуло.

После уже сидел на корточках под яром, прикрыв голову рюкзаком, пока туча грозовая вниз по Тые не скатилась.

Домой приехал поздно вечером, едва не к ночи. Природный свет ещё брезжил, а электрического не было на тот момент в Ялани – отрубило. И все тропинки были белыми. От града. Крупный выпал, долго таял.

Отец и мама встретили меня, встревоженные. Мама сказала: как видишь, тучи начинают собираться, мол, – на мотоцикл – и домой. А отец – вытряхнул он из моего промокшего насквозь и задубевшего рюкзака в эмалированный китайский таз с нарисованными на нём драконами добытую мною рыбу и стал её, перебирая своим толстым указательным пальцем, оценивать – ещё был зрячим. Оценил, пошёл к себе на веранду и буркнул на ходу: ну, дескать, стоило ли ноги маять из-за этого. Заурядно.

Про случившееся со мной на берегу родителям я тогда не сообщил. Потом уж только, год или два спустя, не помню точно, когда речь зашла о грозах, рассказал.

И знал же, что нельзя в грозу прятаться под высокими деревьями, но как ведь думаешь, пока не научило, что – с другим кем-то и может, но – с тобой, конечно, не случится. Счастье ещё – живой остался. Плечо, правда, долго ещё болело после, стесняло руку. Левую хоть – которой спиннинг не забрасывать. А пихту ливень затушил – сразу-то вспыхнула, как порох. Вспомнил сейчас, и нервно передёрнулся.

Заплатил натурой – литром спирта, который выменял в апреле ещё с дальним прицелом на такие нужды у Колотуя за валявшиеся у меня под навесом два колеса от мотоцикла с камерами и покрышками и раму-рога с бачком от бензопилы «Урал», – лесхозовскому трактористу – отказался он от денег, – вспахал тот мне огород. Вспахал плохо – был пьяный, лыка не вязал. Но трезвого сейчас не разыскать – доход у них в эту пору ежедневный, еженочный – бешеный. Раньше, в советские времена, уж после вспашки выпивали, за столом уже, за ужином – было обычно. Теперь такого нет порядка. Вывалил пластами глину – переживаю, – а чернозём спустил к ручью – следующей весной унесёт его в Куртюмку – сердце кровью обливается. Вот! – думаю. Хоть назад перетаскивай, на место. Даже хотел поколотить его – наймита непутнего. Открыл кабину – улыбается, чумазый. Не вывалился бы. Выехал из моего огорода, прясло чуть не завалив, поехал в соседский. Чем те, мои соседи, с ним расплачиваться станут, не знаю. Тоже, наверное, натурой – спиртом. Не моё уж это дело.

Вечером того же дня наехал он, пахарь, трактором на пустой уже домишко покойного дяди Пети Шадрина, как-то его не завалив, и уснул в задранном кверху передом тракторе, до того ли ещё уснул, как наехал. А кто трактор заглушил, не знаю. Солярка, может быть, закончилась, так и сам по себе заглох – ночью его уже не слышно было.

К Сергею Замятину, хфермеру местному, с просьбой вспахать или привезти что-нибудь, дрова или сено, почти никто не обращается. Дерёт помногу, выше глаз. И только деньгами. На оплату натурой, водкой или спиртом, не соглашается. Чужих, посторонних, не таких хапуг нахальных и бессовестных, ищут и находят – кто же сейчас откажется подзаработать. Жена у Сергея, Надя, Хфермерша, больно уж жадная до денег – требует. Так об этом говорят яланцы.

Приезжал на выходные дни Николай. Земля прогрелась и просохла – посадили с ним картошку. Сорок вёдер. Куда нам столько?… По привычке. Почти столько же, сколько высаживали и при маме. Но та и корову кормила картошкой. А нам кого ею кормить – червячка-проволочника да жука колорадского? Тот, говорят, на подходе, в соседней области уже орудует. Раньше всем этим не хотелось заниматься, а теперь отказаться от этого трудно – хоть и в последнем поколении, но всё равно ведь земледельцы, пусть и не пишем в автобиографиях, что из крестьян, из казаков – не пишем тоже. Хомо советикус, адрес: Советский Союз. Было такое.

Станут в сентябре по деревням ездить и закупать овощи для отправки на севера – продадим, может? Или в Елисейске – по столовым. Но тут уж блат необходим, по-знакомству-у, так как продать излишки, если уродится и половина не сгниёт от феты с фторой, желающих будет полно. Конкуренция. Это уж не моя печаль, а Николая.

Пока листва не распустилась и снег в лесу не весь ещё стаял, лежал местами, навалил я ровного осинника и прогонного березняка, осучковал, распилил и чурки расколол, чтобы не прели. Николай за субботу и воскресенье сложил дрова там, в лесу же, в поленницы. Получилось кубов тридцать. Пока хватит. Перемерить только надо будет – Николай прибавить любит. Отец за ним всегда везде всё перемеривал и пересчитывал. А тот, отец, охотник был убавить. Мама того и другого выслушает обычно, а после своё, среднее, выведет – чтобы уж точно знать, рассчитывать.

Вскопал огородчик. И сам не ведаю, зачем. Не вскопать – не по себе как-то. Николай приедет – что-нибудь посеет, может. Как тут мама рылась в грядках} Старенькая. Смастерит грядку, деревянной лопатой её охлопает – ровной станет и гладкой грядка, потом в неё запрячет что-нибудь; морковь, мне кажется, плевала. Управится и скажет: «Зароди, Господи, на всякую душу». После ходит, проверяет, чтобы кошки проклятушшие не исходили и кроты-идивоты не изрыли, но где же уследишь – сетовала. Грядку с луком-бутуном не тронул, снег только сошёл, начал его щипать и есть с чёрным хлебом и солью – так по зелени-то стосковался.

На вскопанной мной земле, чёрно-рыжей от перегноя, посмотрел после, скорлупа валяется лазурная – скворцы птенцов вывели. Слышу – попискивают. Счастливые родители, скворец и скворчиха, без устали по всей Ялани летают, на свежей пахоте червей да гусениц и букариц разных подбирая, – деток своих кормят. Этим, что из скворцов они, писать нигде не надо будет, ни в какой анкете – петь только – все они из Божьих тварей.

Набрал, вскапывая огородчик, и я червей – полную консервную, из-под китайской тушёнки, жестяную банку. Пошёл на Песчанку, как в Ялани произносят – на Пишшанку. Идти до неё через поля, через Култык высокий, после через согру, километра полтора, не больше, от Ялани.

Пробродил в болотных сапогах по ней, родниковой, не совсем ещё прозрачной, не отстоявшейся, до заката солнца. По самой реке. По берегу не пройдёшь – заросли – и сапоги порвёшь, и удочку сломаешь.

Поймал почти полный кан хариусов, как называют их в Ялани, харюзов, и одного таймешка килограмма на три – на большого, жирного червя клюнул, едва и к берегу его подвёл, а после вытащил – леска тонкая – боялся, что порвёт, и крючок-то слабый – что сломает.

Золото когда-то мыли в ней, в Песчанке, но не драгой, а вручную. Речку этим не испортили. Лес теперь в верховьях её пилят – мелеет. А от этого и рыбы меньше в ней становится. И весной в неё, как прежде, много не заходит.

Над Песчанкой сопки нависают: слева – Хребты, с крутыми и коричневыми от папоротника лбами, справа – Култык, на пологих склонах которых были яланские поля, теперь заброшенные и уже зарастающие березником и сосняжком.

Небо синее, густое. Весь день без единого облачка простояло. От самолётов след – тот не считается.

Шумит, пенясь, шивера, с ног чуть не сбивает – ничего, кроме журчащей воды, не слышишь, чуть отдалился от неё – и разных птиц многоголосье – радует.

Заливные луга, еланные, рыжие от жарков – взглядом не оторваться.

Пахнет черёмухой миндально – зацветает. Через молодую листву пробивается к воде солнце, слепя глаза, бликует.

Чувствуешь, как сливаешься с природой, а через неё – с Богом. Сильное чувство – захватывает.

Господи, всего себя Тебе вручаю.

Гляжу на всё – как молюсь. Растворяюсь и – причастный – соучаствую. Сердце перестаёт биться – раскрывается среди вселенной, пламенея. Господь ко мне как будто преклоняется – я изумляюсь.

Вечность, Бесконечность, Незримость, Благость, Мудрость и Могущество – так в душе как будто произносится, но превосходит разум и все чувства.

Да будет свет. И стал свет.

Перекат обрыбачил, на другой не пошёл. Удочку смотал, сложил её, телескоп, в рюкзак сунул, домой подался.

Наелся на обратном пути, как медведь или корова, цветов медунки, петушков и пучки. Набрал черемши – полный рюкзак набил ею.

Домой вернулся – снял с себя десять клещей, два уже впились – еле их выдрал. Вспомнил, как переболел когда-то клещевым энцефалитом, не по себе стало. Всю ночь после вставал и всего себя осматривал. Всё и казалось, что они, клещи-злодеи, ползают по мне – как по своей собственности. Ну ладно, думаю, попил кровушки, насытился, но зачем вирусом за это расплачиваться.

Ещё в конце мая открыл я лаз на мой чердак-кабинет – сплю теперь там, под пологом – от комаров-то. Редко пока, но залетают. Он и один объявится, уснуть не даст, настырный, ему ж добыча или смерть. Ну а под пологом уж мило дело, чуть только душно. Лежишь себе, засыпаешь сладенько, а они сверху и сбоку колыбельную тебе жужжат-стараются от злости и недоумения: вроде и близко тут, а хобот-то неймёт.

Дверь на балкон всегда почти распахнута, ветер когда, тогда лишь закрываю: петли слабые – чтоб не сорвало. Как-то зашла ко мне рано утром с балкона сорока, увидев меня в постели, струю из-под хвоста на коврик выпустила нагло и тотчас выпорхнула вон. Всё тут, возле моего дома, крутится – территория для воровства такая ей по их сорочьему распределению отпущена – много ли от меня ей здесь достанется. Однако: красный пробковый поплавок оставил как-то на балконе, хватился после, не нашёл – уж не она ли оприходовала? И ласточки частенько залетают. Эти ничего не трогают. Залетит по ошибке, пошелестит, пошелестит крыльями, в окно потычется испуганно, затем найдёт дверной проём и в небо от меня вынырнет. Я уж её никак не направляю, чтобы о стены, о стекло ли не разбилась – сижу, глядя на неё, смирно.

Зуб – ноги в Песчанке настудил – ночью разболелся так, хоть лезь на стенку. Встал, вниз спустился, сновал, сновал по дому, вспомнил, достал папку со своими давнишними рассказами, нашёл такой:

Зубы

(Прозаический этюд)

Красота душевная вечна есть…

Красота же телесна временна есть.

Тихон Задонский, «Об истинном Христианстве»

1

Владимир Иванович Даль, «Толковый словарь живого великорусского языка»: ЗУБЪ. Косточка, вырастающая из ячейки челюсти, для укуса и размола пищи. Зубы бывают: передние или резцы; боковые: вверху глазные, внизу клыки; задние или коренные или жерновые, из которых последний в ряду кутный, умный, или мудрый. Молочные зубы сменяются постоянными, прочными.

2

«Части и органы тела человека, – писал святитель Тихон Задонский в своих Творениях, – представляют собой в высшей степени премудро устроенный сосуд, носящий в себе бессмертную душу. Хотя тело человека и является „прахом и пеплом“».

А зубы вот – они-то – в частности?

Есть тут, по-моему, над чем поразмышлять.

3

Будучи ещё студентом кафедры археологии на историческом факультете ЛГУ, занимаясь без излишнего рвения особенностями погребального обряда на территории бывшей Водской пятины земли Новгородской, копал я – под началом своего научного руководителя, Калинина Евгения Александровича, беспредельно преданного делу учёного, фанатика, не в оскорбительном, а в предпочтительно-культурном смысле этого слова, чего обо мне, отступнике, не скажешь, к сожалению, больше любил кладоискательство, признаюсь, чем кабинетные исследования, – копал я внешне смиренно, а в душе мечтая при этом о различных сокровищах Калькутты, шведского короля Карла XII или о спрятанном где-то в родной моей Сибири и так и не найденном пока золоте адмирала Колчака, четыре дождливых сезона два глинистых могильника. Тут, в Ленинградской области. В Бегуницах, по Таллинскому шоссе, и в Лашковицах – по Капорскому. Время функционирования того и другого могильника почти одно и то же – эпоха образования древнерусской народности нашей, – может быть, с незначительным смещением – в полвека, – пустяк для Человечества и для Истории, а уж для Вечности – просто ничто.

Но вот о чём здесь и сейчас.

В довольно обширном Бегуницком могильнике курганном ни в одном из захоронений мне не попалось ни одного черепа, в котором были бы в наличии все тридцать два или, по крайней мере, двадцать восемь зубов. Чаще же, усреднённо, в половину. И хоть бы один зуб был, за очень редким исключением, на вид здоровым, если уместно тут такое слово, – а всё гнилые, чёрные да сломанные – что только ими и жевали или грызли? В Лашковицах же – в курганно-жальничном могильнике – ни одного опять с испорченным. У всех там погребённых, и старых, и малых, – полон «рот» зубов, что называется, и все – как жемчуг, хоть каннибалу их сбывай на ожерелье, словно чистили они их какой-нибудь разрекламированной пастой и пользовались щётками от Джонсона – и – Джонсона. Вот так, что хочешь, то и думай. И отчего такое? В чём причина? Племена разные? Да, разные: тут тебе и финский антропологический тип, и прибалтийско-финский, и европеоидный, и так каких, пожалуй, только не проскакивало – по тогдашней безработице-то. Так что, возможно, и поэтому. Но тех, других и третьих в обоих могильниках вроде как поровну. Или грешили, может быть, по-разному? – так ведь язычниками ещё были – тут, на окраине-то самой, в стране, любимой Аполлоном. От породы, то есть – от родителей? От воды, которую пили? От пищи, которую ели? От воздуха ли, которым дышали? Но расстояние-то между могильниками и, соответственно, поселениями, жители которых, гипербореи, оставили эти могильники, всего каких-то восемь километров – не от тундры до субтропиков. Или?…

Вот и гадай теперь – а почему же?

4

«Коль люто мучит человека зубная болезнь, тот только знает, кто тою мучится», – писал святитель Тихон Задонский в своём «Сокровище Духовном».

5

Был у меня в детстве друг. Володя Черемных. Жив-здоров, слава Богу, и поныне – как многим другим, знающим его, так и мне – на утешение и в радость. Видел я его прошлым летом. Улыбался он мне чуть ли не беспрестанно и во всю сквозную ширь своего беззубого уже совсем рта. А когда мы с ним выпили за встречу, спел он мне жизнелюбиво и шепеляво песенку про мальчика, который хочет не то в Тамбов, не то ещё куда-то. Ну, чистый дедушка Ау – это мой друг-то, мой ровесник.

Сказал он мне после, смеясь радостно и указывая пальцем на свой рот: «Вот чтобы это всё заполнить заново, но в металлическом или в любом ином варианте, мне надо работать теперь лет двести. Так что подумаешь, вставлять или не вставлять. Прямо по Гамлету, ему бы наши-то заботы».

И ещё он, друг, сказал мне тогда: «Совсем здоровьишка уже не стало: нынче зимой едва-едва загнал сохатого». Мне бы в бегах помериться с лосем.

Ох, как он страдал зубами, помню, в детстве. А я тогда ещё не понимал, коль не изведал-то, и подозревал несправедливо, что он, мой друг, и тогда, и теперь человек совсем не лукавый, хитрит, выгадывая что-то – на занятия в школу не пойти, по дому ли чего не делать. А он готов, бедняга, был на стенки прыгать. Горазд, я думал, притворяться. Ну, и меня понять, конечно, можно: как могут кости, полагал, болеть?!

Идём мы с ним, помню, как-то на рыбалку. Дед Андрей, Андрей Иванович Хромов – жил у нас такой в Ялани, помер давно уже, Царство Небесное, смешной старик был, – сидит на лавочке, одетый в казацкие штаны с рыжими лампасами, в папаху бурую, на солнце выгоревшую, и обутый в валенки, и это летом-то, курит дымно шибко трубку. Видит, что Вовка рукой за челюсть свою держится и сморщился, как высохшая репа, видит и говорит, но не к нему, а ко мне обращаясь:

– Привет, соколики! Здорово, рыбаки! Он это чё… гомна кусок, ли чё ли, съел, скуксился-то пошто он, как засранец?

Я отвечаю:

– Да зуб у него болит, дедушка Андрей. Вовка молчит, слюну глотает громко.

– О-ох, горе, тоже мне, – говорит дед Андрей. Выкурил, выбивает трубку об лавку. – Я думал, он в штаны наклал где и с какова перепугу – яво скривило… А у меня вон без малейшего остаточку, – и дёсны нам, ощерясь, показал. – Чистёхонько. Как в голом поле в глухозимье. Но! Да и а на хрена оне, рабятишки, человеку, зубы-то? Ни на хрена, как полагаю я, а я уж по-о-ожил – мне доподлинно известно. Ведь, чё жа, мы жа не собаки. Место во рту лишь занимают, и языку не разгуляцца – тесно. Мешали только… Нет в них нужды – титьку-то покусать когды, пожамкать малось, потом-то – не к чаму оне, хрупкие. Ага. Ежели и воскреснем, как обешшано нам было, дак в новом, поди, теле, поди, что с новыми зубами, а ежли нет, нас омманули-то, дак и тогды переживать особо неча. А он вон снюнился… Я думал, он омегу, гомноед, наелся… Когды я конюхом в сельпе ишшо работал, ну и кобыла за ямщину все сподряд их мне повышибала… такой пердючей мне ишшо не попадало… ну, беспрестанно, беспрестанно – ладно ишшо, что не оглох, – сказал так дед Андрей и засмеялся. И забыл про нас, похоже, – на свои валенки задумался. И Бог с ним.

6

Прапрадед мой – начну с него – Григорий Митрофанович Истомин. Глухой совсем под старость сделался, рассказывал мне про него отец мой. Других не слышал, не слышал и самого себя, наверное, а потому и «орал всем всегда, как этот… как муэдзин-то с минарета», – кто не привык, так думал, что ругается он. А тот – из добрых побуждений. «Был не злой, – как говорил отец, – сдрешной только маленечко, немного заполошный».

На ночь спать влезал Григорий Митрофанович на полати, поясницу внизу «застудить не жалал». До утра там борзо лаялся, воюя с усатыми постояльцами, уши мхом от них – чтобы, боялся, не проникли «пруссачата» в голову – запечатав, – иной раз вынуть мох забудет – не мешал ему, глухому, – и ходит с ним в ушах день или два, пока мох сам по себе из ушей не вывалится. Утром спускался с полатей, мрачнее «баушки-яги», и отсыпался на лавке, при протопленной уже печи, поставив возле лавки свои «таран» – пимы с обрезанными голенищами.

Выспится вволю, сколько старому достаточно, ноги в «тараи» сунет – и с ходу в сени, квасу испить – кис тот в корчаге, – а квасу нет когда, тогда – водицы, бадья с ней полная в сенях стояла постоянно. Уж как закон – и к бабке было не ходи.

И вот они, его внучата-казачата, а мои отец и родной дядя, застреленный в пятидесятых годах – то ли в пятьдесят первом, то ли в пятьдесят втором, точно теперь и не припомню, – возле Ялани дезертиром, Николай и Павел Павловичи, тогда ещё «Николка» и «Павлуха», додумались как-то и пригвоздили «тараи» к половице, пока владелец их дремал на лавке. Проснулся тот, встал, пошёл было – и нос орлиный свой об пол расквасил, мало того, ещё и зубы вышиб – это передние, резцы-то.

А с теми, что во рту ещё оставались, но толку с которых всё равно никакого уже не было, стесняли только, так как вовсю шатались они в дёснах, «словно колья в оттаявшей глине», и усложняли Григорию Митрофановичу жизнь, он расправлялся вот каким «макаром».

Бесполезный и опостылевший ему хуже горькой редьки зуб обвязывал суровой ниткой, другой конец нитки крепил к дверной скобе, а сам садился посередь избы на табуретку – спиной к иконам, помолившись прежде «этим… Пантилимону с Антипой и Заступнице-то». Садился и забывал тут же, зачем сел, и засыпал, забываясь.

Тот, кому выпадала эта немилосердная участь, отворял, ни сном ни духом, со всего размаху тяжёлую дверь и вырывал с лёгкостью из приоткрытого в дрёме рта Григория Митрофановича надоевший ему «расхлябанный станочек».

Соскакивал старик, как ужаленный, с табуретки, размахивал, от пчёл как будто рьяно отбиваясь, руками, таращил красные, похожие на обмылки, спросонья глаза и честерил на чём свет стоит своего врачевателя, грозно суля, если уж не убить того, так покалечить. И если врачевателем оказывался гость, к тому же редкий, незнакомец, а не привычный ко всему тут домочадец, отступать гостю приходилось в великом перепуге и в несказанном изумлении, а после – ещё долго-долго обходить сей дом стороной.

С дедом же моим, и тоже по отцу, Павлом Григорьевичем, зубное дело иначе обстояло – тот муки зубовной не изведал. До Первой германской, в молодости, он гвозди зубами из досок вытаскивал, когда на спор, в задоре, а когда и по нужде – где инструмента вдруг необходимого не подвернулось. Зубами их, гвозди, и выпрямлял. А после, угодив два раза на фронте в газовую атаку «немцев-австрияков», лишился всех зубов до единого без боли и сразу – как семечки, их выплюнул. И ел с тех пор до самой смерти только тюрю, но силой при этом обладал недюжинной: «зубов ни штуки не имея», зажав край мешковины только дёснами, мог он поднять и пронести сколько-то – но тут уж, точно, думаю, что без нужды, а на спор – «куль с мукой, парень, полнёхонький».

Так мне рассказывал отец.

А у него, у моего отца, я и не знаю, болели ли когда зубы, нет ли, болело ли у него что-нибудь и когда-нибудь вообще, не ведаю. Не о душе тут речь, чужая-то – потёмки. «Чужая» тут – по поговорке. Выпивши, если и жаловался он на что-нибудь, бывало, так лишь на ноги. Простреленные они у него были на войне из немецкого пулемёта – давали о себе знать в определённую погоду, непогоду ли. Силы-то тоже был – дай Бог любому. Но не о силе речь тут – о зубах.

7

В каком состоянии находились зубы у моих предков по материнской линии, мне не известно, и по объективным обстоятельствам: ни дедушку и ни бабушку увидеть мне не довелось – задолго до моего рождения на «комсомольской» стройке бок о бочок и упокоились, в Игарке, за полярным кругом. Мама была там тоже, говорила: «Зубы у нас у всех цинга поела – есть ей, цинге, заразе, больше нечего там было».

8

Мои зубы мне о себе не напоминали до поры до времени. Не замечал их, как здоровье, когда им, здоровьем, что называется, не обижен. Заставил сам себя внимание своё привлечь к ним.

И у меня, как говорят в американском кино волевые хорошие парни, получилось.

Не мальчишкой уже. За малым, может быть, не мужиком ещё. Демобилизовавшись с флота Тихоокеанского, двадцати одного году, с душой на гюйсе и на лентах бескозырки, вернулся я домой в мае, когда медунки только расцветали, а у черёмухи ещё и листьев не было. Разлив. Распутица. В селе родном моём, в Ялани, малолюдно – и куда все подевались, непонятно, – уже после Пасхи.

День тёплый, в мае-то на редкость, ясный выдался – на всю жизнь перед глазами будто пропечатался – как клип назойливый, не переснять который, а обидно. Делать нам нечего – на рыбалку не подашься: вода высокая в реке, к берегу не подступишься, – бродим мы с другом, Володей Черемных, неприкаянно слоняемся по улицам пустынным, стреляем с рогаточек по выброшенным из домов за зиму лампочкам негодным да флакончикам разным, своё отслужившим, что из-под снега дружно вытаяли. Рогаточки у нас такие: тоненькие, сплетённые ради крепости и убойности вчетверо, резиночки на пальцах – на указательном и среднем – кто не знает про такие. Пульки делаем из проволоки – по-серьёзному – не из бумаги. Володя сам себе – отдельно – пассатижами. А я: от длинного мотка проволоки, который таскаем за собой, как боеприпасы, отламываю короткий кусок, сантиметра в два, но не меньше, ставлю его, как макаронину, на нижний коренной зуб, или жерновый, как по Далю-то, упираю в такой же, но верхний, резко сгибаю – и готово. Один длинный моток проволоки закончился – стреляли мы, как на передовой в противника, много, – нашли другой. Сколько тогда везде её валялось всякой, проволоки, теперь бичи всю подобрали. Упругая попалась.

Поставил я, как обычно, заготовочку на зуб, другим притиснул, а она возьми да и войди мне, не согнувшись, в оба: как будто ломом прободало голову мою навылет – так показалось. Стою – как не упал, опомнился не сразу вроде, – и рта разявить не могу – электросваркой будто запаяли. В висках – как по иголке.

Мычу, как глухонемой, маячу Володе – он, как я пульку начинаю мастерить, скривившись, отворачивается, ко мне тут повернулся, – прошу, дескать, кончай палить, а помоги-ка. Не понимает ничего, но – замечаю, что – напрягся: лицо моё его насторожило.

Ощерился я, как собака на медведя, большим пальцем на рот себе тычу и цежу сквозь сомкнутые поневоле зубы, как уж получается: мол, пулька тут-то вот и тут – попала в цель, как никогда.

Побелел, вижу, мой друг, будто вся кровь из него через пятки вытекла, оцепенел, словно не моя дурная голова перед ним, а – Медузы, страшная.

Сорвались галки стаей с поляны, взметнулись чёрным лоскутьём в голубое небо – загалдели. Сидит ворона на перилах клубного крыльца – осуждающе на них закаркала и – громко.

Привёл я Володю в чувство своим – не сознательным, скорее, а от шока болевого – смехом. Достал Володя, бледный сам, как лихорадка, из кармана складничок, лезвие выдвинул, протиснул мне его между нижними и верхними зубами и кое-как, вспотев от нервного накала, челюсти разомкнул мои.

Из одного зуба, верхнего, проволочка, пулька недоделанная, сама вышла, а из другого, нижнего, пришлось её вытаскивать. Ничем иным как – пассатижами. Как гвоздь из крепкого елового сучка.

И покрутились мы с Володей, покрутились же. Но изловчился всё же он.

Зато спокойно спать не мог потом Володя долго. Хоть, говорил, вставай и медовухой напивайся – не выводилась та у них.

А на моём вот сне никак не отразилось это.

Но через год ровно – накупался я в ледоход в Кеми нечаянно – и разболелись они у меня вдруг одновременно оба – мстя будто мне, договорились. Тут уж и я узнал, как – «хоть на стенку-то когда запрыгивай».

Володи не было в Ялани, был он в Елисейске, в институте, к сессии готовился – будущий учитель физики. Водополица. Мосты на речках посносило. В город, в больницу, не попадёшь, да я туда и не поехал бы – больница для меня страшнее смерти.

Хожу – страдаю – новое для меня оно – зубное ощущение, теперь врагу не пожелаю. К какому только средству и не прибегал. И водки, чуть ли не литр, выпивал. Ну, помогало, но ненадолго: хмель прошёл, и боль вернулась, да не одна – с товарищем – с похмельем. И чесноку на пульс к руке привязывал; и ватку, смоченную в одеколоне, на спичке в ухо запихивал; и фильтр от сигареты сжигал, а огарышами дупелки больные запечатывал; и к щеке чего только не прикладывал, вплоть до куриного помёту, – кто что насоветует, то, уж отчаявшись, и выполняю.

А потом паренёк один, наш же, яланский, Вася Белоземцев, учился в школе класса на четыре меня сзади, забрать должны были его через неделю в армию, и говорит мне: ставь бутылку, мол, моментом вылечу.

Готов на всё я – хоть четыре. Купил водки, выпили мы с ним. Сходил он домой, вернулся на мотоцикле. Марка- «Восход». Моток изолированной тонкой проволоки из багажничка достал, двумя концами присоединил к магнето, а два других конца заставил меня вставить в дырки моих сляченных зубов.

Исполнил я это, чуть не падая от боли. Крутанул Вася «заводилку», и я – не помню, правда, как – оказался метрах в пяти от того места, где находился только что, – в кювете.

И будто гром. И будто молния. И началось всё будто разом, разом и закончилось. В сознание пришёл, смотрю – «врач» мой довольно улыбается. И слышу: ну, мол, а я чё говорил!

Боль и на самом деле прекратилась. Только вот падал, палец указательный, на котором рогатку резиновую устраивал когда-то, сломал – кривой вон и сейчас.

Болеть эти два зуба перестали, но скоро шататься начали. Страшно мне надоели. Вспомнишь тут и прадеда, Григория-то Митрофановича. Но к его средству – «дверь и нитка» – я не прибегал, замечу сразу.

И уже тут, в тогдашнем ещё Ленинграде, уговорила меня жена – я всё ходил и на зубах дырявых, словно на свирели, циркал, на нервы действуя ей, – обратиться в поликлинику зубную.

Месяца полтора я собирался с духом.

Пошёл. Пришёл. Записался. Очереди дождался. Сел в кресло. Доволен: дантистка красивая, молодая – стыдно только, что зубы у меня, как у дряхлого мерина, шатаются – не все, конечно, два только.

Приготовила она инструменты, «сверло» мне в рот, как молоток отбойный в угольный пласт, вставила, «работать» начала, стахановка. А изо рта у меня – возможно, мне и показалось, – как из настоящего дупла древесного во время лесного пожара, дым повалил. Взял я дантистку крепко за руки. Она – глазами на меня – как лань испуганная – на охотника. Отстранил её, снял со своей груди тряпицу белую, будто салфетку – будто пообедал, и вон стремительно подался.

Но зубы те в конец меня замучили. Просто собой уже – не болью. Язык устал от них, от бесполезных, – всё и валяй с угла и на угол их.

И вот как-то… Хорошее начало.

И вот однажды.

Жена на кухне – ужин готовит. Я в комнате. Сижу. Внешне – бездействую. Внутри – на дело созреваю. Как вулкан. В этом я скор, как правило, – и взбеленился.

Взял плоскогубцы и выдрал верхний, больше надоевший. Стою. Разглядываю. И жена с тарелкой горячего супа с кухни в комнату заходит. Идёт к столу. Мимо меня проходит и спрашивает, дёрнуло её, мол, это что такое у тебя в руке-то? И я хорош – ей отвечаю: да зуб, мол, только что извлёк.

Повалилась, вижу, повалилась она, жена моя, – тахта поблизости, так на неё, удачно. А вот тарелку – на ноги мне прямо – как прицелилась. Ох, и попрыгал я да поругался, босый.

Другой, обезболенный навечно магнето, зуб, по настоянию жены – угодил я ей на праздник, на международный женский день, – удалили мне по всем канонам медицинским, как гражданину. Перетерпел, пришлось уж: с волками жить – по-волчьи выть.

9

«Человек из двух частей состоит, из души и тела, – писал Тихон Задонский, наш святитель православный. – Имеет тело свою беду и неблагополучие, имеет и душа».

А зубы. И душа о них болит, страдает от них и тело. Как будто отдельно они человеку предлагаются. И появляются-то они позже, не сразу, как он, человек, родится. Как аптечка медицинская к автомобилю или инструменты. Плохо пользовался ими, неумело, сломал, случай ли какой несчастный, тут украли, а там выбили, – и приобретай новые.

Ещё и вот что он писал, Святитель:

«Христианине! великое безумие есть и явная пагуба жалеть и плакать о том, что как тень преходит, что ныне имеем, а вскоре и не имеем (кончина бо жизни нашея всему полагает конец); а не жалеть о том, что, единожды сысканное, во веки пребывает».

Тем и утешусь, тем и вразумлюсь, так ничего и не поняв про них, про зубы, но тем не менее:

Помилуй, Господи, мя грешного!

Послесловие

Прочитал я тут случайно в какой-то газетёнке – в какой, не помню, – что у старухи, чуть ли не столетней, не то в Грузии, не то в Армении – вот уж и забыл, где точно, – жительницы гор, выросли вдруг на месте выпавших полвека назад коренные зубы. Бывает же такое! Новость, конечно, интересная, но вопрос мой для меня ещё больше лишь запутала.

Прибежала под вечер украшенная бигудями Рая – денег занять, чтобы проехать на автобусе до Елисейска: набрали они с Виктором сегодня черемши хорошей много и пучков уже – весь, дескать, стол завален ими – навязали; завтра с утра хотят отправиться на рынок. Деньги у меня есть: у Колотуя скоро день рождения – купил он у меня десять килограммов хариусов – сам не свой до малосольных, и Николай ещё, когда был тут, на пропитание оставил мне великодушно. Одолжил я Рае денег. Пообещала: завтра же вечером и отдадим, мол, – за черемшу-то что-то, дескать, выручим.

Сказал ей:

– Ладно.

Увидела меня со скривившимся лицом, узнала, что болит зуб, пошла домой, скоро вернулась, принесла несколько головок засушенного мака. Подала мне их и говорит: сделай навар и полощи, мол.

На что только не согласишься. Исполнил, как она сказала. Навар приготовил. Пополоскал им во рту – боль, и на самом деле, успокоилась.

Поужинал весело, попил чаю.

Забрался к себе наверх.

За окном белая ночь.

Вышел с Книгой на балкон.

Прочитал:

«И услышал я из Храма Громкий Голос, говорящий Семи Ангелам: „Идите и вылейте Семь Чаш Гнева Божия на Землю!“…

…И Город Великий распался на три части, и города языческие пали, и Вавилон Великий воспомянут пред Богом, чтобы дать ему Чашу Вина Ярости Гнева Его; и всякий остров убежал, и гор не стало, и Град, величиною в талант, пал с Неба на людей – и хулили люди Бога за язвы от Града, потому что язва от него была весьма тяжкая».

Положил Евангелие на колени.

Сижу.

Ну! – думаю.

Север светлый – не пылает – на вёдро.

Звёзд на небе мало – пересчитать можно – как на руках пальцы.

Попытался представить мысленно комнату-мастерскую с дощатым, заляпанным красками полом – не получилось, лишь возник перед глазами недописанный Богородицын образ. «Укорение». Постоял передо мной и растворился. Я укорился.

Соседского дома не видно за черёмухой, сплошь та в цвету – словно вскипела; дохнуть от неё нечем.

Моя (исправлюсь – наша) берёза приоделась в листья – и от них доходит запах – как от бани.

Ещё оттуда – от тайги – с детства знакомо.

Внизу около дома мурава – изумрудная, роса упала на неё – и вовсе.

Над речками – над Кемью, над Бобровкой и над Куртюмкой – туман сгустился, будто с подмешанным в него черничным соком – сиреневый, похож на йогурт.

Птица какая-то кричит – о чём-то, кому-то ли.

Снуют беззвучно вокруг дома и берёзы нетопыри, и небольшая совка – кто из них за кем гоняется?

Прохладно сделалось. Босой – ногам холодно.

Ушёл с балкона.

Включил «Спидолу» – звучит Антонио Вивальди, «Времена года», «Лето».

Господи, Господи, Господи, Господи.

И сподоби нас, Владыко, со дерзновением, неосужденно смети призывати Тебе, Небесного Бога Отца, и глаголати: Отче наш.

Под полог спрятался.

Уснул не сразу.

Глава 17

Николай нынче пребывает в долгожданном и желанном для него, как признаётся, отпуске: я тут душой, мол, отдыхаю; пусть отдыхает, – не брал три года отпуск, не давали ли, – живёт здесь, у меня, уже полмесяца, к себе, в город, изредка и обудёнкой лишь наведывается, раз только там и ночевал за это время.

Как он, бескарахтерный, по маминому определению, на такое осмелился и как относится к этому его жена, я у него пока не спрашивал, но мне и знать не очень хочется: здесь так, как обычно, а как там, у них, не моего ума забота, лишь бы, как говорят, греха большого не случилось.

Она, жена его, сюда, когда и родители наши ещё живы были, не ездила. Не приезжает и теперь. Ни за ягодой, ни за грибами. Ни помочь в чём-то – по дому, в огороде или на покосе – не бывала. Разве что на мамины именины и отцовский день рождения с тортиком собственной выпечки торжественно наведывалась – чтобы послушать, как кулинарное творение её похвалят. Мама хвалила. Отец – нет: любил он шанюжки, больше всего с картошкой, в тортах не разбирался – тока измазаться в ём, в этом торте – шибко уж пачкотный и липкий.

На Николае все заботы – по этой части, хозяйственной. Отец сказал бы – подкаблучник, что за мужик, мол, – баба руководит, и говорил, а не сказал бы – мнений своих он не таил, под язык их, как таблетку валидола, не прятал.

Так уж сложилось – каждому своё.

Он, Николай, мало оплачиваемый теперь благочинный архитектор, только по мелочи – добытчик натурального, даров природы, она, жена его, – деньги зарабатывает, к ней на кривой кобыле не подъедешь. «Городчанка, – говорила про неё мама. – Как и на грядках чё растёт, не видывала, барыня, а вози, снабжай, ей всё возами – от капусты до укропа. Грабли в ручках, краля, не держала, как коровье гамно и вымя пахнет, не нюхивала, а молочко любит – отправляй его ей флягами, ещё и творог и сметанку – те в придачу. Бог с ней, Ему мы согрешаем, не кому-то, наше дело – поворчать да зла при этом не творить и не мыслить. Любы-то… как там?., долготерпит».

Сужу? Сужу, Господи, иной раз и в гневе, правды не соделывающем, до помрачающей рассудок ярости. И так, взамен и в отклик, на душе от этого становится немирно и тоскливо. И не судить ни выдержки, ни веры не хватает. Кто за язык как будто тянет. Да знамо – кто. Среди сетей, расставленных им, ходим. Улавливает. А уловил, потом освобождайся – без кожи вырвешься, уцепит – ещё легко, считай, отделался. За мать, оправдываюсь, горько. Не приехала она, невестка, к ней, к свекрови, к старенькой и уже немощной, ни разу. Грядки не прополола, бельё не постирала и полы в доме у неё не помыла. Не каждый месяц, хоть бы уж на праздники. Пусть не сама, не собственной персоной – в деревню ехать ей зазорно, так своих дочек бы отправила. И те бабушку, чуть заневестились, не посещали – не поболтаешь с ней о пирсинге и о богатых женихах; о Боге – скучно – не о чём-то.

Мыл и стирал тут Николай – низкий поклон ему за это. Как возлюбить?… Хочу, но не умею, сколько ни пробую – срываюсь, подъём для меня непосильный, как ни вскарабкиваюсь – падаю. Подсоби, Боже, – сбрось мне верёвку – ухватиться. Хоть и Тебя, выходит, не люблю, раз даже образ Твой любить не получается… Господи, восхоти – даруй мне это, чтобы на каждого – как солнце… Сия заповедаю вам… Вера-дар, чаянный или нечаянный, а – любовь к ближнему, как и Царствие Небесное, хоть и при содействии Божием, но всё же нудится – слышал, читал. Даром давалось бы, так ладно. Хотя пушкинское «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей» меня уже не смущает. Чуть уж догадываюсь – может. И он, солнце русской поэзии, перед тем как закатиться, готовясь к встрече с Живым Богом, мыслил уже, наверное, иначе – так мнится мне, по возрасту его, блистательного русского поэта, уже обошедшему…

Исчезе сердце мое…

На трое суток, в солноворот, день в день в него, будто примеривались, угадали – сходили мы с Николаем на Таху. С превеликим удовольствием. Я, по крайней мере, за брата не ответчик, хотя и тот – не слышал, чтобы жаловался. Красота там удивительная. Неплохая и рыбалка. Ну а главное – уединённость, сколько там находились, ни одной души человеческой не встретили; наедине с собой и – думаю, что – с Кем-то.

Чтобы не умереть с тяжёлым грузом от жары, не задохнуться, в прохладные часы ночи, где по нашим же старым затесям, где по компасу – нет там ни дороги, ни натоптанной тропы, путики охотничьи когда-то были, но уже стёрлись, заросли, – по чудом уцелевшим от человека и кедрового шелкопряда густым ельникам и безбрежным гарям с торчащими то там, то тут лиственничными великанами-сухостоинами, вскинувшими к небу, как жилистые руки, корявые сучья, гарям, обязанным своим происхождением этой бабочке-вредителю, её прожорливой ли гусенице и затягивающимися сейчас сплошь мелкими осинниками и березниками, поднялись мы до небольшой речки Белой, впадающей в Таху. Затем спустились на резиновой двухместной лодке до Тыи, где, в устье Тахи, встретил нас Ткаченко Дима. Я с ним заранее об этом договаривался. Не подвёл, за что ему мы благодарны, и на своём уазике привёз в Ялань. До утра после за столом, нахваливая свежепросоленных таховских хариусов и мясо нежного тайменя, беседовал под стопочку им же и привезённой водки с нами, не замечая в простодушии при этом, что хозяева, три ночи спавшие лишь урывками, сидя напротив него, клюют носом выразительно и ненарочито подпирают пальцами сами собой смыкающиеся веки, – за окном-то всё как ранний вечер, только туман собрался по низинам, да небо разве что не голубое, а бледно-палевое, из-под земли подсвеченное будто, – в окно взглянул и думаешь: ещё не поздно. Оно и верно: рано, а не поздно. Дима души широкой человек.

Нынче нам хоть с погодой повезло. В кои-то веки. Первый раз за все наши туда походы. Собираемся в вёдро, надеемся, что затяжное, а как зайдём и примемся сплавляться, непогода нас преследует, пока не выйдем. А только выйдем – сразу и наладится. То среди лета снег по щиколотку вдруг навалит, то заненастит и зарядят ливни, то грянет заморозок крепкий, а мы по-лёгкому одеты. Непростое у нас лето, и Taxa речка необычная – с мистичинкой, как говорит Николай, и нас всегда так вразумляет: не шляйтесь тут, покой не нарушайте, будьте добры, мол, отступитесь, – ещё не вняли. Друзья наши и знакомые уже шутят по этому поводу: пока мы сено тут не уберём, на Таху, дескать, не ходите.

Нынче нас не мочило, не морозило. И в остальном всё ладно обошлось – из лодки не выпадывали, лодку на корягах и камнях не прорывали и по несколько раз на день её не клеили – совсем уж маловероятное.

Сутки бы ещё в тайге пробыли. И по Тые день ещё проплыли бы. Но от мошки и от комаров не было никакого спасения – запястья рук опухли так, что в рукавах им стало тесно – огнём горели, только что отошли; мошка – та и в самые запрятанные места проберётся – едучая; мокрец отсутствовал – и то уж благо.

Небольшая, по местному определению, речка Taxa, но замечательная. Чем-то неуловимым западающая в душу. Побывал на ней однажды, в другой раз попасть на неё хочется, как бы там ни устал, ни утомился, день отдохнул и снова бы отправился. Тянет туда, как гвоздь к магниту, – я про себя, не про кого-то.

В своё время, когда как речка нарождалась, проточила Taxa, тогда ещё без имени, наверное, или – конечно, два хребта, и в тех местах, где их прорезала, теперь шивёристая, бойкая – трудно на лодке, на резинке, в перекатах управляться. Ещё беда – многометровые в длину и высотой в добрый дом заломы, которые миновать можно только по берегу, перетаскивая по чащобе лодку, добычу, снасти и припасы. А берега на Taxe отвесные да поросли ещё плотными и рослыми где пихтачами, где кедровниками – плывёшь по ней – вверху полоска неба только светится. Без часов и время толком не узнаешь – всё полусумрак, если в полоске неба этой солнце не оказывается – слепнешь от бликов на воде тогда уж. Зато такое очень радует: нет на Taxe, от истока до устья, как и на Тые, кстати, ни одного населённого пункта, и человека редко когда встретишь, чаще бобра, лося или медведя. Бурундука ещё, конечно. Самого страшного из названных. Те постараются с тобой не встретиться, укрыться, а этот, бабр полосатый, тряся от трусости хвостом, на рожон лезет – что в рюкзаках твоих, чуть отвлекись, проверит обязательно, словно таможеник.

Впадает Taxa в Тыю, а та уже в Кемь. По ней, по Taxe, когда-то, без малого четыре века назад, и, думаю, что в половодье, пока не схлынуло, от Маковского – противо Намака с Кети реки – острожка, преодолев волок – пешему человеку нести на себе 2 пуда, по тем временам немного, почти налегке, и ититъ 2 дни, начали свой путь на стругах и зырянских страдных каюках к Ислени, чтобы поставить от тонгусов беспокойных Яланский, или Сретенский, и Елисейский, он же Кузнецкий, остроги, казаки-первопроходцы, наши предки.

И это мы от гнуса так изнылись, исстрадались всего за трое суток, да имея при себе накомарники и отпугивающе действующие на кровопьющих насекомых мази разные, не только дёготь. Как же они, первопроходцы, неся службу государеву, от них спасались лето напролёт и со скудными продуктовыми запасишками да одёжею потлевшей? – не приложу ума, но перед стойкостью их преклоняюсь.

Да, вот что хочется ещё сказать: водится в Taxe только пять видов рыбы – хариус, таймень, елец, гольян и щука. Впервые в этот раз поймали пескаря – плохой признак – огорчились. Лес вырубают – вода в реках мелеет и теплеет – поэтому и пескари распространяются, икрой лососевой питаясь. Аристократия выводится речная. Переживание сплошное.

Третьей, последней ночью, легко поужинав ухой из щуки, шарбой, вернее – без овощей, заправленной лишь, вместо лука, черемшой, и допив остатки спирта, не колотуевского, а ливизовского, привезённого мной из Петербурга, сидели мы под огромным кедром, на высоком берегу возле дымного – не для согрева, а от комаров, – сложенного из трухлявых брёвен, костра, слушали редкий треск его, шипение скорее, то и дело шуршащую по стволу кедра сердито обеспокоенную нашим соседством белку и бурлящую внизу Таху, сказал в задумчивости Николай вдруг: «Займут, заселят эти места китайцы, весь лес, остатки его, сначала догрызут, потом всю рыбу слопают и разведут по речкам змей съедобных и лягушек, по берегам питомники поставят для собак мясной породы». Помолчал я, помолчал, потом ответил: «Ну уж. Зачем тогда и предки наши тут страдали?» – «Богу, поди, всё равно, – сказал Николай, – что китаец, что русский… Это для нас – еврей и эллин. Страдали-нет, кому-то нужно». – «Не знаю, – сказал я. – Как это может всё равно быть, если один – пусть худо-бедно, но – Его признал и заповеди Его исполнять пытается, а другой и слышать ничего о Нём не хочет, а подавай ему на пиршество змею с лягушкой?… – И сказал вскоре: – Интересно, если бы Адам и Ева не сосвоевольничали, мы появились бы на свет, мы – я и ты вот?» – «Не знаю, – сказал Николай. – Думаю: да, – добавил после: – Мы уже были – в Мысли Божьей». – «Не помню этого, – сказал я не сразу, а основательно задумавшись. – Но питомников для собак мясной породы видеть здесь не хочется мне почему-то… Хотя и это – в Мысли, может, Божьей… Там ничего, в плоскуше, не осталось?» – «Нет, ничего, – ответил брат. – Чай, не бездонная». – «Ажалко».

Вернувшись с Тахи, набрали мы с ним, с Николаем, далеко за Межником, в распадке, по которому ручей Мало-Сосновый, выше просачиваясь из-под сопки, бежит стремительно в Бобровку, крупной, чуть не полметра в высоту и толщиной в палец, бело- и красноствольной черемши, насолили литров двадцать. Плотно набили её в разновеликие, какие в доме и в подсобке разыскали, стеклянные банки – так, как мама это раньше делала, – прежде водой кипячёной их старательно помыли, после на солнце обсушили, сверху в каждую по принесённому с Кеми в карманах камню, то и по два положили – принято так, хранится вроде лучше.

Для кого столько наготовили, не знаю. Николай её, черемшу, почти не ест, лишь чуть-чуть, для аппетита: желудок у него нежный – ей, острой, жгучей, как чеснок, противится. Его жена и дочери на дух такое славное деревенское кушанне не переносят. И я, хоть и люблю и ем черемшу в любом виде, в солёном или свежем, со сметаной и без сметаны, и с пельменями и в супе, не повезу же в Петербург её. С поезда ссадят. Из-за запаха. И как бы ты её, дикую родственницу чеснока, и в какую бы посуду ни упрятал, такой вокруг распространяется ядрёный дух, что иные, оскорблённые им, этим духом, дамочки чувствительные даже сознание теряют, как бывалые и привычные ко всему мужики – от нервнопаралитической «Черёмухи», к примеру.

Пусть в погребе стоит, думаю, долго не испортится. Приеду, мало ли, среди зимы, а тут припасы, да цалебные.

Тоже крестьянская замашка – открыл в себе её, черту эту, в спинном мозгу укоренённую, – радуюсь – жить-то, во всяком случае, мне не мешает. Я про запасливость.

Начали вчера огребать картошку. Долго собирались. Дальше откладывать уже преступно. Дня через три перерастёт, и не зайдёшь тогда на поле, тяпкой в ботве не размахнёшься. Тянется всё сейчас, как на дрожжах: лето короткое, так и былинка каждая торопится; ещё ж нет-нет и дождик благодатный, вспомощничек, спрыснет – за ночь после него заметно всё взрослеет.

Мучение: пахарь вывернул местами глину, ссохлась та пластами и комьями, ничем их не расколотишь, и наросло на ней много, как никогда, осоту. Чуть не неделю я до этого пропалывал, ладони до сих пор чешутся. Не так-то просто его выдернуть. Позже ещё придётся с ним повоевать, когда проклюнутся оборванные корни. Вот уж живучий, так живучий. Как кошка.

Отец раньше сам пахал. На коне. Редко когда просил кого из трактористов – не доверял им. Конь свой имелся. Крупный, красивый, добрый. Карькой звали. Я на нём, совсем ещё маленький, лет шести или семи, за водой на Кемь или Бобровку ездил, и за меня не волновались. Отец, бывало, раза на три огород перепашет. После такой обработки становилась земля, действительно, как пух- руку в неё по локоть можно было сунуть; и лунки в ней под картошку не лопатой, помню, делали – просто рукой её и впихивали, обычно мама, дольку ростками вверх старалась спрятать – так ей подняться, дескать, легче.

Отец, помню, пашет, а я вместе со скворцами и галками бегаю босиком по тёплой, влажной пашне, проваливаясь в ней едва не по колено, и собираю в банку дождевых червей для рыбалки – рано рыбачить начал, лет с пяти – да оставшуюся осенью после копки и пролежавшую в земле зиму, выпаханную теперь картошку – ту в карманы. Была она, картошка эта, сладкая, как репа, и мы, ребятишки, магазинными сладостями не избалованные, с наслаждением её сгрызали. Ещё и деньги, помню, подбирал старинные, монеты – много выпахивалось их, да и теперь ещё попадаются, больше всего с соболъками – кто знает их – тобольской чеканки.

И сегодня по росе, солнце ещё не показалось из-за Камня, вышли. В полдень жара уже невыносимая. Николай её ещё как-то дюжит, а мне – смерть, я к морозу благосклонней отношусь, чем к пеклу. Мороз-то что, побегал и согрелся, и не мерзляк я. А в зной на улицу хоть не показывайся или в воде весь день, как лось или медведь, сиди. Звери – те так сейчас и поступают – у них заботы другой нет, им за картошкой не ухаживать.

До трусов не разденешься: ветра нет – мошка заедает, а слепням и паутам – тем и ветер не помеха, грозы и стужи лишь боятся. А окучивать и, одновременно, от них, от паразитов, отбиваться – много не наработаешь, да и кусаются же – как собаки, живого места не оставят, как ни привык, а всё равно взвоешь, когда внезапно тебя цапнет. В сетке душно, а мазь защитная с потом глаза выедает.

Но делать нечего – трудиться надо – кто кроме нас картошку загребёт нам. Нанимать кого-то – не привыкли. Да и родители нас научили: лучше самим со всем справляться. И зачем столько насадили, думаю.

Укрыв головы мамиными белыми платками, повязав их по-спецназовски, выходим в огород. Потяпаем, потяпаем и, облившись из бочки тёплой, со вчерашнего пекла не остывшей ещё водой, домой бежим. В прохладе, млея, остываем да морс клюквенный, достав его из холодильника, пьём неумеренно.

В город поедешь, пива, мол, привези, говорю Николаю. Ладно, кивает своей русой и дырявой головой. Знаю, что забудет. В автобус сел, тогда, мол, спохватился. Обычно. Ну – думаю – растяпа, надо на лбу ему записывать. Опять не то – его жена прочитает – вот, скажет, чем вы там, в Ялани, с братцем младшим занимаетесь, – всенепременно. Лучше уж так: без пива обойдусь. Надо сказать, чтобы спросил он у жены, как по-хохляцки будет гинеколог? В следующий раз, думаю, пива не привезёт, скажу. Ну, это так я.

Заставлять теперь нас некому – сами над собой командиры, себя неволим – как стахановцы.

В очередной раз вышли на работу, за тяпки взяться лишь успели, перелазит, видим, через изгородь в огород к нам в гости Шура Лаврентьев. С алюминиевым, пустым, судя по грохоту, каном на боку, лёгким, похоже, рюкзаком и ружьём-двустволкой, тулкой, за плечами.

Перелез. На поле не заходит. Сел на обочине. Лицо и руки бурые – дёгтем испачканы нарочно – от комаров – не ради маскировки. Улыбается. Во рту темно – зубов передних нет – люди выбили, не сами по себе выпали.

– Бог в помощь! – говорит. – Братья Истомины, здоровья вам жеребячьего!

– Спасибо, – отвечаем.

– Давно не виделись, ёлки-палки, пихты-моталки. Одноклассник! – обращается ко мне Шура, как Сталин в начале войны – к братьям и сестрам, – принеси хлебушка и три стакана, будь любезен.

Снял Шура ружьё и рюкзак, разместил их с собой рядом на молодой и мягкой травке, развязав узел на шнурке, рюкзак раскрыл и вынул из него коричневую пластиковую двухлитровую бутылку из-под исленьского пива «Выпьем!», положил на землю и прикрыл её ладонью – от солнца, наверное; чтобы не убежала ли – придерживает. Словом – устроился удобно Шура.

– A-a?! – говорит. На нас смотрит. Один глаз у него стеклянный – прежний, живой, давно уже затвором от переделанной под обычный патрон винтовки себе выставил – как-то вот умудрился – переборщил в заряде с порохом.

Пьяный Шура, едва языком двигает и своим, природным, глазом кое-как вращает – как будто видимое им ворочает, округу, а заодно и нас с нею. В завёрнутых болотных сапогах и в панаме с откинутым накомарником. До белёса вылинявшие камуфляжные штаны и куртка-энцефалитка по всему правому боку в серой, засохшей уже грязи – отдыхал, похоже, под открытым небом Шура – там прилёг, где уморило, – так он всегда и поступает, весной и осенью, зимой и летом.

– Ты откуда и куда такой красивый? – спрашивает Николай.

– Из города на пасеку, – охотно отвечает Шура. – Пчёлы роятся, надо караулить.

– А в бутылке что? – спрашивает Николай. – Не пиво?

– С пива ссат криво, – говорит Шура. – Спирт от фирмы «Колотуй»…

– А-а, – говорит Николай. – Понятно.

– Не здесь, так в дом, может, пойдём, – предлагает Шура. И говорит: – По лесу разлетятся, где их потом искать?… Там уже пчёл-то… кот наплакал.

– Нет, Шура, – говорю. – Некогда пить, и на жаре такой… не стоит.

– Поговорить надо, – говорит Шура. – Давно уже не говорили.

– Ну, мы и так поговорим.

– Так люди добрые не разговаривают.

– А как? – спрашиваю, не отрываясь от работы.

– Будто не знаешь, – говорит Шура. – Сначала слиться надо… в общем экстазе. Бе-е-е, – говорит Шура – как овца блеет. – М-м-е-е, – повторяет.

– Жарко, Шура… слипнешься, а не сольёшься.

Опустив голову на грудь, вздремнул Шура на минуту, поднял после голову, отыскал нас тем, подвижным ещё, глазом – переместились мы на поле – и говорит:

– Спиться, сказал я, а не слиться… Э-э!.. Уроды!.. Гоблины несчастные!.. – и продолжает, как заученное: – Я наново перевоплотился от Святого Духа и от жены генерала Дудаева-а-а!.. По заданию чеченского военного штаба расшифровал свой сложный геном. Мне в Турции сделали биопластическую операцию: я теперь вижу одним глазом через стены, – каким, своим или вмонтированным, не уточнил, – другим, как филин, в темноте, слышу в ультразвуковом диапазоне, как мышь летучая или дельфин. Вживлённые в мою голову чипы считывают все радиосигналы, которыми кишит эфир, и всю информацию со всех мировых компьютеров. Я бисексуал, и кол забил на всех яланских баб и девок… старух – тем более… Вы, недоноски! Да вы хоть поняли, чё я сказал вам?!

– Может, не хочешь просто, перемог? – смеётся Николай. – В лесу давно живёшь один, так успокоился.

– Может, – говорит Шура, – но это мало чё меняет, баб я ваших всё равно всех оприходую, чтобы мамлюков народили мне, к каждой пчеле приставлю по мамлюку… бойцов спецназа из них сделаю… Марью Карповну не трону, – в грудь себе уже бормочет Шура, – воск купить пообещалась… Куда он ей… на свечки, может?… Всех богомолов истреблю… кроме воинов Аллаха.

Задремал Шура опять, на этот раз не на минуту – долго уже дремлет; гундит что-то, бредит, с бутылки руку не снимает, словно следит за её пульсом.

Ушли мы с Николаем в дом.

Когда вернулись, перелазил Шура изгородь в обратную уже сторону. Задержался, оседлав верхнюю жердь, обернулся к нам и говорит:

– Войду нынче же, до центра только доберусь, в Главный пентагоновский компьютер, направлю на Ялань ракету, хватит с вас, пидарасов, и одной, все тут обдришшетесь… Картошку вашу заражу сибирской язвой!.. А воробьев и куриц – птичьим гриппом! Свиней – свиным. Эй, вы, яланские уроды!

– Сам такой, – говорит ему Николай.

Смеётся. Упал Шура с изгороди, приземлился с внешней стороны огорода, поднялся через полчаса примерно, направился шатко, как при сильном, то встречном, то попутном, а то и боковом ветре, но не в сторону дороги, по которой он ходит на пасеку, к своему центру, а вглубь Ялани. Пасека его находится в двадцати пяти километрах отсюда – по маковскому волоку, на речке Рыбной. Бывал я там. Давно. Лет десять назад. Осталось от неё, от пасеки, что, не осталось ли, не знаю. Живёт на ней Шура как-то. Под сосной, может, под открытым небом. Охотники не раз уже его до полусмерти избивали – по их избушкам в поисках еды и огневого провианта шарился да по ловушкам, петлям и капканам на их путиках, и называют они его Росомахой – не по имени. Далеко ради этого ходит, не ленится – ходучий. Ещё полезет – не уймётся. Сам если где не утонет или не замёрзнет, докончат его охотники – кто же потерпит – и знать никто другой не будет. Обернулся Шура, крикнул:

– Дёгтю не купите, эй, говнюки?!

– Нет! – ответил ему Николай. – Свой есть!

– А мёду?!

– Накачал уже?!

– Придурки!.. Накачаю!

– Ну, накачаешь, тогда купим!.. Для медосбора вроде рано.

Скрылся Шура из виду. Выстрелил из ружья. Он, пожалуй. Некому тут больше. Затих – поспать, наверное, свалился.

Мы тяпаем.

– В кого он там, не сам же в себя? – озадачился Николай. И говорит: – Откуда это у него?

– Что? – спросил я.

– Да эти чипы и Дудаев…

– От белой горячки… Откуда. Радио слушает на пасеке и медовуху днём и ночью пьёт – оттуда… В небо пальнул, всего скорее. С чего – в себя-то?

Совсем жара нас одолела. Оставили мы тяпки в огороде, среди поля, где закончили работать, пошли из него вон.

Очурались чуть в прохладе.

Квас Николай не забыл, привёз – окрошку сделали – поели.

Взял я спиннинг, Николай – мою удочку. На Кемь пошли.

Николай тут сразу, под яром, рыбачить устроился – ершей и ельников подёргать.

Я поднялся по реке выше.

Блеснил, блеснил – рано ещё – щука нигде и не мелькнула даже, не взыграла. Ещё болеет после нереста. Вот-вот, выздоровев, должна начать охотиться и за блесной гоняться. Как уж дождаться мне, нетерпеливому, – беда.

Сел я на брёвнышко в тень негустую от талины.

Яркий, оранжево-синий зимородок над самой водой под тальником снует, как шило, остроносый. Быстро проносится – как пуля – цветной такой, поэтому его и видно, серый бы был, его – как пулю – и не видел бы.

Высоко в голубом и безоблачном небе над Яланью и над Камнем, где их гнездовища, с неподвижно распростёртыми крыльями коршуны кружат, пить просят: «Пи-и-ить, пи-и-ить», – глухо доносится от них, хоть наливай им – так уж жалобно.

Ещё выше, процарапав уже самый купол, самолёт на север пролетел – как от жары туда направился.

В Ялани выстрелили из ружья. Ткнулось вялое эхо от выстрела в Камень и умерло.

Ниже по течению, подоткнув цветастую юбку и стоя по колено в воде, женщина стирает дорожки и коврики, свернув валиком и положив на мосток, колотит по нему, по половику, вальком. Ударяет беззвучно, а замахивается со стуком – так будто дело обстоит. Может быть, Голублева Катерина. Далеко – не распознаешь. Она, похоже. Много раз и настойчиво сватался и сватается – теперь уж куража, пожалуй, ради – к ней Шура Лаврентьев. Не соглашается идти за него Катерина, но всегда, когда бы и в каком состоянии он к ней ни заявился, его накормит и в дорогу даст ему продуктов – молока и хлеба, – чем богата; голодом и любого не отпустит – добросердая; водки или спирту ему не наливает.

Стрекочет где-то, на одном месте, кажется, вертолёт, а поблизости – сорока, за тридевять земель будто.

Воздух от зноя стал как ватный – звуки в нём, словно картечь в мешке с песком, вязнут: рыба юрит в плёсе, плещется – не слышно, видишь лишь, как по воде круги расходятся.

Возле моих ног, поглядывая на меня сплошным зрачком, проползла, как аспид, чёрная, небольшая гадюка. Упала в воду и, изящно извиваясь, поплыла на другой берег. Чем ей там, на другом-то берегу, лучше, что она там забыла? – мне не сказала. Не сглотнула её рыба.

Под нависшей над водой с обгрызенной берестой и подточенным комлем толстой берёзой возле того же, противоположного, берега показался из воды, как перископ подводной лодки, мокроголовый бобр и тут же, шлёпнув громко хвостом, унырнул под воду. Кого-то испугался. Меня не видит вроде – я не близко, и не услышал – не шумел я.

Шелестя крыльями и поражая своей завидной маневренностью, вдоль и поперёк реки барражируют стрекозы, синие, коричневые и зелёные.

Недалеко от меня на нижнем суку сосны сидит, раскрыв клюв, ворона. И ей жарко, даже меня, как для неё обычно было бы, не обругала, и эта сникла.

Камни на берегу. Одного примерно размера – с гусиное яйцо. Сплошь серые, с белыми прожилками – что-то, быть может, и обозначающими, – не для меня, не распознать мне. Вместе все – как мостовая.

Гляжу на них, и так мне показалось – как вдруг почудилось, – будто, невзирая на моё присутствие, никак ко мне не относясь, разговаривают они шёпотом с Богом, рассказывают ему, не жалуясь, о своём долговечном старении, о том, как выкрошились они когда-то из твёрдых скал, дробясь, скатились вниз, как миллионы лет, своё у них ли время исчисления, оглаживала их вода, как обмывают их дожди, снега заваливают и, обращая в хрящ, ветра и солнце разрушают, и Бог вниманием им отвечает – ведь это Он их сотворил из ничего – теперь обязан.

И они, камни, как и вся остальная вызванная к бытию материя, подумалось, должны войти в Царствие Божие. И скорей, чем я. В них несравненно больше, чем во мне, смирения – лежат на самом солнцепёке, терпят жару и в тень, как я, не укрываются.

Гляжу на них и сострадаю: плотно, послушные, стеснились – перевернуть каждый хочется – от пролежней избавить. Делай с ними, что хочешь – безропотные, будто мёртвые, – на яр забрось, швырни их в воду – везде лежать спокойно станут. Время их сделало похожими, как капли, и уровняло в мостовой. И в этом тоже их смирение, преподают они урок мне, да ученик я нерадивый: смотрю – помню, чуть отвернулся – и забыл.

Неподвижная вода в приплёске бликует, покалывая бережно мне зрачки осколками летнего света, обдаёт лицо прохладой, затишье радует, а не гнетёт, и среди благости, нахлынувшей вдруг, ощущаю я, что Он, Бог, не только на камни, но и на меня взирает пристально – и оглушительно осознаю, что:

В одном только Ты, Господи, бессилен передо мной. В самом значительном, быть может, важном. Ты не можешь заставить, принудить меня всё это одобрить. Можешь, вот как сейчас, приблизиться к двери моей души и тихо постучаться, но не дерзнёшь её взломать. Ты Всемогущий, а я, немощный, могу за нею запереться и, не отвечая на Твой стук, из-за двери отважно похулить: то, что Ты сделал, не по мне, и у меня бы лучше это получилось. Но распахиваю дверь и, изумляясь от восторга, отвечаю: «Хорошо, Господи, так хорошо, что и не выскажешь».

Прилеплен я к земному – будто пришит к нему суровой ниткой, крепко ли оловом припаян – не отрываясь бы смотрел, так прилагаюсь к нему сердцем, и от кого при этом уязвляюсь? Но, как говорил Григорий Богослов: «Я – земля и потому привязан к земной жизни, но я также и Божественная частица, и потому ношу в сердце желание будущей жизни».

Господи! Да прилепится к Тебе единому сердце моё и ни к чему земному да не прилепляется: ибо в прилеплении к земному скорбь, теснота, мука; ничто да не будет дорого для сердца из земного, но единого Господа да ценю паче всего и всё небесное и созданную по образу Его душу бессмертную, разумную, словесную, свободную, дыхание уст Божиих.

Но ведь и это создано всё Им – не Майкрософтом – я тут про Кемь и обрамляющее, в частности, ну а вообще – про землю.

И ещё.

Если я не скажу всему этому: хорошо – оно и знать не будет этого, а говорю ему: хорошо – оно становится ещё прекрасней – смысл от меня перенимает – делюсь им, смыслом, когда-то даром мной полученным, коль соприсущен, я же осмысленный Им, Богом.

Сижу, думаю:

Бог распростёр столь великое небо, подостлал землю, расширил море, разлил воздух, запустил в движение звёзды и солнце – так промыслительно, – как для меня всё это сделал. И как Ты знал, что это мне понравится?! Не из подобия?

Наросли густо по противоположной веретии, переходящей плавно в Камень, саранки, распустились – жёлтые, белые и рыжие.

Смотрю на них. Думаю:

«Явствен Бог в видимом, как и душа моя в моём теле, – сейчас безоговорочно. Он – мой Господь, и я могу Ему противоборствовать – иной раз, сейчас – сливаюсь, становлюсь един дух с Ним».

Вспомнился гимн Симеона Нового Богослова:

Помыслить дивно, невозможно вымолвить!

Среди щедрот безмерных пребываю ниц,

Убог среди богатства, и взываю так:

Я жажду – вод дивяся изобилию!

Кто даст мне – то, чем я всецело пользуюсь?

Где обрету – со мною Соприсущного?

Как удержу – что лишь внутри меня дано

И в целом мире внешнем не отыщется?…

Велик Бог, я же – беден и нищ…

Трещит, слышу, на берегу кто-то – сквозь кустарник краснотала пробирается.

Поднялся с бревна. Смотрю: Николай.

– Как медведь, – говорю ему.

Лицо у Николая, вижу, виноватое, но сам он не в отчаянии – чем-то немного удручён лишь: кто-то большой, может, сорвался? Таймень или щука?

Удилище в руках у него целое – не сломал как-то, а удочки на ней нет – напрочь оторвана.

Понятно.

– И как это у тебя получается? – спрашиваю.

– Да зацепилась, – говорит, – …и получается.

– Я столько лет ею прорыбачил и ничего, а ты за час вон с ней управился. Не отцепить никак там было?

– Яма, коряжник – не полезу же, – говорит Николай. – Леска гнилая – только потянул…

– Ага, знаю, как ты тянешь. Сила есть – ума не надо… Можно на удилище было намотать – спасти до самого крючка – не рвать же сразу… А поплавок? – спрашиваю.

– Достал… В кармане, – говорит.

– Хоть поплавок… – ворчу, но вяло: такая удочка была, где, мол, достать теперь такую?…

Знойно – и языком ворочать тяжко. Не стал дальше отрываться за жару на брате, да и известно хорошо мне, что с того – как с гуся вода – обычно; дай ему сейчас другую удочку – и ту оторвёт; раз неизбежно, дескать, что переживать, ещё об удочке какой-то – такой он, мой брат – отморозок.

А для меня удочка, как для Василия Васильевича Розанова – носовой платок, с которым гениальный обыватель собирался заявиться на Тот Свет. Сбылась его мечта-надежда, нет ли, кто знает.

Была фартовой эта удочка. Сколько уж он, Николай, извёл их у меня, уловистых, – не сосчитаешь. Но ничего, другую смастерю – так я сомлел, что – не расстроился до горя. Спросил всё же:

– Ты знаешь, как на мове гинеколог?

– Нет.

– Спроси у жены?

– Зачем тебе?

– Так, интересно.

– А гинеколог-то при чём тут?

– Ни причём.

– С жары свихнулся?… Уже бредишь.

Пошли домой – продираясь напрямую сквозь пырей, выше нас ростом, малинник и кипрей, – едва не задохнулись.

Оса меня ужалила в мизинец. Чуть припух, но шевелить им больно. Сержусь на это лишь вполсилы, а не в жару бы – поругался.

Идём по густо поросшей ромашками, грунейку-пальницей да белым и красным клевером поляне под палящим солнцем – едва зенит перевалило то – на нас одежда бы не вспыхнула. Там, на Кеми ещё, намочил я нарочно ветровку и парусиновую кепку – высохли те почти сразу же. Печёт спину и голову, как картошку в костре.

Ох, поскорей до тени бы добраться.

Видим с безопасного расстояния, от перекрёстка, в перспективе Городского края:

Стоит около магазина жёлто-синий милицейский уазик – в воздухе зыбкий пар над ним колеблется – так его кузов раскалился. В Ялани нет таких автомобилей – из Елисейска прибыл – больше неоткуда. Два молоденьких милиционера, в голубых, от пота тёмных на лопатках, форменных рубашках, без фуражек, заталкивают в уазик яростно сопротивляющегося им Шуру Лаврентьева, пасешника, честерящего представителей исполнительной власти на чём свет стоит и призывающего на их ментовские головы разные напасти, а к ним в придачу – славного командира Басаева и отважный чеченский спецназ.

Без ружья Шура, с каном и с рюкзаком, без панамы-накомарника и без болотных сапогов – босой почему-то – то ли оставил там, где спал, то ли продал уже кому-нибудь.

Справились блюстители порядка – затолкали в кутузку на колёсах яростного бунтовщика. Там теперь неиствует. Уазик от него, будто ожил, шатается. Сами пошли зачем-то к Колотую – за спиртом, может, – тоже люди.

Открыл как-то дверь, выскочил, видим, пленник из машины и дал – неожиданного для его возраста и очень уж не трезвого, но привычного, пожалуй, для него, для Шуры, состояния – стремительного дёру. Прямиком в угор и дальше – в ельник. Поскакал на ком-то словно, – пыль только вьётся из-под пяток. Ищи теперь там его, беглеца, потомка каторжанского – до Северного полюса безлюдно.

Вечером Николай уехал в город: в комендатуре отметиться и увольнительную продлить – у жены то есть. Завтра утром обещал вернуться. Посмотрим, как исполнит. Картошку доокучивать надо, пока не переросла, и – пол в бане истлел, провалился – менять решили.

Окучивал я один, после захода солнца. Недолго. Прогнала меня мошка. Как из мешка её вдруг на меня кто вытряхнул. Нос и глаза забила сразу. Ни мазь, ни сетка от неё не помогает. К дождю – так говорят. Небо ж сулит хорошую погоду. Кому-чему верить?

Поужинал легко.

Поднялся к себе на чердак. На балкон вышел с Книгой.

Прочитал:

«И пришёл один из Семи Ангелов, имеющих Семь Чаш, и, говоря со мною, сказал мне: „Подойди – я покажу тебе Суд над Великою Блудницею, сидящею на водах многих! С нею блудодействовали цари земные, и вином её блудодеяния упивались живущие на Земле“…

…Жена же, которую ты видел, есть Великий Город, царствующий над земными царями».

Спустился вниз. Вошёл на отцовскую веранду.

Смотрю в окно, стёкла в нём ещё не отпотели, от испарины не замутнились.

Дом наш на юру – окрестности – как на ладони, вплоть до Камня. В лёгкой дымке тот, сиреневой – себе на плечи будто бы её накинул, как косынку.

Ночь. Светлая. Привычнее сказать о ней: белая.

Ельник тихий, резко контурный – ель от ели, хоть и неблизко до него отсюда, отличить можно, в сплошную стену не сливаются – чётко проглядывает, словно выписан, – как на картинах Нестерова или – Васнецова.

Небо ясное, высокое, с редкими звёздами по горизонту; одну и вижу лишь, и та – скорей всего – планета, сто раз от брата узнавал, какая, столько же раз и забываю. Юпитер, может? Может быть – Венера? Или – Сириус? Или – Сатурн?

Чёрно-алая полоса на небе, с востока на запад вычерчена непрерывно – след от самолёта – ровно сносит её к югу, в дугу выгнуло – разорвёт скоро.

Под карнизом дома мошкара собралась, без устали мак веет, толчёт ли – клубком длинным, как пустой мешок, с угла свесилась, мотается – от ветра будто. Но – безветрие: листья на отцветшей уже черёмухе в соседском палисаднике бездвижны.

Мурава свеже-зелёная, как будто только что покрасили её – ещё и не просохла.

Гудя басисто, как бычок половозрелый, пролетел неторопливо возле дома жук-носорог, напомнив мне моего знакомого питерского коллекционера – тот сам не свой до этих жесткокрылых, как я – до рыбалки, то и другое – пьянство, осознаю, и просто выпить не дурак он, жукособиратель, – и со мной вместе, бывало, и в удовольствие мне. Всё мне позволительно, но ничто не должно обладать мною. Обладает им, моим знакомым, страсть к такого рода накопительству, нет ли, за него не скажу; вряд ли кого убьёт за это – задиристый, но не злобный.

В соседнем доме пожар разгорелся – север так в окнах разыгрался – к утру сам потухнет.

Куртюмка скрылась под густым туманом, снизу бледно-голубым, сверху розовым, расползается тот по долине. То и дело поднимаются над ним, будто выныривают, красивые конские головы – часто там лошади пасутся – и снова прячутся в него – траву на дне как будто щиплют. Ботало брякает. Не одно – в разных тональностях, но все – глухо. Даже и дёгтем вдруг запахло – издалека, от них, от лошадей. Но это так, поди, внушилось, или навеяло и вправду. И там туман – над Кемью и Бобровкой – обозначает русла – для кого-то.

Зуб заныл. Рассказ свой старый вспомнил – «Зубы».

Жена героя в нём. Упоминается. Без имени. Сочиняя эту нелепицу, имел я в виду Таню Оскольцеву, мою однокурсницу. Не была Таня в действительности женой героя, то есть рассказчика, моей. Учились мы с ней вместе в университете, на одном факультете, но на разных кафедрах. Она – на кафедре искусств, изучая древнерусскую архитектуру и иконопись. В Ленинград приехала из Белоруссии, Гомельской области, из какого-то военного городка. Сразу, в отличие от меня, тогда уже и отслужившего, после окончания школы, юница. Отец у неё был военный, то ли полковник, то ли генерал – ракетчик.

Снимала она на Большом проспекте Петроградской стороны комнату в небольшой и тихой квартире на самом последнем, шестом, этаже, где, кроме неё, жила только глухая и полуслепая, с будто нарочно оттянутыми долу, вывернутыми наизнанку нижними веками и полувыкатившимися на них мутными глазами, почти лысая, с фиолетовым теменем в коричневых пятнах, старуха, петербурженка, в торжественных случаях Зельда Соломоновна, в обиходе Зинаида Степановна, дружившая когда-то с дочерью купца Рукавишникова и отмечавшая у них в особняке её, подружки, дни ангела, курившая одну задругой беломор, натолкав прежде в гильзу папиросы туго спичкой вату, всегда торчавшую из всех карманов её халата или домашнего платья, и бесперечь трубившая басом про своего мужа, тала-а-антливейшего кинорежиссёра, умершего в эвакуации в Алма-Ате на съёмках фильма от разрыва сердца – актёр какой-то там запил не вовремя, полагавшая, ничтоже сумняшеся, что в сибирских городах люди заодно с волками и медведями ходят, держась за канаты, а в магазин за водкой исключительно и изредка, когда ослабевают морозы и утихают метели, на работу ездят верхом на монгольских – маленьких, косматых – лошадёнках, в чём переубедить её было невозможно – и не слышала и не слушала – вещала; после я только ей поддакивал, то есть кивал на всё согласно, и если бы не была она, Зельда-Зинаида Соломоновна-Степановна, совсем глухой, ещё приврал бы что-нибудь вдобавок – язык чесался у меня, – когда беседовали с ней на кухне.

А я жил тогда в дворницкой комнате в коммунальной квартире на Карповке, в доме, в котором когда-то в одной из квартир будущий вождь мировой революции Ульянов-Ленин попил с хозяевами чаю, и история это знаменательное событие внесла подобострастно в реестр вечного хранения.

К Тане я приходил в гости и оставался ночевать там – чаще, реже – она ко мне, и оставалась у меня. Всё было так, как и, тогда мне думалось в душевной скудости, должно было быть – мы не одни так поступали, то есть – жили. А потом, с моего молчаливого и вялого неодобрения, сделала Таня аборт. Из больницы когда вышла, её будто подменили.

Стала она избегать меня, к телефону не подходила, дверь мне не открывала – затворилась. И я с ума будто сошёл – света белого невзвидел, сошёл наверное – не будто. Разум мой сделался бессилен перед криком сердца – так уступил ему, поддался. Начал я следить за ней, как сыщик, хотел подслушивать – если бы мог, так бы и сделал – все её телефонные разговоры, прочитать её дневники и записную книжку – в душу залезть и осмотреть её всю изнутри тайком, в том, что касается меня, с особой тщательностью.

Каких только подозрений и предположений в моём замутившемся от ревности мозгу не нарождалось – как в горячке – громоздилось. Будто и понимал, что мерзко думаю и низко поступаю, но ничего не мог с собой поделать – так омрачился. И что способен на такое, раньше бы о себе и не подумал. Стал много пить, больше обычного. Всё тогда мне, помню, безразлично сделалось – заберут меня в милицию, изобьют там до смерти, зарежет ли кто меня в драке, попаду ли под трамвай. Этого будто и искал, бродя по городу. Да, слава Богу, не нашёл.

И в это же время произошло со мной такое.

После весенней сессии уже. Задержался допоздна у приятелей на Садовой – что-то, забыл уж, отмечали – причины, может, и не было, кроме, конечно, потаённой, но поводов – хоть отбавляй. К мостам не успел – развели их. Не попасть домой к себе, на Петроградскую.

Ну а потом.

Сижу, пьяный, уже почему-то возле Тучкова моста, на корточках, спиной к реке, к решётке привалившись. Ни милиции на меня, ни ребят лихих – город как вымер. Останавливается напротив машина, слышу. Выходит из машины женщина, судя по стуку каблуков. Голову поднимаю, вижу – женщина. И уже дома у неё – так, с перескоком, вспоминается – как на запиленной пластинке. Где-то на Васильевском острове, около гостиницы «Прибалтийская». Совсем беспомощный, хоть и пытался – помнил это, до отвращения свербило.

Проснулся в полдень – лежу один в широкой кровати. Солнце всю комнату залило. Голова от боли раскалывается. Вижу: на столе бутылка красного вина «Алазанская долина», завтрак, прикрытый полотенцем, и записка лежит сверху: «Будешь уходить, захлопни дверь». На тумбочке возле кровати оставлены паспорта – советский и заграничный. Открыл, посмотрел – на одно имя: Серебрякова Анастасия Всеволодовна. Старше меня на три года – отметил. Душ принял. Вино выпил. Оделся. Ушёл.

Заявляюсь через несколько дней – уходил когда, запомнил адрес. Звоню, стучу – не открывает. Выглядывает из дверей своей квартиры соседка по площадке и говорит: «Не звоните. Её нет. В морге. Она выбросилась из окна. Муж приедет из Египта – хоронить будут. На Серафимовском». – «Ого – с девятого-то этажа…» – подумал только.

Никак тогда событие это на меня, помню, не подействовало, никак на жизнь мою не повлияло – будто во сне со мной случилось – вне законов времени, пространства и причинности. Таня не шла из сердца и ума – обосновалась там хозяйкой полноправной, ничто и никого другого близко не пуская.

Вроде и понимал, что не вернуть прежнего и отношения с ней, с Таней, уже не наладить, но как выйти из этого состояния – отчаяния и бессилия, – не знал; ходил – как без кожи. Страстно молился, но в церковь не заглядывал. Просил, просил – не исполнялось – не на добро-то.

Заперся как-то у себя в дворницкой комнате. Дождь лил на улице, хлестал в окно порывами – и днём, и ночью – давно начался и никогда, казалось, не закончится. Что солнце есть, уже забылось. Голубь, больной, наверное, мок на карнизе подоконника, нахохлившись, потом куда-то улетел – не видно стало, может – упал на дно двора-колодца. На кухне радио бубнило – о наводнении, чаще всего. Метроном – ночной и утренний. Сел я на диван, в стену упёрся тесно теменем, словно в утробе, – узкий проход между диваном и стеной. Пробыл так почти сутки, изредка лишь и ненадолго, как лунатик, покидая своё место. Выпил, не закусывая, литровую бутылку водки. «Столичную».

И тогда что-то изменилось – вдруг осознал среди кромешного – как осенило, что день Таню не видел, не слышал и не знаю, с кем она, где и что сейчас с ней происходит, но не умер. И двое, трое суток после, четверо – живой. И до сих пор вот.

Это как бросить курить – самые трудные первые три дня.

Потом уехал в экспедицию, пробродил месяц по новгородской земле в археологической разведке, слетал на две недели в Ялань – время и вылечило; стал вспоминать Таню спокойно – сердце уже не заходилось, как от утраты неизбывной.

Только не вылечило это – и по сей день мучает загубленная по моему немому согласию жизнь.

Не вернёшься, не исправишь, хоть сам иди туда – за нею, не появившейся на свет хотя бы только для того, чтобы крикнуть, объявить мне и Богу: вот, мол, и я – Анастасия. Не появилась и не крикнула. Чуть зародилась и утратилась. Скукоживаюсь до сих пор, как только вспомню.

Не забываю.

Перешла Таня с дневного на заочное. На факультете стала бывать редко. Но мы и там с ней не встречались. Её подружка рассказала мне, что ей, Тане, вскоре после аборта, приснился Сатана, и она, подавленная его явленной ей во сне потрясающей мерзостью, на следующий же день отправилась во Князь-Владимирский собор и покрестилась.

Где она теперь, не знаю. Кто-то говорил, что вышла замуж за престарелого иностранца и уехала жить в Швейцарию. Кто-то будто видел её в Псково-Печерской лавре, в монашеском облачении. Её или обознался.

Несчастной любви не бывает – любовные страдания, ревность, конфликты – блуд. Так теперь об этом думаю. Любовь – всегда счастливая, потому что – любишь. Любишь ты, и это важно. Любят, не любят ли тебя – второстепенно.

И думаю с надеждой, пусть и зыбкой: не то с Молчуньей – не то, что было у меня когда-то с Таней. Не хочется мне подслушивать её телефонные разговоры не со мной, читать её письма не ко мне – не лезть к ней в душу, хочется только – прислониться, греть и согреваться; как-то совпало.

Поднялся наверх.

Открыл снова Евангелие, прочитал Первое послание, к Коринфянам, тринадцатую главу, и Первое послание Иоанна, четвёртую главу.

И как до этого возвыситься? Сразу, подумал лишь, и сердце защемило – уколол в него подступивший тут же дьявол: недостижимо, дескать, для тебя, зря и пытаться даже нечего.

Не оставляй меня, Господи, избавь от лукавого.

В распахнутую на балконе дверь слышу, как перекликаются в огородах перепёлки – фитъ-пи-рю, фитъ-пи-фю.

И тут, как на заказ прямо, пропели где-то – на берегу Кеми, наверное, в той стороне – девчонки:

Вечерами за речкою звонко

Перепёлка поёт до зари.

Пой мне песни свои, перепёлка,

Только спать ты меня не зови.

Петь перестали, смех теперь их слышно – звонкий.

Там же загудели разом мотоциклы – по всей округе разнеслось. Тарахтя громко, умчались по тракту – в направлении ближайшего к Ялани села – Полоусно. Стало мне завидно – тоже туда вдруг захотелось, только не нынешним путём, а – прошлым. Да только вот – неисполнимо.

Тихо.

Лишь – перепёлки – те до зари теперь не стихнут. Да комары нудят – уже привычно – рыщут, всю кровь из меня готовы выпить ради своего потомства и даже смерти не боятся.

Пригляделся, под приподнявшейся над землёй лепёшкой тумана лежит, различаю, на берегу Куртюмки Шура Лаврентьев. Босой. Рядом с ним валяются белый алюминиевый кан и выцветший брезентовый рюкзак, ружья не видно. Земля прогрелась – Шура не простудится, и – закалённый. И комары ему – что есть, что нет их.

Ночь – совсем уж – к утру подступает, как утро, светлая сама.

Комаров не стало – час у них тихий, прохлада прогнала ли – благодать, и полог можно отпахнуть – вдыхать ночную свежесть беспрепятственно.

Уснул.

Что-то мне снилось, что – не помню. Кто-то ко мне стучался будто. Может, и бабушка моя – Анастасия. Может, и та, которая не родилась.

Глава 18

Межень.

Богородица Исленъ переплыла.

Встретил вчера – с Куртюмки шла, гнала вконец отбившегося от дому и исхудавшего телёнка шалапутного – Варвару Николаевну Бродникову, родную тётку Гриши Фоминых, она об этом сообщила мне. В какую сторону, не знает. С запада на восток, с востока ли на запад. Переплыла, и всё, куда, дескать, не важно.

Дни жаркие. Палит. Неистово. Как из пещи огненной. Мурава на моём (на нашем) угоре скорбнет – из изумрудной выгорела в жёлтую сначала, теперь местами уже бурая. С утра до вечера под пристальным и ярым взглядом солнца поживи-ка, с малой, короткой передышкой от заката до восхода. Так будет жечь, скоро и в пепел превратится – жалко: на дождь уже и не надеется – как умирать, по виду, изготовилась.

Ночи тёплые – парные.

Редко так у нас бывает. Раз в десять лет, наверное, не чаще. И длится коротко – сюда неделю-полторы, туда столько же во время летнего преполовения, не дольше, по отношению к году, к одной зиме даже, чуть не мгновение, – так что и пережить, собравшись с духом, можно.

Терплю, куда денешься. Прогуливаюсь до Кеми, купаюсь. Временно помогает. И тут, в ограде, то голову в бочку с водой окуну, то из ведра весь окачусь. Иначе испечёшься, как оладья, или завялишься, как вобла. В доме сутки напролёт сидеть не станешь, да и некогда, и в доме душно.

Был на Бобровке, возле Подъяланной, Ново-Ивановской когда-то, слободы, исчезнувшей к шестидесятым годам двадцатого века. Три километра, вверх по речке, от Ялани. Сто потов с меня сошло, пока добрался. Жимолость проверял, как, уродилась нынче, нет ли. А заодно хотел на паута поудить хариусов. Из прибрежной чащи и зарослей крапивы, до речки так и не добравшись, едва живым вырвался. Всё чуть не проклял, грешным делом. Нож потерял – из ножен как-то вылетел; подарок Василия Васильевича Кафтанова, друга моего – жалею; сам он, Василий, его делал, из какой-то доброй стали вытачивал, старательный, а рукоятку набирал из бересты. Осенью листья опадут, трава пожухнет, чаща проредеет – найду, может, – место запомнил.

Флакон, за полведра белобокой, не вызревшей ещё черники выручив у Колотуя пол-литра спирту, весь в одиночку внутрь его употребил, ожадовав, пролежал после день Ивана Купалы на поляне, под открытым небом, инсульт случился у него. Увезли в город. В больнице. Видел его Виктор, проведывал. С кровати, говорит, встать не может и мычит только – речь утратил. Виктора будто не узнал. Умер бы Флакон, сказал Виктор, если бы мальчишки несколько раз его водой не обливали из бутылок. Теперь, если ещё очухается, инвалидом будет, и кто за ним ухаживать тут станет – вопрос, мол, – только в приют, туда ему дорога. Если бы умер, мол, может, и лучше было б для него.

Мороз – худо, жара – плохо. Не угодишь на человека.

Сухоросье.

Ходил вчера к Плетикову Василию Серафимовичу, чтобы у него на наждаке, у нашего мотор перегорел, среза поправить. Нашёл его, Василия Серафимовича, на задах дома, в огородчике, где гумно когда-то было.

Сидел тот в тени, под крышей поварни, с большим лопухом на голове, в белой майке, с завёрнутыми до колен штанами, босые ноги в таз с водой поставив. Сказал мне сразу: «Парень, как в Африке… Нешшадно… Воск вон расплавился на блюдце… Дак потепленне-то всемирное. Лёд где-то начал чё-то таять. Не бывало. Лежал-лежал, тут чё-то вздумал. Дефект-то этот… парниковый. Скоро у нас Сахара образуется… Ну, чё, везде же всяческие испытания, как ни послушашь. Мы – человек-зверок настырный, в природу вмешивамся, обнаглели, лезем в яё где надо и не надо… Куртюмка вон как обмелела. В ей и воды уж не осталось – вся воспарилась… Ага, сижу. Лытки разламыват пошто-то. Хошь и дожжа не намечатса вроде… как посмотреть-то… небо вон голое, ни облачка… Где-то погрёмыват малёхо, чё ли… Сера в ушах ли – жар такой, дак – забродила, булькат, мозг ли растёкся, дак уж чудится. Ты-то как думашь?»

Что я, не стал перечить, согласился.

Пчёлы звенят. Мёдом пахнет. Четыре улья. Даданами их, по-старинному, называет Василий Серафимович. Ухожье обширное – когда-то пасека была большая. Всюду обкошено, везде порядок. Хозя-яин, уважительно говорят про Василия Серафимовича люди. И во дворе, мол, у него – как в доме – жить, дескать, можно.

«Семьи, – сказал Василий Серафимович, – слабые, больные. Синий вытряхивай хошь сёдни, хошь завтре. Один ничё – вон тот, двухкорпусной-то. Но. Чё-то ишшо вроде и носят, хошь и засушье. Роишко вылететь должен, дак караулю. А ты чё думал, я – тут устроился-то так – уж, чё ли, чокнулся?» – и посмеялся – поскоблил передними верхними вставными, жалезными, зубами раскалённый добела воздух.

Глаза у Василия Серафимовича меленькие, как незабудки, голубые и лукавые; нос – похож конфигурацией на электрическую лампочку-сороковку, вкрученную в межбровье, всегда красный – будто включенный, сейчас ещё и облупившийся – как от накала, с таким в потёмках ходить впору – осветит путь.

Рядом с Василием Серафимовичем, под ним, за ножкой скамейки бутылка с рыжей непрозрачной жидкостью – ясное дело, с медовухой. Предложил Василий Серафимович и мне попробовать, я отказался. «Сварил, – словно оправдываясь, сказал он, – чтобы уж рамки здря не пропадали старые. Как лимонад, как газировка. В ей никакого пошти градуса – парная… Так, проти сухости во рту да проти жажды, – сколько-то помолчал, добавил после: – Но Винокур с яё вчерась набрался. Еле домой укостылял, шибко уж шатко. Она ж не в голову шибат, не в ум, а в ноги – после яё те ватными становятся. Дак ты жа знашь, чё объясняю, идь не вчерась, поди, родился».

Да, не вчерасъ – и с этим согласился я.

Жена Василия Серафимовича, Таисья Алексеевна, старуха строгая, крупная, грузная, в белом платке, палки под горох подставляла тем временем, косясь в сторону поварки с неподдельным интересом, как показалось мне.

«Поглядыват, – сказал, едва кивнув в её сторону, Василий Серафимович. – Как будто чё-то уследит… дак не бывало. С умому их, у жэншын, туговасто. Не как, канешна, с языком – с тем-то уверенно, слободно. А?»

Слободно.

Среза мне навострил Василий Серафимович сам. Умелый. У меня бы так не получилось, угол как надо бы не выдержал.

Вода в Куртюмке осталась, конечно, преувеличил Василий Серафимович. Скот только всю её, мелкую, взбаламутил – в речках да в невысохших ещё где-то после обильного грозового ливня, прошедшего в конце июня, лужах, как называют их в Ялани, лывах нынче лишь и спасается. В деревню возвращается – в грязи по уши – как в панцирях, особенно телята. Смотреть на них больно, ещё же сплошь и оводом облепленных, – страдают, бьются. Свиньи и спят в грязи – тем вроде и ладно – вздыхают от удовольствия.

Всё истомилось, как в духовке, разомлело. Вплоть до изб – самозабылись – кажется так, когда Ялань обводишь взглядом. Всё испеклось уже – готово. Марево – как живое – шевелится – словно ему на дудочке играет кто-то. Камень за зыбкой пеленой – будто через очки с заляпанными стёклами его видишь – снять их хочется и протереть. Небо на горизонте словно вылиняло, обносилось.

Ветра нет. Жаром в лицо порой повеет – как приснится – весь и ветер. Пыль, поднятая проехавшими по просёлку машиной или мотоциклом, долго, не сдвинувшись, на месте оседает – глядеть на неё устанешь – как на пустую стену однотонную. Бельё постирал, выполоскал на Бобровке, в ограде развесил на верёвке без прищепок – на самом сквозняке – даже и тонкое, висит, не колыхнётся.

На нашей берёзе и на черёмухе в соседском палисаднике листья сникли и свернулись – влагу в себе оберегают дорогую, не хотят делиться ею с воздухом – тот только не хрустит ещё – сухой, как гренка.

Пригнула маковки и конопля – густо наросла возле Куртюмки, на старом назмище, молодая, но высокая – в ней воробьи спасаются от зноя. Был рядом с ней, червей искал – ядрёно пахнет. Мальцы с города приезжают, макушки у неё обрывают. Но это в августе бывает, а сейчас она – для воробьев уже годная, а для мальцов ещё не созрела.

Кедрик в нашем огороде. Почти два года назад, осенью, перед отъездом в Петербург, принёс я его, маленького и мохнатого, как сибирский дымчатый котёнок, из леса, за баней посадил. Совсем, вижу, обескровел – бледно-зелёные на нём иголки, поредели. Не повезло ему – в первую же зиму мыши под завалившим его снегом верхушку обкромсали, теперь вот вянет – не жилец, прямо как душу чью-то, жалко. И чем помочь ему, не знаю. Хожу, поливаю каждый день. Без перемены, по веткам глажу – будто плачет: за что так, дескать, наказали? Как в глаза ему гляжу – совестно. Другой надо будет принести, есть на примете. Так же, как этот, вот не загубить бы только. Посажу уже здесь, перед домом, к берёзе ближе. На материк, на глину, то есть. Может, даст Бог, и приживётся. А чернозём, похоже, не для кедра – не огурец – расти на нём, на чернозёме, не хочет.

И приживётся если, назову его Анастасией. И никто знать об этом не будет. Я лишь. Всякий раз, проходя мимо этого кедра, буду произносить: «Анастасия».

Подумал только что. Раньше и в голову не приходило.

Птицы о небо крылья обжигают – чуть не вспыхивают. Упала тут на днях одна в мою ограду. Отчего уж, правда, не знаю. Качал, качал её, горячую, в руке, откачивал – не очнулась. Сердечко в ней не затрепыхалось – перегорел, видать, как у моего наждака, моторчик. О провод, может быть, ушиблась, ястреб ли её в полёте клюнул. У птиц случается такое. Пришлось её похоронить – не захотел оставить кошкам.

С тайги тянет терпко хвоей и багульником – настоялось, как в заварочном чайнике, пей – не напьёшься, угоришь лишь, ошалеешь.

И днём нечем дохнуть, как в парилке, и ночью, под пологом, и вовсе словно заткнуто. Уснуть можно только в прохладных сенях, у кого они есть, в кладовых или амбарах. Мне некуда податься. Сенцы, как тамбур, тесные, глухие. Кладовки нет. Амбар был, но – как новый дом рубить начали, мешал строительству – его и разобрали.

Чего в амбаре этом только не имелось. Как в краеведческом музее. Я в нём был частым посетителем. Но в экспонатах не было порядка – как попало громоздились. От самовара до берданки. Отыскал я там как-то, в старинной тумбочке, забитой разным хламом, и револьвер системы Смита-Вессона. Скорее всего – копию, может – и русскую: колчаковцы потеряли, – но почему в амбаре нашем?… Нет у меня теперь его – со мной рядом не выстрелит. Со времён царя Гороха собиралось – от всех хозяев. И всё куда-то подевалось – отца не стало, главного хранителя. Пол в нём, в амбаре, был гладко струганный и так плотно настеленный, что и мука не просыпалась, и мыши в нём не заводились – в амбар проникнуть не могли – стоял на сваях.

Нынче спал под мокрой простынью. Несколько раз за ночь спускался с балкона по приставленной к нему лестнице в ограду и мочил её, простынь, в бочке с поточной водой, тёплой, как щёлок, днём маленъконе вскипевшей. Что только толку-то – мгновенно высыхала.

У пасущихся в полях и на лугах в такие паруны коней хвосты от нектара слипаются, домовой, или дворовой, после их облизывает длинным, шаршавым языком и расчёсывает большим деревянным гребнем. Так вот когда-то было. От мамы слышал. Как теперь – никто мне не говорит. У них, у тятеньки, была кобыла Бруха, так та всегда ходила с тщательно расчёсанными и аккуратно заплетёнными в косички гривой и хвостом.

Давным-давно это было – задолго до моего рождения; и кто теперь о Брухе мне расскажет? И мне некому ни рассказать, ни передать – ни кобылы Брухи у меня нет, ни детей.

Щука стала браться. Жор у неё в это время, обычно. Рыбачу. На реке – ладно, жить можно: начал от зноя помирать – залез в воду – очухался; на голове панамка всегда мокрая – от перегрева защищает. Шарбы – просто варить её, не хлопотно – вдоволь уже наелся. Хранить негде – ледник, который отец ещё когда-то делал, завалился, новый не соорудили – впрок не засаливаю. Чтобы продать, в город надо ехать. А коммерсант я никудышный. Не любим торговать. И не умеем, чалдоны. Излишки отдаю. Тому, кто подвернётся. Берут, не отказываются. Купить не могут – денег нет. Завялить надо – щука вяленая нравится мне, с пивом – особенно; но отступлюсь от пива скоро – так думаю. И от водки, может, тоже.

Зарекался кто-то там… не помню.

Только по праздникам – уже и отступаю.

Трава наботела. Цветёт пока, не семенится. На полинах нынче неважная, впроредь. На покосах – хоть и не высокая, но густая. Мама такой радовалась. А отцу мало этого было – нужно было, чтобы ещё и высокой была, по пояс, низкую скучно, мол, косить. Где-то – в распадках-то – и в пояс выросла, пожалуй. На сухоплесье тоже худенькая.

Год году рознь. Так уверяют старики. И мне приятно повторить за ними: рознь, мол. Слово острое – как разрезает, а произнёс – как инструмент в руках добротный подержал. Радостно быть в родной стихии речевой – будто в гостях у матери с отцом побудешь.

Кто-то уже косит. Плетиков, Белошапкин – эти точно. Наняли – не сами. За выпивку люди добрые всё им сделают – и скосят, и сгребут, и смечут. Загородить останется – пустяк. И загородят. За стакан бурдомаги.

Торопятся. Август дождливый обещают. Хоть и никаким прогнозам вслух не верят, чалдоны, но про себя, конечно, опасаются: а вдруг да сбудется – накаркают. Другие ждут – начнут с Петрова дня – как принято.

Косят уже и кержаки – Сухановы и Мерзляковы. У этих – техника, в момент отставятся.

Никто ещё у меня о наших покосах не спрашивал, не интересовался, и никому я их не обещал. Да кто теперь на них позарится – на коне и на тракторе серёдку только выкосишь – кулижек много, не развернёшься в них с конём и трактором, а косить руками, как мы, мало сегодня охотников. Хоть и рядом – возле дома, при нужде и на нартах или на санках всё перевозить можно, снег только выпадет – дорога станет. И далеко поедут, на кулички, но косить вручную, пусть и близко, не будут. Не в каменном веке. С такой вот отговоркой иные иной раз и без сена остаются. Мы, в каменном-то веке, всегда с сеном были.

Сами не станем, всё равно кто-нибудь выкосит попутно – кто на телегу, кто в тракторную тележку – чтобы мягче ехать было.

Только подумаю об этом, сразу не по себе становится – вдруг почему-то – проснулся собственник во мне. Лицо кулацкого происхождения, недобиток.

Три дня назад сходил, не вытерпел, на тот и на другой – на наши покосы. Побыл там сколько-то. Недолго – как будто выгнало, как и из церкви иногда – бывает. И тут, в трудах, намолено – наверное: чтобы и сил хватило, и погода постояла. И я – чтобы закончить поскорее и заниматься лишь рыбалкой – от всех отдельно, очень страстно хорошей погоды у Бога просил. Кому-то – исполнялось, мне – не всегда. Грустно стало. До слёз.

Вспомнилось, как мы страдничали всей семьёй тут. Обедали – чем Бог послал: хлебом, молоком, мёдом, солёной щучиной, зелёным луком, варёными вкрутую яйцами и свежими или малосольными огурцами – только вспомнил, во рту вкусно сделалось. И – сыто – по памяти; и память насыщает. У костра, которым заведовал обычно отец, у дымокура. Отец, как конь, ел и отдыхал на покосе стоя. Мама ему: Коля, ты сядь – не стой, мол, над душой. Отмахивался только – говорил отец мало. Низко он не мог сидеть – болели ноги.

Прошло перед глазами – отдалось в сердце – чуть не бегом назад подался; но что – нигде не спрячешься от памяти – в молитве только.

Набрал по пути земляники-землянки в бидончик трёхлитровый алюминиевый. Купил у Нестеровых молока. Налил молоко в фаянсовую тарелку – до полоски, насыпал ягоды, поел – опять тоскливо стало – почему-то. Поделиться, может, не с кем, некого порадовать – поэтому, а оттого не так и вкусно показалось.

Буду, решил, косить. Отец бы так сказал: втемяшилось. Косить начну, а там – как выйдет. Оставлять и отступаться от покосов жалко – будто и жизнь на этом прекращается – как отнимается. Не предполагал даже, что стану так заботиться – до беспокойства. И ночь всю думал – всё об этом. Продаст Николай зимой или по весне сено, если ещё, Бог даст, накосим, разумеется. Найдутся желающие приобрести. Не все достаточно поставят – обычно кто-то и вовсе не управится – по немощи. На сто рядов всё передумал – ну, раз втемяшилось – отец же прав.

Вчера не пошёл – был понедельник – день не начинный. Сегодня вторник – собираюсь. Ладно, что скот туда ещё не бродит – овода боится, – а как пойдёт, всю траву потравит, и копны будет разбивать, пока не смечешь и не загородишь, – уже печалюсь. Как о Лутоне неродившемся.

Занялся с утра покосным инвентарём. Как и отец раньше – под навесом расположился. Как и он – низенькую табуретку из дома вынес. Сижу на ней возле чурки, с вбитой в неё наковаленкой – бабкой. И будто на себя гляжу со стороны – и вижу: и не я это будто, а – отец мой – там я, в сторонке, произношу вслух: «Отец». Емкое слово. Всё теснит. Во мне, и в воздухе. Не вздохнуть. Как утратил. Раскатистое. По душе – гром будто прокатился. Послал следом: «Мама». Странное слово. Как плотское. Молоком пахнет. Не пустилось. Сказал вслух иначе: «Мать». И это застряло. В гортани. Гортань для таких слов – проход узкий. И про себя подумал: «Матерь» – как о небе.

И о другом стал после думать – о чём-то. Над Яланью коршуны в белёсой выси вились – о них, может. Куриц у меня нет, так – не опасаюсь, что утащат. Делаю, починяю – нравится. И слова эти – тоже.

Прежде, конечно, разложил дымокур – для пожарной безопасности – в старом цинковом тазу. Чтобы пауты и слепни – комаров днём, в самое пекло, нет в ограде, не летают, где-то в тени от солнца прячутся, жар, как и я, наверное, не любят – заниматься делом не мешали. То ж не дадут, настырные, покою. Китайцы тут поселятся, всех изведут. Без комаров – хотя бы птицам – будет скучно. И птиц, конечно, поубавят.

Предположение.

Не будет этого, уверен. Стена китайская пределы обозначила им.

Слепни – серые и цветные. Пауты – чаще бурые. Но несколько и зелёных уже видел – крутились тут, вокруг меня, жужжали – крови во мне намеревались поубавить – нужна она им – для чего-то. Дал бы, не жалко, если бы больно не кусались, – не ласковые. Сено, значит, так в шутку говорят, зелёным будет, раз пауты зелёные летают. Хорошо бы. Примета. Подлетят, дым почувствуют и – прочь – дышать им, дымом, не любят – наверное; а мне дым так – и вспомнишь что-то, обоняя.

Выстругав из сухих еловых сучьев, ещё отцом когда-то заготовленных для этой цели, вставил в грабли выпавшие зубья, заменил в них сломанные, заострил деревянные двурогие и трёхрогие вилы, насадил заново рассохшиеся за год литовки – свою и Николаеву. Срезал их, хоть и не люблю это делать, себя принудил, стиснув зубы, – потому что не переношу производимый при этом звук, так же, как от царапания гвоздём по пенопласту или по стеклу – передёргивает. Как Николая – когда рядом с ним тряпицу раздирают или по доске мелом скрябают – нервничает; вот натерпелся в школе-то, наверное, ещё ж и после – в институте, как и закончил только, бедолага. Лучше бы было их отбить, но не умею, могу испортить – гармошкой сделать полотно, самое жало, и укоси-ка потом ими. Проверил, срезанные уже, на траве в огороде – весь его обкосил. За три приёма. Трава тут хоть и дурнина, но нагрёбистая. Другого нет, пойдёт и это, пусть на подстилку – вспомнил, за мамой это повторяю – так она про накошенное в нашем огороде сено говорила. С меня ростом, а где пучка, дягиль и конёвник – и выше. Лежит она – кошенина – на глазах блёкнет. От дома видно – издали: уже пожухла. Сутки помлеет, погода не испортится, и поверну, а завтра к вечерууж и грести надо будет – так, хоть и ветра нет, на солнце только сушит. Копны три тут ставим. Так обычно. В две не стаскаешь, не уложишь. А, Бог даст, погода позволит, соберу – куда его потом девать? Не знаю. Продадим – может. Отдадим – лучше. Возьмёт всякий, у кого к исходу зимы нечем окажется кормить скотину, – или закончится оно, сено, из леса ли ещё не вывезено, не на чем – бывает. Не мне заботиться, а Николаю. И пока рано.

Похоронили днём Марью Григорьевну Охлопьеву – жила в Ялани.

На кладбище глухо – чем только не заросло. Птицы кричат – гвалт, от них – шумно. Не от людей. Кислица и малина созрела – рясно, красно и малиново – красиво; белоголовником, как мёдом, пахнет – до головной боли. Бродил Данила Коланж по кладбищу, собирал ягоду и, отмахивая от лица сетку, запихивал её, ягоду, в рот полными пригоршнями – ел аппетитно, измазался; щёки и без того розовые, а тут – как нарумянился. Винокур сказал ему, крикнул, что нельзя есть с могил ягоду – умрёшь, дескать. Можно, мол, отозвался не сразу Данила, но почему, не объяснил – телефон у него зазвонил, на разговор с кем-то отвлёкся – долго беседовал – пока земля на кладбище ещё на один холмик не измялась, не сгорбилась ли.

И Винокур – уже подвыпивший – тот говорил со всеми и без умолку, и не очурывал его никто – так было жарко.

Соседей моих, Виктора и Раи, на кладбище и на поминках после не было – заняты сбором ягод и грибов, возят в город на базар, продают – живут сейчас этим. Всех я оглядел – и их отсутствие заметил.

Крышку гроба не открывали. Возле дома приподняли – запах вокруг сильный стал распространяться, нехороший- закрыли тут же, не несли отдельно крышку. Заколотили там уже – на кладбище – птиц испугали: одни притихли, другие улетели – наблюдал я. Со своим домом простилась из-под крышки. И из-под век: видела – взгляд у неё, когда-то Марьи Григорьевны, а теперь, наверное, просто Марии, был острый, им – как дырявила людей, колола; да и на дом-то – за жизнь насмотрелась, нынче глядит уж на иное – как там, что там, кто там?

Народу было мало, комаров – много, посреди леса, заедали – скоро похоронили.

Скоро после и помянули, скоро и разошлись: хлопот у всех много – страда трудная – наступает, а у кого уже и наступила, по-проводили-та, кто смог.

Была Марья Григорьевна замужем когда-то. За маковским остяком Поротниковым Пронькой, охотником – за веверицей промышлял успешно – за пушным зверьком то есть. Гуляла она, жана законная, но не расписанная от него с проезжими и проходными мужиками, жизню вела – как мало кто – беспутную. Ему, Проньке, не нравилось это – конечно. Коснись бы и до любого – нормального. Не мог он, Пронька, её унять словом, уговорами. Связал однажды, отчаявшись, сапругу по рукам и ногам и положил её, стеснённую, весной в ручей. Простыла – скрючило ей вскоре руки и ноги – отгуляла: кому нужна такая стала, ему только – Проньке: еду могла, ущербная, готовить да дичь ощипывать и потрошить. Как-то она убила ночью остяка – мужа. Пульнула из ружья в него – спящего – в темя – отжил сразу, ружьё только – свидетельствовало, и сама она, Марья Григорьевна, не запиралась – в суде вела себя открыто и твёрдо: Богу, сказала, нет до остяков никакого дела, так я сама его и осудила, и суд над ним исполнила сама – просить о том ей было некого, мол. Не вспоминали об этом ни на кладбище, ни на поминках – как забыли. И даже Наталья Власовна Сотникова, которая – всё помнит, и про всех – тоже. Только – доброе: никому, мол, зла не делала – молчок про мужа, ею порешённого. Отсидела Марья Григорьевна – срок. Жила между Маковском и Яланью когда-то, на речке Рыбной, в маленькой деревеньке, где сейчас только пасека Шуры Лаврентьева располагается, вернулась – в Ялань, тут уже и доживала – в домишке. Красивая – глаза большие были, помню, серые, ресницы длинные и чёрные, словно наклеенные, брови – в разлёт, что называется. Волосы густые, пшеничного цвета, с проседью. А кто видел её в молодости, те говорят: была фигуристая – представить можно. И мужиков понять, за ней в былые времена ухаживающих, тоже можно, но – в прошлом всё – будто и не было.

Словом – умерла она, Марья Григорьевна, а потому и – похоронили. Где она теперь – Мария, раба Божия? Что не в Ялани – несомненно. Хотя – кто знает. Может, и на том свете есть своя Ялань, перевёрнутая, может, в неё-то и определят новоприбывшую Марию – ей по привычке жить в Ялани будет легче, с односельчанами-то бывшими.

Жила она на отшибе, на краю исчезнувшей уже улицы – Кедровой: росли по ней, по этой улице, когда-то кедры – какой упал, какой спилили – теперь ни кедров нет, ни улицы; не живёт теперь на ней и Марья Григорьевна, пребывает где-то; пока изба её осталась – на пустыре – нелепо как-то. Как увидит она, Марья Григорьевна, бывало, в оконце какого прохожего, знакомого или незнакомого, в любое время года и суток, выйдет на улицу, калека, окликнет и предложит знакомцу-незнакомцу корочку хлеба, пропитанную постным маслом и посыпанную солью, – протянет её на скрюченной ладони – как отдавать будто не собирается, а вышла только подразнить. Отдаст корочку тому, кто не откажется, и скажет: «Ешь, милый человек». Всех помолиться за неё просила, окаянную. Кто знал эту её блажь-придурь, старался обойти её домишко – задами.

И я вот тоже – смущался. Теперь мне совестно за это. И вкус той корочки не забываю. Взял будто её с увечной ладони, но помолился уж на самом деле – за убивицу.

Я её, Марью Григорьевну, давно уже не видел. Ходила к ней Голублева Катерина, ухаживала, да помогали ей кержаки Мерзляковы, родственники её дальние. Они её и – обнаружили: на полулежала, под иконами – выправилась – статной стала, покойница, – чтобы с достоинством предстать пред Кем-то, в той красоте, которая была дарована ей.

Опять в Ялани убыло, а на кладбище яланском, в глине, прибыло. В Ялани только убывает – давно никто в ней не рождался; глина всё пополняется – не прекратится.

Имелся у Марьи Григорьевны сын, Семён, старше меня лет на пятнадцать; похож был на неё, а не на Проньку; женоподобный.

Плыл как-то по Кеми обширный плот, сел на мель возле Верхне-Кемска. На плоту человек лежит. Посмотрели. Мёртвый. Рядом – удочка. Зарезал кто-то – в груди нож охотничий – по рукоять – в сердце. Чей нож – не дознались. Не сам же себя порешил человек. И нож – не с неба же свалился. Хотя… А человеком этим был Семён Охлопьев – выяснилось. Кому-то всё равно – часто люди умирают, кто-то и с чьей-то помощью, – а ей, Марье Григорьевне, – сын.

Походил я по дому, пошлялся – потянул время.

Телевизор – не включал – противно.

Взял Книгу.

Прочитал:

«После сего я увидел иного Ангела, сходящего с Неба и имеющего Власть Великую (Земля осветилась от Славы его) – и воскликнул он сильно, громким голосом, говоря: „Пал, пал Вавилон, Великая Блудница…

…И голоса играющих на гуслях, и поющих, и играющих на свирелях, и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет, не будет уже в тебе никакого художника, никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе, и свет светильника уже не появится в тебе, и голоса жениха и невесты не будет уже слышно в тебе, ибо купцы твои были Вельможи Земли, и волшебством твоим введены в заблуждение все народы; и в нём найдена Кровь Пророков, и Святых, и всех убитых на Земле!“»

Собрал в поход брусок для правки косы, спички и пластиковую, из-под пива, двухлитровую бутылку клюквенного морсу. В двенадцатом часу вечера, или ночи, когда уж солнце закатилось, отправился на покос.

Только пришёл, закосился, костёр начал разводить, идёт, вижу, Гриша Фоминых – с Песчанки. Ружьё за спиной – мало ли, кан с боку – под рыбу.

– Бог в помощь, – говорит.

– Спасибо, – отвечаю.

– Хорошо, что собаки не едят сено, – говорит Гриша. – Сестре придётся, правда, помогать – овец столько держит – полсотни. Ох, и замучился я с этим сеном. А ты собак моих не видел?

– Нет, – говорю, – не видел.

– Убежали… Ладно, овец бы не подрали.

– Удачно? – спрашиваю.

– Да так себе, – отвечает. – Штук десять. Белячки.

– Далеко был?

– Здесь, на ближних перекатах, потом поднялся до Большого плёса, Стародубцевского. Плохо клюёт… да и рыбак-то я неважный. Так, на одну закуску, добыл.

Не пьёт сейчас Гриша. Полмесяца уже. В завязке. Поэтому и на похоронах Марьи Григорьевны был, а на поминки не пошёл – себя побоялся.

Развёл я костёр – дымит, отворачиваюсь – едко.

Гриша вокруг костра покрутился – комаров отпугивая – от тех на нём не различить одежды.

– Помянули? – спрашивает.

– Помянули, – говорю, откашлявшись. – Царство Небесное.

– Да уж.

– Ну.

– Устал, – говорит Гриша. – По берегу наломался. Там же на танке не прорвёшься, знаешь, чаща такая. Пойду. Кости на кровать просятся.

– Ладно.

– Решил корову покупать?

– Нет. Покос оставлять жалко.

– Ну-ну… Пивом доилась бы, и я держал бы… А водкой если бы, так двух.

Ушёл Гриша.

Кошу – год этим не занимался. Ночь, но роса не упала – трава так ещё пока и не отмякла, не отошла ещё после дневной жары – литовка тонко от неё звенит – поёт будто.

Тяжело. И с непривычки. Мозоли натёр сразу. Остановлюсь среди прокоса, обопрусь на косу – отдыхаю, земля тянет – но не сажусь.

Благодать – телу томительно, душе веселье.

Всё же прохлада, не как днём, – от леса. В жару прокоса не прошёл бы.

Туман поднялся. Или опустился.

Небо светлое. Самолёт пролетел – след на нём оставил – отрешённо.

Три взрослые, старые уже, пихты среди покоса, отяжелели – от шишек – вершины приклонили. Туман – скрыл их до половины. Над туманом, в пихтах – Бог будто – как на облаце легце. Троица. И там, и там Бог – повсюду – чувствую, и в сердце моём – наполнилось – в ответ бьётся.

Коси, – говорит Он мне будто, – трудись в поте лица, мол. Кошу, – отвечаю Ему, – стараюсь, дескать.

Благодарю Его за всё это великолепие – вслух хочется прокричать. За то, что Он дал мне познать сладость крестьянского труда, – ни с каким другим не сравнимого. Скосил траву, поставил сено – живёт зиму скотина, человека кормит, на другой год опять она, трава, выросла – кому плохо? Люблю это – хоть и круг вроде замкнутый, порочный. Остро вдруг понимаю боль раскулаченных-расказаченных, и моих тоже, боль, которая многих отвернула от Бога, а некоторых, напротив, к Нему обратила. Как без Бога? – умереть только и не ожить. Тяжело неверие, невыносимо его иго: всегда так – как в потёмках – ужас; а мне сейчас – радостно.

Хочется жить, благами земными насладиться, а умереть – после, устав от крестьянства. Но вот иначе у меня сложилось. Да и не только у меня – у многих. Для чего-то.

Нельзя в первый день перетрудиться, втянуться нужно, – говорит мама.

Отец – согласен.

Подчиняюсь.

Наработался – копны на три-четыре выкосил, помня по месту. Теперь – собрать бы. Валки горбятся – под туманом – туман сухой будто, не влажный. И пахнет густо уже – скошенным. Пожня – ровная – топорщится. Дым – в небо, прямой – как столб, вверху, упершись, плющится – сиреневой кляксой.

Птица поёт – ночная, слушаю – вникаю: о любви, об одиночестве – молчать не может – понимаю.

Спрятал литовку под вал – чтобы на солнце завтра не рассохлась, положил под пихты бутылку с морсом – много ещё того осталось – не пьётся почему-то.

Пошёл домой, в душе светлый, – потрудился.

Собаки меня обогнали. Гришины. Мимо меня просеменили – как мимо дерева – не полаяли. Грязные – или лося, загнав в болотину, держали, или барсуков в сопках добывали. На одной, не помню, как её по кличке, загривок кровью забрызган – барсука, значит.

Ялань спит – трогательная. Камень – возвысился над ней – как охраняет.

Дым над трубой только у Гриши Фоминых – уху варил, рыбак, наверное, – проголодался.

У соседей поют – из города они приехали, с базара, выручились там за грибы, за ягоду – отмечают.

Метлу от двери отставив, вошёл в дом, сказал:

«Здравствуйте. С вами Бог».

Откликнулось. Или: откликнулись. Не один, значит, буду – с кем-то.

Устал так, – говорит мама. – Поешь хоть хлеба с молоком.

Не стал есть – лесным воздухом насытился.

Кого работал-то, с чего устал он? – говорит отец. – Размялся только.

Да, размялся.

Ещё раз поблагодарил за всё Бога – так захотелось – чуть не расплавился, не как олово, как свеча – так хорошо помнилось о себе.

Лёг спать.

Уснул. Как убитый. И духота не помешала.

Разбудил в полдень Виктор – пришёл занять десять рублей – на опохмелку. Не даёт в долг Колотуй, – сердится Виктор.

Как не одолжить – знаю – одолжил.

Верну, дескать. Вернёт – конечно.

И день начался – так же – вёдро.

Работы много предстоит – и днём, и вечером. И ночью.

Глава 19

Утро. Последнее в июле.

Не заметил, как и пролетел он, месяц этот. Макушка лета. Мелькнул, как вспыхнул над Яланью, – теперь, в конце его, так представляется, – зарницей. А сенокос тянулся долго, кажется. Попробуй тут уразумей: как может в малом поместиться большее?

Вот и Бог в яслях – тоже. Не постигаю.

Ум евклидов.

Пока безоблачно.

Лишь кое-где по небу голубому – будто испачкано белилами; кисть будто кто-то вытирал о небо. К обеду морок нанесёт – вчера так было. Что будет к вечеру – посмотрим.

И так уж побаловало – на славу. Грех жаловаться. И нам особенно, в Ялани, где восемь месяцев зима.

Росу на полянах ещё не обдуло. Сверкает радужно на солнце. Нет неотзывчивой росинки, лишь бы лучом её коснулось, сразу, как самоцветный камушек на бархате, и засияет – всегда. Так бы и люди: сколь ни свети на нас неизречённым светом, всё как в потёмках – не откликаемся; и у меня на сердце нынче лихо, и отчего так, не понятно, как накатило, – с мечтой проснулся. Можно подумать – беспричинно. Бывает разве? Из рук всё валится, окольно выражаясь. Так это состояние определяла мама: кошки, мол, на душе скребут, из рук всё валится. Будто не вспомнил, а услышал. Ведь вспомнить-то же, что – услышать: как будто кто-то подсказал. «Теснота вражия… Настали времена прохладна от лица Господня, – приговаривала иногда она, мама. И добавляла: – Яко Господеви изволися, тако и бысть. Значит, врагу разрешено поизгаляться – тот, рад стараться, гложет душу. Раз заслужила. Ведь оттого, поди, и худо – не от добра же». При этом что-то она делала: носок вязала, мыла ли посуду – как будто вижу.

Яко изволися… Конечно.

Крыша у дома жестяная – кстати, подкрасить надо, местами облупилась, и краска есть, есть и олифа, нет только времени для этого, никак не выбрать, – мелкой моросью покрылась за ночь, отпотела, как гриб пурыш, – с неё капает. Капли редкие, тяжёлые. Летят – янтарные – в падении хватают солнце, упав – как в тигле, золотом расплавленным разбрызгиваются и, как огонь бенгальский, – во все стороны. Шлёпают где-то по чему-то – по дну ведра в ограде, может, – слышу. Беспокоит – как что-то где-то – постороннее.

Солнце над Камнем, ещё низко, пока неспешное, даже хребет его ещё не обсушило – тот воспаряет; хочется оказаться там и оглядеть с него окрестности – блазнит, заманыват: вокруг, как с неба, с Камня видно. Часто бывал на нём когда-то, теперь уж редко – лень не пускает, сторож неподкупный.

Туман над речками собрался. Обозначает их среди тайги, как для кого-то, – только над ними, не сплошной, все кривуны их повторяет, все изгибы, словно старательный картограф, не исказит, не ошибётся. И над Куртюмкой, вижу, реденький – не разнесло ещё его, не растворился; скоро исчезнет, без остатка, чтобы к утру опять возникнуть.

Ласточки на проводах. От одного электрического столба, что возле моего дома, до другого, что около соседского. Как прищепки бельевые на верёвках. Или – чётки. Передвигаясь по ним взглядом, можно отсчитывать молитвы. Сине-чёрные, лоснятся, как атласные. Перебирают крыльями, потягивают – словно спросонья, хоть и давно уже покинули насесты. Наперебой без умолку щебечут – как будто есть о чём, и есть, похоже. С детства напоминают мне Дюймовочку, переименованную в конце сказки эльфом в Майю. Кви-витъ, кви-витъ! Что-то есть схожее у ласточки с летучей мышью. Может быть – глазки. Как хорошо, что обе маленькие. Увеличь в тысячу раз ту или другую – испугаешься. Держали ласточку в руках?

Воробьи чирикают в берёзе. Но и не только – из-за наличников оконных и из-под стрех, где ночевали. Вниз не слетают, по траве не скачут – перья боятся намочить – всего скорее, а то ведь так – как заведённые; когда обыгает – слетят. Мало их видно этим летом: много зимой их перемёрзло – так лютовала.

Чей-то толстый, охристый, как ржавчина, кот, брезгливо ступая на влажную траву и высоко при этом задирая лапы, преодолел лог, в угор взобрался, как одышливый, теперь медленно, чего-то будто опасаясь, переходит ведущую к моему дому дорогу. В гости направился, плетётся из гостей ли, с тоской во взгляде, без всякой цели ли болтается – нет у него других дел и обязанностей, нет над ним и командиров, сам себе хозяин, хоть и кормит кто-то его, явно, досыта – на вольном промысле так не разъешься; больной разве – опух, как от водянки.

Пуще прежнего защебетали ласточки – его, кота, наверное, заметили, злостного разорителя.

Тот, разоритель злостный, и не прячется. Может, и был когда-то разорителем, теперь же видно – не охотник.

Пересёк, увалень, дорогу, грузно и неуклюже вскарабкался на мою, как на свою, поленницу, долго пробовал и примерялся, пойти помочь ему хотелось, устроился всё же на большом берёзовом полене, вскинул заднюю ногу – лижется. Не замечал его здесь раньше – издалека, наверное, припёрся.

Воздух прозрачный – за ночь отстоялся – как в посудине. Ельник – как выписан – проглядывает чётко, чуть лишь не колется – так ощущаешь.

В Ялани и в доме у меня светло, от солнца, ослепительно – день Божий; тоже, в июле-то, последний, как и утро. Какой же свет есть невещественный? – и не представишь.

Попил крепкого чаю, пустого. Свежий не стал заваривать – вчерашний.

Воды в дом принёс – закончилась, на чай едва хватило.

Стою возле окна – смотрю в улицу – жду: Володя Прутовых должен приехать.

Жужжат на стёклах пауты и слепни, как называют их у нас: слепцы. Дверь чуть, пошёл куда или, входя, открыл, и тут как тут они, не прозевают, уже летают по избе, после на стёклах окон собираются – пока хватает сил у них, бьются о стёкла бесполезно, мечутся. Если не выпустишь, умрут, на подоконниках засохнут, сметай потом их.

Вспомнилось вдруг и почему-то, как рассказывал он, Володя, о бабушке своей, Феклисье Измаиловне. Встретит она, бывало, в доме или в ограде одного из своих многочисленных внуков или внучек, были у неё уже и правнуки и правнучки в то время, остановит того, уже готового остановиться, положит ему (ей ли) на голову ладонь и скажет: «Здравствуй, здравствуй, бравый казачонок (казачка ли), как тебя кличут, выпало из памяти. Я ведь, родной ты мой (или родная), Бог мне в свидетели, шибче всех остальных тебя люблю. Те всё проказничают, озоруют, а ты послушный у меня, только чуть с ног меня не сшиб вот. Пошто так бегашь?… Кто-то очки мои тут спрятал давеча, в книге картинку надо было разглядеть. Не ты?… Да, обожди-ка, то забуду». Мы никуда и не спешили, дескать. Достанет она, Феклисья Измаиловна, по словам Володи, из глубокого кармана кофты, иной ли какой одёжки, цветной кулёк матерчатый с конфетками-подушечками и угостит всегда одной, другую даже не проси – не даст. Нет у неё, мол, больше ничего, хоть и карман топорщится на кофте. После скажет: «На, милый мой (или милая), возьми, почмокай, покамест зубки молодые – чё их беречь, раз скоро выпадут. Ступай, ступай. Христос с тобой – Тот тебе больше даст когда-нибудь, если в тюрьму не угодишь, помилуй, Боже, племя каторжанское». И так с каждым, без разбору. Закончатся у неё в кульке подушечки, попросит она мать, дочь свою, чтобы возобновила та запас – конфет купила в магазине ей. И денег матери на них давала – была у неё, хранилась на божнице за иконами, пачка керенок и николаевских. Брала мать деньги, не отказывалась. Приносила после и возвращала все их бабушке – как будто сдачу. Денег у бабушки не убывало, и их она не пересчитывала. Как разузнаем мы, рассказывал Володя, что у бабушки кулёк опять пополнился, чаще на дню старались попадаться на глаза ей. Но провести её, тогда почти уже столетнюю, было непросто: нынче с тобой мы, дескать, уже виделись – не остановит. А когда она ложилась, помолившись, спать, рассказывал о ней Володя, кофту с конфетами, иную ли одёжку, под подушку себе прятала, спала чутко – было проверено.

Я её, Володину бабушку, не помню, вряд ли когда её и видел: жили они от нас далеко, за Бобровкой, на Колесниковской улице, в те времена заселенной сплошь Колесниковыми да Прутовых. Я и Володю-то тогда не знал ещё, после уж, в школе, познакомились с ним. Помню только, как Сушиха, соседка наша, баба Дуся, зашла к нам однажды и, заслонив ладонью глаза от бьющего с улицы в окно, ещё в том, старом нашем доме, солнечного света, прищурившись, сказала маме, шившей за столом что-то на швейной машинке (денег обычно не хватало – зарабатывала): «Алёна, ты пойдёшь, не собирашься ли с Феклисьей-то Измаиловной прошшатса? Скоро уж будут выносить. Время-то, вон уж, погляди-ка». Я ничего тогда не понял в сказанном, но слово в слово вот запомнил. Отложила мама шитьё, платок на голове поменяла, светлый на тёмный, и, наказав мне строго-настрого не играть со спичками, ушла из дому вместе с Сушихой. Фамилия у неё, у Феклисьи Измаиловны, была Тюрюмина. Мужа её, дедушку Володи, Якова Филипповича Тюрюмина, по прозвищу Шалай, до революции ещё, отбывавшие в Ялани ссылку политические, как рассказывали старики, бывшие тогда мальчишками, насмерть зарезали. В карты, связавшись по пьяному бязумию и куражу с государевыми преступленцами и баламутами, цельный червонец проиграл им, а отдавать картошный долг, обвинив их в мухлевании бесчестном, отказался. За это будто. Не за политику же, ясно.

Соседи мои, Виктор и Рая – он с рюкзаком, она с красным пластмассовым, в Ялани говорят – капроновым, ведёрком, – часов в семь поутру быстрой и твёрдой поступью направились в сторону Волчьего бора. Тогда я только что поднялся – в окно увидел их и удивился. За черникой или голубикой – теперь и этим ягодам пора – поспели.

Неуёмными вдруг сделались мои соседи – день на промысле, другой – на базаре. Без передышки. Недели две уже не пьют. Только пиво. Недели две не видел пьяными их, давно и песен не поют, не слышно. Рано и спать теперь ложатся. С людьми что стало. Зимой расслабятся – уж больно долгая.

Погода стоит всё ещё сухая, знойная. Где-то, вокруг, бродят грозы. Слышно их: телевизор включишь – резко пощёлкивает в нём от разрядов, и на экране мельтешит. А у старых и чувствительных к переменам погоды людей в Ялани ноги разламыват нешшадно – тут уж и вовсе – безошыбошно. Скоро и здесь, у нас, загромыхают – что и прогнозы обещают. Когда вот только? Пока минует. Да и дожди нужны: земля – как пепел. Но оно, как говорят, если не быть ему, дождю, так и гроза промчится насухо, а как пойти, настроиться, так он и с некорыстного клочка-облачка прыснет – какой уж там, но гребь отменит. По мне-то, пусть пойдёт, не опасаюсь.

Ялань – как муравейник: как муравьи, яланцы суетятся, взрослые и ребятишки. Один день лета год кормит. Поэтому. Мало кто сейчас сидеть без дела согласится – не утерпит.

Кто начал рано косить, уже отставились, сбором ягод стали заниматься – уродилось нынче всякой; грибов мало – на зиму не насушишь, не засолишь; и даже суп грибной, чтобы поесть в охотку, вряд ли сваришь. Появлялись в июне маслята – на корню так и посохли. Кто-то опят как будто видел. Не знаю.

Отставились и мы с Николаем. Сметали три зарода. Я их уже загородил – скот и пойдёт туда теперь, так не подъест.

Ради чего мучились? Не пропадёт оно, конечно, сено. Дай, как теперь с ним быть, не мне ломать над этим голову, а Николаю.

Забегал ко мне вчера вечером Володя ненадолго, чаю с ним попить успели лишь. Посетовал он, озабоченный, что греби и метки у него много – копён на тридцать, а работников не хватает – кто заболел, кого с работы не пускают. Скоро Ильин день, мол, а он редко когда бывает без дождя, вряд ли и этот станет исключением. Боится Володя, что испортится погода, начнётся сеногной, и в сентябре докашивать ему придётся. А в сентябре, мол, отпуск не дадут. Что, дескать, делать?

Пообещал ему помочь; ночью и помолился, чтобы погода потерпела день-другой, дала Володе собрать гребь и сметать зароды. Теперь и жду вот, когда из города приедет он, Володя.

Сходил на кухню, попил чаю – не первый раз уже за утро – плохо от чая даже сделалось.

К окну вернулся.

Вижу, «москвич» Володин – узнаю его по цвету канареечному и по чёрной правой дверце – показался в Городском краю, свернул в Линьковский – пыль от него, с асфальта съехал, поднялась. Живёт там его, Володин, свояк. Оставляет Володя у него в ограде свой, собранный им самим из разного хламья, трактор, напоминающий «фордзон-путиловец», только стоят на нём руль и на резиновом ходу колёса от сто пятьдесят седьмого. Петрушей называет своё детище Володя. Песня есть такая со словами: «Прокати нас, Петруша, на тракторе». Вот именем тракториста из этой песни Володя и назвал свой трактор, не сам, скорей всего, а его дочери. Горя не знает с ним Володя. Ломается, правда, трактор часто. Больше лежит под ним хозяин, чем на нём ездит. Хоть плохонький, зато свой, говорит он, механизатор, ходить к кому-то, клянчить не надо. Оно и верно, по собственному опыту знаю, ходить, просить и кланяться нам, гордым, не по силам, шею не ломим.

Скоро ко мне подъедут, значит: время дорого – тянуть не станут.

Оделся для покоса. Жду. Возле окна.

Объездным путём, снизу, от Куртюмки, въехал в угор к моему дому Петруша. Тарахтит бодро, как собака перед охотой, так будто сильно возбудился; гремит – чем может, металлический, – живой будто. За рулём сам Володя. В тележке – жена Володина Татьяна и дочь их средняя Галина.

Увидел меня в окне Володя, рукой махнул, бровями – вопросительно: едешь, не едешь ли?

Кивнул ему: конечно еду.

Вышел из дому. Ворона, вижу, по ограде бродит. Меня увидела – улетела недовольно, но не ругаясь. Дверь метлой подпер. Взглянул на скворечник – никого на нём. За ворота вышел. Лето. Залез в тележку. Сел на ящик с инструментами. Таня и Галя сидят на траве, свежей ещё, недавно скошенной. Пахнет травой, бензином, солидолом. Ещё чем-то – словом не определю. На бензине работает трактор.

Обернулся к нам Володя – кабины нет у трактора, кабриолет, как его в шутку называет Таня, – убедился, что я устроился, сижу, – отвернулся от нас, включил с хрустом передачу; руль из рук не выпускал.

Поехали. Пока – по Ялани.

Поворачивать стали. Корова стоит. На нас смотрит – без любопытства – всего, похоже, навидалась, и мы ей тоже не в диковинку.

Небо над Яланью. Вокруг – ельник. Из ельника в Ялань летит сорока. Часто так бывает – никто не удивился. Села сорока на столб – стрекочет, наверное, – трактор гудит, поэтому её не слышно.

Забрали по пути Гришу Фоминых – тоже помочь тот согласился. На овец сена они с сестрой поставили. Долго, за оградой уже, через открытые ворота, прощался Гриша со своими собаками, что-то советовал, наказывал им, обещал – будто на фронт отправился, на гибель непременную. Не расцеловался с ними только. Поднялся к нам в тележку. Большой – ноги вытянул – от борта до борта достал ими. Развязал на днях – с утра уже весёлый, но – в состоянии. Была причина веская – отсенокосился – отметил, или, точнее – отмечает. Ну и понятно: сделал дело, гуляй смело – кто осудит?

Дальше поехали. Мимо кладбища. По бывшей бригадной дороге. Нет бригад уже, дорога сохранилась. Предки наши наторили. Не на бригады раньше-то – на земли. От слова этого – на уме сладостно, с горчинкой лёгкой – минуло; теми, кто тут лежит, не раз произносилось – когда-то, теперь уж вечно – произносится – как будто слышу. Отец и мать. И у Володи, и у Тани, и у Гриши – все как послушали:

Куда направились?

Да, мол, на земли.

Просквозили ельник – по дороге.

Пути километров семь.

Дождей давно не было – сухо и пыльно.

Трясёт в тележке.

Разговариваем – мотор трактора стараемся перекричать – не в нашу пользу получается – громкоголосый у Володи конь. Устали скоро – замолчали. Гриша только зычно шутит – с дамами – галантный. Развязал, теперь общительный.

Таня, наша с Володей одноклассница бывшая, его жена, моя подруга, в камуфляжном костюме, в панаме-сетке маскировочной – от гнуса; в веснушках, желтоглазая; и тогда, в школе, и сейчас – добродушная; располнела – мать.

Галя-дочь, в белом платке, концами обмотанном и завязанном на шее, видно лицо лишь, но достаточно: глаза серые, большие – чувствуешь, когда смотрят, зрачки – картечь – простреливают, хоть умирай, глянет ими – кровоточишь; нос тонкий, прямой – обвести его хотя бы взглядом хочется – контуры его повторить – ладный, словно вырезанный; рот выразительный – как будто всё им уже сказано, теперь – молчит – как будто кистью колонковой выписан – иконописцем; губы – спеклись – давно на солнце; не алые; цвет их какой-то – путаюсь, определил бы. Казачка: отец, Володя, – из елисейских, мать, Татьяна, – из забайкальских. Галина – двадцать три года ей, нынче июль, так значит – лет. Институт закончила, какой, не помню. Не замужем. Собирается. Как только кто-то сообщит при мне об этом, прислушиваюсь – словно не расслышал. Смотрю на неё – на Галю. Посматриваю. Как на то, что очень привлекает – как на огонь или – на воду.

Покос у Володи за Петруниным ручьём. Ручей переехали – воды в нём выше тракторных колёс, но – одолел ручей Петруша. В гору чуть не отвесную поднялся – затарахтел – как возгордился.

Тут и покос.

Остановились.

Выскочили мы из тележки, ходим – ноги разминаем.

Володя, поглядывая на небо, на котором стали появляться облака, грести сразу начал. Мы с Гришей – копны делать наскоро – долго им не стоять. Галя – за нами подскребать. Татьяна занялась костром и чаем.

Березники вокруг. Вдали, на сопках, сосняжки. Красиво. Если пойдёшь на север – выйдешь на Песчанку. Перебредёшь её на перекате, дальше направишься, там уже где-то Океан. Зверей встретишь, людей – вряд ли.

Сгребли всё сено. Чай попили – скоренько – не распивали. Не обедаем, не отдыхаем. Володя стал копны возить, Татьяна подкапнивать. Мы с Гришей – метать на сани, сделанные тут же, на покосе, ещё вчера Володей, завремя.

Галю на зарод посадили – чтобы серёдку плотнее натаптывала, а потом и вершила. Опытная, дескать, – гордится мать дочерью. Мы с Гришей только соглашаемся. Они, дочки, с малых лет с отцом повсюду, как лоскуток за ним всегда, мол, бегали; и на покосе. Хорошие у них, у Володи и Тани, дочери, таких любому пожелаешь. Друг дружку любят, и родителей.

Лучше мне реже на неё глядеть, на Галю, – сердце волнуется: маячит в колке Чёрный отрок – замечаю, душа трепещет от него – знакомы.

Думаю: у души моей часто случается синдром стокгольмский – начинаю испытывать тёплые чувства к пленившему её греху; на благодать одна надежда; не оставляй меня одного, Господи, на поле боя.

Налетел внезапно ветер – сено с вил срывает, несёт его клочками по отаве – ладно, что лес ещё спасает, так бы зарод, пожалуй, повалило – шквалистый. И из-за леса тучи стали выворачивать.

Подналегли – ускорили мы темп работы. И Володя теперь мечет. Галя едва за нами поспевает. Сено – полина, клевер – тяжёлое. Татьяна подскребает.

Тучи прогнало – туда, к Ислени. Погремело. Но, слава Богу, без дождя.

Сметали мы.

У костра посидели, на зарод полюбовались – получился.

Собрались. Домой поехали.

Щёки у Гали загорели. Гляжу на неё – не оторваться; себя смущаюсь – вот уж. Небо опять выяснило – глаза не серые уже у Гали, а голубыми теперь кажутся – и так красиво; не смотреть бы.

Трясёт в тележке, хоть и мягко – травы доверху в неё накидали.

Протрезвел Гриша – не шутит; лежит, задумчивый.

Молчим и мы – я, Галя и Татьяна.

Володя изредка на нас оглядывается, теперь спокойнее, чем утром.

В Ялань въехали.

Небо на западе опять пунцовое. Гремит в той стороне, раскаты грома из-за ельника доносятся.

Дождя в Ялани, видим, не было.

Первым, около своего дома, выпрыгнул из тележки Гриша, со всеми до скорого свиданья попрощался, всех к себе в гости прежде зазывая; пошёл, долговязый, к воротам – ждут там его, в ограде, собаки, и он по ним соскучился – пожалуй.

Я после слез, на перекрёстке.

Володя поехал к свояку – Петрушу ставить. Крикнул мне с трактора, со своего сидения: завтра приеду, мол, проставлюсь.

Ну, дескать, ладно, будем с Гришей ждать.

Поехал Володя дальше, оглянулся я – как на кого-то. Таня взглянула на меня пытливо, после – на дочь свою – на Галю.

Пришёл домой.

Встал у окна на маминой веранде сначала. Дождался, когда «москвич» вырулил из Линьковского края и в Городской свернул – направился в город.

Что-то и от меня уехало как будто – и не вернётся.

Поужинал варёной щучиной. Молока выпил – купил вчера у Плетиковых литр.

Включил телевизор. Выключил его тут же. Шнур выдернул из розетки – от грозы – та намечается.

Взял Евангелие. Открыл Книгу на закладке.

Прочитал:

«После сего я услышал на Небе Громкий Голос (как бы многочисленного народа), который говорил: „Аллилуйя! Спасение, и Слава, и Честь, и Сила – Господу нашему, ибо Истинны и Праведны Суды Его, потому что Он осудил ту Великую Любодейцу, которая растлила Землю любодейством своим, и взыскал Кровь Рабов Своих от руки её!“…

…и схвачен был Зверь, и с ним – Лжепророк, производивший чудеса пред ним, которыми он обольстил принявших начертание Зверя и поклоняющихся его изображению. Оба живые брошены в Озеро Огненное, горящее серою, – а прочие убиты Мечом Сидящего на Коне, исходящим из Уст Его (и все птицы напитались их трупами)».

Отложил Книгу. Подумал, вспоминая.

Поднялся на балкон.

Ильина дня дождь ждать не стал, вижу. Разразился. Хлещет на балконе. Плахи пола лиственничные – порозовели. Походил по ним, мокрым и тёплым, босыми ногами – приятно.

Гремит. Сверкает. Над Яланью. Ливень такой – и ельника не видно.

Переживаю – за свежесмётанный зарод Володин – прольёт его, зарод, насквозь, неулежавшийся, и сено после загорит в нём – надо будет сушить и перекладывать, когда наладится погода. Надеюсь: может быть, и обойдётся – утоптан ладно, грамотно и завершен. Помилуй, Господи, помилуй.

Сверкнёт молния – на мгновение высветит в абсолютной темноте Ялань и дождь косящий, снова всё скроется во мраке, но у меня перед глазами выявится вдруг покос, на нём зарод, а на зароде девушка, и Чёрный отрок в колке замаячит – явный; давно меня уж не преследовал.

Представляю мастерскую – там, в далёком Петербурге. Вызываю в памяти лицо Молчуньи, которое вдруг начинает заменяться лицом Гали, чтобы стереть – моргаю часто; только исчезнет, тут же повторяется.

От юности моея враг мя искушает, сластьми палит мя; аз же надеяся на Тя, Господи, побеждаю сего.

Прости мне, Отче, согрешения мои и научи меня творить волю Твою.

Июль закончился, начался август. В Ялани, значит, уже осень.

Надо Молчунье написать – подумал.

Тут же решил: писать не стану.

Люблю тебя, моя Молчунья.

А кто ответил мне, не понял – громом как будто заглушило.

Пошёл спать.

Уснул не сразу. Но спал крепко, хоть и всю ночь гроза не утихала.

Глава 20

Дожди.

На улицу выхожу редко. Никуда не сунешься – промокнешь тут же. Как люша, сказал бы отец. Почему – как люша, и что это такое – люша, кто ли, до сих пор не знаю. Как люша, вымокнешь, и всё тут.

Стою на веранде. На отцовской. Гляжу на ельник сквозь залитое дождём окно – тот как блазнится.

На подоконнике лежит лист бумаги. Николай, наверное, оставил. Взял лист в руки. Написано на нём от руки. Его почерк, Николая:

«Дожди.

Боже! Творче и Владыко мира! Призри милостиво на создание Твоё, украшенное Твоим Божественным образом в сии утренние часы: да живит, да просветит Твоё око, тьмами тем крат светлейшее лучей солнечных, мою душу тёмную и умерщвлённую грехом. Отыми от меня уныние и леность, даруй же мне веселие и бодрость душевную, да в радовании сердца моего славлю Твою благость, святость, Твоё беспредельное величие, бесконечные Твои совершенства на всякий час и на всяком месте. Ты бо еси Творец мой и Владыко живота моего, Господи, и Тебе подобает слава от разумных созданий Твоих на всякий час, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Перевернул лист. И там написано, и тем же почерком:

«Иоанн Кроншт., Молитва утренняя».

Ну вот, и я, выходит, помолился. Чуть-чуть на сердце отлегло.

Вспомнил, что сегодня Преображение.

Неприступною славою на горе явлъся неизреченно Фаворстей, неодержимый и незаходимый Свет, Отчее Сияние, тваръ уяснив, человеки обожи поющия: благословите, вся дела Господня, Господа.

Низкие тучи. На фоне их летают белые голуби – выпустил их Колотуй. И дождь им нипочём. Не люши.

Ялань – как сгорбилась. Раскисла.

Дожди.

Как начались с Ильина дня, так и не стихают.

Хорошая погода – нет, как говорила мама, а сырость, грязь – быстро надоедают.

Нашёл в папке свой старый рассказ. Стал его читать, от нечего делать.

Костя, это – мы?

Очередной августовский закат был омрачён, для многих неожиданно, появлением на западе – сторона, которую яланцы именуют гнилым концом, – зловещих туч. Ночью плохо – к перемене погоды – спавшие яланцы ждали грозы. Грозы, однако, не случилось, но под утро закапал тихо дождик, мелкий и нудный, всем своим видом сразу и пообещавший, что скоро перестать он не собирается. Ну и действительно – почти на месяц зарядил.

Выпадали, правда, редкие дни, когда сплошная серая пелена разрывалась и обнажала клочьями синий небесный купол, разглядев который радостно яланцам думалось, что наконец-то, мол, и бабье лето с его известными всем предзимними прелестями. Не тут-то было. Пелена смыкалась, и ненастье продолжалось.

Ялань тонула в грязи. Подавленные, опечаленные непогодой сельчане, вместо того чтобы ходить за ягодой и грибами или сжигать в огородах ботву, большую часть времени просиживали сложа руки дома.

Пятачок – место неофициальных собраний, около сгоревшего давно уже клуба – пустовал. Оставленные на Пятачке чурки и лавочки насквозь промокли и никогда уже, казалось, не просохнут. Мужики собирались нечасто, а если и собирались, то не на Пятачке, а в конюховке, на чёрных, небелёных стенах которой во время таких посиделок от табачного дыма выступала смола.

На улицах Ялани случайно проезжающий путник в эти дни мог увидеть табун скучных, мокрогривых лошадей, вызывающих лишь сочувствие своей неприкаянностью; собак, у которых в разгаре был свадебный сезон, отчего на прихоти погоды ими особо не взиралось; да бригадира, съёжившись, утянув голову в плечи и прикрыв глаза козырьком кепки, а ориентируясь при помощи носа, который яланцы – не нос вообще, а нос бригадира – называют виноискателем, уныло шагающего ранним утром на конюховку, а в разное время вечера в сопровождении искавшего, искавшего и отыскавшего его пса Гитлера или бича Аркашки, если, конечно, тот был ещё в состоянии держать в руках ослабленных фонарь, а в редких случаях и самостоятельно – с конюховки.

Вот этим только и могли бы порадовать, пожалуй, случившегося проезжего в такие дни яланские улицы. А чем другим, так это вряд ли.

Люди сетовали. Прильнув к стёклам окон, они тосковали по солнцу.

Не являл собой исключения и Меньшиков Семён. Покуривая и выпуская дым в сторону, чтобы тот не лез в глаза, смотрел Семён сквозь запотевшее стекло, как по электрическим проводам возле его дома бежали, срывались с них и падали в грязь капли.

Его жена Марфа – та с большей пользой коротала время: расположившись на табуретке посреди комнаты и широко расставив ноги, она теребила над подолом утром ещё зарубленную не мужем, а ею курицу, складывая пух в цинковое ведро, а перья – в жёлто-зелёный эмалированный, с нарисованными на нём драконами, китайский таз.

За окном кто-то мелькнул, и Семён протёр поспешно ладонью стекло.

– Паршивчик, – обронил, – язви б яво.

– Ты это на кого? – не отрывая от заделья глаз, спросила Марфа.

– Да на кого… На Шмакодявку.

– Ачё он тебе?

– Да ничего. Мне чё он, – сказал Семён, помедлил, а после добавил: – Изодранный весь. Был бы кобель, зараза, как кобель, а то, туда-сюда-яво-в-полено, шавка не шавка, крыса не крыса… Нет, ты подумай-ка, и он на свадьбу.

– Ой, Боже мой, да пусть потешится. Тебе чё, жалко?

– Да мне-то… Без толку ведь только. Хоть бы таскал с собою тубаретку. Сучки-то все в Ялани, как на грех, его раз в пять рослее, то и в десять. Пока прицеливаться да подпрыгивать, холера, будет, какой-нибудь кобелина и разорвёт его, как рукавицу. Такому вон, как бригадирский Гитлер… как Жорка Костин ли… чё разве стоит. В пасть ухватит, жамкнет, выплюнет, если выплёвывать там чё ещё останется, и откобенилась собачка.

– Ну, разорвут дак разорвут. Хоть хлеба меньше в магазине брать понадобится.

– Кошка Наташкина вон – с ней бы договаривался, если уж шибко его зудит. Она его и от кота-то вряд ли сразу отличит… ещё бы муркать научился, – сказал Семён, а после паузы продолжил: – Да, а до хлебца-то великий он старатель. Хрен бы знал, куда в ём там и лезет… поболе жрёт, чем взрослая свинья.

Семён – человек совершенно чуждый промыслам, как рыбной ловле, так и охоте, но всю свою жизнь страстно мечтающий на удивление и зависть мужикам-односельчанам завести такую собаку, которая сама бы, без подсказки, таскала ему из тайги птиц и зверьков, а он, Семён, только и знал бы что обдирать и выделывать, поплёвывая, шкурки да аппетитный суп варить из дичи. Из разных мест и от самых знаменитых сук привозил Семён хвалёных-расхвалёных щенков. Но те, подрастая и матерея, почему-то все и всегда выказывали большую склонность к дармовому хлебу, чем к охоте, словом, превращались, по выражению хозяина, в «обычных, мать честная, полудурков». Последнего – Шмакодявку, как окрестил его Чекунов Костя, – подарил Семёну за пятьдесят рублей, малые ли деньги, в Елисейске какой-то мужик, «добытчик с виду», поплакав и рассказав, как Жгутик, так кобелька он этого представил, передавил вокруг города на сто километров в радиусе всех норок и соболей поголовно. «Дак а пошто же продаёшь-то?» – спросил резонно мужика Семён. На что ему ответил тот не менее резонно: «Да сесть боюсь – пушнина нонче, сам ведь понимашь… а у меня чердак уж от неё ломится». В Ялани Жгутика как подменили: ни соболя, ни норки он искать не захотел, зато скоро перевёл чуть ли не всех котов, не трогая хозяйского и кошек почему-то, за что и получил в зад заряд дроби от неизвестного.

– Семён, – позвала Марфа.

– Слушаю вас, – откликнулся Семён.

– Завтра проси у бригадира коня и поезжай.

– Куда?!

– За кумом, как куда.

– Ты чё, баба, белены объелась! На мне же нитки не будет сухой, как только сунусь… В гроб загнать решила, чё ли?

– Дождевик возьмёшь.

– Ага, пустая голова! Да это ж не в уборную спалкать, а, шутка в деле, двенадцать километров… Дождевик-то твой – спасёт меня тот разве?!

– Ну, не спасёт, но зато кума привезёшь… Без кума, сам же всё тростишь, и гулянка не гулянка. Лучше не спорь со мной, то вечно…

– Ага, найди такого, чтоб с тобой поспорил. Перетолчёшь – мельче, чем в ступе. Пропади пропадом это и Чалбышево! Стояло б на тракту – и горя бы не знал: сел на автобус бы – и там! – и любо б дело.

– Кто ж виноват?

– А я виню кого, ли чё ли?

– Поедешь?

– Нет.

– Поедешь.

Послезавтра Марфе исполняется пятьдесят пять лет, и ей очень бы хотелось, чтобы на вечеринке, ею затеваемой, присутствовал обязательно их кум, Мешалкин Павел Денисович, житель деревни Чалбышевой, переехавший туда, женившись, из Ялани, большой мастер на шутки-прибаутки, славный запевала и любимец баб.

– Всё! Не поеду, зря не балабонь.

– Я не балабоню, а говорю русским языком: поедешь.

– Твоим русским доски бы строгать на пилораме. Или золу из печки выгребать вон… Не поеду.

– Поедешь.

– Ой, ну ладно, отвяжись… Завтра будет, завтра и поговорим. Ты сколько куриц порешила? – поспешил сменить тему Семён.

– Двух петушков молоденьких да эту, старую, плешивую. Всё равно уж не неслась. А чё, не хватит, чё ли, думашь?

– Да я откуда знаю. Хватит, наверно. Не до Рожесва же идь гулять-то собирашься. Так можно и скотину всю сожрать. Сколько тут будет-то?

– Ну, сколько… Да немного. Человек двадцать – так. А если кума… Поедешь?

– Не поеду.

– Если привезёшь кума с кумой, то – двадцать два. Только едва ли она по такой непогоди захочет тащиться. Засухо-то, никакой силой из Чалбышевой её не вытянешь. Но ты уж постарайся там, поуговаривай.

– Тьфу!

– Восемь мужиков и четырнадцать… нет, двенадцать баб… да мы с тобой. Наташку не позвать, дак после сплетен злых не оберёшься.

– И позовёшь, не оберёшься… Нас-то чё счи-ташь. Может, кто не придёт?

– Кто это?!

– Мало ли… я просто…

– Брось – не придёт! Кому чё дома-то счас делать? Я всё боюсь, не заявились лишние бы.

– Как это – лишние? Без приглашенья-то?

– А совести-то у некоторых людей… найдут заделье – и припрутся. Гнать же не станешь.

– Ну и пусть приходят, хоть вся Ялань пускай нагрянет… Спать я пойду. Постелено там?

– Ты чё?! Время-то – пятый час…

– Ну, дак и чё?

– Дак ведь заспишься.

– А ты не бойся, не засплюсь. Постелено?

– Да кто тебе там постелил… Сейчас, закончу вот…

– Стели. А я пойду пока из бочки воду вычерпаю. Поди, уж полная там набежала… Лило весь день как из ведра.

Марфа, взбив подушки и перину, постелила в горенке постель, после чего собрала с полу в прихожей, где работала, разлетевшийся пух, взяла таз и ведро и понесла всё это в амбар.

В дом муж и жена вернулись вместе.

Снимая у порога калоши и стряхивая с головы и с плеч капли дождя, Марфа ворчит:

– Это чё ж такое, батюшки. Небо, видно, прохудилось. Льёт и льёт, льёт и льёт. И до каких же пор так оно будет?… Видать, до снега.

– Да, – говорит Семён. – В такую погоду путний хозяин и собаку со двора не выгонит, не то что…

– Ты это о чём?

– Да не о чём, а о собаке. Ты куриц счас будешь опаливать?

– Ну а когда?

– Опаливай, опаливай. Я спать пошёл.

– Ступай, спи, – Марфа взяла с табуретки ощипанную курицу и подалась с нею на кухню. – Тронулся уж… в четыре часа дня спать ложиться.

Семён, стоя в другой комнате перед кроватью, замер со стянутой на голову рубахой, дослушал то, что говорила Марфа, и, бросая рубаху на заваленный выстиранным, но не отглаженным ещё бельём стол, ответил – себе, скорее, чем жене:

– А чё ещё… в такую хлюзь? Не за бабочками же гоняться. Не… как его там… бабочек-то ловят?

Падая в постель и скрипя пружинами кровати, Семён не расслышал, что прокричала ему с кухни Марфа. Устроившись удобнее и замерев, переспросил:

– А, чё ты там?

– Я говорю, кино по телевизору сёдня какое-то.

– Какое?!

– Любовное, говорят.

– Ну и хрен с ём, с кином. Всё равно света Мишка вам не включит: деньги в колхозишке давали… не до любови.

Семён уже дремал, когда Марфа, справившись с делами по хозяйству, разделась в темноте и перелезла через него на своё место – у стенки.

* * *

Начало светать. Уже можно было различить на подоконниках горшки с геранью и петуньями. Марфа проснулась первой и чуть раньше обычного. Сон её перебило какое-то особенное беспокойство. За окнами было тихо, если не считать за шум напирающий на стёкла лёгкий ветерок и звонко шлёпающие в палисаднике капли. Марфа лежала на боку, лицом к стене. Приподняв голову с подушки, она прислушалась: не кажется ли? Не поворачиваясь, она ткнула пяткой мужа.

– Э-э…

– У-у…

– Слышишь?

– Слышу.

– Чё ты слышишь?

– Тебя.

– Да ты послушай-ка, дождя-то будто нет.

– Ну, и чё?

– И ветерок.

– И чё, что ветерок?

– И капли – редкие вон…

– Ну, дак и чё?

– Даты проснись!.. Дождя-то будто нет… И небо ясное.

– Надолго ли?

– А может, и наладится?

– Хрен с ней, пусть ладится. Не скидывай одеяло!

– Ты чё, не выспался ещё? Давай вставай. Хватит валяться. Сутки, ли чё ли, дрыхнуть будешь?

– И чё? И буду.

– Нет, вставай!

– Вставай, если тебе надо.

– Через тебя мне, чё ли, перелазить?

– Перелезешь. Не первый раз…

Марфа перевалила через Семёна ноги, села на него, как на бревно, и скатилась грузно на пол.

– У-ух, кор-р-рова многотелая, – простонал Семён.

– И ты подымайся. Дров помельче наколи – мне воду надо будет греть: в кухне добелить и пол вымыть в избах. Мишка-Керогаз вон, Винокур, уже прошёл – свет скоро загорит. Вставай, вставай, а то спихну счас. Ишь, развалился. Потом некогда будет – на Пятачок, на вашу сходку… да к бригадиру за конём… Время самое просить, пока с похмелья он, а опохмелится – и не допросишься. Вставай-ка.

Сказала Марфа так и вышла из горенки. Семён нехотя поднялся и стал одеваться.

* * *

В полдень осеннее солнце, насквозь пробегая промытые к зиме стёкла окон, тёплыми, благодушными пятнами ложилось на натёртый с песком дожелта, влажный ещё пол прихожей. Стены и потолок выбеленной только что кухни сияли.

Марфа, выжимая в ведро тряпку, думала, какие коврики ей бросить на кухне, какой – возле порога и какою скатертью накрыть праздничный стол. Как завтра разместить за ним гостей – вот Марфа думала ещё о чём.

К дому, разрезая колёсами жирную грязь, подкатила телега, запряжённая гнедым, приземистым конём с коротко стриженной гривой. На дуге беспечно золотился и радостно потренькивал колоколец. На телеге по одну сторону сидел правивший Семён, по другую – его приятель лучший, Чекунов Константин, родом из Подъяланной.

– Тпрр-рр, милай!

Конь ткнулся мордой в ворота, резко отдёрнул морду от ворот и, чуть спятившись, остановился. Испуская пар, просыхающие на солнце ворота блаженствовали от тепла, только поэтому, наверное, к неслыханно нахальной выходке коня и отнеслись спокойно – не заворчали.

– Товариш-ш ляйтенант!! – позвал Семён. На фронте Семён не был, в армии не служил и в воинских званиях не разбирался, а – «ляйтенант» – возможно, потому, что слово это для него звучало более значительно и более подходяще относительно жены, чем любое другое из военной табели.

Марфа бросила в ведро тряпку, распустила подоткнутую юбку и, вытирая об неё руки, направилась к окну.

– Марфа! Я поехал, – доложил Семён. – Вынеси дождевик… на всякий случай, так сказать… и… Стой-ка, стой-ка!

Марфа кивнула вопросительно. Семён продолжил:

– И бражки… литрочку.

– А две не хошь?!

– Да не мне-е-э, – заёрзал Семён на телеге. – Ты посмотри-ка вон… Марья Костю за поросятами в Чалбышеву отправила, а куда он такой… без опохмелки-то… вон как его карёжит, разве ж можно!.. Ещё в дороге как помрёт!

– Дак Марья пусть и похмелят! – крикнула Марфа из избы, разглядывая через слегка искажающее стекло Костю.

– Марфа! В похмелье-мать! – взмолился тот, сложив руки, перед святым как будто ликом. – Дома ни капли, как в пустыне! Ублажи. Век помнить буду – не забуду.

– Больно надо, – сказала Марфа, и в окне её не стало видно.

А через несколько минут появилась она в воротах с дождевиком и банкой бражки, заигравшей на свету искристо и оранжево.

Семён подмигнул исподтишка другу, взял у Марфы дождевик, бросил его на телегу, затем с крайне безразличным видом принял из Марфиных рук банку и передал её приятелю.

– Не уходи пока, – сказал Семён жене. – Сейчас, недолго он… и… банку сразу заберёшь.

– Ну! Если загуляшь… – сказала Марфа мужу, но глядя при этом на Костю.

– Да я с чего?

– Ну а с чего у вас всегда. Чуть в рот попало – и понеслось до поросячьего визгу. Вечно ты его, забулдыга, подначивашь! – уже на Костю обрушилась Марфа. – Нажрётесь – и тебе влетит, как Сидоровой козе. Ты меня знашь.

– Знаю, знаю, ой как знаю, – порадовался Костя. – Наполучался тумаков-то.

– Ага, ну вот, и хорошо… Честное слово, возьму палку покрепче и потяжелее – и этой палкой того и другого… по чему попало… до тех пор буду тузить…

– Палкой?! – это Косте интересно.

– Или бичом, – говорит Марфа.

– По чему попало?! – интересно это Семёну.

– Ое-ёй, – качает Костя головой.

– А ты бы лучше не подтрунивал… Пей, пока не отняла. Руки-то, как у воришки, вон трясутся. Смотреть тошно.

– Ты мне в глаза гляди, а не на руки, в руках правды нет, – ещё более развеселился Костя. – Эх, мать честная, за твоё бесценное здоровье, Меныпечиха!

– Не погань, – сказала Марфа. – За своё пей, малахольный. За моё и без тебя выльется.

– Нет уж, Марфа, без меня никак не обойдётся… Ох, ты!., слов нет… хороша штукенция! Теперь я, Семён, не только в Чалбышеву за поросятами, теперь хоть в Африку за кем-нибудь, а чё?… Вынеси, Марфа, мне ещё – я тебе крокодила привезу задаром.

– Разбежалась, Коськантин Северьяныч.

– Не запнись, Марфа Ивановна. Марья моя помрёт – переженюсь. Как ты, Марфа, на это посмотришь?… А Семёна к Дыщихе отправим.

– Жду не дождусь, как поменять бы… Мне одного такого на всю жизнь хватило.

Выпил Семён свою долю под Марфино: «Ух, ты, волк! А у тебя чё, тоже голова болит с похмелья, чё ли?!»-отдал ей банку, сел на телегу и, развернув и стегнув коня легонько, протянул:

– Н-но-о-о, Гнедко. Ступай-ка, милой.

– Не дай Бог, Семён, если домой заявишься с пьяной рожей, – пригрозила мужу Марфа. – Не погляжу я и на кума… Эй, Костя, а у кого ты поросят-то там собрался брать?!

– У Гринчучи-и-ихи!

Марфа ещё раз погрозила отъезжающим – теперь им банкой помахав – и вернулась в дом.

Основная еланная площадь, на которой густо построилась Ялань, глубоким логом отделена от косогора, где расположилась уютно тихой улочкой дюжина крепких изб, в том числе и пятистенник Меньшиковых; улочка эта и название отдельное имеет – Балахнина – будто другая деревенька; ну а по улице и гору именуют Балахнинской.

По логу, между Яланью и Балахниной, речушка малая вихляет – Куртюмка. После дождей Куртюмка разлилась, так что не везде теперь её и переедешь.

Сразу от дома Семён свернул с обычной дороги и направил Гнедка прямиком к одному из бродов. На спуске ноги Гнедка юзят по мокрой ещё траве, а потому переступает конь медленно и осторожно. Колоколец отмечает каждый его шаг.

Костя успокоившимися наконец пальцами скручивает цигарку. Семён поправляет под собой сморщинившийся дождевик. Поправил, после говорит:

– Я слышал, родня твоя в городе дом купили.

– Ага, купили, мать бы их растак, – отвечает Костя. – Переберутся скоро, куркули. Городчанами станут.

– За чё ты не взлюбил-то его так? – не в первый уже раз спрашивает Семён, зная, что друг на это скажет.

Друг говорит:

– А за чё же, интересно, мне его любить, скажи на милость?… Родня, называется. Ты вот мне и чужой будто, а я пришёл к тебе еле живой – и подлечился. Так? А этот… начальство медовухой потчует до усмерти, а мне на красненькую даже – не было, чтоб одолжил. Не чё уж там, а- одолжить! А чтоб на белую – я уж молчу. Где-нибудь будешь лежать, подыхая, не подойдёт и капли не предложит… Другой бы, я как полагаю, с пасеки приехал, всё же ведь свои, коня бы толком не успел распрячь, и первым делом бы к тебе: на, Коськантин, битончик, мол, опохмеляйся на здоровье, а хошь, давай, дескать, и вместе треснем – ну дак как же!.. Уж не битончик бы, хошь поллитровочку… Пусть бы уж так тогда- пусть бы уж мимо дома хошь пронёс, пусть бы понюхать хошь – и то приятно. Захлебнуться бы ему ею, и медовухою его, утонуть бы в ней или начальство отравить бы, чтобы посадили, чтобы в тюрьме от горя помер. Не пожалел, Семён, ей-богу, бы. Пришёл бы на его могилку и напакостил бы, напакостил бы да ещё и растоптал, – сказал так Костя и свисающими с телеги ногами продемонстрировал, как он бы это сделал. – И Аграфену – ту испортил – глотка не выклянчишь, морду сквасит, будто у неё не стаканчик просишь, а хрен и знат чё… А я ведь с ней нянчился, света белого из-за неё в детстве не видел!

– Хэ… вон оно чё… вон оно как… хэ… ишь, чё!

– Ага, сходил бы и напакостил.

– У-у… А как она? – спросил Семён. – Есть в ней градус какой? Или так себе, пустая?

– В ком? – не понял Костя.

– Да в бражке Марфиной.

– А-а, е-е-есть.

– Не врёшь?!

– Ещё какой.

– А я вечер, тайком от Марфы… она спит, а я… отведал – чё-то ничё, мне показалось, не ударило.

– Ну-у, что ты, парень, е-е-есть, конечно.

– Да-а?

– Толковая брага. Шею стал чувствовать, то голова-то – как на костыле. А утром… думал, конец совсем уж – хошь, чтоб не ждать, дак удавись. И, как на грех, нигде ни капли… и без греха-то – никогда… Со всех бутылок слил одёнки, а там кого – с напёрсток разве, да и то выдохлось… Одна башка: шагнул туда – мозги на ту вроде сторону, шагнул сюда – они на эту… как шевяк в проруби, ara. A тут ещё и Мань-ка – ночью задницу грелкой оттаивала, всё и мёрзнет пошто-то, а грелку на пол возле кровати, как согрелась, бросила. Попить поднялся – и остолбенел: ну, думаю, в похмелье-мать, откуда жаба в моём доме? Снова, ли чё ли, мысль такая, в болоте где заночевал? Аж замутило… а тут – ни капли! Но. Можешь представить или нет?

– Хэ.

– Брага толковая, чё надо.

По всему видно, приятно было для Семёна слышать эту похвалу Марфиной бражке, к тому ж ещё от знатока такого.

– Славная, – продолжал тем временем знаток. – Умет варить, ничё не скажешь. Дак а пошто не медовуха? Ты же её готовил вроде к Марфиному дню рождения.

– Хо-о, вспомнил поп Пасху!.. С тобой же ведь всё помаленечку и пробовали. Марфа хватилась, а там одна уж почти гуща. Ну, было ж рёву, мать честная. Сама взялась варить, а рам-то путних нет – ещё тогда пустил все в дело. Давай за бражку приниматься… Та, что ты пил… А жбан – в амбар. Ключ от замка – куда, и хрен бы знал… Дак нет ведь, баба глупая. Я ж, один чёрт… плаху откинул в потолке – и там. А ключ дала по-честному, дак, может быть, и не полез… Ведь так?

– Да, – подытожил Костя разговор. – Тут уж закон, что против нашего ума ихний разум жидковат. У них и разум ли? Так, пшик.

Спустившись с горы, побежал Гнедко живее. Колоколец заливался, рассказывая что-то Гнедку, а тот ушами лишь отмахивался: не верил болтовне колокольца. Из-под колёс телеги и копыт коня вылетали комья грязи.

– Тише ты, холера! – стал очурывать его Семён. – А то всю рожу залепило.

Перед Куртюмкой, косясь на возницу, Гнедко остановился.

– Давай, давай! – начали подгонять его оба седока. Конь нехотя побрёл. Семён и Костя приподняли ноги, остерегаясь воды, скрывшей ступицы.

– Куртюмка-то, ты посмотри-ка на неё! Чё только и взялось откуда! Так и напиться места не найдёшь, а тут вон… Тепло бы было, хошь купайся.

– Да не Куртюмка, а – Ислень.

– А где дорога, там чё, а! – сплошное море.

– Там и в сухое-то лето… А ничего она… долбанула. Молодец Марфа. Не Марфа, а… прямо… Манька моя варит, варит, варит, варит, а всё как-то… не бражка у неё, а… дуешь, дуешь – брюхо вон, как у Гнедка, а в голове, как… прямо… но, зато во рту наутро – как медведь ночевал. Тебе чё, так и ничего?

– Чу-увствую… Да я кого выпил-то – стакан.

В гору они соскочили с телеги и быстрым шагом, поспешая за Гнедком, пошли следом. На горе снова сели.

В Ялани шумно бродили стосковавшиеся по солнцу и ясному небу люди, толпились без дела возле магазина. Мальчишки, прощаясь с теплом, катали по лужам самокаты, гудели, подражая тракторам и машинам. Девчонки лепили из грязи «пирожки» и «продавали» их пробегавшим мимо мальчишкам. Десятка три мужиков собралось на Пятачке обсудить произошедшие за время долгого ненастья изменения во внешней и внутренней политике Ялани и мира.

Проезжая Пятачок, Семён и Костя поприветствовали «заседателей», с которыми расстались только час назад, не более.

– Вы это куда?! – поинтересовались с Пятачка.

– На Кудыкину гору! – ответил Костя.

– Костю Марья из дому выгнала, а Семён повёз его на Козий Пуп, чтобы на Катьке-дурочке сосватать! Ха-ха-ха!!

– Мне с Манькой сил нет поиграть, а с Катькой – с той и вовсе – лом согнёшь, но не подымишь.

– Ха-ха-ха!! – радуются на Пятачке. – Чё, фельдфебель не фурычит?!

– Отфурычил! Сколько ж можно над ём измываться! – сообщает Костя. – Манька говорит: чё здря мёртвого таскашь, отрублю его к холере да свиньям брошу, всё кака да польза будет!

– Ха-ха-ха!! – ещё больше радуются на Пятачке. – Ох-хо-хоИ – погода-то наладилась.

Миновали Пятачок, почту проехали.

– Семён, у магазина тормозни, – просит заранее Костя.

– Курево взять? – спрашивает Семён.

– Курева хватит… белую возьмём.

– Костя! – вскидывается Семён. – Ни копейки, честно слово. Марфа утром все карманы вывернула.

– Да есть. Не надо.

– Но?! А поросята?

– Поросята – поросятами, а беленькая – та сама по себе. За дурака-то не считай: я прокурору своему сказал, что поросята нынче по тридцатнику.

– Дак так и есть. Чё, разве меньше?

– За двадцать пять у Гринчучихи сторговался… Правда, малюсенькие, как бобы.

– Чё, преждевременные, чё ли?

– Хрен бы знал… А мне-то – чёрт с ём.

– Ух, ты-ы! – пришёл в восторг Семён от Костиной изобретательности.

– И чё, поверила?

– А с кем ты едешь и куда?… Ты подожди, а я моментом.

Костя не по-литературному, а по-своему поздоровался с толпившимися на крыльце и около крыльца женщинами и под их тычки и «величания» протиснулся в магазин.

Семён подъехал к телеграфному столбу, слез с телеги и стал проверять упряжь, хлопая Гнедка по бокам и выдирая из его гривы и хвоста репей.

– Конь. Смешное, парень, дело – ко-о-нь. Ты вот – конь, а я вот – человек. Один – человек, но тут всё ясно, другой – собака, третий – бык, а ты вот, парень, конь. Смешно-о-ое дело.

Гнедко заржал. Семён продолжил:

– Да, парень, вот тебе и «и-гы-гы». И – ржёшь – вот тоже. Посмотрел бы я на тебя, если бы голова у тебя была человечья, ноги собачьи, рога бычьи, а хвост – тот бы… ну, хошь свинячий. А-а, нравится? Не нравится. Кому же станет по душе, когда в тебе не от тебя всё. То-то… Сытый ты, брат. Сытый. Жрёшь много – не по способностям, а вкалывашь мало – не по возможностям. Чего косишься? Чё, не правда? Ишь, какой гладенький, ишь, какой справненький. Эвон чё, а, эвон чё. Шерсть-то… Шерсть бы тебе овечью. А-а. Ну, чё, ответь, ты, парень, делашь? Воду – ту разве что с Аркашкой привезёте Плетикову. Смотри-ка, тяжесь там кака. Не пашут же на тебе, не боронят… Ох, и сы-ытай, ох, и спра-авный. Ну-ну. А рот тебе бы… рот тебе бы…

– Поехали, – объявил вдруг подошедший тихо Костя. – Счас только сапоги от грязи сполосну вон, ато…

– Взял?! – спросил Семён, вожделенно поглядывая на белую головку поллитровки, высовывающуюся из кармана брюк склонившегося над лужей Кости.

– Взял.

– Дану?!

– А долго ли… Бабы, правда, чуть не разорвали: трусы лохматые и полотенцы… китайские, ли чё ли… там завезли, дак – как собаки… Давай-ка к Гришке, чё ли уж, Носкову. Пить в телеге же не будем – не бичи какие, не туристы. А у него и бабы дома нет счас, но, и на краю Ялани все же. Пока до Маньки и Марфы дойдёт… где мы уж будем! У Гришки ельчики и огурцы – хорошо солит. Я как-то заночевал, дак что ты, славно… И медовуха – та всегда уж.

– Э-э! Гнедко, трогай! – понукнул Семён. Гнедко, словно учтя укоры Семёна в своей сытости и лености и устыдившись, припустил с места.

Колоколец, рассыпаясь лучами в окнах выстроившихся вдоль дороги и исходящих паром после месячной сырости домов, запел походную.

* * *

Закатное солнце обагрило сочно яланские поляны и ельник. Суета дневная постепенно улеглась и сменилась предвечерним спокойствием; обозначилась резче безмятежность природного величия.

Вот и ещё один день перекочевал в прошлое, перекочевал, но оставил, наверное, у всех-у людей, у животных и у птиц, разлетающихся на ночёвку, – в памяти до самой смерти ощущение чего-то яркого и светлого, оттолкнувшего в беспамятство безвременный сгусток чего-то мокрого, грязного, мрачного, бездеятельного и безрадостного.

Носков Григорий, хозяин, сидя лицом к окну, пьяно жмурился от солнечного света и пытался спрятаться от него в тень оконного переплёта, разговаривая при этом с Семёном. Костя, положив ладошки на стол, а голову – на ладошки, широко открывал глаза, что нелегко ему, похоже, удавалось, и делал вид, будто участвует в беседе.

– Ты, может, полежишь немного, отдохнёшь, – предложил Косте радушный хозяин. – А то, гляжу, сморило тебя вроде.

– Нет! – сказал, как отрезал, Костя. Чуть погодя добавил веско: – Чекунов за поросятами поедет!

– Да ты уж брось-ка, парень, а! Каки уж сёдня поросята! Ночь скоро, солнце вот-вот сядет, – сказал Григорий, заглядывая в окно на скрывающийся за узкой, плотной полосой туч, возникших вдруг за ельником, красный диск. – Почти уж село.

– Уже и едем… и поехали уже… ик-ка! – залепетал Костя и, приподняв над столом голову, отыскал глазами Семёна. – Ага, а, Сеня?… Ты, дорогой, ему скажи-ка.

– Едем, едем, – засуетился и Семён, вспомнив о Марфе, вероятно. – Всё, всё, Григорий, всё – пора, и вправду. Едем. И так уж дивно загостились. Стаканы… это вот допьём – и едем. Всё, правда, всё – пора нам подаваться.

– Да и куда вы… глядя на ночь? Переночевать, слава Богу, есть где. Оставайтесь. Посидим. А утречком и отправитесь. Кто в ночь-то… это непорядок.

– А нам пошто утра-то ждать? Мы счас поедем. Всё, Гриша, всё. Сидеть – оно, конечно, хорошо…

– Дак и сидели бы!

– Да нет.

– Ну, смотрите, дело хозяйское, конечно, приневоливать не стану – не наглец, хотя ну кто же в ночь-то… волки только.

Допили медовуху. Придерживаясь кто за что, приподнялись и… Из избы пошли.

– Литров шесть, а?

– Чё – шесть?

– Литров шесть выпили, ага?

– Да ну, ты чё, Семён, откуда шесть-то! Шутишь! Ме-е-еныпе. Литров пять… Не упади тут, Костя.

– Ох, и пять. Это скольки литровый жбанчик?

– Какой? В каком таскал-то?

– Ну.

– Пяти.

– Пяти?! А вроде махонький… Ну, дак и вот… пяти… каких же пять тогда! Ты ж раза два ходил, а то и три… Пусть два. По пять – уже, выходит, десять…

– Десять если – маленькие, значит. Да и дели на трёх… К тому же слабенькая… пошти што эта… газировка.

– Про слабенькую, Гриша, нам не надо.

– Это от водки вашей повело чуть, ну а моя-то так уж, чтобы водка прочь не убежала… Костя, ворота – на себя их.

– В-вижу…

– Видит.

– Сень, а, Сень.

– Ай, милай, чё?

– Ты – как к коню… Я… на телегу вон.

– Давай, давай. Я подойду… Какая штука! Голова ясная, а ноги не идут. Ноги-то, а! Как не свои. Смотри-ка, Гриша… Ноги-то… Я их сюда, они – туда… Как червяки. Смотри-ка, Гриша!

– Угу-угу… Тут подворотня.

– Знаю, знаю, я же вижу… Вот так, вот так через неё мы… как будто так – на эроплане… Гриша, знашь, чё… Ты, будь-ка добрым… я счас сяду на телегу, а ты, отвяжешь вожжи как, дак мне подай их… Смотри-ка ты, как червяки…

– Садись, садись. Ночевали бы уж лучше, а то и мне тут одному-то…

– Нет, нет, и рады бы… Мы потихоньку-полегоньку, гнать нам некуда, часика через два-три, глядишь, и там будем. Нельзя без кума мне никак… Ты же идь знашь моёва ляйтенанта… Сразу на сухой паёк переведёт и на гауптвахту посадит. Что ты! Ну, Гриша, знашь чё, ну, спаси-и-ибо.

– Да брось уж ты. Было б за чё. Это вот вам спасибо, что зашли, а то сижу тут, как… не знаю. Пень не стоит – как я сижу здесь. Дожди-то шли, дак чё мне делать…

– Ну, скажешь тоже… Это тебе огромное спасибо… Паш-шёл, Гнедко… Это тебе спасибо, Гриша, что нас принял!

– Да ладно, чё там… Костю на бок поверни, то так лежит – ещё и захлебнётся.

– Не захлебнётся – он привышен.

– Тогда – дак чё, тогда – счастливо!

– Парень, ага! Тебе того же!

– То б оставались!

– Да нет уж, нет, и так вон посидели!

* * *

Темнело по-осеннему быстро – на глазах. К тому же небо тучами затягивало сплошь и густо. Стояла тишина: дневное, шумное, угомонилось, ночное беззвучно готовилось к охоте. Было прохладно. Лист облетел: лес онемел. Чуть подстывшая грязь вязко чавкала. Ещё трендел колоколец.

«Балаболка», – подумал про него Семён, а вслух сказал:

– Говорил, нет ли… Открываю позавчерась районку, а там – фотоснимок – кого б, ты думал?… А бригадира нашего… По пояс. Стоит, значит, в кукурузе Плетиков. Кукуруза выше, чем он, хошь он и дылда здоровенная. Ты здесь когда-нибудь такую видывал? Ну, дак и чё… Он на коленях, паразит, снимался. А мне об этом агроном… пил как-то с ним на днях… дак я решил, что подвират… Костя, ты чё?… Ты плачешь, чё ли? – Семён склонился над другом. – Костя, Ко-о-остя, да ты чё?

Костя схватил Семёна за руку.

– Сеня!

– Ты чё?

– Сеня… вспомню… сердце – в шшэпы, а волосы – дыбом.

– Кого вспомнишь?

– Скопцов.

– Каво?

– Емнухов.

– Каво, каво-о?

– Скопцов… ик-ка!.. и емнухов.

– А кто таки-то?

– Сеня.

– Ну?

– Ох, Сеня, Сеня.

– Ну, дак кто?

– Дак кто-о-о… Кастрированные мужики.

– Да? Ну?

– Можешь представить?

– Ну, могу.

– Нет, ты представь.

– Ну, ну?

– Даты представь!

– А на хрена мне это нужно?!

– Ай, Сеня, Сеня, – простонал Костя и выпустил из своей руки руку друга. – Сеня, Сеня.

– Да чёрт бы их побрал… гори они огнём!., мужики эти. Чё же теперь, реветь из-за них? Живут же и без этого. Нашёл по ком плакать. Своего горя, ли чё ли, мало? Как выпил, так и давай оплакивать всех без разбору. По всему свету озаботился. Прошлый раз всё целый месяц по каким-то… хрен и вспомнишь… справлял панихиду. Людям делать нечего, а он – как телевизора насмотрится – и плачет. Я думал, что он – Марью обманул – дак это… Вот кого, парень, бабу да ребятишек бы своих не забывал… Им, ребятишкам, скоро в школу – кому учебники, кому костюм… О чём тебе я это тока что?… Ах, да, нуда, в полено-маму… Ты за позавчерашнее число читал газету?

– Н-нет-т!

– А с кукурузой-то… Про бригадира слышал?

Ни звука от Кости.

– Ты спишь уже?

– Н-нет-т!

– А чё молчишь? Надулся, чё ли? А, ты чё?

– Н-нич-чё!

– Сказал не так чё разве, а?

– Иди-ка, знашь, куда…

И замолчали. Едут. Долго молча едут. Только колоколец невидимый в темноте дзинькает, да прядёт ушами изредка слившийся с ночью Гнедко.

– Дошлый же у нас бригадир… Шельма, – заговорил опять Семён. – Хе-хе. Ну и додумался же… Мало кому такое бы и в голову пришло. Возьми меня, дак ни за что бы… точно, никак бы не допетрил. – Огонёк цигарки то вспыхивает, озаряя нос Семёна, то гаснет, уступая нос мраку, будто играя. – А кум, наверняка, уж и ворота запер, – продолжает рассуждать Семён. – Спит уж, поди. У них счас ток работат – в деревне свету нет – не тянет станция. Без свету вовсе уж – будто без глаз. Как раньше жили. А вроде, вспомнишь, и ничё. Девок-то и в потёмках можно было шшупать – оно ещё и интересней: чё там поймал, чё там нашшупал. Эй, Костя, правда, как ты, а?

Костя не отзывается. Семён близко наклонился к другу, огоньком самокрутки выявил из темноты его лицо, глаза закрытые увидел.

– Эх-ма, – вздохнул, стегнул Гнедка, и телега шибче заскрипела.

Сделалось так темно, что граница между ельником и небом перестала различаться.

Семён представил вдруг себя ночью одного далеко в тайге – судорожно передёрнулся. Прикрикнул на коня, затем надел вожжи на руку, а руки спрятал в карманы. Холодило шею – Семён выплюнул искуренную цигарку, утянул голову в воротник телогрейки; почувствовал, как затекают ноги, – поднял их на телегу и удобнее для тела устроился на дождевике. Зевалось. Смыкались веки. В сознании толпились образы: кум, Марфа и кто-то ещё. Все они почему-то размахивали руками, что-то говорили и бранили не то его, не то погоду, не то советскую власть. Буркнув мнимым собеседникам что-то в ответ, Семён задремал.

Тут же и сон ему привиделся. Будто ползёт он в отсыревшем дождевике, с планшеткой и с биноклем в руках, на Кудыкину гору. Заползает на самую маковку и видит: стоит там кудрявая рябина, а на рябине, вместо ягод, огурцы растут; под рябиной обросший мхом валун лежит огромный, а на валуне сидит мужик-ляйтенант в галифе и на гармошке-тальянке «Подгорную» играет. Увидел мужик-ляйтенант Семёна – и прекратил играть, гармошку отложил обок и говорит Семёну:

– Доброго здоровьица, Семён. Давно уж поджидаю. Прямо извёл си. Так чё, заполз, хочешь сказать?

– А и не видишь будто, спрашиваешь? – отвечает ему Семён дерзко, со званием того не считаясь. Ответив, достаёт из планшетки карту, сверяется с ней в чём-то и засовывает её обратно, в планшет то есть.

– Теперь сползать, значит, будешь?

– Не ночевать же здесь, – отвечает Семён.

– А хочешь, я тебе перед дорогой нагадаю? – спрашивает человек в галифе.

– Ну, нагадай, – соглашается Семён, – если не лень и если делать тебе нечего. Мне делать нечего – послушаю.

– Ну, вот, значит, – начинает мужик-ляйтенант, – кесарю кесарево, а Семёну чтоб всегда Семёново. Хлопоты тебе, любезный, через дом твой предстоят, и сердечный разговор с пиковой дамой выпадает.

– Ну, – говорит Семён, – удивил. Я думал, он чё путнее мне скажет: про войну, может. А это-то я и без тебя знаю, – сказал Семён так человеку в галифе, валун обполз, мох с него пальцем соскоблил, понюхал, в бинокль кругом огляделся и стал спускаться с Кудыкиной горы.

Вот тут-то крепкий сон и поборол сновидение, вот тут-то спал уже Семён, а не дремал, заглушая бубенец и пугая Гнедка своим храпом.

Храпел и Костя.

* * *

Костя проснулся. Но проснулся он не потому что выспался, а потому что замёрз. Его трясло – как от озноба, так и с похмелья. На душе у него было паскудно, так паскудно, что пожелал вдруг Костя выругаться и шлёпнуть Марью, жену свою, по заднице – за то, что та стянула на себя с него одеяло и опять закрыла в доме все ставни.

И выругался, и шлёпнул – отказывать себе в желаниях он не умел.

Но тут же и похулил себя за поспешность, решив, что нынче снова, вероятно, где застало, там заночевал, но не дома.

«Это… вода-то почему?» – подумал Костя, приподнявшись и выжимая намокший рукав телогрейки.

Привычный ко всевозможным вывертам судьбы и не считающий жизнь сплошным праздником, он с осторожностью бывалого и привычного ко всему человека принялся всё вокруг себя ощупывать.

«Ну, в похмелье-распохмелье!! И ни стены, и ни столба. Внизу – вода какая-то? Откуда? Так никогда ещё не ночевал я».

От охватившей душу горечи захотелось сплюнуть, но он сдержался.

«Нары, не нары?… Топчан или полати? Может – крылечко чьё?… Моё-то не такое… А это чё?… Да это ж колокольчик. А это-то?… Да это же гремят поводья».

Руки его тут же признали телегу. Значит, как сел он, Константин Северьянович Чекунов, родом из Подъяланнои, на неё у Тришкиного дома, так до сих пор с неё и не слазил.

«Да это чё ж тако-то, а! Да они, гады, чё, меня на улице оставили, личёли?! Вот уж друзья, дак уж друзья! Или ещё мы не доехали? Ну а пошто тогда стоим? Вода?… Ну а пошто тогда вода-то?! Семён… Ну дак а где тогда Семён?»

Костя нащупал сапоги, понял, что не свои, дёрнул один из них за голенище.

– Семён… Семён… Семё-ё-ё-о-он, – позвал он, но, на всякий случай, шёпотом.

– А-а!!

– Ты чё орёшь?

– А это я? А я ору?

– А кто? Орёшь.

– А чё?

– Мы чё, приехали?

– Приехали? – судя по шороху, Семён чуть приподнялся.

– Я у тебя, однако, спрашиваю.

– Э-э… Костя, это ты, ли чё ли? Ты? Костя задумался, но ненадолго, и ответил:

– Да я, пожалуй. Так чё-то кажется мне сёдня.

– А кум где? – спросил Семён.

– Пока не видел… Может, и здесь же где-то, – ответил Костя. – Ты мне скажи-ка, где я сам.

– Не знаю.

– А кто же должен знать… Не я же правил.

– А не у кумовых ворот? – предположил Семён.

– Ну, ладно, я у кумовых ворот, а ты где?

– Бредишь?… Где я. Да вроде там же, где и ты.

– А я где? – не унимался Костя.

– Вот ты… Ну, если это ты? То чё-то голос у тебя…

– Голос как голос. Скажи, вода-то почему?

– Вода?… Какая?

– А ты потрогай-ка… Да не меня – глаза-то выткнешь.

– А кого?

– Да никого… Вокруг себя. Да только ноги не спускай.

Вода была под самое дно телеги. Не промок Семён благодаря дождевику лишь.

– Ядрёна баушка!.. Ого!

– Да тише ты…

– Вода-то – правда.

– Дак чё, на самом деле ты не знашь, куда завёз? Дуру ли лепишь? Ничё не помнишь?

– А чё мне помнить-то?

– Мы от Гришки поехали?

– Поехали.

– Поехали. А куда мы поехали?

– Ты чё, не помнишь?

– Помню, помню, просто уточняю. Ну, так куда?

– Я – за кумом, ты – за поросятами.

– В Чалбышеву, значит.

– Ну а куда ж ещё – не в Киев… Слушай, а мы не это… не в Кеми?! – предположил опять Семён.

– Тише, парень… это раз, тут и так вон как слышно, – сказал ему Костя, – а два – ты чё, совсем рехнулся, чё ли? Кемь-то, слава Богу, в трёх километрах от дороги протекат, и само мало, ближе нигде к дороге не подходит.

– Ну?… А вода?…

– Вода.

– Вода?… У кумовых ворот такой лывы… чё-то не помню… после дождей-то разве только…

– Так вот… От Гришки мы поехали?

– Поехали.

– Ну, это я и сам помню… помню, что на телегу там залазил. Дак а потом? Потом-то чё?

– Потом… Да, слушай, чё ты привязался?

– Не привязался, а так надо.

– Потом… Потом чё?… Ехали… Ещё-то чё?… Ну, говорили.

– По дороге?

– По небу, падла!

– Ты не кипятись… В лес, может, съехали?… Ну ладно, дальше?

– Чё – дальше?

– Ехали, говорили. Ну а дальше?

– Дальше… Потом мужик этот с гармошкой.

– Чё за мужик? Какой? Откуда? – удивился Костя. – Я никакого мужика не помню чё-то.

– А-а, нет, – спохватился Семён, – мужика не было… Не было у тебя, а у меня-то был.

– Как это, у тебя был, а у меня не было?

– Ну, так вот… Костя, может, мы того?…

– Кого – того?

– Ну, это дело… Может, мы померли?… Как Серафим Усольцев… От водки-то, как он, сгорели? Я слышал, что…

– А конь – тот тоже с нами, чё ли, помер?… Ну-ка, потише.

– А?

– Собаки?

– Это?… Они.

– Охотники?

– Да ночью-то…

– А у избушки?…

– Собак – тех, чё-то, сильно много… чё-то не видывал постольку у охотников. Деревня, может?

– Семён.

– А?

– Во-о-он.

– Чего – во-о-он?

– Огонёк.

– Да? Где?

– Да вон.

– Да где?

– Да во-о-он.

– Да где?… Я разве вижу, куда тычешь ты…

– Вот… моя рука, вот – палец мой… куда показыват он, чувствуешь?

– Ох, ну и палец у тебя.

– Чего?

– Да ничего… Как огурец. Я чё-то раньше и не замечал…

– Ты его раньше и не шшупал.

– Ну… палец… ну?

– И чё, не видишь?

– Нет, ни хрена… Темно всё только.

– А-а, да, тебе, наверно, зад Гнедков мешат?… Сюда попробуй-ка… Давай чуть сдвинься… во… Палец как палец. Пальцев не видел, чё ли, сроду?

– Видеть-то видел, почему… но чё-то это… шибко толстый.

Семён наклонился к Косте, поискал глазами и заметил вдалеке мерцающий огонёк.

– Высоковато… как на небе будто.

– Ну не на небе же! А может, на горе?

– Такое может быть… но не на небе же. И чё же это за деревня?

– Или заимка чья?

– А если это Кемь, то мы…

– Чё эта Кемь тебе далась!.. Ведь не могли же сорок километров мы проехать. Не двое суток же скакали.

– Не могли?

– Ну, сам-то пораскинь мозгами – не будённовцы.

– Да. Если это Шелудянка, то… ага, в полено-ёлки-дерево! Ну как же это сразу-то я не допетрил. Чалбышево! И точно что. А огонёк, парень, на яру, – Семён почувствовал на руке вожжи и зло хлестнул ими всхрапывающего Гнедка. – Куда ты нас завёз, придурок бешеный? Ишь, ты, холера! И утопить ведь мог. Может, нарочно, пропастина.

Конь, испугавшись, рванулся, но сдвинуть с места телегу не смог.

– Тпр-р-рр! Не утопил пока, засранец, дак утопишь… Куда тут плыть! Как в океане.

Говорили они уже громко.

– Семён, давай-ка спичку, чё ли, чиркнем, посмотрим хошь. Мои промокли… Так и есть! Твои-т сухие?

– Сухие вроде.

Огонёк осветил их лица. Приятели взглянули друг на друга, поприсматривались, а затем, прикрыв ладонями от огонька глаза, стали озираться.

– Вроде трава блестит, ли чё ли?

– Трава вроде…

– Трава. Она почти у морды же Гнедковой! Семён обжёг палец и поспешно бросил спичку.

Слышно было, как, угасая, та зашипела на воде. Стало будто бы ещё темней.

– А сзади? – спросил Костя.

– Счас, – отозвался Семён, возясь с коробком. – Руки, как крюки, мама бы их вырвала.

Вспыхнула спичка.

– Ого-го! И ни шиша не разглядишь тут. Одна вода. Поехали вперёд, на берег.

– А это не остров?

– И хрен с ём, что остров. Не в воде же сидеть. Остров, дак костерок хошь разведём… Да и огонёк-то всё равно там – впереди.

Семён стегнул коня.

– Эх, в кобылу – твою-маму… Н-но-о-о!.. Нн-нн-у-у-у!.. Эй, да чтобы бы тебя спучило!

Колоколец верещал, будто хохоча и издеваясь: тому лишь бы звенеть, а где, не важно. Гнедко перебирал в воде ногами, храпел от натуги – торчать в воде и самому, пожалуй, надоело, – но вырвать колёса из засосавшего их дна так ему и не удалось.

– Вот обормотина!

– Давай сойдём, – предложил Костя.

– Утонуть захотел – дак сразу и ныряй! Здесь по пояс, а чуть в сторону – и яма, может, и глубокая. Не утонешь, дак простудишься – не июль месяц. Да и пловец-то из меня… не надо жернова на шею.

– А мы сначала по оглобле, а там и прыгнем. Морда Гнедка почти над берегом, ты не заметил?

– И верно, а, – оживился Семён, как будто жить заново начал. – Чё за деревня, это хошь узнам. А то паршиво как-то на душе и не спокойно, когда есть-то ты вроде есть, а где вот ты есть… нигде как будто… подумать страшно… Ну, если Чалбышево, дак и к куму сразу. А у него найдётся чем, поди, согреться.

– А конь?

– Да хрен с ём, с конём! Конь. Сам раз заехал, пусть стоит. А рассветат, тогда и выташшым… Ещё-то глубже вряд ли засосёт?

Придерживаясь сначала за круп и холку коня, затем – за хомут и дугу, они прошли по оглобле.

– Посветь-ка, а, – сказал Костя, готовый прыгнуть.

Семён зажёг спичку, поднял её над головой. Костя примерился и прыгнул.

– Ну как, нормально?

– Да нормально.

– Не зыбко?

– Нет, вроде твердо.

– Ты отошёл? Посторонись-ка, то сшибу…

– Давай, давай… Не зацепись там за хомут.

– Ох-ха, а склизко-то! Ухты, а ноги-то как затекли.

Костя отыскал на слух Семёна и помог ему подняться.

– Пойдём?

– Пойдём. Я только руки сполосну.

Заржал Гнедко, будто обиделся. Эхо куда-то понеслось, ударяясь впотьмах обо всё встречное. Собаки, услышав его, залаяли дружнее.

– Залез, паршивец бригадирский, сиди теперь тут до утра, своей мозгой-то покумекай… Ум бы тебе – ну, хошь бы бабий… Костя, ты где?

– Да вот он я. Ну и куда?… На лай собачий, а? На огонёк ли?

– Собаки-то со всех сторон… На огонёк уж лучше. Огонёк – тот всё на месте, а собаки… ненадёжно.

Прислушиваясь каждый к своим, а также и товарища шагам, приятели стали подниматься по склону, не теряя из виду жёлто-красный маяк, который для них будто и засветил не ложившийся до сей поры хозяин.

– Гора.

– Гора-а-а, ишшо кака.

– Крутая вроде.

– Да, крутая.

Преодолев подъём, они приблизились к «маяку» – свету, цедившему покойно из окна.

– Сейчас мы, парень, и узнам всё. Не спят ещё вон люди добрые.

– А может, только поднялись?

– Может. Постой-ка тут.

Наткнувшись на изгородь палисада, Семён перелез через неё и, пробравшись сквозь какие-то кусты, судя по запаху – смородины, прильнул к оконному стеклу.

Во дворе заскулила собака: она, мол, тут, она не спит, а стережёт дом, и в палисад – туда ещё, мол, можно, а вот в ограду только суньтесь.

Свет горел в другой комнате, на кухне, вероятно, по стене которой моталась тень от суетившегося там человека, похоже, женщины. Разобрать было трудно, так как лампа, скорей всего, стояла на шестке, скрытом от Семёна казёнкой.

– Блины варганить собиратся, – сообщил Семён.

– Баба? – поинтересовался Костя.

– Ну не мужик же. Мужик блины не будет стряпать. Баба. Ишшо кака – вон, видно – в теле.

– А может, и оладьи, – пошутил проголодавшийся Костя.

– Может, и оладьи. Кесто в чашке месит.

– Вовремя в гости подоспели мы.

– Ага. Как угадали прямо, но. Вдова бы, дак…

– Погреться бы, не до вдовы уж.

Козанками пальцев Семён постучал по стеклу и позвал:

– Хозяйка!

В проходе, ведущем из кухни, загородив собою свет, выросла фигура и, не переставая мешать что-то в чашке, направилась к окну.

– Идёт, – сказал Семён. – Грудь, как… прямо… но… колышется… это, и дал же Бог такую.

– Угу, – ответил Костя, бряцая – продрог, промокший-то – зубами.

– Кто там?! – спросила женщина.

– Свои, деушка. Путешественники.

– Чего надо?

– Скажи-ка нам, любезная, чё за деревня это… Мы с другом малось заблудились…

Окно, порвав с треском полосы наклеенной к зиме бумаги, резко вдруг распахнулось.

– Кто, кто-o-o!!

– Путе… – осекся Семён, почувствовал, как лицо его залепило чем-то сырым и тёплым.

– Пут-тешественнннички! Свинья ты нескребённая! Заблудились малось! Я вот счас вас выведу! Я покажу вам счас, чё это за деревня! Вы её разом у меня узнаете! Кобели приблудные! Мореплаватели! Несчастные пропойцы! Я счас ухватом-то…

Семён выскочил из палисадника довольно быстро, расторопней, чем в него забрался.

– Костя! Костя! Где ты?! Это…

Топот Костиных ног слышался далеко уже внизу. С горы неслось:

– Штобыч бы вас параличом обоих распластало! Ноги бы вам там повывёртывать, в потёмках-то! Пьют, пьют – и захлебнуться всё никак не могут, проклятые! Я ему, вшивцу, клету сёдня кепку новую купила! Фигу тебе вот, а не кепку! Лучше бичам отдам, чем на тебе её увидеть!..

Семён на бегу вытирал с лица, нюхал и стряхивал с пальцев тесто, слушал, как впереди шумел водою Костя, и отрывисто, словно отбивал кому-то телеграмму, соображал:

– Кесто кислое, не пресное – Кум любит оладьи – Кепка – Кепку жалко – Куртюмка – Вшивец – Костя уже переплыл – Не научился в детстве плавать – Конец света…

В Ялани петухи запели.

Вступил на мамину веранду. Глянул в окно. Силуэт вижу. Кто-то к соседям направляется. Флакон, наверное. Оклемался. Живучий. Ходит, опустив руки – не может ими двигать. Что говорит, не поймёшь – мычит, получаются у него выразительно только ругательства. И пить не бросил. Дурачком сделался, говорят про него люди, но воду с водкой, мол, не путает.

Свет в окнах у соседей – гостя как будто дожидаются – войдёт скоро. Поют громко – чтобы не заблудился гость в потёмках. Не заблудится.

Взял я Книгу.

Прочитал:

«И увидел я Ангела, сходящего с Неба, который имел Ключ от Бездны и Большую Цепь в руке своей…

…Тогда отдало Море мёртвых, бывших в нём, и Смерть и Ад отдали мёртвых, которые были в них, и судим был каждый по делам своим; и Смерть и Ад повержены в Озеро Огненное (это – Смерть Вторая); и кто не был записан в Книге Жизни, тот был брошен в Озеро Огненное».

Поднялся на чердак. На балкон вышел. Сырой воздух – вдыхаю.

Вспомнился Петербург. В нём – мастерская. В ней – девушка. Склонилась над иконой – пишет.

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе.

Или и так:

И нашёл я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце её – силки, руки её – оковы; добрый пред Богом спасётся от неё, а грешник уловлен будет ею.

Месяц на востоке – прорывается сквозь облака. Те поредели. Но дождь при этом не унялся.

И спать не хочется, но и не знаю, чем заняться. Неприкаянно.

Разобрал постель.

Лёг.

Девять дней назад погиб Дима Ткаченко. Плохо.

Научи меня, Господи… если не жить, так умереть.

Глава 21

Успение Пресвятой Богородицы.

«Уж и аспожинки, – сидя у окна, где посветлее ей, с каким-нибудь, одним из бесчисленных и нескончаемых, рукодельем и поглядывая иногда поверх очков на поскучневшую от ненастья улицу, с беспокойной от порывов ветра и облетающей берёзой возле дома, горько вздыхала, помню, мама. – Вот и Успение. Лето прошло, и не заметили. И как жить дальше?… Зима-год. Как уж Бог даст. День ото дня – день-то короткий, ладно, – ночь от ночи. На нет изведёшься. Когда придёт, и видно будет. И до зимы ещё дожить бы. Много надо иметь страха, но и робеть шибко нельзя – так говорится».

И зиму после проживали. Вот и эту, предыдущую, последнюю, – уже без мамы. Как теперь ту переживём, что надвигается?

Видно будет. Ещё дожить бы.

Раньше, особенно в детстве, когда я слышал от мамы такой ропот, посмеивался над ней, не понимая этих сокрушений: зима ж, крестьянин торжествуя… А теперь вот готов повторять слово в слово и даже с той же интонацией: Как Бог, мол, даст.

Утраты научили.

Иная часть меня самого уже прошла, иное я теперь и иным буду, если только буду.

Холодно.

Встретил вчера Василия Серафимовича Плетикова, гнавшего из Култыка свою заночевавшую в лесу корову, тот так сказал: «Ух, холодрыга». Постучал палкой по смёрзшейся давнишней коровьей лепёшке, добавил к сказанному: «Вон чё… Не Африка». Нос у него, у Василия Серафимовича, зимой и летом одним цветом, был и вчера такой же – красный, как спиртовый столбик в моём уличном градуснике, на который часто я теперь поглядываю. И его, Василия Серафимовича, обутого в кирзовые сапоги, может быть, и с набойками железными, и коровы, с её копытами, хоть и не подкованными, – эхо шагов их гулко отдавалось. Звук от дороги отлетает, не принимает звук она – так очерствела, что оглохла.

И все, кого ни встретишь нынче, примерно так же говорят.

Фоминых Гриша – невзирая на объявленную всему миру угрозу птичьего гриппа, самостоятельно открыв охоту на боровую и водоплавающую птицу, – сидел допоздна у себя в огороде, уток на лыве караулил, и тот потом похоже высказался, пространней, правда: что-то, мол, там, в шалашике, к голой земле едва не приморозил он – так натаился. Ладно, сказал, что прихватил с собой маленько, так отогрелся чуть, а без маленько бы застыл.

Слышал я, что стрелял кто-то уже в сгустившихся потёмках. Но не Гриша, как оказалось: ни одной утки к нему на лыву, после признался он, не опустилось – на Кемь все, мимо, пролетали. «Выхлоп был сильный – испугались?» – предположил Гриша. «Может быть», – сказал он. «Может быть», – сказал я. Увидев свет в окнах, заходил он ко мне в гости, после того как наохотился. Шумный, весёлый, несмотря на неудачу. В шапке, в бушлате, в валенках с калошами. С ружьём, двухстволкой, и с остатками маленько – во фляжке булькало. Сам и допил спирт колотуевский, дурно отзываясь о его качестве. Посидел, не разуваясь и не раздеваясь, и ушёл скоро – рано вставать ему, на зорьку надо было. Кто-то и в эти дни стрелял, и вечерами, но кто, не знаю, – пока не видел его, Гришу; и он, возможно.

Такая стужа третьи сутки. Легко дохнуло Заполярье – изрядно тут обдало нас. Но никого это особенно не удивило: знаем, где живём, рады, что не в июле так случилось. И даже снег уже пробрасывал. Ночью минус три-четыре держится, на восходе солнца и того ниже опускается. Днём – от нуля, при солнце, скроется – до двух мороза.

Сбежал я со своего чердака-кабинета, заодно и летней моей спальни – не мог согреться и под толстым одеялом там, – сплю теперь в зале, на диване. Туда пока не поднимаюсь даже. Там – как на улице. И лаз закрыл, чтобы тепло снизу на нежилой пока чердак не уходило.

На ночь включаю электрический котёл: быстрее от него, чем от печи и от камина, в доме нагревается, хоть и не весело с ним так, как с теми, – не озаряет стены, не потрескивает, трубы гудят лишь монотонно, да ещё счётчик оживляется – и на него поглядываю, как на градусник, – с тревогой тоже.

Резко понизилось: с плюс двадцати – за одни сутки, как только ветер поменялся, сначала с южного на западный, а после с севера подул, с низовки, – до костей, хоть и умеренный, пробирает.

Ботва картофельная почернела, полегла – копать картошку будет легче.

Листья пожухли на берёзе, облетать кучно начали – пятнают мураву, тропинку к дому засыпают.

В болоте, что за Куртюмкой, малорослые лиственницы и берёзки с половины августа уже желтеть стали – осень всегда там раньше начинается, какой погода ни была бы.

В ограде поточная вода в бочке замёрзла, лёд еле проломил – баню топил, вода понадобилась, мягкая, с той, что берём мы из колонки, мыло не мылится – жёсткая. Вспомнил, что лёд давно уже не видел, только – в холодильнике. Достал из бочки острогранный кусок, подержал в руках, на чурку положил – буду смотреть, когда теперь растает. Выглянуло солнце – заблестел лёд, но не тает.

В Ялани все по-зимнему оделись – после тепла-то сразу, без привычки – зябко; и я тоже – в шапке и телогрейке выхожу на улицу, в отцовых.

То дождём посеет густо, то снежком просыплет реденько.

Радуга на небе, видишь, вспыхнет. Яркая, двойная или одинарная. Пьёт. Из Кеми и из Бобровки. И из Ислени – и до неё недалеко – перешагнуть за Камень только – с её-то, радуги, ростом запросто. Бывает, что и из Куртюмки, над нею тоже наклоняются, не часто – всю воду разом можно выпить – щадят.

Тучи рваные, пунцово-алые. На юг несутся – от чего-то будто убегают – не плотным строем, прорываются поодиночке, как дезертиры, – что уж такое там, на севере, творится? Гуси же не летят пока оттуда, не торопятся.

Цвет неба в прогалах – от оранжевого до зелёного. Оттенки всевозможные. На глаз различаю, но не умею, к сожалению, назвать их. Каждую минуту меняются, был бы художником, нарисовал бы – красочно, красиво; слов подобающих не подберу. Не человек раскрашивает небо.

Свет именуемый и постижимый. Каков же Тот – неименуемый, непостижимый? У кого спросишь?

Сгорела на Рыбной речке, по дороге, волоке когда-то, между Маковском и Яланью, у Лаврентьева Шуры избушка. Одна там стояла, на месте бывшей деревеньки Рыбной. По собственной ли – чтобы не мёрзнуть, печку день и ночь топил – неосторожности спалил, охотники ли подожгли, чтобы его, Шуру, выжить, разорить его пристанище, как гнездо шершня. Ворует Шура, по их зимовьям и промысловым путикам шарится, как росомаха, – кто потерпит, может быть, и наказали – конечно, строго. По-другому он, Шура, и не понимал, сколько его уже ни били, ни наказывали. Не поймёт, думаю, и теперь – за жизнь сознательно не держится и умереть никак не может – живушшый. Не мы решаем, слава Богу. Ульи и омшаник уцелели. В нём разместится. Дупло найдёт просторнее и суше Шура, в нём будет жить – не привередлив. И из дупла будет выходить на свой промысел – обкрадывать охотников: нет, говорит, ни твоего, ни моего – всё, дескать, Божье. А раньше Шура говорил, помню, не Божье, а – колхозное. Так усложнился.

И сам Шура обгорел. Левый бок, левые рука и нога у него по внешней стороне обжарились, как хлебная горбушка на закваску, – зрелище не для слабонервных. Спал, когда загорелось, и ничего, дескать, не помнит – так он рассказывал, пока опять тут не напился. А когда Шура напивается, из него, как из скрипучего дупла, бес бражный бормочет – о чём ни попадя, всяку нелепицу несёт – правды тогда уж не услышишь. Себя узнал уже у пепелища: вижу, сижу, мол, у дымящихся остатков, думал, картошку печь собрался.

Дошёл как-то до Ялани. В ночь. Падал – весь в грязи, даже и там, где обгорело. Продал Белошапкину Егору Павловичу, разбудив того раным-рано, литр дёгтю. Егор Павлович и сам дёготь гонит – купил, наверное, спросонья, ради того ли только, чтобы Шура отвязался, – настырный, душу вынет, не отстанет. Взял у Колотуя на вырученную десятку поллитру разведённого спирту. Тут же весь его и выпил, без закуски. Упал после, легко одетый, на стылую поляну, среди деревни, начал кричать, кататься и браниться. Обычно ляжет, пьяный, и замолкнет, пока не выспится; после Ялань уж огласится – в любое время суток. Не умолчишь, когда живой; если умрёшь уж, станешь молчаливым. Как Шура вытерпел, не представляю. Мне только вспомнить, дух заходится.

Анна Григорьевна Билибина, медичка, позвонив из фельдшерского пункта, вызвала машину скорой помощи. Сама с ним, с Шурой, сладить не сумела – никак, мол, было не управиться, как с сумасшедшим, – даже укол поставить не позволил обезболивающий – упёрся рогом. «Отойди, – сказал ей, – федералка! Усыпить меня, как мышь подопытную, хочешь?! Фигушки с два! Прочь от меня свои поганые ручонки, обагрённые кровью чеченских страдальцев. Масхадовские храбрецы умирают, но не сдаются! Аллах акбар! Священная война. Генерала Дудаева убили гоблины, но дух его живёт! Во мне! Отмщенья требует! Мы и тебя ещё поставим к стенке. Мы наведём тут шариат. На баб наденем паранджу, у мужиков отрежем лишнее… Ох, мама-мамочка, как, суки, сделали мне больно!.. Лучше бы спирту мне дала!»

Я – шёл с Кеми – там оказался, как раз во время Шуриного монолога.

Приехала скорая. Санитар и водитель из машины вышли, а брать в машину Шуру не хотят – пьяный и грязный, мол, и поднимать его не собираются. В чистой одежде им – действительно.

Ну, так вот.

Вышел из дома Колотуй, живёт поблизости, через дорогу, со свёрнутым в рулон и перекинутым через плечо домотканым ковриком – был уже здесь, за ковриком и уходил, – к машине приблизился, коврик в салоне постелил, убрав носилки на сиденье, – место-лежанку приготовил для увечного.

Так и этак пробуя к Шуре, перекатывающемуся с правого, не тронутого огнём, боку на спину и обратно, сначала подступиться, с поляны мы его подняли всё же с Колотуем. А после с горем пополам устроили Шуру на коврике в машине, вяло отбрыкивающегося и отмахивающегося здоровыми ногой и рукой, но оглушающего нас и раздирающего всю округу рёвом.

Кричать Шура прекратил, зато тут же, зловещим шёпотом, угрожать начал, что всех яланцев разом уничтожит, ни одному из нас не даст опомниться и убежать, кроме Белошапкина Егора Павловича, купившего у него дёготь, предупредит того, как Ноя Бог предупредил когда-то. Ракета с ядерной боеголовкой в тайге на нас, мол, приготовлена. Замаскирована. И чемоданчик с кнопкой – тот надёжно спрятан, и не пытайтесь, мол, найти. Достанет Шура чемоданчик, нажмёт кнопочку – ничто живое, дескать, не спасётся, а от деревни дырка лишь останется, даже репей не вырастет потом на этом месте, все будут ездить мимо бывшей нашей родины и в оставшуюся от неё яму мусор выбрасывать. Страшно, не страшно, мол?

Конечно – страшно.

Сели в машину водитель, санитар и Анна Григорьевна. Поехала машина. Нам, оставшимся на месте, слышно было, как голосит из машины, будто раненый заяц, Шура. Скрылась за ельником машина, не слышно её стало.

Господи, помилуй.

Как он, погорелец, и где теперь будет зимовать? Есть у него сестра родная в Елисейске, но та вряд ли брата примет. Как-то брала его к себе, скоро и выгнала. Не по нашей любви такое сожительство.

– В Инвалидке, – сказал Колотуй. – Если возьмут ещё такого… алконавта. Он же и там пропьёт, что можно и нельзя, утащит и продаст – шторы, бельё, посуду, мебель… И той, сестре его, зачем он нужен, там и своих забот достаточно – и сын, и муж не просыхают, и дочь, вдобавок, наркоманка.

– Она у них ещё же маленькая, – сказал я.

– Маленькая, – сказал Колотуй. – Ростом. Лет двадцать есть уже, не меньше.

– А я всё думаю – ещё ребёнок.

– Ребёнок… Пробы ставить негде.

Был там и Данила Коланж. Шёл откуда-то, остановился. С собакой. Щенок, которого подарил ему Гриша-остяк, подрос – по виду почти взрослый. На верёвке его водит, давно от чурки отступился – ту за собой уже Данила не таскает. Привык, видно, щенок к поводку – стоит, не вырывается, но находиться долго на одном месте ему скучно – натягивает верёвку, зовёт в поход хозяина – не лаем, а поскуливанием. Окраса серого – как волк молоденький – и спутать можно.

– Он не простил ещё Адаму, – сказал Данила. Ни на кого при этом не смотрел он, смотрел на поляну, где Шура только что валялся.

– Кто? – переспросил Колотуй. И я не понял: дескать, кто?

– Шура, – ответил нам Данила. – Мстит ему, поэтому и вспыхнул.

– Кому мстит? – спросил Колотуй.

– Адаму.

– А-а, – сказал Колотуй. Тут же сказал ему, Даниле: – Продай щенка.

– Не хлеб – не продаётся. Пойдём, Отзывчивый, – сказал Данила.

– Ты так назвал его – Отзывчивый? – спросил я.

– Сегодня называю, – ответил Данила.

– Ну, а вообще?

– По-всякому, он же живой – меняется. Вчера я звал его Задумчивым.

– А-а, – сказал я.

– Да-а-а, – сказал Колотуй – воздух в себе держал, держал, только теперь его как будто выдохнул. Рыжий он, Колотушкин Виктор Александрович. Нос у него крючком, концом своим чуть подбородка не касается, но – так и кажется – когда-нибудь вопьётся, стремится к этому, похоже; рот под ним, под краем носа – просто прорезь, почти без губ – сжевал их будто. Глаза – прощелины, и что там в них, не угадаешь, мелькнёт иной раз что-то жёлтое. Родился Колотуй в посёлке Волчий Бор: отец у него был военнопленный, из-под Тамбова, на финке высланной женился. – Чумкой, похоже, заболел… а не задумчивый.

– А что, – спросил я, – Шура не простил Адаму?

– Есть, значит, что, – ответил мне Данила.

– Я тебе за него, – сказал Колотуй, – голубей дам. Пару. Дутышей.

– Нет, – сказал Данила. – Я по небу не летаю.

– А ты подумай, – сказал Колотуй. – После скажешь… Шерсть у него и шкура добрая. Зачем тебе он… и больной-то?

– Не он мне, – сказал Данила, – я ему.

– А ты подумай.

– Думает дерево, не я, оно стоит, а мне ходить надо.

Пригласил меня Колотуй к себе – посидеть, поговорить, распить с ним литру белой магазинной – жена и ребятишки у него в городе, ранцы-шманцы к школе покупают – ругаться некому, никто не помешает, мол. Михеев день – отметить, дескать, надо: дедушка у него был Михей, бабушка ли была Михеевна – по отцу кто-то. Насчёт закуски, мол, не беспокойся – хватит: забил на днях бычишку на продажу – мясца немного подкоптил.

Сославшись на то, что рано надо будет просыпаться, я отказался, и не соврал: завтра действительно собрался встать до свету.

Позвал и я, в свою очередь, к себе Данилу. Чаю попить. Отнекался Данила. Направился он, задумчивый, с повеселевшим сразу Отзывчивым к ельнику. Коли уж зверь, так лес, мол, должен изучать, а то косится только издали, там ещё не был.

С Богом.

Обернулся Данила, рассказал стихотворение:

– Ельник – лес, собака – смотрит.

А в Куртюмке рыбы уже нет.

Рыба жить не хочет где-то.

И в ухе ей очень плохо.

Мне вчера приснился окунь.

Он был грустный, как собака.

Потому что помнит что-то.

Я спросил, он не ответил.

В жизни всякое бывает,

А умрёшь, тогда уж вовсе…

– Здорово, – сказал я.

– Да уж, – сказал Колотуй. – Куда уж здоровее.

Ушёл Данила.

И мы с Колотуем разошлись по домам: ему ближе, мне чуть дальше – всё равно в одной Ялани.

Было это вчера. Под вечер.

А сегодня рано утром, в пять часов, без петуха и без будильника, поднялся я, совсем ещё в потёмках, собрался в выстывшей избе, попил чаю, поел через силу и, посмотрев на градусник да погадав на предстоящую погоду, пошёл к первому утреннему рейсовому автобусу.

Один стоял на остановке – не соскучился.

Дождался автобуса. Доехал на нём до бывшей деревеньки, называвшейся Черкассами. Деревни нет давно, зато пустырь, осознавая это или нет, так ещё всё и называется: Черкассы. В Черкассах, мол, притормози – водитель знает.

Вышел из автобуса, проводил его взглядом – попылил тот, захрустев шоссейной галькой, дальше, чтобы развезти немногочисленных и полусонных пассажиров по разваливающимся прикемским деревням, после назад вернуться – в город. Вьётся у него из выхлопной трубы дымок в стылом воздухе – не так, как в жарком; огни краснеют габаритные – будто настыли – из-под колёс надуло за дорогу.

Рассветало.

Гребень Камня обозначился малиново. Здесь он ближе, чем в Ялани. На том, на правом, берегу Кеми – как взгромоздился, а упадёт – и Кемь перегородит. Солнце над ним когда ещё покажется – нескоро. Из-за него и день короче был в Черкассах, чем в Ялани, – так его, солнце, утром заслоняет Камень. Вот бы от северного ветра – иду к реке – тот в спину дышит.

Жила здесь, в Черкассах, когда-то девушка. Таня Чукрусаева. Красивая. Ездил я к ней на мотоцикле. На попутках. Пешком ходил. И бегом бегал. Вечером – сюда, утром – обратно. С Рыжим, другом детства, и на коне верхом однажды прискакали. Помню. Но притупилось, сердце щипцами словно не сжимает.

Небо на востоке апельсинового цвета, на западе – сиреневого, а какого цвета оно прямо над моей головой – не определю, но замечаю, что красивое. Полетели по нему, по небу, птицы. Больше – вороны. Каркают – обычно. Кедровки – молча – на кедрачи курс держат строго.

И – самолёт. Гудит, но сам себя не слышит – звук ещё там, за горизонтом. Сам он, самолёт, розовый, а след за ним – красный.

Кресты кто-то, вижу, поставил на майданище. Православный и католический. На яру высятся. Первый – понятно, второй – нет. После спрошу у Николая – тот, может, знает. У отца ли Иоанна. По немцам ссыльным, жившим тут и похороненным? Или – полякам? Или – литовцам, латышам? Прах тут, в Сибири, перемешанный таким со временем стал – общерусским.

Спустился с яра. Дошёл до берега Кеми – от остановки близко, метров двести.

Накачал лодку, с нетерпением.

Обернулся на кресты. Зелёный и синий. На восток оба смотрят – озарены восходом одинаково.

Лодку на воду поставил, загрузил её манатками, сам в неё сел.

Поплыл, радостный.

Веслом помахиваю расторопно. Тут сразу, за поворотом, шумный, бурный перекат – бьёт волной по днищу лодки. Держусь стрежня – чтобы не наносило лодку на кусты и берег.

Доплыл до плёса – тут уже медленно.

Полосую плёс спиннингом. Беспощадно. Шлёпает блесна о воду – смачно. И сам слышу, и щука там, на дне, не дремлет. Хорошо берёт. Сразу двух поймал. Одну килограммов на шесть. Пока выуживал её, указательный палец шнуром-плетёнкой глубоко себе порезал, ладно, что кровь свернулась почти сразу, а то ищи, перевязать чем. Другую – травянку, тут же её и отпустил. Бог даст, до следующего сезона. Может, удастся подрасти ей, и мне же сядет на крючок.

Заволокло – как, и не заметил – небо сплошь тучами. И солнца не дождался – не из-за Камня – из-за туч. Дождь направился. Сначала тихо. Резкий и сильный вскоре припустил – глаза высекает.

Мёрзну. Плыву по течению, сушу вёсла. Руки, засунув их под полы куртки, грею, а то дышу на них; пальцы не гнутся. Шнур и кольца на удилище обледеневают – оттаиваю, очищаю.

Ветер крепкий, встречный – тормозит лодку, разворачивает – не опрокинул бы, едва справляюсь. Глядишь, и вытряхнет – боюсь.

Снег повалил. Такой густой, что берегов Кеми из-за него не стало видно. Хлопьями. Сырой. Спина и плечи у меня промокли скоро.

Щука – жирует – блесну хватает прямо возле лодки – ничего и никого не боится; лодку тройником не прорвала бы – тянет, попавшись, под неё.

Только на красную вертушку с чёрным хвостом. Killer, так называется. Другие блёсны и не пробую.

Двадцать щук поймал, а не проплыл ещё и трети. Рюкзак, думаю, будет не поднять.

Таймень нигде пока не вышел. Щука берёт – таймень не выйдет. Таймень кормился бы, щука и носу бы не показала.

Косы то галичные, то песчаные – пустые. Там и там на них кострища бывшие чернеют. Тотчас, взглянув, по ним поймёшь, где вечеряли рыбаки, а где туристы. После рыбаков остались только таганки, и я могу любым воспользоваться, после туристов-песенников-гитаристов – ногу сломать: помойка многоцветная.

Теперь – безлюдно. Может, и хорошо, что лето здесь короткое, и хорошо, что гнусу много. Так думаю.

Побелел от снега Камень. Легко, словно зимой, над Кемью нависает, где к ней подходит, она к нему, вернее, подбегает, стремясь к Ислени. Уже давно в неё бы впала, если бы Камень не препятствовал – чуть ли не от истока ей противится, не пропускает – так протянулся. Из-под него, возможно, Кемь и выжалась – не знаю, бывать в верховье мне не доводилось. Ну а хотелось бы. Ещё и как. Может, Бог даст, и побываю.

Место проплыл – Пьяным яром называется. Сосны по всей крутолобой сопке, а кое-где и на яру растут не как обычно – как попало – во все стороны вершинами направлены, и даже речке параллельно, и даже в речку окунулись, как и на самом деле будто захмелевшие – не горланят только песни; если затянут вдруг – не удивишься.

Омут под яром – не только мне, но и всем здешним рыбакам известный – рыбы много в нём обычно водится. Ничего на этот раз я, сколько ни забрасывал, как ни стегал его, в нём не поймал – до меня выловили, рыба ли из него к зиме уходит почему-то, и щуке не за кем охотиться тут.

Только чуть ниже омута спустился, тут же и выловил, в курейке. В рюкзак стал её, добытую, заталкивать, вырвалась, упала в воду и ушла – руки от стужи заскорузли. Не пожалел – не крупная – поэтому. Пусть подрастёт и эта, думаю.

Ещё отплыл. Поймал другую. Про ту, что вырвалась из рук, уже не вспоминаю.

Душа радуется, тело страдает. Кто кому подчинится? Понаблюдаю.

Боюсь простыть. Промок. Зуб на зуб не сходится. Причаливаю к берегу, вылезаю из лодки, бегаю по косе, разминая ноги и согреваясь. Костёр разводить – время тратить. Скоро его сейчас не разведёшь – всё отсырело. И берестины не найдёшь поблизости – кругом всё сосны. Да и ленивый-то – я про себя.

Не отошёл песок ещё под снегом – коркой – хрустко ломается та под ногами.

До Ялани не доплыть, думаю, – в ледышку обращусь. Если даже отложить спиннинг и налечь на вёсла, то доберусь лишь к поздней ночи – так отняла рыбалка время. На Кеми в потёмках не управиться. Налетишь на острую корягу – лодку пропорешь. Плюхайся потом в воде студёной, и плыть куда, не разберёшь, ещё ж и ладно, если мелко, а не на яме.

Пристал к левому, родному, берегу.

Помыл лодку наспех, сдул её, упаковал. Мешок с лодкой и рюкзак с рыбой – один на спину, другой на грудь – повесил на себя – в землю меня вдавило будто – чуть не по пояс – ноги едва не подломились; спиннинг и вёсла в руки ухватил.

Пошёл, шатаясь.

Направился прямками в Волчий бор. Оттуда есть дорога до Ялани.

Залез в чапыгу – нитки сухой на мне и вовсе не осталось; в сапоги набежало, хлюпает в них – ступням тоскливо; с локтей течёт; с кустов снег – за шиворот – ёжусь. Впору завыть, но, зубы стиснув, продираюсь – чалдон упёртый. Нет чтобы оставить здесь часть груза, а завтра прийти, забрать – со свежими-то силами. Не от ума – всё потому же, что ленивый.

Лодка – в сухом-то состоянии все восемнадцать килограммов, ещё и рыбы – пуда два. Тащусь еле-еле. Чуть где споткнулся, тут и падаю. Едва поднимаюсь. Кто виноват – охота и рыбалка хуже неволи – за мамой будто повторил. Отец – тот вроде одобряет.

Сажусь у дороги, на валежину, где попадётся, отдыхаю; прямо на бровку ли – валюсь.

Не дойду, думал.

В Ялань вышел – как выдавился.

До дома кое-как уже доплёлся, в угор к нему едва заполз.

Мешок с лодкой и рюкзак с рыбой оставил до утра лежать под навесом, сил ими не было заняться. Ничего, решил, за ночь с ними не случится.

В дом пошёл – как полетел – без груза, чуть ли не вприпрыжку.

Включил электрический котёл. В сухое переоделся. После уж и камин затопил – чтобы ожить.

Развесил около него мокрую одежду – к утру высохнет.

Водка оставалась – Диму поминали – я и Гриша. Налил полный стакан, до краёв, всё залпом выпил. Потом ещё и чаю крепкого, горячего с малиновым вареньем – мамино, вот и сгодилось, так я его не ем обычно – сладкое. Отец-тот ложками его хлебал. И Николай бы не отстал – шибко охочий до варенья, до любого, вообще – до сладкого. Спаслось вот как-то.

Стою возле окна, на маминой веранде. Вглядываюсь. Нигде ни души – пустая улица. Ярко вдруг на её фоне вспыхнут перед глазами – то Кемь в излучине, то щука возле лодки, боюсь – сорвётся. Отмигиваюсь – как от наваждения.

Вышел в ограду.

Снег ещё валит, и на земле его уже по щиколотку. Сырой, мягкий.

Сумерки. Синие. Без снега уже и темно было бы.

В соседнем доме из трубы дымок тянется – едва заметен.

Пошёл в огород. Вижу:

Лошади едят сено в копнах. Гнедая, вороная, белая и серая. Одну из них знаю – Белошапкина. Знаю другую – Нестерова, лесника. Третья – недавно Винокур её купил у Белошапкина, если не путаю в потёмках. А чья четвёртая, ума не приложу. Холки и гривы снегом запорошены – давно тут кормятся, похоже. Будто приснились. Нет: обернулись ко мне мордами, глядят на меня бесстыжими глазами – сено жуют моё, а не своё – не поперхнутся.

Выгнал их из огорода, дальше по улице прогнал, чтобы не вздумали вернуться. Поругал их, пока гнал, – развернули ко мне уши – послушали, усовестились, нет ли, не знаю, у них не спросишь.

Изгородь, ими сломанную, кое-как, временно, поправил. Займусь уж ею после основательно, не то поселятся тут овцы, кони и коровы – позволь им только; картошку стопчут, и дело ли – всё же не луг.

Проходил мимо, смотрю: ожил кедрик – под белой шапкой зеленеет. Подумал: слава Богу – отлегло от сердца. А был совсем уж вроде не жилец.

Ялань чернилами облили будто – от вечера и снега.

У соседей в окнах свет – жёлтый особенно какой-то. Поют соседи: Снегопад, снегопад… – о чём же ещё, в такую-то погоду.

Вернулся в дом.

Лёг на диван, не раздеваясь и укрывшись полушубком. Стучу зубами.

В доме стало тепло. Согрелся и я.

Потянулся, взял со стола Книгу.

Распахнул – тяжёлая.

Прочитал:

«И увидел я Новое Небо и Новую Землю (ибо Прежнее Небо и Прежняя Земля миновали, и Моря уже нет)…

…Ворота его не будут запираться днём, а ночи там не будет; и принесут в него славу и честь народов; и не войдёт в него нечистое, и никто преданный мерзости и лжи – а только те, которые написаны у Агнца в Книге Жизни!»

Положил Книгу на стол.

Вспомнил, что двери не закрыл. Поднялся, сходил, запер. От сквозняка – не от людей. «Всегда надо закрываться, – говорила мама. – Мало ли. То как же спать-то. От худого человека. Добрый – постучится». Исполнил. Отцу – тому всё равно было – вспомнил. Тот где угодно мог уснуть – и без дверей вовсе – никого и ничего не боялся, себя разве.

Поднялся с дивана. Заглянул в камин – рано ещё скутывать.

Подался на веранду, теперь – на отцовскую.

Когда приезжает, спит на отцовской тахте Николай. Я тут не сплю.

Если б не снег, Ялани бы уже не видно было. Трудно оторваться от неё глазами – от зимней будто – а только август на исходе.

Огород у соседей – густо-синий, словно смотришь на него сквозь тёмно-синее стёклышко. Изгороди и стены изб – чернее будто, чем обычно.

Месяц выглядывает из-за туч – те поредели; тут же опять скроется, тускло рогами острыми просвечивает.

Ельник почти неразличим – пятнами из-под снега – как маскировочный.

Тихо. Спокойно.

Бог ни с кем не борется, благий – любит. Так мне подумалось вдруг почему-то, так ощутилось.

Сумерки совсем сгустились – в ночь. Свет уступил тьме. Тьма усилий не прилагает к этому – просто занимает покинутое светом место – легко, свободно растекается. Так же и зло – когда отсутствует добро.

Нашло уныние вдруг – как обрушилось.

Думаю поехать на днях в Елисейск к отцу Иоанну.

Только подумал об этом, как тут же будто и почувствовал, словно похлопал дружески меня по левому плечу и зашептал мне в сердце враг мой:

«Это же невозможно, чтобы хлеб и вино были Телом и Кровью Христовой. Это же – сказка. Зачем и ехать к Иоанну?! Сам выпей, тут, без Иоанна».

Чуть не готов с ним согласиться.

Но вслух сказал:

– На днях поеду.

Представилось:

Бредёт в Ялани по свежему снегу, до времени выпавшему, одряхлевший Иоанн Богослов и твердит:

«Детушки, любите друг друга».

Даже в ответ едва ему не крикнул:

«Научи, Девственник!»

Скутал камин.

Пошёл спать.

Уснул не сразу – долго на веках щуку удил, та всё срывалась.

Глава 22

В конце августа выпадал снег. Сначала только попугал. Потом – обильно: зима нагрянула к нам в гости. Будто на праздник. В день Успения Пресвятой Богородицы. Оспожинки, или аспожинки, как говорят в Ялани.

Намеренно или нечаянно она, зима, от цели отклонилась – вышла без компаса из дому, мало ли, и заблудилась. Побыла сколько-то – не вытолкаешь, вскоре сама куда-то убрела, а снег, сынок её, остался. Много его тогда навалило – сантиметров двадцать; белым-бело было – ещё сейчас блазнит перед глазами, привыкшими к зелёному за лето, как у больного в палате – к халату врача. Я из ограды даже выгребал и очищал дорожку возле дома – чуть ли не в метр накидал отвалы, но не такие, как зимой, – грязные получились, и среди лета-то – нелепо. Лежал несколько суток. Хоть и нехотя, но всё же стаял – будто одумался. Ждать его, новый, как примечали старики, теперь уж только через месяц. Так говорят: за месяц, мол, предупреждает – ради радивых, а нерадивым, дескать, всё равно, утех авось – руководитель. Сможет ли он, снег, столько вытерпеть, не объявиться раньше времени, ему приметой обозначенного, нет ли?

Теперь приметы все насмарку – спутало всё, сбило всех с толку потепление глобальное, о котором и здесь, в Ялани, рассуждали, между делом, – всем интересно: правда, нет ли? Но, пережив прошлую, злюшшую-презлюшшую, зиму, толковать об этом перестали. Как оно есть – мало кто знает, как оно будет – и того меньше. А тёплые-то зимы и раньше, говорят, случались; лето холодное бывает и теперь. Может, и вправду потеплело, а может – в чьих-то лишь головах шумливых, хоть остужай их.

«Во как природа дурканула. Уж дурканула-то, дак дурканула… Парень, отменно». Так высказался при мне Василий Серафимович Плетиков. Я шёл на Кемь – жерлицы, на ночь, пока холодно было, ставил на налима – проверить их, а он, Василий Серафимович, пастись корову прогонял. Возле Бобровки, в устье её, встретились.

Высказался он так, посмотрел меленькими голубенькими глазками из-под ярко-красной вязаной спортивной шапки прежде корове вслед, после уж на меня лукаво, потом добавил: Фиска такая тут у нас была когда-то – от той вот тоже всякого, мол, можно было ожидать; ушла, дескать, осенью как-то в лес, то ли за ягодой, то ли за чем-то, да так её и не нашли – уташшыл, дуру, леший, жил с ней, наверное, пока не померла… теперь опять вдовец, однако.

«Добыл чё, нет?… Ходишь, смотрю, рыбачишь. Здря ли?» – спросил у меня Василий Серафимович. «Нет, не добыл. Не ловится», – ответил я. «Ну дак понятно… По луне-то», – сказал мой собеседник и промакнул варежкой свой сизый нос-виноискателъ, шмыгнув: дескать, канешно.

На том мы и расстались.

И что за Фиска, я не знаю. Была, значит, такая в Ялани, раз говорит Василий Серафимович – свидетель многому – пожил: и генерала Колчака припоминает смутно – это уж вряд ли, возрастом не сошлись. Но говорит-рассказывает складно, и сам себе, похоже, верит. Пусть припоминает, пусть верит – лишь бы ему всё это не мешало. По виду – будто не мешает – жизнерадостен всегда он, Василий Серафимович, не видел я, чтобы когда-нибудь он унывал. В душу ему, конечно, не заглядывал, да и зачем, в ней всё равно, в чужой, как говорят, потёмки. И Винокуров, дядя Миша, друг Василия Серафимовича закадычный, тот всегда: не горе – не беда, мол. Как-то умеют. Но у того и у другого глаза бывают всё же грустные – не раз видел. У Василия Серафимовича – у того вовсе – как будто небо метят двоеточием.

Теперь наладилась погода. Красная. Отец сказал бы: как собака. Установилась. Недели на две – обычно. Цветы распустились. Жарки, ромашки и ещё какие-то. Могу, конечно, указать, но вот назвать их не умею. Мама им многим знала имена. Идём по лесу с ней, бывало, называет. Заслушаешься, но вот чтобы запомнить мне – никак, теперь – жалею.

Грибы пошли. Опята. Набрал кто-то.

Хфермер не накосил вовремя сено – запил, жаловалась его жена, Хфермерша, теперь навёрстыват-старатса, а, дескать, пусъ, еслив дурак. Слышал я об этом в магазине, и о другом ещё – о многом: говорят люди, язык за зубами не прячут.

А грибы и сам в лесу видел, но брать не стал – куда мне? Да и солить их не умею. Когда они есть – ем, а если нет их, грибов, редко когда о них и вспомню. Отец – вот тот меня не понял бы. Ну а особенно – про подъел овики. «Подъел овик, – говорил отец, – вот это гриб. Всем грибам гриб. Уж никогда червивого не встретишь. Не быват. Не то что… Ну, правда, груздь, и тот ещё, конечно».

Бабье лето. Со всеми его радостями и томлением. Кто ж их не знает, не переживал – только тот, кто не родился. Небо синее, висят в нём паутины. Серебряными строчками. Будто кому-то от кого-то весточка – с печалью лёгкой.

Безветрие – и гнать по небу нечего – поэтому. Одному ему, ветру, там, в выси безоблачной, свистеть скучно. Притих где-то, ждёт своего часа он – ветер. Потом уже на каждой травке отыграется, ну и – на туче, ну и – на всём, что попадётся ему встречь.

Журавль пролетит, прокурлычет – сам потерялся, ищет ли кого-то: они же так обычно – парами. Высоко – на него глянешь. Ему оттуда лучше видно. Но то, что есть ему до тебя дело – это вряд ли – отстранённый: души умерших, как говорят, созывает – собрав в косяк, куда-то поведёт их. И моя, глупая, ещё из тела, откликается – её забыли.

Дни тёплые, ночи стылые, утрами – иней, на крыльце даже. Проснёшься, встанешь, к окну сунешься, на Ялань глянешь – седая; солнце взойдёт – радужной станет. Скот по поляне бродит – следы оставляет – будто осмысленно. Выйдешь на улицу – руки мёрзнут. Дохнёшь – отпыхивается. На сердце радость. Долго длится. Словно глотаешь и глотаешь, и не напиться.

Тянет пойти куда-то – в лес, на речку. Сдерживаюсь – и тут, дома, дел много.

Подремонтировал погреб. Заменил в нём истлевшую лестницу. Давно уже собирался. И два столба – старые убрал, а новые, листвяжные, поставил, отцом ещё когда-то заготовленные, может быть, так же вот, на погреб. У нас не погреб говорят, а – ямка.

Какое из этих двух слов первым на язык выпрыгнет, тем и воспользуются.

Выгреб из него, из погреба, остатки прошлогодней картошки, проросшей. Ростков только два мешка на поле вынес. Сожгу после, заодно с ботвой. Раньше мама это делала. Протопил погреб – высушил. Отец когда-то этим занимался. Вспоминаю.

Выкопали мы с Николаем картошку. Оставили пока её на поле в трёх кучах. Чтобы больная фитофторой выявилась, и не спускать больную в погреб. Лежала около недели.

Сходили с Николаем за это время на Таху. Опять с погодой повезло нам – удивились. С грустью покидал я Таху. Придётся – нет ещё мне побывать на ней, не знаю. Хотелось очень бы. Ох как хотелось бы.

Сегодня с утра раскрыл кучи, сбросив вилами с них влажную от растаявшего инея ботву. Обсохла сверху картошка. Перетаскал её в погреб-ямку – едва спина не отнялась. Вёдер четыреста. Куда её теперь нам столько? Без скотины. Пусть Николай о ней печётся, о картошке, съедает или продаёт. Весной и летом, пока не вырастет молодая, и здесь она, картошка, дорогая – кто, может, и возьмёт. Баржи вот-вот на север по Ислени поплывут, станут заготовители или коммерсанты покупать овощи для Заполярья – дело прибыльное. На то надежда.

Выкосил в огороде отаву. Шелковистая. Высохла кошенина. Собрал. Копна сена получилась. Стаскал все четыре копны в стожок – в огороде-то, так – не в остожье, загораживать не надо. Сказал уже, встретив её в магазине, Голублевой Катерине – пусть забирает. Та только рада: корову держит, а сено сбивает где-то по копёшочке по закуточкам. Но, правда, сын ей помогает.

Поправил изгородь, сломанную лошадьми в конце августа. Заранее ещё нарубил в осиннике колья и жерди. Подвёз мне их к дому на своём тракторе Володя Прутовых. На выходные приезжал, проведывал свои зароды. Выпили мы с ним, песни попели – казацкие. Хорошо получалось. Гриша Фоминых слышал, сказал после: если бы не был он в завязке, мол, пришёл бы к нам и подтянул. Но побоялся. Не нас, конечно, а себя. Хороша, дескать, эта: «Не для меня придёт весна…». Так мы и пели уж, старались: «А для меня кусок свинца…» – со слезой, с чувством – переживательно, – как наши родители когда-то.

Испилил разный хлам – и как накапливается: чуть ли не каждый год пилю – всё не кончается. Новое что бы создавалось – теперь не строим. Перенёс под навес, сложил там, чтобы на улице не мокли, в поленницу. На месяц дров – два кубометра. Убрал пилу в подполье – достану ещё когда-нибудь её, нет ли – не знаю. Стараюсь об этом не думать, а так – как будто мимо пробегаю: достану, нет ли – разве важно.

Сходил на кладбище.

Отец. Мать.

Рядом.

Как в жизни.

Теперь и вовсе уж – корнями проросли. Вся земля им – гробом; лёжа вращаются с ней вместе – как в вечности. Чуть в сторонке – родной племянник Павлик, сын сестры Нины. Погиб далеко отсюда – в Грозном. Покоится здесь несколькими косточками, остальные – где-то. И где душа его, не знающая возраста? Спрашиваю, спрашиваю, даже глаза зарежет иногда – не отвечает. Кто-то, замечаю, на его могилку приносит цветы постоянно – не бумажные и не пластмассовые – живые, только что сорванные? Кто – не знаю, выследить – не хочу. Пусть будет тайной, коль скрывает. Чужие тайны не нужны мне.

Ни звука от отца; безмолвствует и мама.

И на кладбище осень. Рябины и осины красные, как собаки. Берёзы – жёлтые. Кедры, ели и пихты – зелёные, всегда такие, пока не умрут.

Если бы стал сравнивать отца с каким-нибудь деревом, сравнил бы с лиственницей, а маму – с пихтой. Павлика – с ёлкой – был ершистый; не подставлял голову, чтобы погладили, уклонялся; и волосы у него были грубые, как хвоя ёлочная, но только – светло-светло-русые.

Тихо на кладбище – все молчат, и мои – тоже, не нарушают правило. Спокойно им, значит, если – покойники. Мне – нет: стеснилось сердце – заплакал; иной раз придёшь – побудешь и уйдёшь, спокойный. Тут растревожился – почему-то. Услышали меня птицы – смолкли; только дятел долбит, но тот далеко, за кладбищем, меня не видит. Лист нападал на могилы – преет – пахнет.

Покинул кладбище. Направился к Ялани. Камень на неё – как замахнулся. От кладбища она, Ялань, живописно смотрится. Знали первопроходцы, куда положить мёртвых, – чтобы глядели, радуясь. И где её, Ялань, построить, тоже знали.

Вернулся домой. Пообедал. По дому пошлялся. Останавливался возле окон – в некоторых солнце. На стёклах мухи жужжат – большие, осенние. Хариус на таких мух хорошо берёт – проверено.

Взял три мешка, отправился в болото.

Поднялся в Балахнину гору. Огород большой. Монастырский. Крест высокий возле изгороди. Сидят на краю поля монахи, чай пьют. Сказал им:

– Бог в помощь. Радостно откликнулись:

– Спаси Бог. Спросил:

– Ну, как у вас картошка нынче? Ответили:

– Слава Богу.

– Слава Богу.

Иду дальше – теперь как под защитой – уверенный: помолились за меня монахи – конечно – труд их в этом обязательный.

Остались они в огороде – пьют чай – как не во времени.

Оглянулся на них: и они на меня смотрят – улыбнулись, рыжебородые, розовощёкие, лет им по тридцать, один из них – совсем юный, ясноликий.

Мох в болоте – белый, красный и зелёный. Клюква – той как насыпано. Глухарь, испугав меня, поднялся с болота. Улетел. Как-то и крылья не сломал в зарослях. Сосны, лиственнки и берёзки карликовые. Будто в тундре. Кедр с краю – как ливанский. За ним, вижу, – лиственница – гигантская, наклонилась, когда-нибудь завалится. Люди умирают, а уж деревья и подавно.

Брали здесь мы с мамой клюкву. По ведру быстро наполняли. С отцом тут драли мох. Рубил он, отец, так же вот в сентябре, помню, стайку – для этого. Надрали вместе, а таскал потом я. Отца нет, а стайка стоит, но уже так – бессмысленно; отец – умер, но и это – как неправда: только что был на кладбище – не видел его мёртвым; стоял чуть поодаль – живой; ко мне присматривался – внимательно – что его сын я, он же не забыл.

Принёс мох домой, сделав три ходки. Разбросал его на отцовской веранде – пусть сохнет. Буду вставлять вторые, зимние, рамы, не буду ли. Николай вставит. Мох всё равно понадобится, с ним не гниют, как с ватой, подоконники и окосячка – всю влагу, жадный, в себя выпивает.

Пошёл на Бобровку, к Подъяланной. Пробрался сквозь черемошник, протиснулся через чащу, уже не такую густую, как в июле, подкрался к речке. Вода в плёсе прозрачная, так и тянет, словно подначивает кто-то, сказать, мол, как слеза, как воздух ли – и верно. Дно камешниковое. Ходит в глубоком плёсе руна крупных хариусов – как реликтовые. Плавники у них- как радуги. Сорвал ягоду шиповника, бросил в воду, кинулись на неё рыбины, потыкались в ягоду носами – обманулись, тут же расплылись равнодушно. Взял бы с собой удочку, захватил бы мух, сонно ползающих дома по стёклам окон, – наловил бы сейчас хариусов. Но что мне с ними потом делать – угостить кого-то – только. Искал, искал нож, потерянный на этом месте в июле, – не нашёл; вспомнил, как тогда было жалко, чувство это повторилось, и до сих пор жалею очень – подарок был от друга детства, теперь – утратился, но не совсем – остался в памяти у ножен, ножны храню – красивое изделие.

В Ялань вернулся. К дому стал подходить, вижу, конверт в воротах, в щель засунут. Взял его, на адрес не смотрю, догадываюсь – от кого; сердце так-тук-тук – ко мне как будто постучалось, услышал я, входи, ему сказал; хорошо быть живым, как мёртвым – не знаю; живой и письма получает – от живых.

Чаю попил.

Отправился после на покосы.

Проверил зароды – не горят ли? Не горят. Осмотрел остожья: прочные – отец научил такие ставить, сделать хуже – совесть не позволяет. Проходят люди мимо, говорят про них: истоминские, дескать, – гордость не гордость, но приятно – передать вот только некому. И Николаю – у того только девки. А у меня, думаю, была бы дочь Анастасия – научил бы её, и уверен – научилась бы: ведь и она была б истоминская. Загородит отец, бывало, остожье, возьмётся за одну из стен и станет её раскачивать – устоит – ладно, значит, и скотина не уронит. А мама, помню, говорила: он же, отец ваш, как медведь, – это ж какую изгородь надо – крепость, начнёт шатать-то, выдержи тут, так день одно и городил, мол. У других, дескать, тяп-ляп, говорила мама, и готово.

Рад я, что был у меня отец. И есть – он же умер, значит – есть. Тот, кто не умирает, того нет… и не было – конечно. Смерть подтверждает, что жил.

И где сегодня лишь не побывал – на Камне. Гляжу на него – манит. Люблю, когда на нём бываю, смотреть с него на Ялань, вот уж где точно – как на блюдце. Родина. После точки – с большой буквы. И посреди предложения с большой написал бы, с заглавной – Родина.

Везде оставил часть души, и от души моей не убыло: домой пришёл – чувствую. Душу не чувствуешь, наверное, ею страдаешь или любишь. А от любви или страдания, если они есть, не убывает, как от сытости – от той-то скоро.

Под вечер уже пошёл к Даниле Коланжу.

Дошёл.

Щенок в ограде. На длинной верёвке. Как-то ещё в ней не запутался. Ограда тёмная, глухая. Свисает со слеги лампочка электрическая, сороковка, – ограду тускло освещает. Бросился щенок ко мне, скулит радостно, ластится, хоть и на волка похож рубашкой и статью, но не норовом- дружелюбный.

Вошёл в дом.

Данила сидит за столом. Газету читает. Вижу: газета вниз заголовком.

Катерина Голублева – бельё в ванне стирает возле печки, горы тряпок рядом – одна сухая, другая мокрая. Посмотрела на меня Катерина виновато – глаза серые. «Вот, – говорит. – Накопилось. Давно не приходила, не стирала», – оправдывается. Лицо в мелких каплях пота. Русая, выбившаяся из-под белого платка прядь волос ко лбу прилипла.

Отложил газету Данила, руку локтем на стол устроил, говорит мне, на меня не глядя:

– Читаю вот, и в голове от этого растёт.

– Что? – спрашиваю.

– Сначала буквы, а потом слова, – отвечает. – Пойду, – говорит. И говорит: – А в предложения не вызревают. Отцу рассказывать как, и не знаю… Пишут, пишут… Чё попало. Пустых-то слов отец и тут наслушался.

Вышел Данила из-за стола, тут же – из дому, пошёл куда-то – щенка, скорей всего, проведать.

Оставил я на столе несколько вяленых щук – для Данилы и для Катерины. Обрадовалась та. Говорит: сыну, а у самой, мол, для такого угощения зубов не хватит.

Попрощался я с Катериной, вышел. Когда смотришь на неё, на Катерину, в зеркало на себя заглядывать уже не хочется – вместо себя увидишь беса, боязно. Слава Богу, думаю, что есть такая…

Произнёс вслух:

– Катерина.

И поправился:

– Екатерина.

Пришёл домой. Разным позанимался. Начни вспоминать, чем, и не вспомнишь – больше метался от окна к окну: из тех во все стороны видно – отвлекает, пока смотришь.

Вышел вечером из дома – стал ботву в огороде жечь. Не я один, вижу, это делаю. По всей Ялани дым – терпкий.

Там, в деревне, выставил кто-то магнитофон в открытое окно, включил его на полную громкость – звучит песня: «Что такое осень…». Как в Петербурге. Только – Ялань. И меня – как разорвали: помню, что там – она, Молчунья, здесь – ботву по огородам люди жгут, и я вот тоже.

Вернулся в дом. Стою на отцовской веранде. Его рубахой будто пахнет – от меня это – прокоптился.

Ялань в дымном сиреневом мареве – нарядилась.

Небо отдыхает – вечернее, блекнет, словно засыпает.

Облака только серебристые – не по-земному светятся – чуть не из космоса; бездвижны.

Скоро появятся на небе звёзды. Одна, над ельником, уже возникла, яркая. Юпитер, может. Может быть – Венера. Значит – планета – не звезда. Но так похожи, различи их.

Представилась комната. Словно нарисовалась. Но – объёмно. Почти пустая. С синим, дощатым, заляпанным разными красками полом. С бурым пятном-Австралией на потолке от давнишней протечки. Стены зелёные. Рабочий стол. На нём, среди аккуратно разложенных кисточек, баночек и мятых тюбиков, стоит недописанный, освещенный не вечерним ещё солнцем образ Богородицы. Лик завершён. Внимательный. Я в этой комнате. Один. Возле раскрытого окна. В дверь будто тихо постучали – легонько пальцем поскреблись – значит, пришла она, Молчунья. Иду я будто открывать…

Пошёл и тут к двери, но – никого. Почудилось.

Взял Книгу.

Прочитал.

«И показал мне Чистую Реку Воды Жизни, Светлую (как кристалл), исходящую от Престола Бога и Агнца…

…Свидетельствующий Сие говорит: „Ей, гряду скоро!“ Аминь! Ей, гряди, Господи Иисусе! Благодать Господа нашего Иисуса, Христа, – со всеми вами! Аминь!»

Попил чаю. Свет не включая, посидел на кухне.

Вышел на улицу.

Ночь.

Спрыгнул с вереи чёрный кот, исчез в потёмках.

В Ялани тихо.

В воздухе тепло.

Поют звёзды – внимаю. Густо, слаженно. И только чуть одна фальшивит, кажется. Венера, может? По неумению или сознательно противоречит?

Весь день задаю душе своей вопросы: откуда ты пришла, куда отправишься? – молчит, не отвечает – почему-то; может, сама не знает, так поэтому.

Стою, думаю:

Как начинаю искать Бога умом – не нахожу – ум Его ищет среди звёзд, как только сердцем восбо-лезную о Нём – и вот Он: светом душа переполняется.

Боже, будь милостив ко мне, не оставляй меня.

Запели на берегу Кеми девчонки. Прекратили. Затянул парень: «Осенний свет пробил листву…» – красивый голос – может, и Кемь плескаться перестала даже, её отсюда не услышишь, – мелодичный.

Загудели мотоциклы – умчались куда-то.

И я пропел беззвучно следом: «Осенний свет пробил листву, над нами листья летят в синеву…» – слов дальше не помню. Как обычно. Одну только до конца могу исполнить: «Не для меня придёт весна…».

Может, ко мне идёт машина – ослепила меня фарами… Нет, повернула. Остановилась возле дома Гриши Фоминых. Гулко собаки Гришины залаяли.

Да кто ко мне приехать может?!

Пошёл в дом.

Взял со стола конверт. Распечатал.

«Жду. Люблю. Соскучилась. Согласна».

Вспомнил, что у неё, моей Молчуньи, день рождения двадцать первого сентября.

«Успею», – подумал.

Постелил постель.

Весь день на ногах.

Уснул как убитый.

Глава последняя

Сон чудной привиделся мне этой ночью, странный. Словно выхожу я из своей квартиры в Петербурге, вниз по лестнице спускаюсь, выхожу из парадной, но оказываюсь не на улице Зелениной, а тут, в Ялани. И нормально будто, так и должно как будто быть. Я ничуть не удивляюсь этому. Направляюсь муравчатой улицей к родительскому дому. Вхожу. Посреди горенки, залитой солнцем, стоит стол, застеленный ярко-белой скатертью, за столом сидят Молчунья, мама моя и моя бабушка Анастасия. Перед ними на столе лежит младенец, туго спелёнутый, пелёнки золотого цвета.

– Кто это? – спрашиваю.

– Дочь твоя, – отвечает бабушка.

– А как зовут её? – интересуюсь.

– Воскресение, – называет бабушка. – Анастасия.

Трое суток ел чёрный хлеб, посыпав его солью-каменкой, и запивал сырой водой. Вот и сегодня. Вовсе уж вкусно.

Сходил на Монастырское озеро, к отцу Иоанну – служит он там теперь в часовне, а заодно её и охраняет – от шибко верушшых и неверушшых туристов. Пробыл у него часов пять.

Шёл туда – видел, возвращаясь назад – остановился. Венки на обочине. И корзина с цветами.

Дима…

И он был, как я сейчас только узнал, у отца Иоанна. После него ко мне заехал. Грустный. Хозяйство его банкротят, передают кому-то за бесценок – кавказцам, вроде. Посидел недолго Дима у меня, заторопился – жена Татьяна дома, дескать, ждёт, баню истопила. А ему ещё к сестре до Полоусно съездить надо было. Поехали. За рулём его племянник, уец, Женька. Отъехали три километра. Лесовоз мчится навстречу. Не уступил дорогу, ослепил. Успел отвернуть Женька. Хватили колёса уазика щебёнку – занесло машину – перевернулась. Женьке и механику, ехал с ними, ничего, а у Димы сломались шейные позвонки – хрупкие они у людей.

Господи, прими и упокой душу погибшего раба Твоего Димитрия. Доброй души был человек – свидетельствую.

Дома.

Брожу.

Из рук всё валится, как говорила мама. Места себе не нахожу.

Год прошёл. Первый раз зашёл в её, мамину, комнату. Стоит на столе икона Божьей Матери, одетая в белое вафельное полотенце, очень похожая на ту, которую Молчунья там, в далёкой отсюда мастерской, не дописала. Без меня, может, – не мешаю-то, – закончила. «Укорение». Так я её, икону ту, назвал, когда увидел. Не по себе мне как-то стало.

Покинул комнату.

Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою…

Радуйся, Обрадованная, во Успении Твоем нас не оставляющая…

В ризах позлащенных одеяна преиспещрена…

Радуйся, Царице неба и земли, радуйся, Обрадованная, радуйся, Заступнице усердная рода христианского!

Собрался. Рюкзак двумя лямками накинул на одно плечо.

Вышел из дома.

Закрыл дверь на замок. Положил ключ за наличник – потайное место.

Ступил за ограду. Стою.

Будто сидят они на скамеечке под золотолистой берёзой. Отец и мама. Родители. Щурятся на солнце. Оба зрячие, конечно – и отец.

Взглянул на синее безоблачное небо, и там они – отец и мама – как пролетают.

Сердце у человека есть, и у меня тоже – заныло.

Думаю:

Мама, папа. Простите меня, мои родные. За грубое, сказанное мною вам когда-то по глупости слово. За многое другое – всего, худого-то, не перечесть – легко творится.

Подумал так, вслух произнёс тут же:

– Простите, – воздух из лёгких весь как будто вышел, едва отдышался.

Около четырёх веков Ялани, думаю, без малого. Ничего от неё теперь не остаётся. Скорбно. Когда ей было всего пять лет от основания, один английский богослов там у себя, в Кенте или в Бедфордшире, написал:

«Человек есть мир: сам он – твердь земная, а скорби его – воды морские».

Теперь пришлось, и я вот вспомнил.

А Иоанн Кронштадтский в дневнике своём оставил:

«Где бы я ни был, но лишь возведу сердечное око в скорби моей к Богу, Человеколюбец отвечает тотчас же на мою веру и молитву, и скорбь сейчас проходит. Он на всякое время и на всякий час близ меня».

Вспомнил и это.

Ялани, родины моей, не остаётся – вымирает. Друзья уходят.

Но ведь утрата – это обретение – опыт утрат ведь тоже опыт. Так думаю.

И говорю:

Благодарю Тебя, Господи, что вызвал меня, ничтожного, из небытия здесь – в Ялани, среди красивых мест и замечательных людей.

За всё благодарю Тебя, Боже. Я – косноязыкий. Моление моё к Тебе – мои вздохи, мои выдохи и вдохи. За всё, за всё. За всё, Господи.

Пошёл.

Оглядываюсь на дом.

Поднялись мои родители со скамеечки. Стоят плечо в плечо. Меня провожают. Тень от ладоней на глазах у них – чтобы свет солнечный меня не прятал.

Смутно вижу их, отца и маму. Через слезу. Накатилась.

Переживаю:

Не посидел с ними на дорожку.

Вернулся. Посидел.

Мама: ну, с Богом, мол.

Отец: счастливо, дескать.

Есть у людей сердце, и у меня тоже – разрывается.

Вспомнил молитву Андрея Юродивого:

Господи, Господи, Господи, Господи, – отчаяннее не помолишься.

Помолился – пообещал. И попросил:

Пошли мне, Отче, ангела-путеводителя, благо-успешного предстателя, чтобы спасал меня в ночи от страха, а среди дня – от слепоты.

Обнял родителей: попрощался – привычно, и как по-новому – без скорби.

Пошёл от дома.

Зачем-то.

Дождался автобуса.

Поехал.

Куда-то.

Скрылась Ялань за ельником, из виду; навсегда, может.

Отвернулся. Уткнулся лицом вперёд – как в пустое, перед собой взглядом рассеялся – как перед чем-то.

Ноябрь 2005 – декабрь 2006

Content

Василий Иванович Аксёнов
Была бы дочь Анастасия
Моление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Спиридон-солноворот

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Лабаз, или С высоты птичьего полёта (рассказ, который ни к чему не обязывает ни автора, ни, тем более, читателя)

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Зубы (Прозаический этюд)

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Костя, это – мы?

Глава 21

Глава 22

Глава последняя