Олег Рой

Тайный шифр художника

Часть I. Тридцать лет спустя

Весна 1993, Москва

Глава 1. Архивный юноша

Массивная дверь открывалась с таким трудом, словно принципиально не хотела ни впускать кого-либо в здание архива, ни выпускать из него. Какой-то умник установил столь мощную и тугую пружину, что для прекрасного, но слабого пола, составлявшего в нашей конторе большинство, каждое открывание входной двери равнялось маленькому подвигу. И почти каждый раз, приходя или уходя со службы, я как один из немногочисленных представителей мужской части коллектива вынужден был брать удар на себя, с усилием тянуть за мощную ручку или наваливаться всем телом на дверь, а потом галантно придерживать ее для оказавшихся рядом сотрудниц. Но сегодня я выходил из конторы один – охотников работать в воскресенье было немного. Разве что по личным соображениям, как у меня.

Улица – вот сюрприз! – встретила совсем уже весенним теплом. Или это только казалось? После бесконечного однообразия зимы мартовский подъем температуры даже на пару-тройку градусов уже наполняет сердце наивной радостью. Но еще сильнее греет душу даже не долгожданное тепло, а явственно и бесспорно прибавившийся день. Одно дело выходить с работы в разбеленную снегом стылую темень, и совсем другое – когда тебе улыбается пусть низкое, но солнышко.

Увенчав голову наушниками, я привычным движением сунул штекер в гнездо прицепленного к брючному ремню польского плеера. Плеер я всегда носил справа, а слева, симметрично, – модную поясную сумку с кассетами. Выудив одну наугад, прищелкнул ее расшатанной крышкой, ткнул в красный треугольничек и поспешил к метро. Несмотря на выходной, дел сегодня еще оставалось достаточно. Да и как иначе? Нужно же как-то зарабатывать на жизнь. Моей зарплаты с трудом хватало на неделю более чем скромной жизни – а меж тем цены с угрожающей скоростью росли, а инфляция только усиливалась. Настало такое время, когда все крутились как могли и зарабатывали чем угодно и где угодно. Из нашего архива люди бежали, как тараканы из кухни, в которой внезапно зажгли свет. Но у меня пока имелись причины в мои двадцать шесть лет все еще оставаться «архивным юношей».

Конечно, это была совсем не та работа, о которой я мечтал с детства. Класса до шестого я день и ночь грезил о море, которое видел – не в кино и не по телевизору – всего однажды, в последнее свое дошкольное лето. Профсоюз тогда одарил моих родителей двухнедельной путевкой в семейный санаторий под Новороссийском. За прибоем санаторного пляжа расстилался серебристо-синий простор, казавшийся бесконечным. И там, в туманной дали, где море не отличить от неба, виднелись корабли. Настоящие морские суда! Некоторые проходили совсем близко – можно было разглядеть крошечные фигурки моряков или пассажиров. И я, семилетний, проводил целые дни, стоя на балконе или на пляже и уставившись на море. Даже купаться не особо хотелось, только смотреть и смотреть на корабли, мечтая о том, как когда-нибудь и я стану плавать… то есть ходить на борту вот такого судна. Или такого. Или даже такого…

С тех пор я буквально заболел морем. Зачитывался книгами о морских путешествиях, учился вязать морские узлы и определять курс по солнцу и звездам, твердо знал, чем отличается грот-мачта от фок-мачты, а брамсель от марселя, выпросил у соседа с пятого этажа тельняшку и ходил в ней, что называется, и в пир, и в мир, и в добрые люди, несмотря на то что она, конечно, была мне здорово велика.

Но вскоре мечты рухнули. Точнее, я сам, по детской своей дурости, их сломал. Мы с приятелями нашли на стройке карбид и решили заняться пиротехническими экспериментами… малолетние идиоты! «Ты ведь мог без глаз остаться!» – плакала мама. В этом смысле обошлось, но зрение я испортил основательно. Близорукость – сперва на одном глазу, а потом и на другом – стремительно прогрессировала, все попытки бороться с ней оказались безуспешными, и только в районе минус пяти процесс наконец-то приостановился. Одним из методов борьбы служила гимнастика, по которой требовалось пользоваться глазами поочередно: один прикрыть, вторым что-нибудь разглядывать или читать. По-моему, никакого толку от этого не было, разве что к чтению я приохотился. Единственное, с чем я долго не мог смириться, была необходимость носить очки, окончательно я принял неизбежное лишь в восьмом классе.

Как ни странно, ни очки, ни запойное чтение, ни даже диковинное имя Феофан (родители так и не смогли толком объяснить мне, откуда они его выкопали и с какой стати решили меня им наградить) не сделали меня изгоем ни в школе, ни во дворе. Может, потому, что я никогда не избегал драки – даже если все преимущества явно были на стороне противника. Или, быть может, из-за того, что, страстно любя книги, я не прятался за ними, как какой-нибудь ботаник. Книги были моими друзьями, но они никогда не заменяли мне живых людей и не мешали жить полноценной реальной, а не выдуманной жизнью.

С возрастом моя страсть к морю не то чтобы прошла, а скорее трансформировалась – я увлекся историей военного флота и морских сражений. Особенно меня привлекали не современные теплоходы и не парусные корабли, как это нередко бывает у мальчишек, а паровые суда. Я прочитал о них, наверное, тонну книжек, видел сотни рисунков, сам склеил не один десяток моделей и знал названия и облик чуть ли не всех известных военных пароходов на память – а память у меня всегда была отличной. К девятому классу я уже твердо знал, что стану историком и буду изучать морские сражения. После школы я подал документы на истфак МГУ – и вылетел после первого же экзамена, насажав от волнения ошибок в сочинении.

Конечно, это стало для меня серьезным ударом. Пусть из-за близорукости мне можно было не беспокоиться о призыве в армию, и Афганистан мне, как другим не поступившим одноклассникам, не грозил – но все равно было очень обидно. Я не знал, что делать, чувствовал себя совершенно потерянным, точно почву выбили из-под ног. На семейном совете было решено, что родители дадут мне еще один шанс, год, чтобы я мог позаниматься на курсах и как следует подготовиться к поступлению. А если и в этот раз с университетом не получится, я подам документы в другой вуз. Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Год я честно отзанимался на подготовительных курсах и на этот раз даже добрался до последнего экзамена – что при огромнейшем конкурсе в МГУ удавалось далеко не всем. Однако с моим совсем не блестящим аттестатом и не слишком-то выдающимися способностями надеяться было все равно не на что. Для зачисления не хватило баллов, я смирился и безропотно отправился в выбранный родителями историко-архивный институт. Конкурс туда, к слову сказать, тоже был не такой-то маленький, но я был хорошо подготовлен, да и повезло, на истории достался тот же вопрос, который я отвечал в универе – о коллективизации, – и преподаватель МГУ указал, чего в моем ответе не хватает. В этот раз баллов хватило, да и родители задействовали все свои связи – и в результате в конце августа я увидел в списке зачисленных на первый курс и свою фамилию.

Вот только вместо полагающейся свежеиспеченному студенту радости я испытывал что-то вроде ощущения «жизнь пошла под откос». Ну что за дело, ей-богу, для мужчины – архивариус? Смешно, даже убого как-то. Стыд и позор, в общем. Однако я понимал, сколько усилий приложили родители, чтобы я поступил, поэтому честно отрабатывал свой долг и продолжал грызть гранит науки. Старательно и даже с неплохими результатами, но словно бы на автомате, по обязанности – лишь бы закончить.

Так продолжалось до того момента, пока у нас не начали читать основы архивного дела. Преподаватель Антон Захарович по прозвищу Будильник одним махом резко сломал все стереотипные представления о своей профессии. Признаться, я изрядно обалдел, когда вместо сухонького старичка, каким обычно представляются людям архивариусы – этакого очкастого гнома с жиденькой белой бородкой и непрерывным покашливанием от осевшей в горле бумажной пыли – в аудиторию вошел высокий моложавый мужчина с военной выправкой, всегда смеющимися черными глазами и ямочкой на подбородке. Когда я некоторое время спустя посмотрел «Доктора Ноу», Джеймс Бонд показался мне похожим на Антона Захарыча. От Шона Коннери нашего препода отличала лишь жесткая щеточка седых усов да очки в тонкой металлической оправе – большая редкость для тех лет. Сам я тогда носил еще тяжелые роговые «окуляры» и не успокоился, пока всеми правдами и неправдами не обзавелся очками «как у Антона Захарыча» и после этого, наконец, окончательно перестал стесняться своего «немужественного» аксессуара.

Говорил Антон Захарыч негромко, но уже через четверть часа после начала лекции каждому стал ясен смысл прозвища Будильник. Проснулись даже перманентно хвостатые оболтусы с задних рядов, и все жадно слушали потрясающего лектора. Он рассказывал о документах, о том, какую роль они играют в нашей жизни, о том, что эта роль не просто важна – зачастую она бывает решающей, а подчас и роковой. Его рассказы походили не столько на лекции, сколько на увлекательнейшие детективы. Недаром мы слушали их затаив дыхание. И сами не замечали, что не просто «усваиваем учебный материал», но вдобавок и заражаемся, да что там – насквозь пропитываемся живейшим интересом и даже страстью к архивному делу, которыми так щедро делился с нами Антон Захарович. Его сердце остановилось, когда нам оставался год до дипломов, и мы восприняли эту потерю очень болезненно, как утрату самого близкого человека. Но главное – любовь и интерес к архивному делу – Антон Захарович в наших душах оставил. С тех пор будущая профессия уже не только не пугала меня, но даже напротив, привлекала и манила.

Видимо, памятуя собственные студенческие годы, мои родители отчего-то очень боялись распределения. И сколько я ни пытался объяснить, что времена, когда закончившего столичный вуз москвича могли распределить куда-нибудь в глухомань, давно прошли, родители все равно озаботились этой проблемой и снова понажимали на все доступные им рычаги. Так я попал в одно из подразделений столичного Главархива на должность младшего архивиста. К работе – спасибо Антону Захарычу! – я приступил, что называется, с горящими глазами. С неизбывным энтузиазмом начал осваивать компьютер, который у нас по старинке еще называли электронно-вычислительной машиной, а также микрофильмирующую, звукозаписывающую и видеоаппаратуру, убежденный, что вскоре все это найдет широчайшее применение в архивной работе. И к тому же я занимался любимым делом, с интереснейшими документами, по большей части просто старыми, а иногда и прямо-таки древними. Оклад в сто двадцать рублей сейчас выглядит смешно, а тогда это были нормальные деньги, на которые можно было жить, не шиковать, конечно, но как-то сводить концы с концами. По уговору с родителями я отдавал треть зарплаты в семейный бюджет, а остальные восемьдесят рублей без зазрения совести тратил на собственные нужды. У меня, наконец, появилась постоянная девушка – Аленка работала лаборантом в соседнем отделе. И я мог позволить себе, пусть не часто, но сделать ей хороший подарок и сводить ее не только в кино, но и в ресторан, и отвезти домой на такси.

Никакие политика и экономика меня тогда, разумеется, не интересовали. Зарплаты хватало на повседневные нужды, а завтра будет завтра. Не то чтобы я вовсе не задумывался о будущем, скорее – не парился по этому поводу. Как практически любой из моих сверстников, я искренне верил, что завтра будет лучше, чем вчера. Тем более что в стране шла перестройка, и несмотря на то, что никто еще толком не понимал, что происходит, и даже не догадывался, к чему это приведет, все были настроены оптимистично и жили надеждой на перемены к лучшему. Самые смелые уже вовсю пользовались новыми возможностями «капиталистического» заработка, я тоже решил не отставать и начал понемногу тиражировать кассеты, поскольку у меня имелся и доступ ко всяческой записывающей аппаратуре, и умение с ней работать. Занятие оказалось прибыльным, мои услуги быстро стали нарасхват. Друзья, знакомые и знакомые друзей и знакомых притаскивали кассеты (преимущественно аудио, видеомагнитофоны тогда еще мало у кого были), а я их копировал – разумеется, не бесплатно. И хотя брал за свою работу вполне по-божески, денег в кармане резко прибавилось. Я уже вовсю строил планы, как летом свожу Аленку куда-нибудь на море. В Пицунду, например. Или в Крым. А может быть, даже и в Болгарию или Турцию, сейчас, говорят, это уже не так сложно, как раньше, надо только получить загранпаспорт…

Но тут недоброй памяти премьер-министр Валентин Павлов – единственный в истории премьер-министр Советского Союза, чтоб его! – затеял свои, как бы их помягче назвать, реформы. Деньги обесценились, и я как-то резко перестал чувствовать себя состоятельным человеком. Цены росли, прилавки на глазах пустели. Левого заработка от знакомых мне уже не хватало. Но сдаваться я не собирался. Есть два типа людей: одних препятствия заставляют опустить руки и впасть в депрессию, других мобилизуют и стимулируют двигаться вперед. Я был из тех, кто верил, что темная полоса в судьбе всегда может стать взлетной. Только не глуши мотор – и со временем у тебя появятся крылья.

Я надумал торговать кассетами с популярными записями на ближайшем рынке. Назвать этот путь легким было никак нельзя. Кассеты раскупались хорошо, но сперва у меня возникли проблемы с ментами, а сразу после этого на горизонте появилась «бригада», уверенная, что мне есть чем поделиться с бывшими спортсменами, ныне переквалифицировавшимися в рэкетиров. Наслышанный леденящих душу историй, которые теперь не только распространялись сарафанным радио, но и активно смаковались в прессе, я не на шутку перепугался. К счастью, близкого знакомства с утюгами и прочими инструментами несложного ремесла братков удалось избежать. По сравнению с другими, я еще отделался более или менее легко, поскольку догадался обрести «крышу» в лице бывшего одноклассника Руслана, ставшего кем-то вроде сержанта одной из свежеобразовавшихся бригад по перераспределению доходов. Помня, как списывал у меня алгебру, Рус обходился со мной мягче, чем с остальными своими «подшефными», крышевал меня «всего» за треть моей чистой прибыли и милостиво позволял пару раз в месяц кормить себя ужином в ресторане. Хотя «третью» дань называлась лишь условно: если прибыль была хорошая, надо было отдать тридцать процентов, а если не очень, то некий фиксированный минимум – Руслан рассчитал его по среднему. В общем, крутись как хочешь.

Некоторое время спустя Рус познакомил меня с Зауром. Тот был чином постарше, а опыт «бизнеса» имел побогаче. Еще в те времена, когда за спекуляцию можно было отправиться, куда Макар телят не гонял, Заур уже оперировал довольно крупными объемами фарцы. Так что в неожиданно наступивших мутных временах он почувствовал себя как рыба в воде. Благодаря Зауру у меня появился надежный канал сбыта продукции, что оказалось весьма кстати, поскольку павловской реформой мои неприятности лишь начались, а наездом «бригады» далеко не закончились. Свойство такое у неприятностей – сбиваться в стаи.

Восемнадцатого августа 1991 года телевизор вдруг с самого утра стал показывать сплошное «Лебединое озеро». Примерно так же было в середине восьмидесятых, когда генсеки вдруг стали чередой уходить друг за дружкой в лучший мир, не успев толком освоиться в Главном Кресле Страны. Нынешний генсек, то бишь первый президент СССР, был, правда, еще не в том возрасте, чтобы скончаться от старости, но «Лебединое озеро» по всем каналам – примета верная. Отец меланхолично заметил, что в кремлевской стене за еловым «почетным караулом» скоро не хватит места для погребальных ниш. Папа, человек не просто партийный, а вполне искренне исповедующий коммунистические идеалы, к Горбачеву относился без малейшего пиетета, так что сначала ему показалось, что все меняется к лучшему. Чуть позже выяснилось, что Михаил Сергеевич заперт на даче, в стране переворот, и вместо балета телевизор принялся демонстрировать разнообразные ракурсы носового платка в руках вице-президента СССР. Отца это еще больше порадовало, он глядел сущим бодрячком, точно помолодел лет на десять. Даже глаза заблестели, как будто хорошего коньячку принял.

Мне же, по правде сказать, было не до переворотов, слишком много накопилось других забот, более насущных. Бизнес мой шел не слишком бодро, скорее ковылял, чем шел, спрос на кассеты (а вместе с ним и мой доход) за лето снизился настолько, что я уже в очередной раз задумался, не послать ли подпольную звукозапись ко всем чертям. И в тот момент, когда москвичи и гости столицы толпами валили к Белому дому с искренним намерением броситься под танки, защищая будущего президента будущей страны, мне приходилось ломать голову над тем, что я в конце месяца отдам Русу. Надеяться, что его быки войдут в мое трудное положение и похлопают меня по плечу, улыбнувшись по-дружески – ничего, мол, братишка, со всяким может случиться, после отдашь, – было смешно. Я весь издергался, перестал спать, а если вдруг забывался ненадолго, то снились мне исключительно утюги и паяльники. Но снова обошлось. На этот раз меня спас «Терминатор», точнее «Терминатор-2», вышедший в прокат как нельзя более вовремя и попавший ко мне в виде экранной копии. С облегчением вздохнув, я рванул на работу, чтобы дневать и ночевать там, записывая кассеты. Я и понятия не имел, что может произойти за это время у меня дома…

В день, когда министр внутренних дел Пуго, не дожидаясь ареста, отправился на небеса, а остальные члены ГКЧП протягивали руки для примерки стальных браслетов, у моего отца, принявшего происходящее слишком близко к сердцу, случился инсульт. И не какой-нибудь «микро», а вполне полноценный. Папа остался жив, но лишился речи и возможности двигаться, смотрел мутным взглядом, не узнавал нас и, похоже, даже не понимал, где находится и что с ним происходит. Врачи на все вопросы отвечали уклончиво – может, выкарабкается, а может, и останется таким навсегда. Прогнозы в подобных ситуациях невозможны, во всяком случае пока.

Отец, истыканный трубочками и проводками, беспомощно распластался на больничной койке, и как-то вмиг стало абсолютно ясно: теперь вся ответственность – и за него, и за маму, получавшую в своей библиотеке сущие гроши, и за себя самого – ложится исключительно на мои собственные плечи. Не то чтобы я в одночасье превратился из беззаботного юного эгоиста в собранного и целеустремленного бизнесмена, но что-то в тот момент переломилось.

Мой «бизнес», о котором я до того иначе как в кавычках и не думал, который воспринимал как некое небезопасное, но все же приключение, внезапно стал практически единственным источником пополнения семейного бюджета. Хочешь жить – умей вертеться! И я вертелся – а куда деваться? Получалось у меня не так хорошо, как хотелось бы, но все же что-то удерживало меня в архиве, в котором с каждым днем становилось все малолюднее. Из-за обесценившейся, да еще и систематически задерживаемой зарплаты большинство моих сотрудников рванули на вольные хлеба – включая непосредственного начальника и двух самых ближайших коллег, которые учили меня работать с техникой. Но в этом были и свои плюсы – я остался один в помещении с собственным телефоном, и никто не мешал мне курить прямо на рабочем месте и чуть не целыми днями заниматься своими делами.

Кстати, в числе ушедших из архива (а заодно и из моей жизни) оказалась и моя Аленка. Точнее, уже не моя – она довольно быстро нашла себе нового сердечного дружка, богатенького Буратино из тех, кто не крутился, как уж на горячей сковородке, а подталкивал вилкой других, чтоб крутились поэнергичнее.

Я остался в лаборатории не из любви к Делу (да простит меня покойный Антон Захарыч, но в смутные времена как-то не до идеалов), а из-за доступа к аппаратуре – на чем бы я иначе делал свой маленький бизнес? Основной работы стало куда меньше (правда, и зарплату платить почти перестали), можно было спокойно заниматься своими делами, даже не особо скрываясь.

В таких трудах и заботах прошло около двух лет. Отец за это время немного пришел в себя, заново научился ходить и говорить, мама немного воспрянула духом и перестала выглядеть как привидение. Аленкиного «Буратино» убили в какой-то разборке, а сама она умотала в Италию, где и потерялась окончательно. Мои собственные дела шли не столь блестяще, как у банка «Империал», заполонившего весь телевизор дорогущими и, надо сказать, очень красивыми рекламными роликами, но все же – спасибо небесам! – не настолько плохо, как у многих моих соотечественников. Я уже больше не был и швец, и жнец, и на дуде игрец – не стоял сам на точке и не волок туда на своем горбу тяжеленные сумки, а занимался только копированием и сдавал кассеты троим хозяевам ларьков, которые сами приезжали ко мне за товаром. Это развязывало руки и высвобождало немного времени – но оно все равно чуть ли не полностью уходило на запись. Потому я и торчал на работе в выходные, а уйдя из архива, ездил к Зауру в надежде, что сегодня он наконец-то расплатится со мной за очередной заказ.

Я уже собирался спуститься в метро, когда дорогу мне преградила молодая цыганка в сильно потертой, но когда-то явно недешевой кожаной куртке.

– Молодой-красивый, позолоти ручку, всю правду расскажу, ничего не скрою!

Меня аж передернуло. Терпеть не могу попрошаек, которых последнее время расплодилось видимо-невидимо, а уж цыган – тем более на дух не переношу. Так что церемониться с ней я не стал.

– Отвали! – огрызнулся я. – Нет у меня денег и не предвидится.

Хотел обойти ее, но цыганка сделала шаг в ту же сторону, что и я, и снова оказалась у меня на пути.

– А вот и врешь! Есть у тебя деньги, в заднем кармане джинсов лежат.

Я невольно схватился за карман – неужто обчистили? Нет, деньги оказались на месте. Правда, назвать то, что действительно лежало у меня в джинсах, деньгами было трудно – так, мелочишка на метро, от силы рублей сорок. Но цыганку, похоже, заинтересовали и они.

– А если скажу, когда у тебя будут деньги, – хитро прищурилась она, – отдашь мне то, что у тебя с собой?

– Да отвали ты от меня!

Я снова сделал шаг в сторону, повторила свой маневр и цыганка, которая заявила:

– Сегодня и получишь. Часу не пройдет, как у тебя будет сотня баксов.

Я только хмыкнул. По текущему, непрерывно лезущему вверх курсу это около семидесяти тысяч – больше, чем две моих зарплаты. Вообще-то Заур мне примерно столько и должен, но чтоб он вот так вдруг сразу за все расплатился? Да ладно! Скорее летающая тарелка на Красную площадь приземлится, чем этот…

– Не то думаешь! – сказала вдруг цыганка, точно прочитала мои мысли. – Не твой кровосос тебе баксы даст. Получишь ты их от черного человека…

– От негра, что ли? – ухмыльнулся я, все же втягиваясь против своей воли в этот идиотский разговор.

– От черного человека, – повторила она как по писаному.

Я взглянул на цыганку внимательней и невольно подумал, что она действительно молода, скорее всего, даже моложе меня, просто, как это с ними бывает, выглядит намного старше своих лет. Она говорила, чуть прищурясь, точно читала по невидимой книге. И не знаю уж, как это у нее вышло, но, во всяком случае, определение Зауру дала очень точное.

– И за что же негр даст мне сто баксов? – с ухмылкой поинтересовался я.

– Ни за что, – без запинки сообщила цыганка с той же бесстрастной, «знающей» интонацией. – Сейчас даст и еще предложит. Только ты не бери.

– Почему же? – с иронией осведомился я, почувствовав, что разговор уже начинает меня забавлять. – Если деньги платят, да еще и ни за что, надо брать обеими руками, сколько ухватишь.

– Нельзя их брать. – Она быстро взглянула мне в лицо и вдруг начала мелкими шажками пятиться назад. – Кровь с них капать будет. Мертвые это деньги. Много зла принесут. И тебе плохо будет, и другим. Не бери.

– Тоже мне, предсказание! – Я уже откровенно прикалывался над ней. – Деньги будут, но ты их не бери. Знаешь, что один древний император сказал? Деньги не пахнут…

– Эти пахнут. – Цыганка аж руками взмахнула, став вдруг похожей на гигантскую пеструю птицу. – Смертью пахнут. Только испачкаешься – вовек не отмоешься.

И, развернувшись, с неожиданным проворством рванула прочь и исчезла в толпе. Я хмыкнул про себя, снова убедился, что мелочь в заднем кармане осталась на месте, и начал спускаться в метро.

Глава 2. Черный человек

Заур жил в хрущобе неподалеку от Даниловского рынка, причем сразу в двух квартирах – в двухкомнатной обитал сам, а соседняя трешка служила складом, где нельзя было найти разве что слона, и то лишь потому, что он бы там не поместился. А так Заур торговал всем подряд: от паленой водки и фальшивых «адидасовских» кроссовок до жвачки и кухонных комбайнов. Мои кассеты в этом изобилии контрафакта были сущей мелочью. Подозреваю, что и оружием, и наркотиками Заур тоже не брезговал, хотя я, разумеется, никогда столь идиотских вопросов ему не задавал. Меньше знаешь, крепче спишь. И, кстати, дольше живешь.

– Феофан! – Стоящий на пороге своей квартиры Заур так широко расплылся в улыбке, точно мой визит был бог весть каким радостным событием. – Проходи, проходи, дорогой, мы только тебя и ждем!

Сбрасывая ветровку, я буркнул:

– Кто это «мы»?

– Гость у меня, – пояснил Заур, улыбаясь еще шире. – Как раз по твою душу.

Сказать, что я насторожился – ничего не сказать. «По твою душу» могло означать что угодно, но уж точно – в нынешние-то времена! – ничего хорошего. Что же это за гость там такой? Чувствуя неприятный холодок где-то внизу живота, я потопал в кухню.

Гость был там и угрюмо созерцал развернувшийся на столе типично перестроечный натюрморт. Как ни странно, сперва я обратил внимание именно на него – и не потому, что был голоден. Внимательному человеку, как говорил обитатель Бейкер-стрит, детали говорят о многом.

Мне хватило одного короткого взгляда. Натюрморт состоял из непочатой еще бутылки «Абсолюта», палки салями, уже напластованной на толстые кружки, вскрытой ванночки прибалтийских шпрот, банки маринованных огурцов, нарезанного батона, пачки галет и нераспечатанной коробки польских конфет. М-да, любопытно. Если бы автором натюрморта являлся Заур, стол украшала бы пузатая емкость с армянским или дербентским коньяком, а вокруг бы живописно расположились какие-нибудь дары солнечного Кавказа, вроде лаваша, лобио, хачапури, сулугуни и прочего. Заур был вроде бы из Дагестана. Я, разумеется, не спрашивал, но кое-какие названия из национальной кухни запомнил. Но то, что стояло и лежало на столе сейчас, явно притащил гость, а не хозяин. Из чего я сделал вывод, что человек он не бедный, но склонностью к гурманству не отличается: есть чем водку зажевать – и ладно.

Выглядел гость как типичный «новый русский». Клубный пиджак, правда не малиновый, а черный, даже, пожалуй, темно-серый, но на шее, поверх темно-зеленого свитера, – традиционная для этой публики золотая цепь в палец, если не в полтора толщиной. Я привычно подивился: это какие же должны быть шейные мышцы, чтоб такую тяжесть таскать? На стандартного качка, впрочем, зауровский гость был не похож: крепкий, но не массивный, а жилистый, как моток скрученного провода. Лет не меньше сорока, хотя вряд ли больше полтинника. Подстриженные модной «платформой» волосы уже начинали седеть. Лицо какое-то ястребиное – резкое, угловатое. И еще очень загорелое, будто только что с курорта. Руки, впрочем, тоже, а на кистях наколки – сидел, однозначно. И вдобавок глаза – темно-карие, почти черные, так что и зрачка не видать – глядели таким пристальным прищуром, что хотелось если не спрятаться, то как минимум поежиться.

Заур гостя явно опасался.

– А вот и тот, о ком я вам говорил, – сообщил он с радушием, в котором явственно послышался вздох облегчения.

Интересно, однако… Я, конечно, обещал, что кассеты сделаю побыстрее, и про воскресенье даже упомянул, но знать наверняка, что я приду именно сегодня вечером, Заур не мог. Мог только рассчитывать на мою вечную обязательность. А визитер явно не из тех, кого можно «завтраками» кормить. То-то Заур так мне обрадовался…

– Угрюмый, – представился гость, слегка приподнявшись и протягивая мне руку. На запястье блеснул позолоченный «Ролекс» – причем, весьма возможно, настоящий. Нет, я не спец, да и хорошую подделку «Ролекса» беглым взглядом не определишь, но…

– Грек, – отозвался я, пожимая ладонь нового знакомого.

Греком меня называли с шестого класса школы, после того как в курсе древнерусской истории обнаружился иконописец Феофан Грек. Не буду врать, что страстно люблю свое прозвище, но оно все же лучше, чем имя. К тому же подобные клички чаще всего прилипают к человеку намертво, и проще с ними смириться, чем что-то изменить.

Из колец Угрюмый носил только одну массивную золотую печатку, руку жал крепко, но не демонстративно, а ладонь, хоть и не мозолистая, была твердой, точно ее свело судорогой.

Бутылку гость открыл сам и в рюмки налил – все три ровнешенько, хоть микрометром меряй – тоже сам. М-да, еще один знак, демонстрирующий, кто тут сейчас банкует.

– Ну, за знакомство. – Он поднял рюмку.

К алкоголю я равнодушен, пью только тогда, когда надо по делу, и сейчас мысленно молился, чтоб не поперхнуться – в большинстве продаваемых теперь «водочных» бутылок был разведенный технический спирт (и спасибо, если не метиловый) – позориться было никак нельзя. «Абсолют», впрочем, оказался настоящим и пролился в горло удивительно мягко.

За те секунды, что я опрокидывал рюмку, Заур уже успел выудить из банки три маринованных огурчика, два из которых тут же вручил мне и гостю. Надо же, какой сервис! Со мной-то он обычно не церемонился. Огурчики, к слову, оказались хороши – хрустящие, чуть остренькие, без примеси песка, нередко встречающегося в последнее время в банках отечественного засола.

– Грибочков все-таки надо было взять, – посетовал Угрюмый. – Бабки у метро продавали, под водку самое оно.

– Да кто знает, чего там у этих бабок, – суетливо возразил Заур. – Один грибочек попадется – и кранты.

У гостя пренебрежительно дернулся уголок рта – напугал, мол, ежа голой задницей. Спорить он, однако, не стал, повернулся ко мне:

– Так ты, в натуре, в архиве работаешь?

Изумился я сильно, но машинально кивнул. Угрюмый, прищурясь, побарабанил пальцами по столешнице:

– Это там, где типа адреса, телефоны и прочая туфта?

Я опять кивнул, пробормотав что-то вроде: «Ну да, и это тоже…» Он хмыкнул, качнул головой и захрустел огурцом с таким скрежетом, точно жевал стекло.

Мне оставалось только молча ждать. Не беги впереди паровоза (или, в более грубом варианте, не суетись под клиентом) – это я выучил твердо.

– Дело есть, пацан, – бросил Угрюмый, дожевав огурец и наливая еще по стопке.

Следуя правилу, я продолжал ждать. Вопросы типа «а что за дело?» задают только желторотые салаги. Два года общения с не самой законопослушной публикой – достаточный срок, чтоб научиться понимать, когда следует говорить, а когда подержать язык на привязи. Даже если у тебя все кишки страхом скручивает в невыносимо тугой узел – держи марку. Стоит дать слабину – и тебя просто размажут тонким слоем по окружающему пейзажу.

Выдержав паузу, Угрюмый продолжил:

– В общем, так, пацан. Карта легла таким макаром, что у нас друг до друга может получиться обоюдный интерес. Причем для тебя вдвойне приятный тем, что твой интерес можно поменять на рубли в любом обменнике.

– А ваш? – Будь Угрюмый помоложе, я бы, конечно, «выкать» ему не стал, но он был вдвое старше меня, так что я не рисковал «показать салабона».

– А мой интерес – информация, – угрюмо, в полном соответствии с «погонялом», буркнул Угрюмый. – Как говорится, у тебя товар, у меня купец. Сечешь?

– Секу, – кивнул я. – Типа того, что вам нужно найти какого-то кекса, и за это вы мне заплатите, так?

Угрюмый сунул руку в нагрудный карман:

– Смекалистый парнишка, – усмехнулся он почти одобрительно. – Уточняю. Не одного кекса, а шестерых. Если все будет ништяк, можно будет делать бабло на постоянной основе.

Рука его, наконец, вынырнула из кармана: между указательным и средним пальцем жизнерадостно зеленела сложенная вдвое стодолларовая бумажка.

– Это так, для затравки, – небрежно бросил он, и, уронив купюру на стол, большим пальцем подвинул ее ко мне. – Типа, чтобы закорефаниться.

– Все бы так знакомились, – в тон «купцу» степенно заметил я. Неторопливо взял банкноту, машинально проверив воротник и букли Бенджамина Франклина, и неожиданно вспомнил о предсказании цыганки. И ведь действительно сто баксов, ни копейкой не меньше! Правда, на негра Угрюмый не очень походил. Впрочем, как и на человека, которому можно отказать в просьбе. Так что придется плыть по течению и соображать по ходу дела.

– Кого искать-то нужно? – Я постарался, чтобы мой голос звучал максимально равнодушно. Мол, дело есть дело, причем мое – маленькое.

Передо мной моментально появился листок, выдранный, похоже, из блокнота, и так же, как зеленая бумажка с Франклином, сложенный вдвое:

– Здесь шесть фамилий, – сообщил Угрюмый. – Такса по полста гринов за адрес. Покойники тоже в счет.

Я мысленно присвистнул: триста баксов на дороге не валяются. Такое сотрудничество мне определенно нравилось. Я сунул бумажку в карман джинсов, а баксы в борсетку и утвердительно кивнул:

– Заметано. Если клиенты в Москве или области, информация будет завтра. По Союзу искать придется дольше. До недели.

– По СНГ? – уточнил Угрюмый. Я кивнул и, в свою очередь, тоже уточнил:

– А вот если они свалили за бугор, в смысле, в дальнее зарубежье…

Он покачал головой:

– Это сильно вряд ли. Не та клиентура, – и неожиданно подмигнул мне: – Как что-то найдешь, звякни Зауру, или… Заур, ручку мне организуй, в темпе.

Заур в мгновение ока извлек откуда-то паленый «Паркер», смахивающий на оригинальный не больше, чем гвоздь на шуруп. Похоже, мой, условно говоря, «начальник» боялся своего гостя, как таракан дихлофоса. По крайней мере, лебезил перед ним, как салага перед дедом. А с учетом того, что я-то сам Заура опасался… Нет, тут уж точно не до споров.

– Дай-ка мне бумажку. – Угрюмый дописал под фамилиями несколько цифр: – Мой пейджер. Как закончишь, маякни, куда подъехать и когда.

– Заметано, – ответил я, бросая в рот ломтик салями. Колбаса была дивно хороша, со вкусом настоящего мяса, а не просаленной, безбожно пересоленной целлюлозы, чем отличалась та, которую иногда впаривали расплодившиеся теперь ларьки.

Мой работодатель поднял рюмку:

– Ну… за сотрудничество.

– Ага, – поднял рюмку и я.

Мы чокнулись и выпили. Заур, разумеется, присоединился.

– Нравишься ты мне, пацан, – неожиданно по-свойски усмехнулся Угрюмый, тоже пожевывая колбасу. – Вопросов глупых не задаешь, базаришь по делу, не ссышь… Чувствую, сработаемся. Куришь?

Я кивнул, достал из кармана «Столичные» – белую пачку с кругом красных звездочек – и протянул Угрюмому, в душе мелко злорадствуя: Заур не курил и курильщиков не одобрял в принципе, тем более у себя дома. Но Угрюмому, разумеется, ничего запретить не мог. Даже наоборот – моментально извлек откуда-то старую пепельницу в форме восточной туфли а-ля Маленький Мук и водрузил ее на стол между нами. Радушный хозяин, блин!

– Не, я свои посмолю. – Угрюмый вытащил из бокового кармана папиросу, отработанным движением закрутил мундштук безупречной блатной «козой», прикусил, потом щелкнул зажигалкой «Зиппо», от которой сладковато пахло бензином. Прикурив сам, он поднес огонек и к моей сигарете.

Пока мы дымили, у Угрюмого пискнул пейджер. Бросив взгляд на экранчик, он, точно подводя итог встрече, легонько хлопнул ладонью по столу:

– Так, братаны, мне пора валить. Накатим по последней, и по коням, – и начал разливать водку.

Ей-богу, он вел себя так, словно хозяин тут был он, а не Заур. И ведь, что интересно, не наглел, не хамил, наоборот, был вполне вежлив. Пожимая на прощанье хозяйскую руку, не забыл поблагодарить:

– Спасибо, Заур. С меня причитается.

– Ну что вы, – суетливо отмахнулся Заур, в глазах которого все еще плескался плохо скрываемый испуг. – Всегда рады таким гостям. Заходите еще.

– Угу, – буркнул Угрюмый, поворачиваясь ко мне. – Ну, бывай, пацан. Жду хороших новостей, – и, крепко пожимая мою руку, еще и по плечу похлопал, вроде как по-дружески.

– Мне, пожалуй, тоже пора, Заур, – сказал я, стягивая с вешалки свою ветровку. – Кстати, кассеты, которые ты хотел, я принес, забери, да я пойду.

Пока Заур забирал у меня пакет с кассетами, Угрюмый успел надеть куртку и выйти. Почему-то мне показалось важным выйти вместе с ним, но когда я не больше чем через минуту оказался за дверью, Угрюмый уже исчез. Как испарился, честное слово.

Наверное, я просто не заметил, что промедлил. Все-таки двести граммов водки на пустой желудок – хоть и с приличной закуской – не так уж мало. В голове слегка шумело, и окружающий мир казался не совсем реальным, как будто я попал внутрь какого-то фильма.

Пока я высматривал обменник, решив половину оставить про запас в зелени, а остальное потратить, пока шагал в сторону дома, пока затоваривался в окрестных ларьках, обдумать успел довольно много. Хотя чего там было обдумывать? Что Угрюмый успел побывать на зоне – это и к бабке, что называется, не ходи. И людей из выданного мне списка он ищет явно не для того, чтоб объясниться в любви… А зачем? Убить? Скажем, отомстить за что-то… Если так, то мои дела плохи. Я окажусь свидетелем, а лишний свидетель в такой ситуации никому не нужен. И меня почти наверняка уберут заодно с этой пока неизвестной шестеркой. Получит Угрюмый информацию и прикопает меня по-тихому. И на Заура мне надеяться нечего – вон он как боялся своего гостя…

Да уж, похоже, права была цыганка – и насчет черного человека, и насчет того, что связываться с ним не стоит. Вот только деваться мне уже некуда. Деньги получены, и не выполнить заказ будет еще опаснее.

Глава 3. Милицейская шестерка

Располагавшееся неподалеку от архива кафе, где я назначил встречу с Угрюмым, звания «кафе», строго говоря, не заслуживало – так, забегаловка-наливайка, вполне соответствующая и испортившейся погоде, и моему настроению. Но меня этот вариант более чем устраивал, так как там всегда было людно, да и от метро близко, что рождало пусть и иллюзорное, но все же чувство безопасности. Хотя я и сам понимал, насколько это смешно. Если, получив информацию, Угрюмый решит избавиться от ее источника, то бишь от меня, то его ничего не остановит.

Интуиция не подвела – задание действительно оказалось с подвохом. Все интересующие Угрюмого фигуранты нашлись довольно быстро – один на этом свете, а остальные на том, поскольку уже поселились на самом постоянном из всех возможных мест жительства. О и поныне здравствующем уроженце Зеленограда я смог узнать немногое – только то, что ему семьдесят шесть лет и он какое-то время жил в Москве, а затем оказался в Твери, тогда еще носившей имя всесоюзного старосты дедушки Калинина, и до сих пор обретался там же. Зато о покойниках, информация о которых после смерти, как водится, была передана из паспортных столов в архив, сведений оказалось побольше. Я смог даже взглянуть на их фото, и увиденное мне крайне не понравилось, потому что трое из пяти на снимках были в форме – двое в милицейской, один в прокурорской. Судя по годам рождения, все покойники были более или менее ровесники единственному оставшемуся в живых, плюс-минус лет десять. Первый из них скончался в год московской Олимпиады относительно молодым, недотянув и до полтинника, последний умер пару лет назад, что, в общем, неудивительно для человека в возрасте хорошо за восемьдесят.

Догадаться или, во всяком случае, предположить, зачем столь похожему на уголовника типу, как мой заказчик, могли понадобиться данные ментов, было несложно. Очень похоже, что вышедший наконец на долгожданную свободу зэк решил свести счеты с теми, кто много лет назад этой самой свободы его лишил. А раз так, то и я невольно оказывался в какой-то мере соучастником его будущего преступления – пусть большинства уже и нет на свете, но один-то жив… Еще жив. Может, пока не поздно, вернуть Угрюмому деньги и отказаться от работы? Но возвращать было уже нечего, почти половину долларов я истратил. А что, если сказать, что сумел отыскать только пятерых – они все равно уже мертвы – а последнего, живого, не нашел? Нет, это слишком рискованно. Угрюмый не дурак, он ни за что не поверит такому шитому белыми нитками вранью, и тогда… Страшно подумать, что тогда. Не зря ведь Заур его так боится.

В конце концов я утешил себя тем, что о моей роли в этом деле никто не узнает. Даже если Угрюмый и убьет последнего оставшегося в живых мента, я тут ни при чем. С тем же успехом он мог бы найти этого мужика и через адресное бюро. Или адресное бюро не дает координаты работников органов? Ладно, хватит об этом думать, все равно ничего дельного не придумаешь.

Я скинул на пейджер Угрюмого сообщение с предложением встретиться, и хотя пришел в кафе за пять минут до назначенного времени, увидел, что заказчик уже сидит за дальним столиком, склонившись над подозрительного вида шашлыком.

– Ну и местечко ты выбрал, – буркнул Угрюмый вместо приветствия, окидывая взглядом незатейливые интерьеры кафе-«стекляшки» и столь же незатейливых посетителей. – Ладно, раз уж пришли, не уходить же… Что хавать будешь?

Вел он себя так, будто мы с ним корешились с детства. Ну что же, от халявы я никогда не отказывался и взял себе порцию пельменей и пиво.

Угрюмый хмыкнул, одобряя мой выбор:

– Надо было и мне пельмени брать. Шашлык тут – дрянь. Чтоб их повар сам таким давился.

Я не стал отдавать материалы прямо с ходу: начнешь прогибаться, так и будут за шестерку держать, сядут верхом и поедут. Вообще-то, я не исключал, что Угрюмый рявкнет, но он вежливо подождал, и лишь когда я почти доел, произнес:

– Ну не тяни кота за яйца. Нарыл что-нибудь?

– Если б не нарыл, то стрелу не забивал бы, – максимально солидно ответил я, вытаскивая из пакета канцелярскую папку на завязочках, в которой были аккуратно сложены ксерокопии всех найденных мной документов. – Получите-распишитесь…

Мой заказчик нахмурился, взялся за конец завязочки, потеребил в пальцах. Словно с духом собирался, честное слово.

– Дело номер… – задумчиво прочитал он надпись на стандартной канцелярской наклейке. – Ты гляди, какая ирония: всю жизнь шили дела кому ни попадя, а тут сами в дело попали. «Истлевшим цезарем от стужи заделывают дом снаружи…»

Последний пельмень встал у меня поперек горла. Наверное, если бы ворона на улице заговорила по-французски, я и то изумился бы меньше. Зэк, читавший «Гамлета»? И не просто читавший, а запросто цитирующий? Да уж, ничего себе! Не прост сей гражданин, совсем не прост….

Гражданин меж тем, так и не справившись с намертво затянувшимися завязками на папке, выругался и поступил, как когда-то Гордий – разрубил неподдающийся узел. Точнее, не разрубил, а разорвал: дернул посильнее, и одна из завязок не выдержала. И начал изучать сделанные мной ксерокопии.

Первым с выцветшей фотографии на него глянул прокурор. При виде этого, видимо, знакомого лица Угрюмый зло сощурился и рыкнул сквозь зубы:

– Спекся, сука, думал, вечно тебе гулять, мышиный туз? – но, словно устыдившись выхлестнувших наружу эмоций, пояснил, обращаясь ко мне:

– Та еще гнида. А вот и другой, тоже редкостная скотина… Ага, – хмыкнул он, пробежав глазами скудные строчки. – Вовремя сдох, паскуда. Из тех мест, – Угрюмый поднял глаза к темному, как будто продымленному потолку, – выдачи нет. Повезло ему…

Понимая, что комментарии тут неуместны, я молча ждал.

– Слышь, Грек, – обратился ко мне Угрюмый, дочитав последнее досье. – Можешь сгонять пока за пивом? Не в службу, а в дружбу?

– Не в службу, а в дружбу могу, – согласился я и двинулся к стойке, стараясь не оборачиваться. Просто потому, что был почти уверен: пока я хожу за пивом, заказчик уйдет. Документы он уже получил, так зачем еще раскошеливаться, когда можно просто кинуть зеленого пацана? Меня то есть. Ничего, пусть. Сотка баксов – более чем достаточно за мои не столь уж тяжкие труды, а что касается обещанных еще двух сотен, так и ну их. Невелика цена за то, чтоб никогда больше не видеть такого заказчика. Предупреждение цыганки – не бери деньги у черного человека – по правде сказать, довольно сильно царапало где-то внутри. Действительно, черный человек… Пусть уж лучше уходит со своим заказом, радуясь, что развел лоха.

К своему удивлению, вернувшись за столик, я застал Угрюмого на месте – он снова задумчиво созерцал снимок покойного прокурора, сделанный, видимо, уже на закате отданной борьбе с преступностью жизни.

– Что время с людьми делает! – покрутил головой Угрюмый, забирая у меня кружку и щелкнув пальцем по прокурорскому фото. – Видел бы ты его лет тридцать назад! Хоть плакат рисуй – наша милиция нас бережет… бесплатно катает, бесплатно стрижет. Красавец был! Прямо орел! Бабы небось штабелями падали. А тут… кусок г-г… глины, ей-богу.

Он явно собирался сказать другое слово, но почему-то поправился. В этом человеке вообще было много непонятного. Да что там – практически все в нем было непонятным, включая мою собственную реакцию на него. Его злость на ментов казалась не просто искренней, а как будто бы оправданной. От него исходило некое странное обаяние, одновременно и пугающее, и притягательное.

Угрюмый показал мне кружкой на стул, садись, мол, и убрал документы в папку.

– Готово дело, Грек. – Он выудил из нагрудного кармана кожаный бумажник, окаймленный неаккуратной оборкой купюр, выдернул несколько и протянул мне, даже не взглянув на номинал.

Я, чувствуя внутри странный холодок, принял три бумажки, быстро проверил их большим пальцем. Шершавые. Значит, не подделка. И неожиданно для самого себя брякнул:

– Вроде ж по полтиннику за имя договаривались?

– Что не так? – зыркнул на меня Угрюмый. – В руках у тебя сколько?

– Ну так сотня же авансом была…

Кретин, ругал я себя, нашел время честность демонстрировать! Ты таких денег и в руках-то никогда не держал, а уже на форс давишь. Но сказанное – сказано, фарш назад не провернешь.

Угрюмый глядел на меня с нескрываемым интересом:

– А ты ниче, пацан… Забей, – он усмехнулся, и я заметил тонкий, почти незаметный шрам, тянущийся от нижней губы к подбородку, – это не аванс был, а так, для знакомства и за беспокойство. Так что все нормуль, не парься. Да и невелико бабло, так, малка без козыря. Эти фигуры, – он дернул локтем в сторону папки, – чисто типа проверить, можешь ты чего или Заур так, попусту базарил, сечешь?

Я кивнул: секу, мол.

Угрюмый подался вперед, облокотился о пластиковую, облупленную кое-где по краям столешницу:

– Теперь перетрем за реальное дело, – проговорил он совсем тихо. – Придется подрыгаться, но и бабло другое будет. Тема такая: в шестидесятых в одном мордовском усилке, в одной черной хате чалилось семь блатных….

– Слушайте, – перебил его я, неожиданно для самого себя немного осмелев, – можно по-русски? А то я и половины не понимаю.

– Тьфу ты, я забыл, что ты ж по фене не ботаешь, – добродушно усмехнулся Угрюмый. – Короче, в мордовской зоне усиленного режима сидели семь человек. Точнее, девять, но двое из них безникому… то есть нас не интересуют. Нужны именно семеро. Я их знаю только по фамилиям, погонялам да по номерам учеток, ну и номер отряда знаю, реально. А мне позарез надо разнюхать про них все, что можно.

– То есть я должен по номерам их уголовных дел, или как там это называется на зоне, найти их нынешние адреса? – уточнил я.

– Смекаешь, – кивнул он. – Пригодится все, что нароешь, но первым долгом ФИО и адрес прописки. Хотя бы и на кладбище, без разницы.

Угрюмый откинулся на спинку неудобного стула и слегка потянулся.

– Оплата по три сотни за голову. Ясен пень, зеленью.

Видимо, на моем лице отразились какие-то эмоции, потому что он снова усмехнулся и зачем-то пояснил:

– Не думай, это я не из своего кармана башляю. Я, честно, сам не знаю, за что столько кидают, дельце-то вроде пустяшное.

– Не скажите, – возразил я, подаваясь вперед: начинался предметный разговор. – Это будет посложнее, чем с ментами. В наших городских, ну то есть в открытых архивах полной информации на сидельцев нет. Все основное в МВД, а туда так просто с улицы не заглянешь.

– Придумай что-нибудь. – Угрюмый отодвинул пустую кружку. – И не тяни. Заказчик копытом бьет, вынь да положь ему моих ко… клиентов. Так что действуй. У американских покойников помощи попроси.

Я непонимающе глянул на него, и Угрюмый щелкнул себя по нагрудному карману, где лежал бумажник:

– Ну, типа забашляй, кому следует, сечешь?

– Угу, – буркнул я. – Ментам. Чтоб меня сразу и упаковали. Да еще и насторожились вдобавок, что кому-то их архивы зачем-то понадобились.

– Так чего, без мазы, что ли? – В голосе Угрюмого смешивались разочарование, нетерпение и неприкрытое раздражение.

– Не совсем. Шансы есть, хотя ждать все равно придется, – вслух рассуждал я. – Иногда МВД приглашает наших поработать в свои архивы. Когда у них самих рук не хватает. И такое часто бывает, у них полторы калеки на весь документооборот. Вот если дождаться такого случая…

– То есть, – перебил он меня, – если ты там окажешься, сможешь наколупать то, что надо?

Я кивнул:

– Смогу, – и объяснил, скромно, но с достоинством улыбаясь: – Все бумаги судебной системы копируются для архива. Сами посудите: поймают они какого-нибудь типа – как узнать, рецидивист он или нет? А мало ли где поймают, замучаешься по разным отделениям запросы рассылать. Потому каталогизация у них хорошо поставлена, а я ж все-таки в системах хранения понимаю, по номеру учетки концы найти недолго. Так что, когда я окажусь у ментов в архиве, то наберу уже побольше сведений о фигурантах, а не только имена, даты и адреса. Я ведь правильно понимаю, что информации чем больше, тем лучше?

– А у тебя, пацан, бестолковка-то алмазная, – с одобрением хмыкнул Угрюмый и фамильярно постучал меня по лбу. – Я тебе за твой интерес говорил? По три сотни за имя, сечешь? А если не будешь резину тянуть, то еще и за скорость накинут. Сделаешь быстро – обломится тебе три куска.

Я слушал его и не верил своим ушам. Три тысячи долларов?! С ума сойти, это ж иномарку можно купить! При всем желании мне не удавалось придумать повод, который мог бы заставить кого-то платить такие деньги за сведения о бывших зэках. Так что все это выглядело не просто подозрительно, оно выглядело…

Точно подслушав мои мысли, Угрюмый хлопнул меня по плечу:

– Не дрейфь, пацан, не обидим. Я тебе хоть и не кум, и не сват, но дурить тебя мне без мазы. Лучше своего человека в архивах держать, всегда может выплыть дельце какое-нибудь. Зуб даю – не кину, не разведу и мочить не буду… если не заложишь и резину тянуть не станешь.

Я приложил все силы к тому, чтобы мое лицо стало непроницаемым. Но совсем не был уверен, что из этого что-то получилось.

Послышалось какое-то треньканье, и я не сразу понял, что это звонит пейджер Угрюмого. А тот вытащил его из кармана, быстро глянул на экранчик, снова убрал и чуть нахмурился.

– Слушай, ты вот чего, в следующий раз не забивай стрелу в таких отстойных кабаках, выбери что-нибудь покруче. Знаешь что… а давай, как у тебя выгорит, в Сандуны пойдем? Ты как к баньке относишься?

Под солнечным сплетением как будто ледышка заворочалась. Я знал от корешей, что идти в баню с блатным – это все равно что играть в русскую рулетку. Можно выйти оттуда своим в доску, а можно, случись что – не тот жест, да хоть немного не тот взгляд – и не выйти вовсе. Но именно поэтому отказываться было никак нельзя. Слабаков размазывают. После своих недавних приключений я усвоил твердо: сколько от неприятностей ни бегай, они тебя все равно настигнут, и чем дольше ты бегаешь, тем хуже будет финал. Поэтому теперь я встречал все вызовы, как говорится, лицом к лицу, с поднятым забралом. Хотя зачастую и с трясущимися коленками. Но коленок твоих никто не видит, а вот лицо…

– Эх, – мечтательно протянул я, – года три уже в баньке не был, а в Сандунах так и вовсе никогда. Хоть и москвич коренной. Смешно даже. Но попасть бы не отказался.

– Тогда готовь веник и полотенце. – Угрюмый опять хлопнул меня по плечу. – Ну покедова, Грек, поплыл я.

– Счастливо, – пожелал я, размышляя, как доберусь домой. На улице уже сгустились сумерки, до дома не два шага, а главное, нет никакой уверенности, что никто не видел, как Угрюмый отдавал мне деньги.

Триста долларов по нынешним, отнюдь не простым временам – немалая сумма, убивают и за гораздо меньшее. Взять такси? Тоже бабка надвое сказала, как оно обернется, всякое рассказывают… Так что всю дорогу до дома я чуть не Джеймса Бонда изображал, выбирал самые людные улицы, самые освещенные тротуары, но и толчеи при этом старался избегать. И оглядываться тоже остерегался, хотя несколько раз, притормозив у какого-нибудь ларька, исподволь осматривался. Вроде чисто. Засечь преследование – если оно вообще было – я не сумел.

В общем, добрался без происшествий. Почти у самого подъезда огляделся еще раз. Впрочем, так делали многие, опасаясь, чтоб никто за ними не проскользнул, грабежи в подъездах стали печальной обыденностью. Но вокруг, к счастью, никого не наблюдалось. В смысле, никого подозрительного. Ну то есть почти никого…

На другой стороне улицы, довольно далеко от меня, зато прямо под фонарем стояла давешняя цыганка. Точно – она. Хотя одета по-другому. Теперь на ней был ярко-синий пушистый свитер, а пестроту юбок скрывала темнота. Я замер, не в силах сделать ни шагу….

Справа, на перекрестке, мигнул, переключаясь, светофор. Плюясь черным дымом и даже, кажется, переваливаясь с колеса на колесо, протащился замызганный автобус…

Я сморгнул. Цыганки у фонарного столба не было. Померещилось? Но я видел ее так ясно…

Уже не особо сторожась, я опрометью, прыгая через две ступеньки, кинулся к себе на этаж.

– За тобой что, черти гонятся? – приветствовал меня отец, когда я ворвался в нашу миниатюрную прихожую, на ходу сбрасывая куртку и новенькие, купленные с угрюмовского задатка кроссовки «Найк». Из прихожей я видел телевизор на кухонном подоконнике и самого папу, сидящего на угловом диванчике с чашкой чая. На экране дряхлого черно-белого телевизора размахивал крыльями беркут. Начиналась любимая отцовская передача.

– Программа «600 секунд» представляет пр-р-хр-р-хр, – закадровый голос сбился на хрип и шипение: Пятый канал у нас брал плохо. Влетев на кухню, я отвесил телевизору оплеуху, после чего из помех на экране выкристаллизовалось лицо Невзорова, которого мой отец величал не иначе как «Неврозов». Действительно, новости в его подборке и исполнении вполне годились на то, чтоб довести до невроза.

– На Сибирском химическом комбинате в Северске в Томской области произошел выброс радиоактивных веществ в атмосферу, – жизнерадостным тоном сообщил «Неврозов». – По сведениям нашего корреспондента, более двух с половиной тысяч человек могли подвергнуться облучению. Радиационная ситуация…

– Можешь поздравить меня с прибытком, – сообщил я отцу, вытаскивая из борсетки две светло-зеленые сотенные бумажки (третью я заначил на собственные неконтролируемые расходы).

– Тебе что, Заур столько заплатил? – удивился отец (он был немного в курсе моего бизнеса). – Сразу двести долларов? Что-то многовато…

Говорил он теперь, как покойный Брежнев, точно жевал что-то, но я научился разбирать его шамканье.

– Да нет, дождешься от него, как же, – вздохнул я. – Просто халтурка выгодная подвернулась.

– Не нравится мне это, – пробормотал отец, наливая мне чай, хотя я его об этом не просил.

Конечно, я его понимал. Отец был против моего бизнеса: хоть я и не делился с родителями никакими подробностями и уверял их, что у меня все ровно и безопасно, верила в это только мама, и то не очень. Отец же явно догадывался, насколько рискованно то, чем я занимаюсь, и ему это не нравилось. Хотя, можно подумать, мне самому это нравилось. Но что делать? Мы не выбираем время, в котором живем. А родители все никак не могли понять, что теперь нельзя, как совсем еще недавно, полагаться на государство. Что есть только один выход: трепыхаться и крутиться, а значит, рисковать. И лишь надеяться, что это не продлится вечно и со временем все станет как-то по-другому.

– Пап, ты же знаешь. – Я положил в чай неполную ложку сахара. Вообще-то я люблю послаще, две ложки, а лучше даже три, но уже привык экономить. Пусть талоны на дефицитные товары и отменили больше года назад, но с сахаром, как и со многими другими продуктами, все еще случались перебои. – Я занимаюсь бизнесом не от любви к приключениям, а потому что деваться некуда. Если я это брошу, мы помрем с голоду.

Он не ответил, и я тут же пожалел о своих словах. Говорить так было жестоко. Папа ведь не виноват в том, что его, еще не старого и, в общем, крепкого мужика разбил инсульт. Он, конечно, старался победить беспомощность и сейчас двигался гораздо лучше, чем два года назад. Но левая сторона слушалась все еще плоховато, и мне даже представить страшно было, какие мысли роятся в его голове, каково это – чувствовать себя обузой? Не виноват ведь он и в том, что все коммунистические идеалы, казавшиеся такими незыблемыми, осыпались красно-золотой трухой, как краска с гипсового памятника. За какие-то несколько лет рухнуло все, и большая часть страны вдруг оказалась у самого порога нищеты. Отцовская пенсия по инвалидности – это ж слезы. Как, впрочем, и моя официальная зарплата, и мамина. Да и выдавали ее как попало, я уж и забыл, когда это случалось вовремя. И отец тут уж точно ни при чем. Но… зря он меня упрекает. Не за что. Я делаю что могу. И нам, по правде говоря, еще повезло, что у меня хоть как-то получается…

– Посмотрите, – вещал из телевизора Невзоров. – Ведь этот подъезд как будто специально приготовлен для нападений. Честное слово, на его полуобрушенном козырьке надо светящуюся вывеску поставить: «Насиловать здесь».

Я обнял отца:

– Прости. Я… устал просто. А ты не нервничай так, все обойдется. Наоборот, радоваться надо – знаешь, на сколько нам этой зелени хватит?

Он повел носом:

– Опять выпил?

Ох ты господи! Мне что, семнадцать лет?! Но для отца все эти мелкие, хотя и порядком раздражающие «как положено» были ощутимой привязкой к тем временам, когда все действительно было «как положено». Так ему казалось, что он по-прежнему «контролирует ситуацию», какой бы она ни была. Поэтому вслух я произнес примирительно, как будто оправдывался:

– Пап, мне пришлось. Ничего страшного. Пару кружек пива. Была деловая встреча, и… ну так сейчас принято, понимаешь? Что называется, согласно протоколу…

Он поднял голову. В его глазах, как непролитые слезы, стояла тоска. Все он понимал, все. И про «контроль над ситуацией», и про «как положено»…

– Да все в порядке, пап, – поспешил заверить я. – Я буду осторожен. Я всегда осторожен. Честно. – Я постарался, чтобы это прозвучало как можно более убедительно. Что поделаешь, если мы с отцом, по сути, поменялись местами: теперь «контролировать ситуацию» приходится мне. Просто потому что больше некому.

– Ты уж постарайся, – медленно кивнул он. – Очень хорошо постарайся. Видишь, что вокруг творится?

– Это уже полный беспредел, – подтвердил отцовские слова телевизионный Невзоров. – Как всем известно, «новых русских» частенько, да почти всегда хоронят со всей полагающейся атрибутикой. Костюмы от Версаче, цепи, «гайки», «котлы» и даже набитые баксами бумажники. И вполне понятно, что подобные погребения так и манят кладбищенских мародеров. Но последний случай – это не банальное ограбление могилы. Это уже полный вандализм. Сразу после похорон неизвестные вскрыли могилу криминального авторитета Мамазяна по кличке Мазай, отрезали покойнику голову, а тело расчленили и сожгли…

– И охота тебе каждый день смотреть эту чернуху… – Я покосился на таймер в верхнем правом углу экрана, отсчитывающий секунды до окончания передачи.

– У тебя все получится, – вдруг неожиданно проговорил отец. – Должно получиться. Я верю в это, мой мальчик.

В глазах неожиданно защипало, и я поспешно отвернулся к телевизору. Еще не хватало, чтобы отец увидел мои слезы. На экране был репортаж о возвращении церкви и реставрации какого-то старинного храма – видимо, Невзоров и сам устал от собственной чернухи и решил завершить передачу хоть на какой-то жизнеутверждающей ноте.

* * *

«Счастливого случая» пришлось ждать совсем недолго, меньше недели. В пятницу, явившись в свой родной архив пораньше, я только-только и успел глотнуть кофе – купленного мною же два дня назад, но уже наполовину «освоенного» коллегами, – как раздался глас небес. Ну то есть вызвало руководство.

– Из МВД разнарядка, – буркнул мрачный, как ноябрьский вечер, начальник Василь Василич. – Срочно подмогу просят.

«Просят» было, разумеется, чистой фигурой речи – попробовали бы мы отказаться от их «просьб».

– Нам нужно назначить добровольцев, – все так же мрачно пошутил шеф. Чувство юмора у него было, как бы это помягче, специфическим, а любимая шутка звучала так: «Деньги портят людей, поэтому у нас такой хороший коллектив».

Я не стал дожидаться традиционных разборок – кто кому будет должен в случае исполнения и, главное, неисполнения и сказал:

– Ладно, Василь Василич, давайте я смотаюсь. В первый раз, что ли.

Шеф воззрился на меня поверх очков. Очки у него, кстати, были знатные – как у главного пирамидостроителя страны господина Мавроди, да и сам шеф чем-то на основателя МММ смахивал.

– Феофан, ты ли это молвил? – Поняв, что уговаривать и грозить карами не придется, Василь Василич даже слегка расстроился. Ну а раз сорвалось главное начальническое развлечение, решил отыграться словесной эквилибристикой. – Тебя искусал ударник коммунистического труда? Где ты его нашел, вроде всех повывели? Что-то не упомню, чтоб ты хоть раз проявил производственный энтузиазм. Только ныл беспрерывно: «У меня работы навалом».

Ну, положим, я не ныл, но отмазывался всеми доступными способами: аппаратура-то для перезаписи тут стоит, а левый заработок давно уже стал основным, иначе черта с два я бы продолжал тут торчать. Так что доля истины в его словах была. Но вслух я сказал совсем другое:

– Да сейчас я вроде не особо загружен, – и скромно потупился, подумав, что актерство – не моя сильная сторона. – А просто так сидеть скучно.

– Вот уж в чем в чем, а в безделье я тебя до сих пор не замечал, – аккуратненько подколол шеф, наверняка догадывавшийся обо всех моих делишках, все-таки мужик он был неглупый. – Как ни загляну, все копошишься. А уж расходников на тебя сколько идет… – Он картинно махнул рукой, но углубляться в тему не стал. – Ну вот и договорились.

В милицейских архивах – не то что у нас – все постоянно движется и перемещается, звонки и запросы с требованиями информации льются круглосуточным потоком. И отношение к процессу другое: каждая пара рук (тем более если при них голова не совсем бестолковая) на счету. Так что когда я намекнул, что могу и задержаться после окончания рабочего дня, это вызвало не подозрения, а совсем наоборот. Меня угостили чаем, выдав к нему бутерброд с вполне приличной докторской колбасой, одарили талончиком в служебный буфет и, кажется, готовы были медалью наградить. Была б медаль «За безотказность», точно бы наградили.

После семи рабочая суматоха немного поутихла, я звякнул домой, мол, задержусь, использовал буфетный талончик и отправился на поиски интересующих меня сведений. Дежурной сотруднице – пухленькой молоденькой блондинке с удивительно шедшим ей редким именем Снежана – я наврал, что собираюсь написать книгу об узниках репрессий и собираю для нее материал. Это произвело должное впечатление – Снежана с уважением поглядела на меня и не то что не стала задавать никаких лишних вопросов, но даже предложила свою помощь и сама проводила меня в нужный отдел.

То, что мне требовалось, пылилось в отдельной секции управления лагерями, безнадежно задвинутой чуть не на самую периферию архива. Едва я приступил к поиску, как меня отвлекли: на Казанском вокзале задержали компанию подозрительных кавказцев. Пришлось часа два раскапывать их послужные списки, без всякой причем уверенности, что они существуют. Но списки существовали, и незадолго до десяти я смог вернуться к своим клиентам. К половине одиннадцатого нужные папки уже лежали передо мной на столе. Так как о доступе к ксероксу в этом месте для меня не могло быть и речи, предстояло переписать всю необходимую информацию вручную.

Несмотря на то что Угрюмого интересовали только семь из сокамерников, я на всякий случай нашел дела всех девятерых. Что греха таить, мне и самому было любопытно, что это за зэки такие, за сведения о которых кто-то готов платить такие бешеные деньги.

Самым первым мне попался некто Мамазян Гарик Суренович. С фотографии смотрел немолодой армянин с крупным усталым лицом, которое украшалось мясистым носом и увенчивалось высоким, с залысинами, лбом. И я сразу узнал его, несмотря на то что на снимке, мелькнувшем недавно в репортаже Невзорова о кладбищенских вандалах, он выглядел старше. Но у меня действительно хорошая память, в том числе и на лица. Так что теперь одного взгляда на снимок было достаточно, чтобы задуматься, можно ли считать интерес Угрюмого к персонажу передачи «600 секунд» случайным совпадением.

А следующей шла «лишняя» папка – дело зэка, который Угрюмого (или, как он уверял, его заказчика) почему-то не заинтересовал. На снимке я увидел совсем молодого худощавого мужчину с задумчивым, будто обращенным куда-то внутрь взглядом светлых глаз. Он показался мне немного похожим на меня самого. Во всяком случае, на зэка он уж точно никак не был похож. Скорее на художника или кого-то в этом роде.

Пролистнув материалы, я узнал, что Андрей Петрович Зеленцов родился четырнадцатого октября сорок первого года. Его отец погиб на фронте в сорок третьем, мать (в документах значилось, что она работала на ткацкой фабрике) умерла в пятьдесят втором. Дальше детдом (я на всякий случай записал, какой именно, мало ли что), потом – надо же, Суриковское училище, я угадал. Специальность – художник-график. Осужден девятого февраля шестьдесят третьего года (в двадцать два, получается) по восемьдесят седьмой статье УК на срок пять лет с отбыванием наказания в колонии особого режима.

Заключала дело копия отпечатанной на машинке справки:

«Выездным заседанием Республиканского суда от 1 августа 1965 года… срок заключения по статье… снижен до трех лет с последующим выведением на поселение…»

Поверх неровных строчек красовалась внушительная печать.

Почему-то мне стало жаль давнего незнакомого мне мальчишку, который угодил на зону, будучи совсем молодым, даже моложе меня. Интересно, что это за статья такая, по которой его осудили? Надо будет посмотреть в библиотеке Уголовный кодекс.

Отложив в сторону дело Зеленцова, я открыл следующую папку, номера которой тоже не было в списке. И, в общем-то, даже особенно и не удивился, когда с фотографии мрачно, вприщур, на меня глянул Угрюмый…

Глава 4. Чудное виденье

Поблуждав слегка в переулках возле бывшей улицы Жданова, а ныне Рождественки, я оказался, наконец, в фойе знаменитых Сандуновских бань. Фойе? Я сам не знал, почему вдруг в моих мыслях выскочило это театральное словечко, но окружающее и впрямь очень походило на театр, а уж точно не на баню. Возле касс – тоже напоминавших театральные – сидел мой заказчик, читая какую-то пеструю бульварную газетенку, судя по голым задницам на обращенной ко мне первой странице, «СПИД-инфо».

Теперь, ознакомившись заодно и с его делом, я знал об Угрюмом довольно много, что не очень-то радовало. Хотя многое оказалось столь же интересным, сколь неожиданным. Даже имя: его звали как Белинского – Виссарионом. Усольцев Виссарион Иванович. И год рождения. Я был уверен, что ему где-то между сороковником и полтинником, а выяснилось, что он родился в тридцать пятом. Получается, всего через два года ему стукнет шестьдесят. Отец мой и то младше.

Еще одним открытием стало то, что Угрюмый – коренной москвич. Родился в семье сотрудника следственного управления НКВД полковника Усольцева, учился в спецшколе при Наркомате внутренних дел и в пятьдесят третьем собирался поступать в училище МГБ (именно так к этому моменту стал именоваться всесильный НКВД). Но к экзаменам допущен не был: после смерти «отца народов» Хрущев, опасаясь мятежа, тут же арестовал Берию по обвинению в подготовке государственного переворота. Под раздачу попали многие, в том числе и отец Угрюмого, а вскоре и сам Виссарион был арестован и осужден по целому букету статей, причем «выписанные» ему пять лет по не указанным в деле причинам были продлены еще на два года. Вышел Угрюмый только в шестидесятом, а через три года снова отправился на зону, уже по другим статьям.

Я записал номера статей, а на следующий день заглянул в библиотеку и сверился с Уголовным кодексом. Первый раз Угрюмому предъявили недонесение и укрывательство, сопротивление или препятствование власти, уклонение или отказ от дачи показаний, а также – неожиданно – хулиганство. Второй срок Виссарион получил по статьям уже вполне криминальным – незаконное лишение свободы, истязание, умышленное причинение тяжких телесных повреждений.

Отыскать сами дела, по которым проходил Угрюмый, мне не удалось, слишком мало времени было в моем распоряжении. Зато в его тюремном досье я встретил все знакомые фамилии из первого данного мне Угрюмым списка. Тот единственный, кто до сих пор был еще жив, служил следователем в Мосгорпрокуратуре, вел первое дело Виссариона Усольцева, а по второму проходил уже потерпевшим и получил инвалидность второй группы.

Листая Уголовный кодекс, я заодно поинтересовался и статьей, по которой был обвинен художник Зеленцов. Она звучала как «Изготовление или сбыт поддельных денег или ценных бумаг». То есть, в переводе на русский язык, тот парень был фальшивомонетчиком…

– Тебе, Грек, погоняло не в масть, – заявил Угрюмый, заговорщицки подмигивая. – Тебе бы Валерий Борзов зваться.

– С какой стати? – не понял я.

– Шустрый очень, – хмыкнул он, подавая в кассовое окошечко деньги. – Два.

– В номер или… – глухо послышалось из глубины.

– Дядя, мы что, похожи на голубков? – поинтересовался мой спутник вроде бы очень спокойно, но с такой интонацией, что на месте кассира я провалился бы сквозь пол. Во избежание, так сказать. – В общую, само собой. Ты что, вовсе без понятия? За такие предположения можно и… – он не договорил, позволив проштрафившемуся самому догадаться о возможных последствиях своей ошибки. – Усек?

– Наше дело маленькое, – донеслось из окошечка. – Мы по инструкции спросить обязаны. Вы уж не серчайте, голубчик…

Даже впечатлившись «фойе», я все-таки не ожидал той роскоши, что встретила меня внутри. Колонны и золотая лепнина почему-то вызвали ассоциацию с восточными дворцами (ни одного из которых я, впрочем, не видел, только «Тысячу и одну ночь» читал), а раздевалки вполне сошли бы за библиотеку где-нибудь в Сорбонне или в Оксфорде – только книг и не хватало, а так все выглядело более чем академически. Войдя в одну из кабинок, напоминавшую исповедальню католического собора, только чуть побольше, Угрюмый сложил столик, прикрыв им зеркало, и принялся раздеваться и сгружать в небольшой сейф с кодовым замком свою цепь, перстень, «Ролекс» и бумажник.

Я тоже стал разоблачаться, осторожно поглядывая на Угрюмого. Не из любопытства, а чтобы не выглядеть дураком. Когда не знаешь, как себя вести, лучшее средство – подражать тому, кто чувствует себя уверенно.

– Всех нарыл? – спросил мой заказчик, выходя из кабинки. Я кивнул и поспешил за ним. – Сколько жмуров?

– Двое, – ответил я. – Сабуров Карим Маликович…

– Байбут, – кивнул мой работодатель. – Добегался. Как он преставился?

– На разборке застрелили, – ответил я. – Минувшей осенью, в ноябре.

Эти сведения я тоже почерпнул из милицейских архивов, но уже не тюремных, а из сводок о происшествиях. Отрабатывая ту баснословную сумму, которую мне посулили, я вытряс информацию о фигурантах отовсюду, откуда только было можно. Уточнил, конечно, и у себя в архиве их нынешнее место прописки.

– Во-о-на как… – протянул Угрюмый. – Печально, но свои три сотни за него ты, ясно дело, получишь. Все по уговору. Кто второй?

– Мамазян, Гарик Суренович, – сказал я, внимательно глядя на Угрюмого.

– Дед Мазай… – Угрюмый вздохнул, чуть прикрыв глаза: видно было, что известие его искренне огорчило. – Ну он хорошую жизнь прожил, грех жаловаться…. Жаль.

– Жизнь, может, и хорошую, – осторожно проговорил я, – а вот смерть с ним некрасиво обошлась.

Угрюмый остановился так резко, что я чуть на него не налетел.

– Что с ним сделали? – спросил он глухо. – Если кто-то Деда Мазая не по понятиям завалил, вот мое слово – лично ноги повыдергиваю. Сам найду гниду, и помолиться не успеет…

– Да нет, умер он своей смертью, – сообщил я, поняв, что заказчик ничего не знает и тот выпуск «600 секунд», похоже, не видел. – Банальный инфаркт. А вот уже после похорон…

Угрюмый оттащил меня в сторону, к одной из бело-золотистых мраморных колонн. Его лицо стало таким бледным, словно от него вдруг отхлынула вся кровь:

– Да что ты вола водишь, колись уже, что с Мазаем, – процедил он сквозь зубы – тихо, но с нажимом.

– Какие-то мародеры ограбили его могилу подчистую, – ответил я, глядя в пол. – И… надругались… Голову отрезали, а туловище сожгли…

Странно, что Угрюмый ничего не сказал на это, только молча повернулся и двинулся по направлению к парилке, где царил влажный полумрак и приятно пахло травами и горячим деревом.

– Вот у кого рука поднялась? – пробормотал Угрюмый куда-то в пространство, усаживаясь на низенький деревянный приступочек. Я попытался сесть на ступеньку напротив, оперся рукой и, ожегшись, отдернул ее.

– Осторожно. Первый раз, что ли, в бане? – буркнул Угрюмый.

– Не первый, – пробормотал я, стеля под себя полотенце, – но давно уже не был, подзабыл.

– Развелось беспредельщиков! – Угрюмый продолжал разговаривать почти что сам с собой. – Рога бы им поотшибать… так найди ветра в поле, вора на воле…

Он сплюнул, помолчал и, точно вынырнув из не совсем понятных мне мыслей, деловито спросил:

– А с остальными что?

На память, как уже и говорил, я не жалуюсь, так что сразу стал перечислять:

– Шевченко Павел Вадимович работает помощником депутата Мособлсовета…

– Меньшой… Хорошо устроился, – прокомментировал Угрюмый. – Как говорил Дед Мазай, такой в любую дырку без мыла пролезет. Небось и бизнес завел?

– Не без этого, – подтвердил я. В парилке было слишком жарко и влажно, и у меня уже начала кружиться голова. – Стройматериалами занимается – ну там песок, щебень, все такое…

– Ясно, дальше, – распорядился Угрюмый.

– Вульф Александр Андреевич живет в Ленинграде, то есть в Санкт-Петербурге, содержит антикварный салон.

– Фарцует потеряшкой, – «перевел» Угрюмый. – На то он и Рэмбрандт, – он произнес именно так, сильно выделив «э». – Всегда вокруг антиквариата крутился, и кстати…

Он остановился на полуслове, словно не хотел высказывать пришедшую в голову мысль:

– Дальше давай.

От жара и духоты мне уже стало не по себе, даже подташнивало. Но нужно было приложить все усилия, чтобы это скрыть. Не хватало еще, чтобы заказчик счел меня слабаком.

– Иогансон Борис Маркович владеет турагентством, в основном организует туры в Польшу и Чехию для челноков. Живет тоже в Питере, много времени проводит за рубежом. Имеет двойное гражданство – России и Чехии.

– Гвир – он и есть Гвир, – усмехнулся Угрюмый и, встретив мой непонимающий взгляд, объяснил:

– Погоняло у него такое.

И неожиданно добавил:

– Хорошо братва прикинулась, и только мне негде главу приклонить…

Я отвел глаза. С моей точки зрения, жалобы в духе «всем хорошо, я один бедная сирота» в устах человека, который, похоже, деньги вообще не считал, выглядели как-то странно. Впрочем, я ни на минуту не забывал, что это не мое дело.

– А как там Лом поживает? – поинтересовался Угрюмый после долгой паузы.

– Если вы имеете в виду Мякушкина Николая Степановича… – начал я, чувствуя, что уже совсем «плыву» от жары и влажности.

– Грек, хорош мне выкать уже, мы с тобой не у кума на хате. – Угрюмый махнул в мою сторону рукой. – Ты хоть и фраер, но карта так легла, что мы в одной лодке. Так что веди себя по-пацански, заметано?

Я кивнул:

– Мякушкин живет на Урале, недалеко от Свердловска. Вроде как фермерствует.

– Это на Лома похоже, – кивнул Угрюмый. – Мужик – он и есть мужик. А Тихий, могу забиться на что угодно, в попы подался.

– В точку, – сказал я. – Только не в попы, а в монахи.

– Разве не один черт? – удивился Угрюмый.

– Попы, как правило, живут в миру, – ответил я. – И в церкви служат. А Куликов Владлен Макарович, в схиме отец Тихон, живет в Тихвинском монастыре. Правда, официально это не монастырь, церкви его не передали пока…

Угрюмый присвистнул:

– Ишь ты, в Тихвинском… Земля, выходит, не только круглая, но и маленькая. И подумать только, даже в церкви погоняло не поменял. Точнее… – Он хмыкнул. – Ладно. Ты на бумагу-то мне это все, надеюсь, расписал?

– А то, – кивнул я. – Первым делом. Ксерокса, правда, в ментовке не было, ну, в смысле, он там есть, конечно, но мало ли, могли заметить, что я что-то не то копирую. Пришлось от руки данные записывать, а адреса я потом по своим архивным каналам добыл. В Питер запрос посылал, они ответили, ну я сразу и…

– Меня ты тоже срисовал? – перебил меня Угрюмый, причем таким равнодушным тоном, каким спрашивают, не идет ли дождь.

Я посмотрел ему прямо в глаза и кивнул:

– Конечно. А ты сделал бы по-другому?

Он расплылся в улыбке – кажется, моя откровенность ему понравилась:

– Я что, похож на лоха? – Он с видимым удовольствием поводил плечами, точно разминая затекшие мышцы. – Ладно, Грек, не парься. Ну знаешь ты, что меня по паспорту величают как сталинского папашку, и что с того? Ну ходки мои прозвонил, да? Так мне их не западло показать. Я, братишка, хоть и не вор, да законник. Меня сам Мазай, как откинулся, смотрящим назначил. Эх, знал бы ты, как тогда блатные завыли, вертухаевским овчаркам завидно стало… – Угрюмый чуть прихмурился, посерьезнел. – Хороший вор был Мазай, правильный. Царство ему небесное. Несправедливо все-таки… – Тут он взглянул на меня повнимательнее. – Блин, да ты уж спекся! Красный как рак, и глаза мутные. Ну-ка бегом в бассейн, пока не хлопнулся тут!

И потащил меня в бассейн.

Прохладная вода показалась мне настоящим счастьем. «Почему люди не летают, как птицы?» – какая глупость! Почему люди не плавают, как дельфины? Вот так было бы правильно. Легко, спокойно… Я блаженствовал в голубой, отчего-то почти не пахнущей хлоркой воде, а рядом, отфыркиваясь, как тюлень, плавал Угрюмый.

Несмотря на выходной день, точнее вечер, народу в Сандунах было немного. Наплескавшись, мы причалили у бортика, где под водой торчала удобная ступенька, на которой мы и устроились. Угрюмый жестом подозвал суетившегося неподалеку кругленького мужичка с гладкой и сверкающей, как зеркало, лысиной, в которой отражались роскошные люстры:

– Тебя как кличут-то?

– Анатолием, – услужливо откликнулся лысенький и сразу заблестел глазками, почуяв жирного клиента.

– Толян, стало быть. И что тут, Толян, можно изобразить из пива? – осведомился Угрюмый. Толян начал перечислять, и мой спутник велел принести темного чешского. Лысенького как ветром сдуло.

– Лаврентий Палыч Берия вышел из доверия, – а товарищ Маленков надавал ему пинков, – продекламировал вдруг Угрюмый. – Знаешь, сейчас стало модно ругать Иосифа Виссарионовича… Но, поверь, по сравнению с Никиткой он невинный младенец, век воли не видать. Какую тот мясорубку устроил, когда к власти пришел! Мой папашка в эту мясорубку угодил, как говорится, по самую маковку. Следак особого следственного управления, что ты хочешь…

Толян принес пиво, почти ледяное, в наглухо запотевших кружках.

В мягком покачивании воды было что-то убаюкивающее, но я сидел как на иголках – хотелось услышать продолжение истории. Я был почти уверен, что оно будет, и одновременно боялся спугнуть. Очки я оставил в раздевалке, и лицо Угрюмого виделось размытым, как будто мы все еще сидели в парилке.

Сделав глоток, он раздумчиво, точно обращался не ко мне, а куда-то вверх, продолжил:

– Я тогда только-только спецшколу НКВД закончил. Это как суворовское училище, только еще «суворее», как моя бабка выражалась. Никто на мелкость нашу – детишки ведь совсем – скидок не делал. А нам и не надо было, мы прям счастливы были, что нас так строят, каждый из нас, орлят бериевских, хотел стать чекистом… Ну знаешь, «гвозди бы делать из этих людей…» Мы другого будущего для себя не видели. Да вот обломалась нам всем малина… Хотя, может, и не всем.

Он кинул на меня быстрый взгляд поверх кружки и, видимо, прочел на моем лице достаточную степень заинтересованности, поскольку продолжил:

– Короче, положили Иосифа Виссарионовича в Мавзолей, и Хрущ, он ведь Берию до дрожи в коленках боялся, стал всех, кто возле Лаврентия Палыча, частой метлой мести. Папашу моего одним из первых забрали, прям со службы. Как раз накануне моего дня рождения – восемнадцать мне стукнуло. А как-то вечером и к нам на квартиру нагрянули. Отвели меня под белы рученьки на Лубянку и ну прессовать: дашь правильные показания на папашу своего, который под наше государство вместе с Берией подкоп готовил, – будет тебе школа жизни имени Дзержинского. Ну а коли не сдашь, не серчай: нарисуем тебе красивое дело, полетишь красноперкой на строгач…

– Что это значит? – не понял я. Угрюмый невесело усмехнулся:

– А то и значит, что на зоне секретов нет. Каждая свинья будет знать, что я мент… Ну почти что мент, там такие тонкости всем без разницы. На зоне строгого режима такой факт автобиографии – считай, смертный приговор. И нескольких дней можно не протянуть… Но я молчал, как Олег Кошевой на фашистком допросе. Тогда они меня ради профилактики сунули в камеру к блатным. И намекнули, наверное, слегка – кто я есть и из какой семьи, думали, что те меня сразу запрессуют. Если до смерти не изувечат, бери меня после такого пресса тепленьким, и не такие орлята ломались…

Он отхлебнул пива, и его лицо стало жестким, по-настоящему угрюмым.

– С… суки, – процедил он сквозь зубы. – Гестаповцы доморощенные. Если бы не Мамазян, мне тогда бы точно деревянный макинтош надели. Или в овощ бы превратили, невелика премудрость. Но тут Гарик Суренович вмешался. Не знаю, чем я ему так приглянулся, но именно он про «сын за отца не отвечает» напомнил… А если вор в законе говорит, что ты не красноперый, то с тебя и взятки гладки…

Угрюмый отвернулся и хлебнул еще пива. Я пока только пригубил, хотя пиво было знатное.

– В жизни такие дни бывают, – продолжил Угрюмый, – умирать будешь, хрен забудешь. Вот и тот вечер помню так, будто вчера все было. Камера маленькая, три на два, народу в ней человек двадцать набито. Мазай дрых, только пятки босые торчали, а ко мне сразу несколько амбалов лыжи нарезали. Какие мне предъявы кидали, сейчас убей – не скажу, все за красноперость, мол, легавкой на хазе потянуло. Я сразу срисовал, откуда ветер дует и о чем свистит: о том, что хана, что умолять станешь, чтоб по-быстрому прирезали. Но даже крыса, если в углу зажать, огрызается так, что мама не горюй. А я все ж не крыса был, а целый волчонок. Ну и учили нас в спецшколе кой-чему из того, что обычным пионэрам, – он так и сказал «пионэрам», да еще и «э» протянул, – не преподают. Так что двоих качественно приложить успел, пока меня упаковали. Ну тут уж мысленно со всеми попрощался, мамину фотку к груди прижал, калачиком свернулся на цементном полу и приготовился к встрече с райскими вертухаями. Только и просил Всевышнего, хоть и неверующий был, чтоб побыстрее. Что пресмыкаться заставят – вот чего я пуще смерти боялся. И вдруг слышу над собой голос. Мощный такой, гортанный немного, с кавказским акцентом: «А ну, сдали назад, что за кипеж тут развели?»

Ему объясняют, что красноперку, мол, чистим. А он им: «Да какой из него легавый? Он же пацан совсем!»

Я к тому моменту из клубочка-то подразвернулся и глаза кое-как разлепил – отоварили-то меня крепко. Гляжу – стоит посреди камеры хмырь, чьи голые пятки только что торчали, по виду и говору – грузин или армянин. А те, что меня мутузили, перед ним чисто как школьники перед директором, только и того, что без галстуков. Он им как раз слова вождя-то и помянул – у нас, мол, сын за отца не отвечает. Они и заткнулись. Тут выполз еще один мужичонка – худой, как скелет, кожа цветом в чифирь, хотя я тогда про чифирь без понятия был. Этот меня не гнул, наблюдал только. Тоже, видать, законник, но это уж я после все просчитал, а тогда только глядел. Прокашлялся он и говорит: «Что, Мазай, впишешься за фраерка красноперого?»

Тот на него зыркнул, ощерился – едва-едва, но матерому-то волчаре кончик зуба показать достаточно. «Впишусь, – и оглядел всех, точно пересчитал. – Вот вам мое варнацкое слово: мелкопузый у меня на подписке, кто на него наедет, считай, на меня наехал».

«Да на кой он тебе, Мазай?» – спрашивает тот мужичонка.

А Мазай ему и отвечает: «Танкиста себе из него сделаю. Видал, как он этих штемпов грамотно прописал? Отвечаю, правильный будет танкист». И поманил меня пальцем: «Эй, мелкопузый, канай до моих нар, будем тебя на понятия натаскивать…»

– Что еще за «танкист» такой? – поинтересовался я, интуитивно понимая, что задавать такой вопрос можно – будь это что-то постыдное, Угрюмый не стал бы мне рассказывать. И оказался прав.

– Что-то вроде телохранителя, – объяснил мой собеседник. – Боец, в общем. А ты чего пиво-то не пьешь? Не поперло?

– Заслушался, – искренне отвечал я, послушно отхлебывая из кружки.

Рассказчик усмехнулся, помолчал и снова продолжил после паузы.

– Я, брат, как после первой откинулся, поклялся, что найду всех тех легавых, что меня с папой прописали на казенные харчи. Точнее, меня-то на харчи, а папаша мой Лаврентия Палыча всего на две недели пережил. Только того к стенке успели поставить, а мой… Темное дело: то ли сам себе путевку к апостолу Петру оформил без согласования с ментами, то ли помогла какая добрая душа…

Угрюмый помолчал, глядя на что-то, только ему видимое. Но я аж поежился – из прищура высверкивало обжигающее ледяное пламя.

– Списочек, что я тебе для знакомства подкинул, тогда еще длиннее был… – говорил Угрюмый. – И я злой был, не слушал никого, навострил лыжи всех легавых положить, в алфавитном порядке. Да не удалось, спекся на самом первом, на гниде этой прокурорской. Мне наводку дали, что будет он на даче с девочками отдыхать… А это рыло мусорское решило, как порядочный, на выходные семью на лоно природы вывезти. Прикинь, вваливаюсь я к нему в субботу вечером с пушкой наперевес, а там вместо шлюх – жена-пианисточка и дочурка белокурая шести годков от роду, чистый ангелочек в белом платьице. Что мне делать было? Расписывать папу-каина при ребенке? Как говорил Мазай, сын за отца не отвечает, а дочь так и подавно. Нет, я ему, конечно, рожу порихтовал, стоматологом поработал забесплатно и, говорят, немного скинул цену ливера, но сильно не уродовал. И то мелкая, хоть и деваха, в меня вцепилась, орет: «Не трогай папу, дурак!» Небось слов покруче и не слыхивала еще, воспитанная. Я плюнул, поздравил мусора пинком под зад и сделал ноги. Далеко не ушел, конечно, тут меня и подмели… Ну что, повторим?

Я кивнул, и Угрюмый жестом подозвал лысенького Толяна:

– Повтори и прикинь на зуб чего-нибудь. Нарезочки какой, того-сего. Ну ты сам наблатыканый, сообразишь.

Толян понимающе кивнул и молниеносно испарился, прихватив пустые кружки, а Угрюмый продолжил:

– Мне Мазай тогда хорошего врача притаранил… адвоката, в смысле. Отмазали меня по максимуму, я даже под дурака косил, дескать, ролики за шарики зашли на почве зажмурившегося папы и последующей отсидки. И прокатило. Восемь лет мне впаяли, да и послали не в строгач, а на усилок, да еще как раз туда, где сам Мазай чалился. У нас там семья нарисовалась – папа Мазай, мы с Байбутом танкисты, Рэмбрандт приблатненный, Гвир общак считал и банчишку метал, Лом мужичил, Тихий кашеварил… Меньшой так, подай-принеси шестерил, это теперь он, надо же, ажно помощник депутата, хрен моржовый… А Апостол нашим штатным кольщиком был.

– Апостол? – переспросил я. – Андрей Зеленцов, что ли?

– Я его не крестил, – довольно резко ответил Угрюмый, – не секу, Андрей он или Фаддей. Да и без надобности мне. Но художником он был отменным… Бог его в глаза поцеловал, так говорят. Гений был Апостол, век воли не видать, всю жизнь зону топтать. Да что говорить – сам глянь.

Он встал и ко мне повернулся спиной.

Без очков я вижу плохо, поэтому до этого только заметил, что у Угрюмого на спине большая таттуировка, но не расмотрел, какая именно. Но тут разве что слепой не увидел бы нарисованную на его теле, от шеи до самых ягодиц, девушку… Нет, ангела. Не кем иным, кроме как ангелом, это создание быть не могло, столь сияющей и небесной была ее красота. Но в то же время и абсолютно живой.

– Это твоя девушка? – спросил я нерешительно, даже с опаской. – Очень красивая…

– Кто? – удивился он. – На плече, что ли? Это матушка моя. Хм. Девушка… Красивая, да. Тоже, кстати, Апостола работа.

Я перевел взгляд на его плечо – там действительно был наколот еще один портрет, изображавший женщину лет сорока, явно похожую на Угрюмого. Нарисовано было мастерски – но лицо куда попроще, хоть и приятное, и выразительное, однако красивым я бы его никак не назвал.

– А на спине кто? – уточнил я.

Угрюмый взглянул на меня с явным беспокойством:

– Грек, ты в парилке, случаем, не перегрелся? Не с одной же кружки пива тебя эдак развезло, что бабы везде мерещатся? На спине у меня церквуха, ты что! Храм Христа Спасителя, тот, что большевики взорвали.

Глава 5. Настоящее Искусство

Угрюмый выволок меня в моечную, заставил принять контрастный душ, а потом притащил в раздевалку. Я, как за спасательный круг, схватился за свои очки, нацепил их и вновь посмотрел на его спину.

Да, татуировка действительно изображала храм Христа Спасителя, взорванный в начале тридцатых годов. Сейчас его вроде бы собирались восстанавливать, даже закладной камень возле бассейна поставили. Изображение на спине Угрюмого отличалось буквально фотографической точностью, но… Я видел снимок, где храм был почти таким, как на татуировке. Но там он был полуразрушен, как будто фотограф документировал снос (не одним же взрывом уничтожили такую махину). На спине же Угрюмого все было наоборот – храм не то строился, не то реставрировался. Хорошо были видны центральный и один из боковых куполов, еще два купола стояли как бы в лесах, без крестов. Храм был запечатлен со стороны Москвы-реки, и я даже разглядел несколько фигурок, подымающихся к нему по лестнице от Кропоткинской набережной.

Но почему мне вдруг померещилось девичье лицо? Да и померещилось ли? Даже когда я рассматривал татуировку «вооруженным глазом», стоило сморгнуть – и сквозь купола и пилястры проступал ее лик. По-ангельски светлый и по-человечески печальный. И уж точно ничуть не похожий на портрет матери Угрюмого.

Нечто похожее я видел в каком-то из журналов, то ли в «Науке и жизни», то ли в «Знание – сила». Назывались они вроде бы перевертышами или оптическими иллюзиями. Смотришь на рисунок – и видишь то ли чашу, то ли два профиля или то ли старуху с крючковатым носом, то ли отвернувшуюся молодую женщину. Но изображение на спине Угрюмого не шло ни в какое сравнение с картинками в журнале – это было настоящее произведение искусства…

В дверях возник лысенький Толян с нашим заказом, сделанным еще в бассейне. В мгновение ока он расставил бокалы, тарелки с закусками и все так же безмолвно испарился. Ну как есть джинн из восточных сказок. Правда, у джиннов не бывает фартуков, да и денег они, кажется, не берут, а Угрюмый сунул в предусмотрительно оттопыренный карман зелененькую бумажку.

– Слышь, Грек? – внезапно нахмурился он. – Может, зря я тут распинаюсь…

– Да ты что?! – очень искренне возмутился я. Мне и вправду безумно хотелось услышать продолжение истории. – Ты думаешь, я…

– Если б я так думал, тебя бы здесь не было, – мрачно констатировал Угрюмый. – Ты пацан правильный, нутром чую. И ты, Грек, сердца на меня не держи, я всю жизнь один, верить никому не привык. Не верь, не бойся, не проси. Слыхал небось?

Я молча, но выразительно кивнул.

Видимо, на моем лице читалась нужная пропорция интереса и сдержанности, ибо Угрюмый, прихлебнув пива, продолжил рассказ:

– В общем, братуха, в шестьдесят третьем чалился я по второй ходке. Зона была мордовская, не Сочи, конечно, но и не Норильск какой-нибудь вечномерзлотный. А по порядку и вовсе чисто курорт. Усилок, конечно, но правильный, не красный, не козлячий, все по понятиям. И компания подобралась что надо, во главе с Дедом Мазаем.

– А что он был за человек, этот художник, как вы, то есть ты его назвал? Апостол? – мне почему-то это было особенно интересно.

Угрюмый на время застыл с кружкой в руках, глядя, будто сквозь стену.

– Что за человек, говоришь? А кто его знает… Я так сам до конца и не раскусил. Когда первый раз его увидел, решил, что лох лохом. И погоняло у него было божественное, потому что он не от мира сего, как сказал Рэмбрандт, который с ним вместе к нам в хату попал. Ну да нам-то что до него за дело? Мы ж не беспредел и не малолетки, чтобы салагу прессовать. Так что зажили спокойно-дружно, все чин чинарем. Мы к нему, Апостолу то есть, не лезли, и сам он все больше молчал, сидел тише воды ниже травы. Но вел себя по правилам. Малявы, то есть посылки, ему приходили часто, так он сам, без предъявы, нес все в общак. А там чего только не было! И белье хорошее, да не наше, а забугорное, и чай индийский, и галеты импортные, и мясо сушеное, и табак, да какой! Уж на что Мазай был тертый пахан, видал и Крым, и Рым, и прочие достопримечательности, а и то говорил, что отродясь такого табачка не тянул. Но, кроме передачек тех, Апостол ничем и не светился. До тех пор, пока кой-чего не приключилось.

Была у меня фотка матушки моей покойной, небольшая такая, шесть на девять. Хранил я эту карточку под подушкой, берег как зеницу ока. Да только не сберег. Полаялся с вертухаем одним, гнида он был редкостная… Так это быдло краснопогонное, живого ежа ему в ливер, знаешь как мне отомстил? Устроил шмон на хазе, достал карточку мою и сжег, падла, прямо у меня на глазах. До сих пор его харя вонючая у меня перед глазами стоит, точно в замедленном кино – как он лыбится, пока из кармана зажигалку вытягивает, как чиркает, как к уголку карточки огонек подносит… Кинулся я, конечно, на него, да удержали. А когда я расшвырял всех, уже и поздно было. Сгорела матушка моя дотла.

Угрюмый сделал большой глоток пива и на мгновение отвел взгляд.

– В общем, закопать я этого вертухая тогда не сумел, упекли меня в карцер. Я не в себе был, все орал, что зажигалку его ему в жопу затолкаю стыковочным методом. В холодильнике, конечно, увял, но все равно решил, что мочкану урода. Вот как откинусь, так сразу и порешу. Знаешь, Грек, мне без той фотки жизнь сразу протухла, как вчерашний борщ на жаре. Вот странная штука – пока у меня фотка была, я как-то не особо на нее и смотрел. Довольно было, что она у меня есть. А как вспыхнула она и опала пепелком на пол – так словно все нутро мое так же сгорело и пеплом рассыпалось. Будто жизнь моя кончилась вместе с тем огоньком, что матушкину фотку поедал…

Он снова глотнул пива и помолчал. Молчал и я, чувствуя, что в данный момент любые слова будут неуместны, но понимая, что на этом рассказ явно не окончен. И оказался прав.

– Пока я в карцере парился, вертухая этого спешным делом в другое место перевели, в Узбекистан, на солнышко, – продолжил после долгой паузы Угрюмый. – Не спасло это его, я его и там нашел, когда откинулся… Ну да не об том речь. А о том, что вернулся я в хазу, сел на шконку, в стену вперился и сижу, как в столбняке. Сколько просидел, не знаю. Мазай со мной заговаривал, но я даже не помню, о чем. Потом остальные с пахоты приперлись, потом на ужин повели. Я свою пайку даже не попробовал, покрутил ложкой да отставил. А как вернулись в барак, подходит ко мне Апостол.

Тут Угрюмый глянул на меня и вдруг заметил:

– Глаза, кстати, у него были прям как у тебя. Только и того, что без очков. Он всегда так же исподлобья смотрел, как бычок. А говорил тихо-тихо, и голос у него был глухой, точно бесцветный. Сел он рядом со мной на шконку, на меня не глядит и говорит этим своим бесцветным шелестом: «Я тебе ее нарисую».

Я сначала вообще не допер, о чем он. А он повторяет: «Нарисую портрет твоей матери».

И такое меня вдруг зло взяло… «Что ты нарисуешь, гитару на стенке?!» – ору.

Апостол отшатнулся, но смотрит упрямо, ровно так, без страха, хотя когда я быкую, и не такие в штаны накладывают. Гляжу, подходит к нам Рэмбрандт и заявляет: «Пацан дело говорит, Угрюмый». И зыркнул на Деда Мазая, Дед сперва на меня, потом на Гвира. А тот уж тащит карандаш с бумагой.

Угрюмый сделал еще один глоток:

– Прикинь, Грек, тридцать лет водой смыло, а помню так, будто вчера. Взял, значит, Апостол тот огрызок карандаша, взял листок, который ему Гвир из блокнота выдрал, а я на руки его смотрю, глаз отвести не могу. Пальцы у него были длинные, как у пианиста, но сильные, мужские. Он листок на край шконки положил, на голую доску и стал малевать… Вот не поверишь, Грек, минуты не прошло, как мы все вокруг него, как сопляки вокруг мамки сидели и смотрели. Он малевал так, как лабух в филармонии симфонию лабает за большой пианиной. Я тогда в жизни уж разного видал: баб красивых, бабла немерено, стволы, перья и прочую годноту, но такого, как этот Апостол рисовал… Как Рэмбрандт сказал, «не от мира сего». Вот ведь глянешь на него – обычный хмурый лох, таких на каждую зону вагон с прицепом. А когда он малевал, ты себя чувствовал так, будто нет вокруг ни стен, ни решеток, ни колючки, ни легавых с «калашами»… Будто жизнь не из дерьма состоит, а есть в ней и вправду и свет, и добро…

Я с удивлением глянул на Угрюмого и заметил у него в глазах… слезы! Выходит, плачут не только богатые в телевизоре, но и урки со стажем тоже так могут. Никогда бы не поверил, что такой, как Угрюмый, способен плакать, как обычный человек – не выть от боли, не материться от злости, а плакать, вспоминая, как кто-то рисует. Рисует!

В тот момент я решил, что слезы Угрюмого – воспоминание о первой встрече с Настоящим Искусством. Ясно, что это должно было стать потрясением. Но довольно быстро – стоило чуть-чуть поразмышлять – я понял, что дело тут совершенно в другом. Угрюмый, как ни крути, был не безграмотный пацан-беспризорник. Дом полковника НКВД – не сарай, где тупой дикарь в фуражке с синим околышем каждый вечер глушит водяру, вспоминая свои «подвиги» в подвалах Лубянки. Такие тупые монстры в системе, несомненно, были (кого там не было – так это белых пушистых кроликов), но достаточно копнуть документы (а я все-таки архивист), чтобы понять, что образованных людей хватало и в этой среде. И детей своих они воспитывали, может, и в строгости, в чем нет ничего дурного, но не в тупости. И в Третьяковку водили, и в прочие музеи, благо жили в Москве.

Так что Угрюмый в тот давний вечер, с которого пролетело добрых три десятка лет, потрясен был не «открытием искусства». Там, на нарах мордовской колонии, он оказался свидетелем истинного чуда творчества гения. А мои банальные размышления об «открытии искусства» сродни стереотипу, что, мол, все, кто оказался в зоне, – сплошь примитивные чудовища, дебилы и выродки рода человеческого. Не всегда это так. Ох, не всегда. Разные они. Да и законопослушные граждане порой бывают гораздо более страшными монстрами, чем реальные убийцы.

– Короче… – начал было уже успокоившийся Угрюмый, но тут, прямо по закону подлости, запищал его пейджер. Чертыхнувшись, он взглянул на экран и нахмурился:

– Не выйдет у нас, Грек, толковища, – буркнул с досадой. – Дельце одно нарисовалось, придется мне срочно срываться. Одевайся. Или ты еще поплескаться думаешь?

– Нет, я с тобой, – отвечал я и, видимо, не ошибся – Угрюмый одобрительно кивнул.

Пока я одевался, он сунул пейджер в борсетку, оглянулся по сторонам, вытащил перетянутую резинкой пачку купюр и передал ее мне, улыбнувшись:

– Ты про бабло-то, поди, и забыл с моими сказками. Эх, Грек, местами ты такой лох, аж смешно. Держи и ныкай поглубже, пока нас не секут. Тут три косаря, все честь по чести.

Такого я совершенно не ожидал и здорово обалдел. Пусть мой работодатель и озвучил предварительно сумму, но я до последнего не был уверен, что мне заплатят такие деньги. И уж тем более не ожидал, что расчет будет произведен сегодня и сразу полностью.

Видимо, догадавшись, о чем я думаю, Угрюмый хлопнул меня по плечу:

– Что варежку-то разинул, Грек? Давай прячь бабло, и двинули. И учти, терки наши не закончены, дела еще впереди могут быть. Так что черкни-ка мне свой номерок, чтобы я знал, где тебя искать.

Я записал ему в блокнот номера своих телефонов, и домашнего, и рабочего.

Посреди лестницы Угрюмый вдруг остановился, будто вспомнил о чем-то, и после короткой паузы проговорил:

– Чудно, право… Обычно я никогда ни с кем о себе не треплюсь. А тебе вот столько рассказал без стрема. Черт знает, почему…

Дальше мы шли молча до самого такси, благо этого добра у Сандунов всегда хватало. О чем-то коротко переговорив с водителем, Угрюмый обернулся ко мне:

– Ну, бывай, Грек. Надеюсь, скоро стакнемся.

А потом, крепко пожав руку, добавил:

– Береги себя.

– И ты себя береги, – ответил я, пожимая его жесткую, точно судорогой сведенную ладонь.

После полуголодных, почти нищих последних лет лежавшие во внутреннем кармане три тысячи баксов заставляли меня чувствовать себя буквально миллионером. Впрочем, так оно и было, если считать в рублях: курс уже подбирался к восьмистам деревянных за доллар, так что мой нынешний заработок можно было при желании превратить в два с лишком миллиона рублей. Но желания такого у меня, разумеется, не было: я, может, и странный, но не идиот, а только идиот станет сейчас менять зелень на неуклонно падающие рубли.

От одной мысли, что и сколько я могу позволить себе на такие деньги, голова шла кругом. Машину, причем не только «Жигули», а даже иномарку, поездку за границу, собственный бизнес… Но, поразмыслив, я решил, что с крупными тратами лучше подождать. Так что две тысячи я заныкал подальше, а на мелкие расходы тысячи хватило, что называется, за глаза. Я притащил домой несколько битком набитых сумок с едой, приоделся сам и свозил маму в Лужу – на рынок в «Лужники», где мы купили все, что ей понравилось, а также два хороших спортивных костюма и новый плед для отца, и в завершение приобрел новенький японский телевизор взамен нашего, доживающего уже последние свои дни, дряхлого черно-белого ящика.

Я надеялся, что такая обновка порадует отца, но просчитался. Как я уже говорил, родители вообще не одобряли моих левых заработков. Благодаря Невзорову и ему подобным внезапное улучшение нашего финансового положения пугало их чуть ли не больше, чем нищета. Как, наверное, все люди старого закала, они были твердо уверены, что большие деньги неразрывно связаны с большими неприятностями. Я с самого начала пытался объяснить, что у меня есть «крыша», так что не стоит беспокоиться, – но, разумеется, без толку. Само понятие «крыша» было в глазах моих родителей чем-то непристойным – ведь это же бандиты, разве может приличный человек иметь дело с бандитами? Да и доверять бандитам ни в коем случае нельзя. Сегодня они тебя крышуют, а завтра пристрелят или взорвут – вон сколько об этом пишут в газетах и говорят по телевизору!

В общем, по логике моих предков, нужно было держаться от любого бизнеса (бывшего для них синонимом криминала) как можно дальше. Интересно, что бы мы в таком случае ели? Впрочем, в их возрасте менять установки тяжело, почти невозможно. Мне их было, в общем, жалко. Они ни в чем не были виноваты, они честно трудились всю жизнь и ожидали, что по завершении трудового пути их будет ждать обеспеченная и защищенная старость. Но все перевернулось и разлетелось в клочья. Скопленные за много лет сбережения сгорели на сберкнижках, пенсий хватало разве что на хлеб, новости, раньше полные неправдоподобно бодрых рапортов о перевыполнениях плана и досрочных сдачах, теперь, кажется, специально создавались с установкой «все плохо, а дальше будет еще хуже» – все это не добавляло не только оптимизма, но даже простенького спокойствия.

Новенький телевизор стал чем-то вроде последней капли. Смотреть-то отец его смотрел и лично мне никаких особых претензий не предъявлял – на это его терпения пока хватало, – но прочей окружающей действительности доставалось на орехи. Каждый вечер папа, кипя от возмущения, пересказывал мне услышанные за день новости и никак не мог успокоиться.

– В стране черт знает что творится! – бушевал он. – В Перми какого-то прокурорского генерала средь бела дня застрелили в туалете ресторана. Причем киллер настолько ничего не боялся, что еще и прикурил у его охраны. А те даже не помнят, как он выглядел. Очень характерно. Куда страна катится?! А у нас в Москве помощника депутата Шевченко на заводе стройматериалов спустили в камнедробилку. Следователи говорят, хорошо, голову сразу оторвало, хоть опознать смогли. «Хорошо», ты понимаешь?! Перемололи человека в кашу, а они говорят – хорошо!

Обычно я пропускал отцовские монологи мимо сознания, но тут сразу навострил уши:

– Как, ты говоришь, фамилия помощника депутата? – На память отца я полагался, как на свою. Даже перенесенный инсульт ее не повредил. Похоже, способность запоминать всякую всячину у меня заложена на уровне генетики, мама на память тоже никогда не жаловалась и каталогом в своей библиотеке почти не пользовалась.

– Как у украинского поэта, Шевченко. – Отец нахмурился, как будто насторожился, – Павел Владимирович вроде…

– Вадимович, – машинально поправил я, тут же припомнив даже кличку бывшего сокамерника Угрюмого – Меньшой.

– Ты его знаешь, что ли? – В голосе отца послышались нотки уже явного подозрения. Вот я дурачина, кто меня за язык тянул?

– Слыхал где-то, – соврал я. – Или читал, что ли. Кажись, в какой-то газете писали, что помощников депутатам надо бы тщательнее отбирать, у него вроде две судимости было.

– Одна, – поправил отец. – По молодости. Но снятая давно, он сидел еще в шестидесятых… – Папа покачал головой. – Темнишь ты что-то, Фаня…

Вот терпеть не могу, когда он так меня называет. Да и вообще – наградили имечком! Какой из меня Феофан Грек! Я не то что икону, я кошку-то толком не нарисую. А если попробую, несчастная животина будет похожа на кого угодно, от бегемота до крокодила, но только не на кошку…

В записи свои я все-таки заглянул. Как и в газету с криминальной хроникой за неделю. И окончательно убедился, что погибший помощник депутата Павел Вадимович Шевченко и сидевший в мордовской колонии зэк по прозвищу Меньшой, самый юный из той веселой компании, моложе даже Апостола – на момент ареста Меньшому было всего девятнадцать, – одно и то же лицо.

Еще один человек из списка Угрюмого мертв.

Не просто мертв – изувечен. Но, что странно, не до неузнаваемости. Как будто убийца специально заботился о том, чтобы жертву опознали. И с телом Мамазяна обошлись так же. Хотя там, конечно, вопрос опознания не стоял. Но если не для затруднения опознания, зачем уродовать тела? И кому это вообще могло понадобиться? Первой, конечно же, приходила в голову мысль об Угрюмом, который разыскал с моей помощью своих сокамерников и теперь расправляется с ними, возможно, за что-то мстит… Да, Угрюмый действительно из тех, кто годами может вынашивать планы мести и ни за что от них не откажется. Но подобное объяснение не вяжется с его отношением к Деду Мазаю, которого он, как я был уверен, и безгранично уважал, и даже любил. Хотя… А что, если все это было враньем, спектаклем для единственного зрителя в моем лице? Может, Угрюмый – гениальный актер, а я – доверчивый лох? И он сам, по своим каналам, как-то вышел на Мазая, убил, надругался над телом, а потом на голубом глазу пришел ко мне с полным списком, чтобы найти остальных, кого он еще не разыскал? А получив от меня информацию, продолжил расправляться по списку… Так, а когда убили господина Шевченко?

Я взглянул на дату в газетной статье. Все произошло восьмого апреля. Восьмого, а Угрюмый отдал мне список девятого. Девятого, когда ни Мазая, ни Шевченко уже не было в живых. Как и еще одного из «великолепной семерки», Байбута, которого пристрелили полгода назад. И даже если, предположим, там обошлось без Угрюмого и он о Байбуте ничего не знал, все равно список из пяти имен был бы короче – а значит, и дешевле. С какой стати Угрюмому так мне переплачивать?

Зазвонил телефон, отец снял трубку и крикнул:

– Сынок, это тебя!

Я подошел к аппарату в своей комнате, у нас их было два еще с советских времен – один у меня, другой на кухне.

– Алло!

– Здорово, Грек! – услышал я знакомый голос. Правду говорят – помяни черта, он сразу появится. Мне опять внезапно вспомнилось предсказание цыганки.

– А я тут трубой обзавелся, – прохрипело в трубке сквозь шипение и треск. – Запиши номер.

– Поздравляю, – откликнулся я.

Я и сам мечтал о мобильнике, этом чуде техники, казалось, пришедшем к нам из будущего. Разве не здорово всюду носить с собой телефонную трубку, по которой можно звонить даже с улицы? Но стоила такая роскошь чуть ли не штуку баксов, и позволить ее себе могли только «новые русские» в малиновых пиджаках. Правда, с недавних пор и я тоже мог себе позволить… Но пока не решался, да и смысла не видел. Я ж почти все время проводил на работе, где телефон был под боком. Да и моих коллег по архиву наверняка кондратий бы хватил, увидь они меня вдруг с мобилой в руках.

– Записал? – уточнил Угрюмый. – Молоток. Ну что, пацан, еще подзаработать хочешь?

– Спрашиваешь, – хмыкнул я.

– Тогда завтра, часиков в семь, подвали в кабак «Времена года». Знаешь, где это?

– Да, в Нескучном саду.

– Ну тогда бывай.

И Угрюмый тут же отключился. Минута разговора стоила полтора бакса, и мобильная связь была весьма дорогим удовольствием. Даже для Угрюмого.

Этот звонок заронил в душу ростки надежды. Раз Угрюмый не просто назначил новую встречу, но и дал мне свой номер, значит, я ему еще нужен. А раз так – хочется верить, что избавляться от меня он не собирается. Во всяком случае, пока.

Глава 6. Заказчик-меценат

Ресторан «Времена года» добропорядочные граждане последнее время обходили стороной – в нем почти каждый вечер гуляли, с шиком и шумом, «новые русские». Так что от выбора Угрюмого я был не в восторге, но возражать и просить назначить другое место просто не решился. Однако сегодня, на мое счастье, тут было тихо – хотя, возможно, и ненадолго.

– Тепло-то как, – заметил Угрюмый, когда я, пожав его жесткую ладонь, уселся напротив. – Ну да к Пасхе всегда теплеет. Сейчас Страстная седмица, между прочим, идет. – Он вздохнул. – Дед говорил – кто на Страстной помрет, сразу в рай прямым ходом.

Ясно было, что говорит он не о ком-то из своих дедушек, а о Мазае, и я кивнул – мол, понимаю. Правда, идея насчет «прямого хода в рай» показалась мне несколько сомнительной: если, к примеру, сегодня какая-нибудь братва устроит очередную разборку тут же в кабаке и перестреляет друг друга, а заодно и половину остальных посетителей – значит ли это, что вся орава дружной толпой отправится на небеса? Но говорить я, разумеется, ничего не стал.

– А мы с тобой, считай, самого за бороду ухватили, – продолжал Угрюмый спокойным, даже безразличным голосом. – Новости у меня хорошие. Заказчик новое задание подогнал. Надо бабу найти. Правда, данных по ней немного и те старые, шестидесятых годов…

– Ничего, поищем, – кивнул я. – Хотя это может быть и не так просто, все-таки тридцать лет прошло. За столько лет она могла уже умереть.

– Ну померла так померла, – пожал плечами Угрюмый. – Тебе все равно заплатят. Только при таком раскладе нужно будет разведать, на каком кладбище она упокоилась и номер могилки.

– А это уже посложнее… – задумался я. – Кто где похоронен, записано только в архивах кладбищ, у нас такой информации нет.

– Ну нет – так найдешь, – нахмурился Угрюмый. – Или тебе бабло не нужно?

Вопрос был риторический, но я на всякий случай помотал головой – мол, очень даже нужно.

– Ну то-то же, – хмыкнул Угрюмый.

Он запустил руку в борсетку и вытащил зеленоватую бумажку.

– Это тебе задаток, – сказал он, отдавая мне сотню. – Такса прежняя, триста. Теперь условия. Вот здесь, – он протянул листочек из уже знакомого мне блокнота, точнее, судя по буквам «Д» и «Е» сбоку, из телефонной книжки, – координаты нужной нам бабы. В начале шестидесятых она жила в Москве, потом пропала… Ну то есть не то чтобы пропала, но свалила куда-то, не оставив следов. За пределы Союза не выезжала. По овировским каналам это дело без нас пробили. Но – баба ведь, не мужик. Бабе фамилию сменить – раз плюнуть. Могла замуж выйти, и хорошо, если не десять раз. Короче, про нее надо нарыть все. Где живет, есть ли дети, родня, где живут… Если успела отчалить на тот свет, нужен адрес и фото могилки, если жива и здравствует – сфоткать ее хазу и ее саму, по возможности…

Рядом с нашим столиком возник официант, больше похожий на английского дворецкого, чем на халдея, и подал мне меню в бархатной обложке. Но я в него даже не заглянул, полностью доверившись Угрюмому. В конце концов, платить предстояло ему.

– Ты про Меньшого-то слыхал в новостях? – вдруг спросил он.

Я меньше всего ожидал, что он сам заговорит об этом, и чуть не поперхнулся минералкой.

– Да, видел вчера в газете, – осторожно ответил я, – что он погиб восьмого апреля.

Угрюмый мрачно кивнул:

– Ну да, вот так бывает. Вроде только что мы с тобой в баньке за него перетирали, а его тогда уже и на свете не было.

На его лице читалось только огорчение и ничего больше. Если Угрюмый был причастен к смерти помощника депутата, то скрывал это мастерски.

– Помянем Меньшого, – предложил он, разливая водку из запотевшего графина в запотевшие же, похожие на льдышки стопки – прежде чем подать на стол, их явно держали в морозилке.

Мы выпили, не чокаясь.

– С одесского кичмана бежали два уркана… – теперь уже совсем невесело напел Угрюмый. – Меньшой эту песню любил. Все мечтал тоже сорваться от кума, да кишка была тонка. Оно и к лучшему, только дорисовал бы себе к сроку лишний пятерик…

Я молчал, понимая, что любое мое слово в подобной ситуации может обернуться против меня. Хорошо, что тут – очень вовремя – подали жюльен. Я схватился, как за соломинку, за странный гибрид ложки и вилки и стал ковыряться им в кокотнице.

– Вкусно. Это курица?

– Осетрина, – поправил Угрюмый. – Грешен я, брат, люблю хорошую рыбу. И вообще морепродукты. Знаешь, Грек, что я утворил, когда только границы открылись? На море рванул. И не на наше, а в Грецию, на Крит! Вот это, скажу я тебе, место! Если есть на земле рай, то, за базар отвечаю, там он, на Крите. – Он вздохнул. – Вот с делами разберемся, сразу манатки соберу и опять туда рвану. С концами. Куплю где-нибудь в Ретимно себе домик с бассейном и заживу как кум королю. Лафа! Солнце, море, вина хоть залейся, рыбная кухня… А красота какая! Поверишь, нет – всю дорогу там жалел, что я не художник, как Апостол… Ну, давай за Крит.

Мы выпили. Он снова замолчал, и я, воспользовавшись паузой, спросил:

– А что стало с Апостолом?

Угрюмый усмехнулся:

– Никак охота дослушать то, что я тебе в баньке начал заливать, да не срослось?

– Охота, – не стал скрывать я.

– Ну ладно уж, делай уши, – он снова разлил водку.

– В общем, как изобразил мне Апостол матушку мою, так Рэмбрандт с Дедом перетерли, и Дед предложил Апостолу на кольщика поучиться. Тот, в натуре, сначала отнекивался, мол, мазюкать пислом по шмаге одно дело, а на живых людях шкворнем искусство выкалывать – совершенно другая разница. Но Дед наш кого хошь может уболтать. Вернее, мог… В общем, стал у нас Апостол штатным кольщиком. Как он понаблатыкался немного на кошках, так Дед решил, что нам всем надо по чину куполами украситься. Смекаешь, о чем я?

– Да, – кивнул я. Благодаря приобретенному за последние два года опыту, я немного разбирался в тюремной нательной живописи и знал, что изображение храма симолизирует пребывание в зоне, а число куполов на татуировке говорит о числе отсидок.

– Ну первым, по масти, расписали самого Мазая. Изобразил ему наш кольщик во всю спину церквушку деревянную в Кижах, ну ту, что на еловую шишку похожа. Куполов на ней немерено, а у Мазая ходок, как блох на вшивой барбоске было, прости господи. А потом уже и до всех остальных дело дошло – по очереди, как водится, по старшинству. Ну и всяко, картинка каждому по числу ходок. Рэмбрандту, у того три ходки было, Апостол Спаса на Крови в таком ракурсе сделал, что только три купола и видать. А Меньшому с одной маковкой церква досталась, я ее потом вживую видел – один в один. У Апостола даже красивее получилась, хотя и настоящая хороша. В Боголюбове, что ли, она где-то…

– Покрова на Нерли? – догадался я. Я тоже видел этот храм, когда, еще в школе, ездил с родителями на автобусную экскурсию в те края.

– Точно, она самая, – кивнул Угрюмый. – Лому, тот тоже первоходок был, какой-то собор во Владимире достался, также в одну маковку. А Тихий сам заказ сделал – наколи мне, говорит, храм Тихвинской Богородицы в Тихвине. Апостол ему и сделал все чин чинарем. Тоже не картинка, а заглядение, – церква всего с одним куполом, зато с красивым крылечком, вот как в детских книжках рисуют, и с иконой над этим крыльцом… Глядя на такую красоту, и Байбут с Гвиром примазались. Даром что один татарин, крещеный правда, а другой жид. Но тоже церквуху на спине захотели заиметь. Апостол спорить не стал, набил Байбуту, как сейчас помню, Софию Киевскую, солидная такая церквуха, а Гвиру – Смольный собор. Я до этого и не знал, что в Питере такой собор есть, думал, что Смольный – это только где Ленин с большевиками революцию делал…

Подали горячее – седло барашка под брусничным соусом и новый графин водки.

– Но это уже все потом было, – сообщил Угрюмый, отставляя пустую стопку. – А до этого, как до меня очередь к Апостолу дошла, кой-чего случилось. Апостолу перед этим свиданку устроили. Прямо с бухты-барахты, на майские приваливает конвой с апостольскими вещичками, по-ментовски вежливо велит одеться, только и того, что массаж по почкам не устраивает. Мазай, натурально, кипиш поднял, у него-то на Апостола свои виды были. Такого кольщика на хазе иметь всякому вору за счастье. На прогулке другие воры да блатные об его Кижи уже все шнифты согнули, ну, в смысле, глаза. Но сержант объяснил, что не в масть рвать душу на запчасти, вернется ваш свояк, не на скотобойню, мол, ведем. Он и вернулся… Но какой! – Угрюмый снова разлил водку и опрокинул, не дожидаясь меня. – Словно отца родного схоронил. Я было сперва так и подумал, что кто-то из его родни ласты склеил, только потом до меня доперло, что Апостол-то детдомовский, откуда у него родня? Ну, думаю, мало ли… Может, баба в отставку отправила, или кореш свалил в неведомые дали. А ночью проснулся, на парашу мне приспичило. Гляжу – а там уж наш кольщик сидит на полу, к стенке привалился, а в руках у него мойка, которую ему Рэмбрандт притаранил карандаш чинить.

– А что такое «мойка»? – не понял я.

– Ну это… лезвие, – пояснил Угрюмый. – И он им уже почти себя прописал, причем в горло метил, чтобы наверняка не вытащили. Примерялся, а как увидел, что я ломлюсь, так и полоснул. Я свою грабку подставил, руку его перехватить хотел, ну и полоснул он, значит, мне по клешне сверху. Вот, погляди.

Угрюмый повернул руку, в которой держал вилку. На тыльной стороне ладони был ясно виден длинный белый шрам.

– До кости распахал, между прочим, – улыбнулся он, словно вспомнив что-то приятное. – Ну да ладно, это не горло вскрывать, там ничего серьезного нет, хотя красненькое и полилось. Я, натурально, вписал ему под дыхалку, чтоб дурью не маялся, забрал мойку, пока он, после тычка-то моего, вдохнуть пытался, а после уж и себе стал руку заматывать. Он, как отошел, зыркнул на меня, как на врага злейшего, и спрашивает: «Зачем?»

«Дурилка ты картонная, – говорю. – У тебя бзик, а о нас-то ты подумал? Да если на хазе самописец нарисуется, всей семье такой шмон устроят, карцер раем покажется! Мы тебе в суп не плевали, пайку не тырили и не прессовали, чтобы ты нам так западлил!»

Он тогда башку опустил и шлестит этим своим тихим голосом: «Я никого не хотел подводить… Только жить больше тоже не хочу».

«Эт ты, пацан, брось, – талдычу ему. – Жизнь прекрасна, это мы, дураки, ее себе уродуем. Ну сел, дело житейское, от сумы да от тюрьмы никто не застрахован. Так срок-то у тебя невелик, уж скоро откинешься».

Я думал, его зоной так придавило, что жить не хочется. Ан нет.

«Мне, – говорит, – что воля, что тюрьма, все едино. Все мне тошно, не могу больше».

«И что ж тебя так кочевряжит? – интересуюсь я как бы между прочим. – Баба, что ли, бросила? Так бабы – матерьял ненадежный, известно со времен Адама и Евы…»

«Да, – кивает он. – То есть нет. Наоборот».

Тут мне, натурально, интересно стало. Что такое «да, то есть нет»? Как это? А он продолжает, как на исповеди, не затыкается. Видно, накипело.

«Той, которую я люблю, до меня и дела нет, – говорит. – Даже в суд не пришла. Зато другая любит. А я ее не люблю, хотя и должен вроде бы».

Ну, я, всяко, поинтересовался, с чего это он ей так задолжал. А он: «Очень она мне помочь старается. Ее отчим – большой человек. Благодаря ему мне и срок небольшой дали, только она на этом не остановилась. Вытащить меня отсюда хочет и говорит, что вытащит, чего бы ей это ни стоило».

Угрюмый разлил остатки водки по стопкам и сделал знак официанту, чтобы тот принес новый графин.

– Вот поверишь, нет, Грек, – проговорил он, – я ему прям обзавидовался тогда. Когда родители чадо из-за колючки тащат или там братья-сестры, это понятно. Родная кровь и все такое… Но чтобы баба так за мужика убивалась, так это поди поищи. Скорее можно девственницу среди вожаток в пионерлагере найти, чем такую цацу. Попадись мне такая баба, я бы ее на руках носил. А этот морду воротит.

«Так чего ж тебе не так? – спрашиваю. – Кривая она, что ли, или косая?»

Апостол головой помотал: «Красивая. От ухажеров отбоя нет. К ней кто только не сватался, даже замминистра. А она всем отказывает. Веришь, я бы больше всего хотел, чтоб она за кого-то замуж вышла, чтобы счастлива была… Я-то ей зачем?»

«Ну и дурак ты, даром что Апостол, – бахнул я ему вот как на духу. – Да за такое ей памятник надо прижизненный вылепить! Девка прибарахленная, на рожу не урод, могла бы себе такой марьяж расписать, что любо-дорого, а она тебя из зоны тащит. Какого ж тебе еще рожна надо?»

А он мне на это: «Ты когда-нибудь любил?»

Тут уж я не знал, что ответить. Я ведь, Грек, в юности тоже влюблен был, Верой ее звали. До ареста моего клялась, что любит, что в огонь и в воду за меня… А как меня взяли, так о ней ни слуху ни духу. Не то что на свиданку не приехала или передачку не прислала, а даже ни на одно письмо мое не ответила. С тех пор у меня веры и нет. Ушла Вера и всю мою веру с собой увела. Только Апостолу я тогда этого рассказывать не стал, сказал, что всяко, конечно, бывало. Но чтобы у меня от какой-то юбки так крышу рвало, чтобы с мойкой на очко лезть, – увольте, поищите малахольных в другой хазе.

«А я вот люблю, – вздохнул он. – Причем знаю ведь, что никогда… Что я ей не нужен. Да и что я могу дать женщине? А уж теперь, когда на мне судимость…»

«Да ладно, – отмахнулся я. – Глядишь, судимость с тебя и снимут. А ты со своим талантом точно не пропадешь».

А он так безнадежно отвечает: «Пропаду. Кому он нужен, мой талант? Да и вообще я к жизни не приспособленный, все говорят».

Помолчал немного, подумал и добавил: «Ты прав, Угрюмый, надо смириться».

Вскоре после этого разговора и подошла моя очередь наколку делать. И не успел еще Апостол за меня взяться, как наклонился и говорит мне тихонько на ухо: «Ты не бойся».

Я, конечно, в непонятку забился: «С хрена ль мне бояться?»

А он улыбнулся как-то криво, как будто через силу рот растягивает: «Вижу, что переживаешь ты за меня».

«Ты не баба, чтоб я за тебя переживал», – отрезал я. А он опять лыбится, но уже вроде поживее: «Я с собой больше ничего делать не буду. Ты был прав, неправильно это. Жизнь людям не просто так дается, и я знаю, куда ее деть».

«Ну и лады», – говорю. А что тут еще скажешь?

А он вдруг: «Но я вообще-то не про то. А про то, что ты расписываться не бойся».

Тут он попал не в бровь, а в глаз: мне, откровенно говоря, было и впрямь как-то стремно. Никогда ни в какую чертовщину не верил, но его татухи такие были, что кого хошь страх проберет. Не просто картинки, а… Даже не знаю, как и сказать. Точно судьба у тебя на спине наколота. Ну и саднило у меня где-то на дне души, что он мне всю жизнь куполами распишет. Зона – она, конечно, дом родной, но я из тех, кому погулять бы от дому подальше. Чалиться по новой мне как-то совсем не хотелось.

Конечно, ничего этого я Апостолу не сказал, но он сам точно мысли мои прочел и говорит вдруг: «Это ведь твоя вторая ходка? Вот на тебе на всю жизнь два купола и будет».

Я засмеялся тогда, спрашиваю: «Это что ж, я, по-твоему, не спекусь больше ни разу?»

А он посмотрел как-то странно и отвечает: «Если будет на тебе мой рисунок, не спечешься».

«С чего это?» – недоумеваю.

Спросил и пожалел тут же, потому что зыркнул он на меня так, что аж морозом пробрало:

– Сам не знаю, только когда рисую… Идет что-то через меня в картину. Или из меня…

И глаза у него стали – как у двустволки дыры, глядишь – и словно самой смерти в зенки пялишься. Черные, пустые. Испугался я тогда сильно, хотя вообще-то не робкого десятка. Но виду, конечно, не подал, только кивнул: «Ну, малюй тогда…»

– Так я и обзавелся церквухой на горбе. – Угрюмый весело хмыкнул. – И ведь не соврал Апостол, с тех пор я к хозяину в гости так и не собрался.

Мы снова выпили, и он вдруг вспомнил еще одну подробность.

– И вот еще, забыл я об этом рассказать… Захворал тогда наш кольщик. Вернее, это началось еще раньше, после Мазая. Как закончил с его Кижами, скрутило Апостола не по-детски, так никто и не понял, что с ним. Но потом отпустило вроде. А после Рэмбранта – опять. И так каженный раз. На одну картинку у него месяца два-три уходило. Потому что после каждого прохода сразу дорисовывать нельзя – наколка воспаляется, надо с неделю, а то и больше, переждать. И вот как Апостол наколет очередную картину, так в узел завязывается. Каждый раз все хуже и хуже ему становилось. После меня так плохо стало, что Дед даже приказал, чтобы его в больничку оттащили да проверили хорошенько. Но айболиты ни хрена, ясен пень, не нашли, правда, возвернули нам Апостола приободрившимся, накачав какими-то витаминами для здоровья. Так что первоходок наших он всех раскрасил почти бодрячком, мы уж решили, что и впрямь вылечился. И только Апостол закончил, как по зоне пошел слушок, что его выводят на УДО, условно-дострочное освобождение, стало быть. Дескать, это дело решенное, мол, соответственная бумага уже есть. Так оно и получилось: увезли нашего кольщика на поселение. А мы остались досиживать, кому сколько пришлось.

Мазай первым откинулся, меня за смотрящего оставил. Хотел меня короновать, да воровская мишпуха на дыбки встала: как это, красноперого под корону? Так и остался я простым вором досиживать. А как откинулся, мне Дед маляву прислал, мол, ежели захочешь, есть непыльный гешефт на Дальнем Востоке – с цеховиков навар снимать, что красной рыбкой промышляли. Как говорится, красноперого на красноперку. После того я Деда и не видел, остальных и подавно. Так в Комсомольске и просидел до восхода пятнистой лысины. А как Горбатый пришел, я по-быстрому легализовался через кооператив, а потом вообще отошел от блатных дел. Отойти-то отошел, но что-то внутри царапало. Не по масти мне, видать, честным хлебом питаться, даже если поверх него толстым слоем икорочка намазана. Решил развеяться и задвинулся на Крит – как потянуло меня что-то. Что тебе сказать, братуха, я там реально чувствовал себя как в раю. Все вокруг такое чистенькое, солнце светит, с моря ветровейчик свежесть гонит… Люди веселые, бабы задорные, сами в штаны лезут, вино некрепкое, но вкусное, а надо че покрепче, то вот тебе метакса или ракия. Но я тогда даже не синячил, и без того все ништяк было. Расслабился, короче, я по самое не могу. Жил, опять-таки, в пятизвездочном отеле, чисто буржуин…

На тот момент я уже порядочно устал от рассказов Угрюмого, да голова затуманилась от выпитой водки. Мне уже не было никакого дело до истории каких-то зэков и хотелось только одного: поскорее попасть домой и лечь спать. Как бы так половчее намекнуть сотрапезнику, что пора попросить счет? Но тут всего лишь одна фраза Угрюмого буквально заставила меня если не мгновенно протрезветь, то хотя бы навострить уши.

– Там-то и нашел меня наш с тобой заказчик…

– Заказчик? – переспросил я.

– Ну не сам он лично, а посредник… Точнее, посредница. – Судя по блеску в глазах, Угрюмый был уже изрядно навеселе. И, похоже, его, как многих наших соотечественников, в таком состоянии потянуло на откровения. – А было дело так. Подкатывает ко мне дамочка… Ну я особо не удивился, там с этим вообще не проблема, если на морду не полный обезьян. По-русски никто не шпрехает. В основном немки клубятся или хрен поймешь кто, но «дас ист фантастиш», как разложишь, орут практически все. И, главное, не то что с нашими – никаких проблем потом. Утром скажет «о’кей, гуд лак», вечером ты ее и не вспомнишь. И она тебя. Ну, думаю, и эта туда же, хоть и не того пошиба вроде бы. Солидная дамочка, и выглядит потрясающе. Их вообще черт разберет, этих тамошних баб, сколько им лет, часто и не поймешь – то ли ей вчера тридцать стукнуло, то ли внуки уже в школу ходят. Да мне без разницы, что у нее в паспорте начирикано, главное – как смотрится. А эта смотрелась как с картинки. Красивая, холеная такая, чисто герцогиня. Очочки на шнобеле, как у училки какой, но волосы не в узел завязаны, а распущены. И черные, как у цыганки. То-се, вотс ю нейм, веа а ю фром… Ну я почти как есть говорю: ай эм из рашн, звать меня Витя. Я так часто представляюсь – не полным же именем называться, они об него язык сломают. И тут она мне выдает на чистом отечественном: «Витя, у меня к вам серьезное дело. Мы могли бы поговорить наедине?»

Вот, думаю, интеллигентная, а туда же. Но попросту – никак, непременно надо кружавчиков навертеть. Дело у нее, видите ли, серьезное! Не смешите мои тапки. Чего там серьезного, раздевайся и ложись. Но баба красивая, чего ж не поговорить наедине, давненько подо мной никто по-нашему не орал. Так что поперся к ней в номер. Усадила она меня в кресло, плеснула вискаря мне и себе, предварительно уточнив, бодяжу я его чем-то или глушу чистоганом. Я сказал, что коктейли для жлобов, она этак усмехнулась, потому как сама тоже чистяк потребляла. Села напротив, ногу на ногу забросила… Грек, вот гадом буду, Шэрон Стоун, если бы видела, в том же номере от зависти удавилась бы, прямо на люстре с вентилятором. Эта куда как покруче Шеронихи была, даром что брунетка. Заметила она, что я на ее ноги пялюсь, улыбнулась, внимание любой бабе приятно. Но вместо того, чтоб подвинуться поближе или еще как на продолжение намекнуть, говорит: «Я представляю фонд и частную галерею. Мой шеф, герр-фон-барон, коллекционирует современное российское искусство. Особенно его интересуют те мастера, которые, скажем так, подвергались в СССР остракизму и гонению».

Тут я догнал, что не в койку она меня тянула, а впрямь дело у нее ко мне. Только не вкурил, какое я отношение имею к малевальщикам. О чем без балды и сказал открытым текстом.

А она улыбнулась – вежливо так: простите, дескать, за нетактичность, мне не хотелось бы ранить ваши чувства. Это у них, Грек, вечная присказка. Все время извиняются. Ну и эта, хоть и наша вроде, туда же: «Извините, вы, наверное, были в заключении?»

А чего – извините? Ну был. С чего мне было отнекиваться? Да, говорю, чалился, но давно, еще при Никитке лысом. Так что судимости давно сняты, и с меня, мол, где сядешь, там и слезешь. Думал, ей, может, исполнитель понадобился. Может, выкрасть что для коллекционера, на которого она работает, или конкурента какого-нибудь придавить. Хотел сразу намекнуть, что это не ко мне, да не успел.

«Я, – говорит, – догадалась про заключение, когда увидела татуировку у вас на спине. Это ведь… как это называется? Извините…»

«Блатная наколка, – отвечаю. – Сколько куполов, столько ходок».

«А кто вам ее делал, можно поинтересоваться?» – уточняет она.

Ну я ей рассказал про Апостола, только не как тебе, а вкратце. Она вперед подалась, губки приоткрыты, глазоньки масленые, словно я ей не терки тру, а травы дал потянуть. «Есть, – говорит, – подозрение, что ваш художник… э-э-э, кольщик, как вы говорите, – известный на Западе график. Его произведения сейчас на пике популярности. Если вас не затруднит, я бы хотела сфотографировать вашу татуировку. Не бесплатно, конечно. Тысяча долларов вас устроит за такой пустяк?»

Да кто ж в здравом уме и трезвом рассудке от куска баксов за просто так откажется? Я робу стащил, встал на свет, она достала фотик размером с гранатомет, щелкнула, а потом и говорит: «Мой шеф герр Бегерит хочет построить на Крите арт-отель для художников, скульпторов, вообще для богемы. Я как раз подбирала что-нибудь подходящее, когда счастливый случай вывел меня на вас. Вы не могли бы оставить мне координаты, по которым я могла бы с вами связаться?»

Тогда я, честно скажу, не допер, чего она от меня хочет. Но отель свой назвал, почему нет? Хотя и не думал даже, что она объявится. Однако ж объявилась, и довольно шустро. В этот раз даже в кабак пригласила и сама заплатила за жратву, хотя они, буржуины, стасть как не любят за кого-то платить, все больше сами норовят прокатить на халяву. Но позвала, ужин заказала – дакос, мизитра, рыбное мезе, вино, ракия – все как положено. И давай втирать, что этот ее фон-барон аж стойку сделал, когда мою наколку увидел. И готов забашлять немереное бабло, если я выну да положу ему всех своих корешей по тогдашней чалке.

– Так вот оно что… – дошло до меня. – Выходит, о творчестве Апостола узнали на Западе, и он вошел там в моду… Я слыхал, что такое бывает. И, получается, этот самый фон-барон захотел найти не только картины Андрея Зеленцова, но даже сделанные им наколки?

– Ну а я тебе за что втираю? – хмыкнул Угрюмый, опрокидывая очередную стопку. – Видать, этот старый хрыч не знает, куда деть свое бабло, которого у него вагон в швейцарском загашнике. Вот и решил картинки скупать – хоть на холсте, хоть на живой шкуре. Сам-то он, как его помощница наболтала, в Россию-матушку больше не ездит. Был тут года три назад, да что-то ему не поперло, с тех пор зарекся. Так он решил меня подрядить корешей бывших поискать. А теперь им еще и баба какая-то понадобилась. Что за баба да зачем – меня не касается, мое дело сторона. Мне б поскорее со всем этим расплеваться – и снова на Крит. Я, Грек, совсем не против провести остаток своих дней ходячей выставкой на пляжике у моря, как эта краля предлагает…

Он хохотнул и добавил:

– Жаль, что и тебе Апостол ничего не выколол. А то вместе бы там загорали…

В моем уже сильно затуманенном водкой сознании так и всплыла эта картина: роскошный отель на берегу моря и разгуливающие по пляжу среди пальм зэки с татуировками во всю спину, «кисти», то есть иглы модного художника и тоже бывшего советского зэка… Да, похоже, Апостолу все же в итоге повезло, к нему пришел и успех, и признание, богатые коллекционеры готовы за бешеные деньги скупать его работы. Интересно, а что сталось с их автором? Он жив-здоров и процветает где-то на Западе? Или так и умер в нищете и безвестности, не успев дожить до своего звездного часа? Увы, ответа на этот вопрос не знали ни я, ни Угрюмый.

Глава 7. Арт-шарлатан

Поскольку наши с Угрюмым посиделки затянулись, домой я вернулся уже после полуночи, но проснулся свежим как огурчик и даже на работу не опоздал. Хотя сейчас такие вещи уже никого не интересовали. Начальство, особенно с учетом того, сколько и с какой регулярной нерегулярностью нам платили, не только трудовых подвигов не требовало, но и на наши левые приработки с использованием казенного оборудования смотрело сквозь пальцы, равно как и на наши самовольные отлучки. Поставив записываться очередную партию кассет – я так привык начинать утро с этого действия, что выполнял его уже на автомате, – я занялся полученным вчера заказом от Угрюмого. Точнее, как я теперь знал, от какого-то забугорного мецената.

Новый фигурант, точнее фигурантка, звавшаяся Еленой Леонидовной Коротковой, появилась на свет во время войны в Москве, в семье служащих. Сначала проживала в центре, на Пречистенке, потом перебралась на проспект Мира. Наверное, родителям дали квартиру в новом доме. Ага, вот это уже интересно: Елена Короткова окончила Суриковское училище, специализация – плакатная графика. В тот же год была «выписана в связи с отбытием по новому месту жительства: город Пенза, улица…, дом…, квартира…» И это все. Больше никакой информации, даже фотографии не сохранилось. Как говорится, «не была, не состояла, не участвовала…» И не привлекалась.

То, что после ментов и зэков мне дали задание найти безобидную художницу, откровенно порадовало. Получается, что фонд этого забугорного мецената… Как там его, Угрюмый же называл имя… Ах да, герр фон Бегерит. Он действительно интересуется творчеством советских художников – а значит, в моей работе на них нет ровным счетом ничего криминального. Теперь, когда железный занавес рухнул, контакты с заграницей официально разрешены. Елена Леонидовна имеет полное право сотрудничать с забугорным меценатом, и ей за это ничего не грозит. А мне за ее поиски тем более – если, конечно, не считать солидного вознаграждения.

Впрочем, это вознагражение еще надо было отработать. Я позвонил в Пензенский архив и попросил прислать мне по факсу всю информацию о Коротковой. На скорый результат не рассчитывал – если даже у нас, в столичном архиве, такая неразбериха и никому ничего не надо, то можно себе представить, что творится в других городах… Но, видимо, сотрудница, которой я делал запрос, оказалась еще старой закалки и позвонила на следующий же день. Благодаря ей я узнал, что в Пензе Елена Короткова прожила чуть больше года, но успела за это время выйти замуж и сменить фамилию на Темирхан. А через несколько месяцев после свадьбы снова выписалась с места жительства, на этот раз отправившись в Мурманск.

Я снова потянулся к телефону. Ох и сделает мне Василь Василич втык за междугородные переговоры – телефон-то служебный, а бюджет архива если и резиновый, то исключительно в смысле сжатия. Ну да ладно, я быстро.

К счастью, в Мурманске фигурантка замуж не выходила и фамилии не меняла. Но и прожила там недолго, перебравшись через пять лет в казахстанский город Семипалатинск. Эти скачки туда-сюда напоминали бегство от кого-то или от чего-то, но на деле все оказалось куда проще. На всякий случай я сделал запрос и на ее мужа со странной фамилией Темирхан, вызывающей ассоциации с татаро-монгольским игом, и выяснил, что тот был военным. А значит, скорее всего, мотался по гарнизонам, а Елена как примерная жена следовала за ним.

Очередной след четы Темирханов вел в Хабаровск. Из-за разницы во времени мне пришлось звонить туда из дома – чтобы узнать, что они смогут дать ответ не раньше понедельника. Но это меня не сильно огорчило. Даты перемещений неуловимой Елены постепенно приближались ко дню нынешнему, так что вялая поначалу надежда ее отыскать начинала расцветать все пышнее и пышнее. Главное, чтобы полученная в итоге информация удовлетворила бы заказчика.

Я немного расслабился и вечером в пятницу наконец сделал то, что давно должен был сделать, да все откладывал: сводил в ресторан свою «крышу» – бывшего одноклассника Руслана. Признаться, я сильно опасался, что до его «бригады» уже дошли слухи о моих недавних доходах, и меня вновь заставят «делиться». Но обошлось. Видимо, у Заура были какие-то свои соображения, заставляшие его молчать о моем сотрудничестве с Угрюмым.

Так что в субботу утром я проснулся поздно и ждал очередной родительской нотации о вреде алкоголя и своем аморальном образе жизни. Но, на мое счастье, папе сейчас было не до воспитательных бесед с непутевым сыном – он смотрел передачу с участием очередного экстрасенса.

Первое время я недоумевал, как может отец, неглупый и хорошо образованный человек, закончивший Бауманское училище, всерьез относиться к этому опиуму для народа, следовать рекомендациям всяких Чумаков и Кашпировских, ставить перед экраном воду, кремы и мази, чтобы они зарядились какой-то там положительной энергией, и верить в прочую чушь. Я подшучивал и над телевизионными шарлатанами, и над доверчивостью отца, пока не понял, как сильно задевают его мои подколки. Пусть с опозданием, но до меня все-таки дошло, что человек в его положении готов поверить во что угодно – лишь бы это «что угодно» вернуло ему здоровье и силы.

– Пап, ну сколько можно? – пытался я воззвать к его ра-зуму. – Почему бы тебе просто не пойти к хорошему врачу, в хозрасчетную клинику, обследоваться, посмотреть, какие методики для реабилитации предлагают…

– Ты знаешь, сколько дерут в хозрасчетных клиниках? – тут же перебивал отец.

– Но ведь есть же у нас деньги, есть! Не копейки считаем и с голоду не помираем! – умолял я. Но папа лишь вздыхал в ответ:

– Сынок… что толку на меня тратить… я свое прожил, а у тебя вся жизнь впереди…

Конечно, меня это злило, и я возражал:

– Ну как ты можешь так говорить?! Ты еще совсем не старый, тебе еще жить и жить! Нельзя же опускать руки!

– А я и не опускаю, – отвечал он, криво (опять-таки из-за инсульта) улыбаясь. – Вот. – Он демонстрировал стакан. – Заряженную воду пью. А вдруг подействует? Дыма без огня не бывает – если бы экстрасенсы никому не помогали, они не смогли бы собирать стадионы. Значит, что-то в этом есть…

И как я ни старался, переубедить его не получалось.

Вот и теперь я жарил себе яичницу под бубнение из телевизора очередного народного целителя – по виду довольно импозантного дядьки в белом балахоне, с седой шевелюрой, но почему-то с пшеничными усами (теперь, когда у нас появился хороший цветной телевизор, такие детали сразу бросались в глаза). Титры внизу экрана сообщали зрителям, что на этот раз им дурит головы не абы кто, а арт-терапевт профессор Маньковский.

– Что это еще за арт-терапевт такой? – поинтересовался я, разбивая яйцо над сковородкой.

– От английского слова «искусство», – объяснил папа. – Маньковский считает, что все наши болезни связаны с нарушением внутренней гармонии, и рекомендует лечиться с помощью искусства.

Я уже хотел было сострить на тему, что в следующий раз, когда подхвачу насморк, сразу побегу в Третьяковку или в Большой театр, но покосился на папу и промолчал. Пусть себе спокойно смотрит, раз для него это важно. Надо и мне послушать, что за лапшу вешает людям на уши этот профессор. Может, под это дело мне удастся уговорить отца съездить за границу и совместить приятное с полезным – музеи и архитектуру с лечением в клинике. Где у нас самые лучшие медики? В Израиле? В Германии? В Швейцарии? Надо обязательно узнать. Я выключил огонь, переложил яичницу на тарелку, сел рядом с отцом и стал завтракать, тоже поглядывая на экран.

Это было не просто выступление экстрассенса, а беседа с ним, что-то вроде интервью у него дома, в небедных таких, надо сказать, интерьерах, с камином и антикварной мебелью. Ведущий, кстати, мне понравился – не такой агрессивный, как тот же Невзоров, но и не растекающийся патокой вокруг интервьюируемого. Молодой, въедливый, даже ехидный временами. Вот сейчас он, например, с явной иронией в голосе спросил у своего собеседника, как тот не боится браться за лечение людей, не имея медицинского образования.

– Специального медицинского образования у меня, конечно, нет, но оно мне и не нужно, – снисходительно улыбаясь, отвечал ему «профессор». – Ведь давно известно, что для успешного исцеления лечить нужно не болезнь, а больного. Медики же об этом совершенно забывают, поэтому настолько погружены в непосредственную борьбу с болезнью, что просто не в состоянии оценить гармонию внутреннего мира пациента. Для того чтобы быть на это способным, надо быть художником… Как я, – «скромно» добавил он после двухсекундной паузы.

Ведущий, разумеется, принял подачу:

– Так вы художник?

– И по призванию, и по образованию, – сообщил Маньковский. – Я с отличием окончил Суриковское училище и очень горжусь этим. Из стен нашей альма-матер вышло целое поколение талантливых художников, скульпторов, графиков, переполненных внутренней гармонией. Со мной на курсе учились такие талантливые и ставшие знаменитыми ребята, как Артемий Махоркин, Женя Покровский, Изольда Золотарева…

Лично мне имена этих «известных» художников ни о чем не говорили. Впрочем, я никогда не претендовал на роль знатока современного искусства. Да и несовременного тоже. Но тут прозвучало имя, заставившее меня насторожиться.

– …и, конечно, мой друг, пожалуй, самый талантливый из нас, Андрюша Зеленцов. Мы изучали пространство, как физики, но с другим инструментарием, инструментарием художественного восприятия. – Речь «арт-целителя» становилась все более пафосной. – Вселенная для нас была сложной и совершенной математической функцией. И мы верили, что ее тайны можно раскрыть, что можно художественно расшифровать секретный код реальности, и эти открытия будут чем-то вроде магии…

– Однако имена ваших однокурсников не на слуху, – уточнил ведущий, словно прочитал мои мысли.

– А вы вспомните, какая была эпоха! – запальчиво воскликнул Маньковский. – Серость сплошная, все выбивающееся из общего порядка стремились насильно в этот порядок впихнуть и утрамбовать сапогами. Или, как вы не можете не знать, даже и бульдозерами. Мои однокурсники закончили печально: кто сумел прогнуться, рисовал плакатики и портреты вождей. А те, кто не гнулись, быстро сломались, спились, сошли с ума, сели в тюрьму по надуманным обвинениям, как Андрюша, например.

– А вы? – в лоб спросил ведущий. Молодец, парень!

На мгновение мне показалось, что Маньковский смутился. Но быстро взял себя в руки:

– Я как раз в то время открыл для себя Истину. Высшие силы дали мне понять, что, как нельзя противостоять цунами, но можно оседлать его гребень, так же не следует воевать с давлением действительности напрямик. Нужно приспособиться…

– Например, вступив в партию? – ехидно поинтересовался ведущий.

Но «профессора» это не смутило.

– Я никогда не разделял идей коммунистов, – гордо заявил он, – но вступление в партию гарантировало безопасность от преследований власти. Ведь мне выпала на долю великая миссия – нести людям Истину. Благодаря партбилету мое истинное творчество и открывшиеся мне свыше великие знания были надежно укрыты, спасены от всевидящего ока тоталитарного государства. Таким образом высшие силы уберегли меня от трагических поворотов в судьбе, которых, увы, в то ужасное время не избежали многие представители творческой интеллигенции. Бродский, Солженицин, Ростропович, Шемякин… Да что далеко за примерами ходить! У меня был лучший друг, художник от бога…

– Он тоже изучал тайное знание? – в голосе ведущего слышалась уже почти не скрываемая ирония.

– Нет, что вы! – горячо возразил Маньковский. – Он сам был этим самым тайным знанием! Он был, как говорится, человеком без кожи, его душа была открыта миру, принимала в себя мир и щедро, слишком щедро себя миру отдавала.

Камера показывала Маньковского крупным планом, так что мне хорошо были видны его глаза: недобро прищуренные, какие-то неуловимые. Они не то чтоб бегали, но двигались то в одну, то в другую сторону как-то слишком часто и быстро. Говорят, что глаза, в отличие от слов, не умеют лгать…

– О ком вы говорите? – уточнил ведущий.

– Все о том же Андрюше Зеленцове. У него ближе меня ни единой души не было на всем свете, он ведь сирота. Но я ничем, ничем не мог ему помочь, когда его, по дикому, надуманному, топорно сфабрикованному обвинению бросили за решетку почти сразу после училища. Это было ужасно, невыносимо! Я до сих пор каждый день с болью думаю о нем. Такой талант, не побоюсь этого слова, истинный гений – и такая трагическая судьба!.. На память о нем мне осталась лишь одна картина, которую Андрюша подарил мне еще в училище, да наша с ним фотография. Она до сих пор стоит у меня в этом кабинете на самом видном месте. – Он потянулся, снял с полки рамку и показал ее ведущему. – Вот, взгляните, какими мы тогда были…

Оператор взял фотографию крупным планом. На мгновение кадр застыл, и я, не удержавшись, так и ахнул вслух.

Черт. Черт, черт, черт, черт!

Значит, ничего мне тогда не померещилось…

На первый взгляд это была обычная черно-белая фотография: трое молодых людей на фоне окна. Я узнал Маньковского – сейчас он постарел, конечно, но тот пижон в стильном костюмчике никем, кроме него, быть не мог. Узнал и Зеленцова, хотя на снимках в деле он был коротко острижен, а тут стоял и улыбался в камеру парень в свитере с орнаментами и буйными волосами до плеч.

А еще я узнал третьего человека…

Никаких сомнений не было – со старого пожелтевшего снимка на меня глядело то же прекрасное лицо, что тогда в бане проступило сквозь купола на спине Угрюмого.

– А кто эта девушка? – заинтересовался и ведущий, и Маньковский поспешил убрать фотографию.

– Да так, никто, – демонстративно отмахнулся он. – Она случайно попала на этот снимок. Тоже студентка, Андрюшина натурщица, он часто ее рисовал. Кажется, ее звали Леночка или Лидочка… Нет, все-таки Леночка. Поговаривали, что у них был роман, но я в этом сомневаюсь. Она даже не пришла на суд над ним.

Ах ты, леший тебе в коленку! Мне хотелось чем-нибудь запустить в это самодовольное рыло. Лучшим другом Зеленцова себя называл, да? Самым близким для него человеком, да? Самый близкий человек, который не в курсе, был ли у его друга роман со знакомой им обоим девушкой? Полно, не смешите мои тапки, как выражается Угрюмый.

Наверное, я готов был бы даже отдать одну из приныканных в загашнике тысяч баксов, только чтобы узнать еще что-нибудь об Андрее Зеленцове и его натурщице Леночке. Но, как назло, ведущий и профессор на экране сменили тему и теперь говорили об учении Маньковского, этой самой «Истине», «открывшейся ему свыше». Я на всякий случай даже досидел до конца передачи, надеясь, что разговор вернется в интересное мне русло, но услышал только всякую чушь про энергетические потоки, космические связующие нити и мелодию высшей гармонии, которую может почувствовать каждый – но только посетив сеансы профессора Маньковского.

Передача закончилась, но прозвучавшее в ней еще долго не давало мне покоя. Несмотря на все те дифирамбы, которые пел Апостолу Маньковский, я не верил ни единому его слову. В том числе и признаниям в любви «Андрюше» Зеленцову. Сквозь них так и сквозила скрытая вражда. Отношения Зеленцова и Маньковского явно были очень и очень непростыми. Может, причиной была зависть? Зеленцов очень талантлив, и сейчас, как выяснилось, известен и востребован на Западе, а Маньковский – бездарный художник, не годный больше ни на что, кроме этой его дурацкой «арт-терапии»? Или дело не в зависти, а в ревности? Что, если пробежавшей между приятелями кошкой была именно эта самая Леночка? Очень логично, не зря же Маньковский до сих пор хранит фотографию, где сняты не только они с Апостолом, но и она…

На воображение я никогда не жаловался, и оно тут же нарисовало мне классический треугольник: идеалистичный гений не от мира сего, рядом куда более приспособленная к реальности посредственность и между ними – очаровательная юная художница. Оно же, воображение, нашептывало: а не сам ли Маньковский поспособствовал отправке соперника в места не столь отдаленные? А что? Настучать тишком куда надо, а после можно картинно заламывать руки: ах, какой был художник, какой был гений, да проклятые коммуняки его сгубили, какая трагическая судьба! И к девушке с сочувствием подкатиться… Интересно, добился ли он чего-то? То, что эта самая Леночка не осталась с Апостолом, очевидно, наверняка именно из-за нее он хотел покончить с собой в зоне… Кстати, а что стало с ним после отсидки? За решетку он больше не возвращался, но где-то же он был? И где он сейчас, жив ли? Надо обязательно поискать сведения о нем не только в милицейских архивах, но и в обычных. И как мне это раньше в голову не пришло? В понедельник, прямо с утра, найду все, что у нас есть на Зеленцова. Хорошо бы найти еще и Леночку – но как это сделать, не зная о ней ничего, кроме имени, примерного возраста и того, что в начале шестидесятых она жила в Москве. Хотя минуточку… Маньковский еще обмолвился, что она была студенткой. «Тоже студентка», как он выразился. Но и это мало что мне давало – в то время в столице уже был не один десяток вузов и, наверное, тысячи студенток, и москвичек, и иногородних.

В понедельник утром, придя на работу почти вовремя, я сразу столкнулся с начальством.

– Тебе тут факс прислали. – С каким-то нехорошим удивлением он переводил глаза с меня на зажатый в руке листок. – Из Хабаровска. Феофан, ты чем вообще занимаешься, можешь мне объяснить?

Я смутился, как школьник, застигнутый под окнами девчоночьей раздевалки, но, пожирая глазами зажатый в руке шефа листок, бодро отрапортовал:

– В настоящий момент? Микрофильмирую базу данных по Краснопресненскому району. Осталось еще два картотечных хранилища…

– Оч-чень любопытно… – хмыкнул шеф. – И при чем тут Хабаровск?

– Проверяю, Василь Василич, – еще более бодро сообщил я. – Была неясность с пунктом убытия. Когда заработает внедряемая нами автоматизированная система…

– Вот когда заработает, тогда и будешь проверять, – оборвал меня шеф, сочтя, видимо, мой запрос за избыточное до идиотизма рабочее рвение. – Или сам междугородку оплачивай, мне на ваши «проверки» никакого бюджета не хватит.

Шефа можно было понять: ему и так в конце каждого месяца прилетало в хвост и гриву за перерасход выделенных средств. Но я попал под раздачу впервые, потому лишь скромно потупился и пообещал, что впредь такого не повторится. Он сделал вид, что поверил, я сделал вид, что буду выполнять свое обещание. Все остались довольны.

Едва шеф, сунув мне факс, скрылся за поворотом коридора, я пробежался глазами по смазанным строчкам и понял, что я идиот. И почему я не прошерстил наши столичные базы в поисках фигурантки по ее новой фамилии? Оказалось, что Елена Темирхан из Хабаровска переехала… в Москву, в Солнцево: улица, дом, квартира… Но мою тупость – причем профессиональную – это не оправдывает. До хранилища было рукой подать – до конца коридора и два лестничных пролета вниз. Я преодолел их, отыскал нужный каталожный ящик, извлек из него карточку – и убедился, что я еще больший идиот, чем мог себе представить. Потому что, в отличие от своих предшественниц, копии которых я получал из разных городов и весей, эта карточка фигурантки была с фотографией. И с нее на меня глядела та самая Леночка. Девушка из моего видения, проступавшего из татуировки Угрюмого. И студентка со снимка в кабинете Маньковского. Елена Темирхан, в девичестве Короткова.

На этом фото она была лет на двадцать старше, чем на снимке Маньковского, но красива оставалась по-прежнему. Правда, убедиться в этом собственными глазами мне уже не придется – Елена скончалась два года назад, в июле девяносто первого. И умерла слишком рано, ей не было и пятидесяти…

Где была похоронена Елена Леонидовна, мне еще предстояло выяснить. Но раз она жила в Солнцево, можно предположить, что и последний приют нашла где-то неподалеку. Что ж, попозже я обзвоню все близлежащие кладбища, отправлю запросы, если будет нужно, и съезжу, сколько их там может быть – вряд ли много. А сейчас я решил на всякий случай поискать ее родственников. И узнал, что муж Елены, Георгий Темирхан, несмотря на свою фамилию, обладавший вполне себе русской внешностью, умер в восемьдесят девятом году. Получалось, жена ненадолго пережила его. Может, не перенесла горя утраты? И после ее смерти прописанной в солнцевской квартире оставалась дочь Елены, Виктория Георгиевна Темирхан, 1970 года рождения.

Мысль о том, что у музы Апостола осталась дочь, которая всего на год моложе меня, надолго заняла мое воображение. Интересно, а она похожа на свою мать? Вот бы увидеть эту Викторию… И не так уж сложно это сделать, ведь я знаю ее адрес. Надо только как следует помозговать и придумать какой-нибудь убедительный предлог. Но это попозже, а сейчас у меня есть еще одно дело…

В поисках информации об Андрее Зеленцове я перетряхнул все хранилище. Нашел целую толпу его однофамильцев и даже нескольких его полных тезок, с которыми совпадало не только имя, но и отчество. Но ни один из этих людей, проживающих или когда-то проживавших в самых разных концах нашей необъятной родины, не был Апостолом. Сведений о гениальном зэке-художнике в архиве не нашлось. Возможно, карточка с его данными просто потерялась или угодила куда-то не туда, такое у нас хоть нечасто, но случается. Но, может, причина крылась и в чем-то ином…

Вернувшись на рабочее место, я первым делом позвонил на сотовый Угрюмому. И тот отозвался сразу. Удобная все-таки штука – мобильная связь. Можно связаться с человеком, даже если он на улице, не надо дожидаться, пока еще он придет домой или на работу.

– Привет, Грек. Нарыл?

– Ага, почти все, – доложил я. – Ты был прав, фигурантка действительно умерла. Правда, где она похоронена, я еще не выяснил, но не думаю, что заказчику это важно. Главное, что есть координаты наследников художницы, точнее, ее единственной наследницы.

– Слышь, ты за заказчика не думай, чего ему надо, а чего нет, – резко прозвучало в трубке. – Не твоего это ума дело. Сказано – нужен номер могилки, значит, обеспечь. И не забудь фотку приложить.

– Да, конечно, – торопливо согласился я.

Распрощавшись, повесил трубку и как следует отругал сам себя за подобную неосмотрительность. Последнее время я что-то расслабился и совсем забыл, с кем имею дело. Да и само дело уже теперь представлялось не таким кристально ясным. Оно конечно, может быть, Елена Короткова тоже стала знаменитой художницей, и этот таинственный заказчик-меценат ищет ее или ее наследников, чтобы выкупить ее картины. Но почему-то с недавних пор мне подобное объяснение стало казаться сомнительным…

Глава 8. Сеанс у целителя

Решив, как и собирался, начать с Солнцево и его окрестностей, я разослал запросы о Елене Темирхан в архивы всех кладбищ на юго-западе и юге Москвы. Теперь оставалось только ждать ответа, и сколько – одному богу известно. Ну а пока ничего не оставалось, кроме как вернуться к своим повседневным делам, то есть копированию кассет. Как ни были бы легки и приятны заработанные через Угрюмого деньги, я отлично понимал, что рассчитывать на них не стоит. Оставшиеся две тысячи лучше приберечь для чего-нибудь действительно важного – для лечения отца, например. А новые столь же щедрые поступления маловероятны. Скорее всего, заказ на поиски Елены Коротковой-Темирхан окажется последним.

Привычными движениями я вскрывал чистые кассеты, вставлял их в аппаратуру, включал запись. За долгое время эта механическая работа уже была доведена мной практически до автоматизма, оставляя голову совершенно свободной для размышлений и воспоминаний. Я думал о художнике Андрее Зеленцове, столь популярном за границей и совершенно неизвестном в собственном отечестве. Интересно, а этот самый фонд, на который работает мой заказчик Угрюмый, уже скупил все имеющиеся в России картины Зеленцова? Или еще что-то осталось?

Внезапно моя рука замерла над кнопкой «пуск» – я вспомнил телепередачу с участием «народного целителя» с художественным образованием и его слова: «Мне на память об Андрюше осталась только одна его картина, которую он подарил мне еще в училище». Значит, как минимум одну работу Зеленцова фонду заполучить не удалось. Любопытно, а почему не удалось? Не сошлись в цене? Или представители фонда просто не знают о существовании этой картины? А такое вполне может быть. Это же еще студенческая работа Андрея…

Мысли лихорадочно заработали, и я даже сделал перерыв и сел покурить, чтобы спокойно и как следует все обдумать. Если заказчик готов столь щедро платить за одни только сведения о рисунках Зеленцова, сколько же он отвалит за наводку на настоящую картину? А может быть, и не одну? Весьма вероятно, что Андрей дарил свои работы не только Маньковскому, но и в первую очередь той, кто вдохновил его на них и, возможно, позировал ему – Елене? Да, она умерла, но ведь осталась наследница – дочь Виктория. Необходимо ее разыскать и узнать о картинах. Надеюсь, что они не потерялись при переезде.

Признаюсь, что в тот момент мной двигала банальная алчность (вот уж чего я от себя не ожидал!). Я думал, что никоим образом нельзя допустить, чтобы такая сделка прошла мимо меня. Раз поиски на мне, значит, я и как посредник могу сработать, правильно? А за посреднические услуги… тут воображение отказывало, переполняясь туманными картинами грядущего благоденствия, да что там – богатства! Неужели и я могу стать… Надо только как следует обдумать свои действия. Разумеется, без Угрюмого мне не обойтись, без него я просто не выйду на заказчика. То есть теоретически выйти-то я могу, имя руководителя фонда мне известно, а значит, можно разыскать и контакты, – но если Угрюмый узнает, что я стал действовать в обход него, мне однозначно не поздоровится. Так что придется делиться. Ну это ничего. Какая бы часть оплаты ни осядет в кармане моего компаньона (я не сомневался, что заказчик платит за информацию о фигурантах намного больше, чем получаю я), мне все равно достанется приличная сумма.

Номер телефона Темирханов, записанного еще на главу семьи, нашелся в последнем телефонном справочнике. Я позвонил, не особенно рассчитывая на успех – рабочий день все-таки. Ответил грубоватый мужской голос – видимо, муж или бойфренд наследницы.

– Можно услышать Викторию Георгиевну? – осведомился я.

– Нет таких, – отрезал невидимый собеседник, и в трубке раздались короткие гудки.

Пришлось перезванивать снова, уточнять номер, а потом и адрес. После чего выяснилось, что это не ошибка телефонного соединения. Виктория здесь больше не жила. Эту квартиру парень купил в конце прошлого года и, судя по тому, что приобрел он ее «у дядьки, свалившего с семьей в Израиль», жилье уже успело сменить нескольких хозяев. Я снова помчался в хранилище, но на этот раз поиски ни к чему не привели. Сведений о новом месте жительства наследницы Елены Темирхан не имелось. Возможно, ее дочь еще не переоформила прописку или данные из паспортного стола не успели поступить в архив, что было вполне в порядке вещей.

Итак, след Виктории потерялся. Это было очень обидно, но у меня оставался еще Маньковский. Но нельзя же просто сообщить заказчику, что у него-де есть картина кисти Зеленцова! Нужно как минимум самому убедиться в ее существовании, а еще лучше – сфотографировать. Но как это сделать? Встретиться с Маньковским несложно, достаточно записаться к нему на прием. Но вряд ли картина висит у него в кабинете для приема пациентов, в офисе, как это сейчас называется. Скорее всего, где-нибудь дома… Однако сходить на разведку все же стоило. Как говорил кто-то из великих полководцев, главное – ввязаться в бой, а там уже будет видно.

Без труда разыскав объявление в первой же попавшейся на глаза газете, я позвонил по указанному номеру. Приятный женский голос сообщил, что консультация господина профессора (кислых щей, мысленно добавил я) стоит сто долларов, и если я готов расстаться с такой суммой, то она запишет мой телефон, и господин профессор обязательно перезвонит мне, чтобы согласовать время приватного сеанса. Я гордо заявил, что деньги для меня не проблема, оставил свой рабочий номер телефона и попросил связаться со мной как можно быстрее.

Не прошло и десяти минут, как аппарат в моей комнате зазвонил. Конечно же, это был «целитель».

– Добрый день, Феофан, – поздоровался он сладким до почти невыносимой приторности голосом. – Вы звонили…

– Да, профессор, – мрачно (в соответствии с легендой) отвечал я. – Хотел увидеть вас незамедлительно. Видите ли, у меня серьезная проблема…

– Я это уже понял, – перебил он. – Но, понимаете, я человек занятой…

Намек был слишком прозрачен, а Маньковский – для художника – чересчур сребролюбив. Впрочем, для экстрасенса и, так сказать, гаранта мировой гармонии, то бишь человека не от мира сего, тоже.

– Я тоже занятой человек, у меня свой бизнес, и довольно успешный, – уверенно парировал я. – Ваша секретарша сказала мне, что сеанс стоит сто долларов, и меня это вполне устраивает. Повторяю – моя проблема слишком серьезна, чтобы можно было ее решить за одну встречу.

– Вот как… – Судя по тону, «профессор» заглотнул наживку. Я буквально почувствовал, как на том конце провода защелкал мысленный калькулятор: Маньковский явно подсчитывал, на сколько сеансов удастся раскрутить денежного придурка.

– Ну-у… Я мог бы сегодня выкроить для вас часок. Вечером, скажем, после семи… – наконец, произнес он.

– Если я подъеду в восемь, вас устроит? – Я подпустил в голос надежды в равной пропорции с почтением.

Еще бы его не устроило! Он согласился с такой поспешностью, что аж дух захватывало.

Я же надеялся, что до конца рабочего дня сочиню какую-нибудь правдоподобную «проблему». В смысле, повод для обращения к экстрасенсу. Но увы. Оставалось надеяться на авось – старинную мантру русских казаков, с которой они брали самые неприступные крепости и которая сидит в подкорке у каждого русского, от грузчика до президента.

Со службы я ушел пораньше, чтобы успеть забежать домой и напялить соответствующий ситуации прикид – новенький клубный пиджак, правда, не малиновый, а синий, а также цепь на шею, печатку на палец и «Сейку» на запястье. Часы были «родными» японскими, достались мне по случаю от Заура (как именно – долгая история), а украшения – поддельными, но смотрелись вполне прилично, как настоящая «голда».

Такси быстро примчало меня на место. Приемная «профессора» располагалась в старом конторском здании неподалеку от Третьяковки. Здесь же, как я узнал от охранника, находилась и студия-мастерская Маньковского – кто бы мог подумать, что он все еще малюет? Впечатление офис производил, как бы это помягче сформулировать, неоднозначное. Лестница на второй этаж нещадно скрипела, а перила шатались. Темноволосая секретарша, сразу взявшая с меня оплату за часовой сеанс, была недурна собой, но отнюдь не сногсшибательна, да и не слишком молода, явно уже за тридцать. Кабинет же, где всем желающим расстаться с деньгами обещали воссоединение с мировой гармонией, напоминал мебельный склад, специализирующийся на сиденьях: кожаный диван (довольно потертый), удобное кресло-бокал нежно-персикового цвета, словно телепортированное из французских каталогов, пара невзрачных кушеток, громоздкий стул с высокой жесткой спинкой, очень смахивающий на киношные судейские «троны». Ну и, разумеется, посреди всего этого – стол с массой потустороннего вида безделушек и комфортное «директорское» кресло, в котором восседал сам «целитель всемирной гармонии».

В общем, типичная обитель для разведения лохов.

– Садитесь, молодой человек, – радушно предложил целитель. – Куда вам удобнее, туда и присаживайтесь.

Я выбрал «судейский» стул – немного сбоку от профессорского стола.

– Спасибо, что приняли, – затянул я унылым тоном. – Я просто не знаю, что мне делать и как жить дальше.

– Вы совершили что-то, что вас гнетет? – проникновенно вопросил он.

– Нет! – «испугался» я. – Почему вы так решили?

– Вы сели на стул, который, как правило, выбирают люди, в чем-то себя обвиняющие, занимающиеся самобичеванием, – снисходительно пояснил он.

Я пожал плечами:

– Нет, ничего такого… дело в другом. – Я откашлялся. – Совсем в другом… Со мной произошла странная, даже дикая история… Я не знаю теперь, что делать. Видел ваше интервью и подумал, что вы сможете помочь. Ведь вы говорите о том, что корень наших бед в том, что в людях нарушена гармония. Это как раз про меня.

Маньковский сочувственно покачал головой:

– Вы так молоды… Может, вы просто не успели ее обрести?

– Не знаю, – честно признался я. – Но до недавнего времени я мог веселиться, мог радоваться жизни, интересоваться чем-то, а сейчас все, что меня окружает и что раньше доставляло удовольствие, стало каким-то черно-белым… ну… как старая фотопленка.

Боже мой, как же я, оказывается, врать-то выучился! Прямо в глаза – и хоть бы голос дрогнул, хоть бы покраснел чуть-чуть. Будь Маньковский действительно экстрасенсом, взял бы меня сейчас за шкирку и выкинул, придав ускорение пинком в соответствующее место. Но – слушает и головой кивает. Да уж, не то что экстрасенсорными способностями, тут даже обыкновенной проницательностью и не пахнет. Любую чушь господин профессор готов проглотить. Если, конечно, за это денег заплатят.

Маньковский на мою тираду сочувственно покачал головой:

– С вами что-то случилось? Несчастная любовь? Может, вы потеряли кого-то из близких?

Просто гигант дедукции… Если он экстрасенс, сам должен был бы догадаться, а не наводящие вопросы задавать. Хотя придираюсь, он же целитель, а не предсказатель.

– Нет-нет, ничего такого, – заверил его я. – В том-то и дело, с чем-то подобным я справился бы самостоятельно. Сами понимаете, в наше сложное время, чтобы заработать, надо обладать характером, размазни остаются не у дел.

Взгляд его мне не нравился. Так рассматривают предназначенное для коллекции насекомое. Ни добра, ни зла, ни сочувствия, ни неприязни, один бесстрастный прагматичный интерес… Хоть подписывай на лбу: образец мошенника, который стрижет доверчивых лохов, прикидываясь очередным «исцелителем всех недугов» и «специалистом по связи с Космосом». Но мне это было только на руку. Чем дольше мы будем с ним общаться, тем больше у меня шансов узнать о картине Зеленцова. Пока мне известно только то, что в приемной у секретарши ее нет. Там висела по стенам какая-то разноцветная абстрактная мазня, пока я ждал приглашения, успел всю ее рассмотреть и понять, что это явно не то. Хоть я и видел всего одну работу Андрея (и то не на холсте или бумаге, а на спине Угрюмого), я почему-то не сомневался, что сразу же узнаю его манеру.

А вот с кабинетом все оказалось сложнее. Во-первых, тут свет, как и следовало ожидать, был приглушен – а в полумраке я вижу еще хуже, чем обычно. А во-вторых, кабинет был битком набит всякой всячиной, в большинстве своем всевозможными оккультными безделушками, призванными произвести впечатление на посетителя. Муляж черепа и хрустальный шар на столе, на полках разноцветные свечи, какие-то статуэтки, колокольчики, старые книги, на стенах – индейский ловец снов, пучки трав, изображения пентаграмм и среди них неожиданно – висящие рядышком, как Маркс, Энгельс и Ленин, портреты Ницше, Фрейда и еще какого-то насупленного товарища с маленькими усиками и в очках без оправы. Имелась в кабинете и еще одна какая-то картина – но она была маленькой и висела так далеко, что я при всем желании не мог ее рассмотреть.

– Видите ли, мне по делам моего бизнеса регулярно приходится бывать за рубежом, – продолжал я тоном, которым актриски третьего плана рассказывают, как им надоела диета из устриц и коллекционного шампанского. – Как правило, я работаю и не особо отвлекаюсь на развлечения. Но один из моих деловых партнеров недавно все-таки затащил меня на выставку современного искусства.

А глазоньки-то у нас загорелись, ехидно подумал я… Еще бы! Раз я «регулярно бываю за рубежом», да еще и «по делам бизнеса», значит, кошелек мой не пуст. И чем больше раз я посещу сей кабинет, тем больше симпатичных зеленых бумажек перекочует из моего кошелька в потные ручки господина экстрасенса. Ницше, казалось, понимающе улыбался мне с противоположной стены.

– Простите, где это было? – Сквозь равнодушную вежливость в его голосе звучал некоторый интерес. И я не думаю, что мне это почудилось.

– В Дюссельдорфе, – соврал я, не моргнув глазом. В славном городе Дюссельдорфе я, понятно, никогда не бывал, так как вообще ни разу не пересекал границы канувшего в Лету СССР. Но там с недавних пор обосновалась, благодаря удачному замужеству, сестра моего друга детства. Она много, охотно и восторженно делилась с семьей подробностями своей жизни на загнивающем Западе, а ее родные еще более охотно зачитывали всем знакомым отрывки из ее писем.

– Знаете, вы ведь человек, близкий к искусству, – проникновенно вещал я. – Может, вы объясните мне, какой во всем этом смысл? Некоторые экспонаты той выставки лично у меня вызывают как минимум недоумение.

– Так и должно быть, – сухо ответил Маньковский. – Искусство нас развивает и потому изначально может быть непонятным, даже шокирующим. Я бы сказал, чем больше искусство шокирует, тем лучше.

Он неторопливо, плавно поднялся и продолжил, как будто лекцию читал:

– Но что правда, то правда, так называемые современные деятели искусства, если взглянуть с точки зрения Вселенской Гармонии, иной раз теряют берега. Для них шок является самоцелью. Таким образом, вместо того чтобы вкладывать в свои произведения ценные конструктивные идеи, они просто максимально эпатируют своих зрителей. Я не знаю, разумеется, какие именно образчики современного искусства вы видели, но, вероятнее всего, именно этим и объясняется ваша реакция на те произведения…

– Нет-нет! – поспешил возразить я. – Я вовсе не был шокирован. Не в этом смысле. Удивлен… Может, разочарован – это да, но не шокирован…

– Что ж, я вас понимаю, – кивнул Маньковский.

– Но одна картина меня действительно поразила, – продолжал я свою «дюссельдорфскую историю». – Мне трудно даже объяснить, что это такое было. Я даже думаю, что у меня… Что все, что меня беспокоит, – это из-за нее. Хотя, наверное, это глупость. Обычная картина. Изображено было какое-то здание, может, собор Святого Петра… Я не знаю… Или еще какой-то храм… Но в какой-то момент мне показалось… Вы будете смеяться…

Теперь Маньковский явно слушал внимательно.

– Я не буду смеяться, – величественно ответил он. – Я, знаете ли, ни над чем не смеюсь. Кому-то кажется, что живопись – это просто ловкая мазня красками по холсту или бумаге. Но мы, художники, знаем, что это не так. Мы берем у Бога взаймы эмоцию, настроение, озарение, вспышку и присваиваем это себе. Гениальный художник имеет власть законсервировать для вечности сиюминутность. Так капля смолы консервирует живое существо. – Он коснулся висевшей на груди цепи. Только сейчас я заметил, что украшающая ее подвеска – янтарь со скорпионом внутри. С очень крупным скорпионом, я и не знал, что такие бывают. – В живописи заключена великая сила – ты можешь сделать бессмертным любого человека, любое чувство, можешь отдать его людям или даже… – он осекся и, могу поклясться, бросил взгляд на ту самую картинку на стене. – Но не у всех есть эта власть, – как-то сухо подытожил он и, вернувшись в кресло, деловито спросил: – Так что же вам показалось?

– Мне показалось, – послушно повторил я, – что через картину, словно это не картина, а окно, смотрит девушка. Но не просто девушка, а… такая… такая прекрасная и такая печальная, такая желанная и такая недостижимая… Мадонна и проклятие…

Черт возьми, кажется, я попал в точку! У Маньковского даже взгляд остановился, будто он с трудом сдерживал свои эмоции.

– Мадонна и проклятие… – повторил он чуть дрогнувшим голосом. – Что ж, поздравляю вас, молодой человек. В Дюссельдорфской галерее вы встретились с редким и опасным явлением – оккультной живописью. Вы, случайно, не запомнили имени автора той картины?

– Да ну! – искренне удивился я, игнорируя его последний вопрос. – Неужели такое бывает?

– Всякое бывает, – уклончиво ответил он. – Некоторые художники настолько гениальны, что способны выйти далеко-далеко за грань реальности и встретиться там…

– С дьяволом? – изобразил я заинтересованность, чуть приправленную испугом.

Маньковский скривился:

– Можно и так сказать. Наш мир – это гармония, но есть силы, стремящиеся эту гармонию разрушить… И вы, благодаря этой картине, встретились с ними, можно сказать, лицом к лицу.

– О господи! – прошептал я, старательно изображая испуг. – И чем мне это грозит?

Актерски Маньковский явно был одарен куда больше моего. Той встревоженно-сочувственно-размышляющей мине, которую он скроил, позавидовал бы не только третьесортный артист, но и самая что ни на есть звезда сцены.

– Буду с вами откровенен, – озабоченно проговорил «экстрасенс», – положение у вас непростое. Я бы даже сказал: крайне тяжелое. Подобный контакт с темными силами, в который вы имели несчастье вступить, весьма и весьма опасен, я бы даже сказал, разрушителен для личности. Последствия его непредсказуемы, но всегда негативны. Такие встречи почти всегда чреваты максимально отрицательными последствиями, вплоть до… – и он выразительно замолчал, предоставив лоху-клиенту самому додумать то, что сильнее всего его напугает.

– И что же делать? – пробормотал я. – Неужели это никак нельзя исправить?

Маньковский снова выдержал интригующую паузу.

– Трудно сказать… – проговорил он, наконец. – Боюсь, что ваш случай очень непрост. Хорошо еще, что вы обратились по адресу, именно ко мне, к специалисту по арт-терапии. Никто другой, никакие чумаки и кашпировские вашей беде не помогут, это ясно как дважды два. А вот я… Я бы мог попробовать, но, предупреждаю, это будет непросто. Понадобится не одна встреча и даже не две… И к тому же ручаться за результат я никак не могу.

Никакого желания встречаться с этим типом еще раз (и уж тем более отдавать за это весьма сомнительное удовольствие еще сотню баксов) у меня не было. Но сказать «нет» я, естественно, не мог. После этого только и оставалось бы, что встать и уйти – так и не рассмотрев ту картинку в дальнем углу кабинета. А меж тем интуиция подсказывала мне, что это именно то, что я ищу. И потому я несколько раз выразительно кивнул головой, точно китайский болванчик, стоявший на комоде у моей давно покойной прабабушки.

– Конечно, я все понимаю… И я согласен… – забормотал я.

Маньковский не стал сдерживать торжествующую улыбку.

– Что ж, тогда мы можем приступить к делу прямо начиная с сегодняшнего вечера. Сейчас время, отведенное на нашу беседу, заканчивается, но мы назначим следующую… Скажем, послезавтра, вам удобно? Отлично, тогда согласуйте время с Ритусей, она вам скажет, когда у меня «окно» в расписании. А пока я дам вам кое-что полезное. – Маньковский запустил руку под стол и достал небольшую брошюрку. – Это мой последний труд, пособие по арт-терапии. Он содержит перечень произведений классического искусства, нормализующих внутреннюю гармонию. Там же приводится комплекс дыхательной гимнастики. Я несколько модифицировал практики ушу школы «Чой»…

«Наверняка спертые из журнала «Техника – молодежи», – мысленно ухмыльнулся я.

– Брошюра стоит всего пять тысяч рублей, – сказал он, протягивая мне книжечку.

– Не вопрос. – Я протянул ему деньги, а сам тем временем судорожно придумывал повод, который позволил бы мне подойти к картине. И провидение мне улыбнулось. Именно в эту минуту оно пришло мне на помощь в лице секретарши Ритуси, которая осторожно постучала и тут же, не дожидаясь ответа, заглянула в кабинет.

– Леонид Давыдович, – торопливо проговорила она, делая выразительные глаза и явно пытаясь сказать при помощи мимики намного больше, чем могла выразить словами в присутствии клиента. – Там… К вам пришли…

Очевидно, Маньковский понял свою секретаршу с полуслова, так как тут же поднялся с места и уже на ходу обратился ко мне:

– Извините, я покину вас на минуту.

– Конечно-конечно, – заверил я. – Я пока ознакомлюсь с вашим… э-э-э… трудом.

Разумеется, у меня и в мыслях не было даже открывать брошюру. Как только ее, с позволения сказать, автор вышел за дверь, я тут же вскочил с «судейского» кресла, со всех ног рванул к маленькой картине и вперился в нее взглядом.

Оккультная живопись, говорите?

На небольшом полотне было изображено ничем не примечательное здание, на первый взгляд – обыкновенный купеческий дом. Но вот технику (или как это у художников называется? стиль? почерк?) я действительно узнал сразу. Стягивая с носа очки, я уже почти не сомневался, что именно увижу. С полотна на меня глядели глаза. И – голову даю на отсечение – это был взгляд Елены Коротковой!

Да, я ожидал этого, и вместе с тем ощутил нечто вроде удара под ложечку: даже если знаешь, что дыхание перехватит, все равно некоторое время разеваешь рот, как вытащенная из воды рыба. Но зато теперь не оставалось никаких сомнений – у Маньковского сохранилась картина, нарисованная Андреем Зеленцовым. Художника, за работы которого немецкий коллекционер готов был платить огромные деньги.

Опасаясь, что хозяин кабинета вернется, увидит меня перед картиной и что-то заподозрит, я снова метнулся к своему креслу. Но спешил, как выяснилось, напрасно – Маньковский отсутствовал еще как минимум несколько минут. Все это время я от скуки листал книженцию, которую всучил мне «целитель», и пытался собрать воедино разбегающиеся мысли.

Брошюрка, к слову сказать, была выполнена весьма прилично: хорошая финская бумага, качественная полиграфия, цветные иллюстрации. На первой из них был знаменитый рисунок Леонардо да Винчи – вписанная в круг человеческая фигура в двух наложенных одна на другую позах, кажется, она называлась «витрувианский человек». Ну что ж, к разглагольствованиям «профессора» о всевозможной гармонии такая иллюстрация вполне подходила.

Дождавшись возвращения Маньковского, я очень вежливо распрощался с ним и честно согласовал с секретаршей Ритусей время визита на послезавтра, радуясь про себя, что догадался оставить им только номер рабочего телефона. Наверняка ведь будут теперь названивать и спрашивать, почему не пришел… Хотя можно будет и самому позвонить и что-нибудь наврать, например, что опять уезжаю по делам бизнеса за границу. Да, пожалуй, именно так я и сделаю.

Глава 9. Удивительная встреча

С информацией из архивов кладбищ повезло – нужные сведения поступили всего через несколько дней, а не через несколько недель или даже месяцев, как это у нас иногда бывает. Уже в пятницу после обеда я знал, что муза Андрея Зеленцова нашла свое последнее пристанище относительно недалеко от района, где жила, – в Востряково. Знал я и ряд, и место ее захоронения, так что до выполнения заказа оставался только один последний штрих – фотография могилы.

Для этой цели я даже обзавелся очередной технической новинкой – фотоаппаратом «Полароид», позволявшим делать моментальные снимки. Полная автоматика, никаких тебе переключателей, никакого выставления дальности, диафрагмы и выдержки. И самое удобное – даже пленку проявлять не нужно. Нажимаешь на кнопку и получаешь готовую фотографию. Чертовски удобная штука.

В субботу я встал пораньше, чтобы побыстрее отстреляться. Решив не связываться с автобусами, взял такси прямо от дома и в половине десятого уже шагал по центральной аллее Востряковского кладбища. Затеряться среди множества могил было совсем немудрено, и я немного поплутал, пока не нашел, наконец, нужный ряд. И почти сразу же увидел знакомое лицо, глядевшее на меня с одного из памятников.

На цветном керамическом фото Елена была изображена чуть сбоку (кажется, это называется «три четверти»), но я сразу узнал видение из Сандунов – то же выражение лица, та же одухотворенность и какая-то нереальная, неземная красота. И тот же взгляд, нежный, грустный и таинственный, которым она смотрела то ли на зрителя (то есть на меня), то ли на расположенную рядом фотографию мужа. Супругов, как это нередко случается, похоронили в одной могиле, выбитые под снимками надписи сообщали уже известные мне имена и даты жизни четы Темирхан. Больше на черном граните не было никаких надписей, и мне это понравилось. Может, кто-то меня осудит, но с моей точки зрения, во всех этих «Любим-скорбим», «Дорогому супругу от безутешной вдовы» и «На кого ж ты нас покинул» есть что-то показушное. Если жизнь после смерти и существует, то явно не для того, чтобы покойники вставали из гроба и изучали надписи на своих памятниках. Их читают только сами родственники да случайно проходящие мимо – вот такие, как я.

Несмотря на выходной и к тому же по-весеннему погожий день, вокруг было пустынно. Но это и понятно – Пасха и неделя после нее, не помню, как она называется, когда все валом валят на кладбища, уже прошли, а майские праздники еще не наступили. И мне тишина и безлюдье были только на руку, поскольку фотографировать могилу казалось все же как-то стремно и… даже не знаю, как назвать это ощущение, несколько кощунственно, что ли. Будто я нарушал покой Елены или, точно беспардонный журналист-папарацци, хотел сделать ее интимный снимок без ее ведома. Но ничего, еще несколько минут – и все будет позади.

Достав фотоаппарат, я глянул в объектив, ища удобный ракурс, чтоб были видны и снимки, и надпись. Сначала щелкнул их крупным планом, потом решил, что одного такого фото будет недостаточно, нужно еще сделать фото помельче, чтобы памятник был виден весь целиком. Я сделал полшага назад… и на что-то налетел. Точнее на кого-то – из-за моей спины послышался возмущенный возглас, моментально перешедший в не менее возмущенный вопрос:

– Что вы делаете? – Голос был женским, молодым и, несмотря на сердитые нотки, очень мягким. – Зачем вы фотографируете могилу моих родителей?

Я обернулся и чуть не лишился дара речи – передо мной стояла Елена Короткова. Живая, юная, еще более красивая, чем на рисунках и фотографиях. Даже гневное выражение, искажавшее сейчас ее лицо, не портило ее, а украшало. В первую минуту я решил, что сошел с ума, раз стал видеть оживших покойников… И только чуть позже до меня дошло, что это не Елена, а ее дочь. Просто на удивление похожая на свою мать.

– Простите, Виктория, – забормотал я. – Я ничего дурного…

– Откуда вы меня знаете? – перебила девушка. Рассерженное выражение на ее лице сменилось выражением удивления.

М-да. Веселая ситуация, ничего не скажешь…

– Виктория, я сейчас все вам объясню, если хотите… Правда, это будет непросто…

– Но вы все-таки постарайтесь. – Теперь в ее голосе явственно прозвучало ехидство.

Нужно было срочно придумать, как выкрутиться. Неожиданно в сознании всплыла известная фраза, что нападение – лучшая защита, и я решил воспользоваться этой мудрой мыслью.

– Виктория, прежде чем я начну объяснять, можно задать вам один вопрос? – спросил я. Она хмыкнула, но кивнула. – Вот этот снимок вашей мамы, – я указал на керамический овал на памятнике, – сделан с какой-то фотографии?

– Нет, – не задумываясь, ответила она. – С ее портрета.

– Написанного Андреем Зеленцовым? – уточнил я.

– Вы и это знаете? – Теперь и в ее лице, и в голосе было больше удивления и заинтересованности, чем неприязни. – Да, именно им. Они вместе с мамой учились в Суриковском училище, дружили. И он написал несколько ее портретов.

Она говорила, а я все смотрел и смотрел на нее и был не в силах отвести взгляд. Вроде и одета неброско: простенькая курточка-ветровка, джинсы-мальвины, недорогие кроссовки… А смотрится куда эффектнее и уж точно привлекательнее разряженных девиц, точно спрыгнувших со страниц модных журналов. Если и ее мать была такой же, понятно, почему Зеленцов сходил по ней с ума. Я глядел на Викторию, и от одного ее облика у меня кружилась голова, а внизу живота холодело и будто что-то трепетало…

Нет, я не был унылым ботаником, который боится подойти к девушкам ближе, чем на пять метров. Общение с противоположным полом никогда не вызывало у меня затруднений – на любом уровне, если вы понимаете, о чем я. Я точно знал: девушки – это легко, весело и приятно. Но все мои прежние представления о девушках имели столько же сходства с тем, что я испытывал сейчас, сколько огонек спички с лесным пожаром.

Может, дело было в запахе – говорят, это очень важно… Аромат ее духов (если это были духи, в чем я абсолютно не был уверен) соединял тепло и свежесть, цветы и хвою, сладость и горечь, свежевыпавший снег и раскаленный под солнцем песок. Так не бывает… но так было.

И если бы только запах! А жесты, движения? Может, дело в каких-нибудь электромагнитных волнах?..

– Эй! – Виктория помахала у меня перед лицом растопыренной ладошкой. – Вы не уснули? Я все еще здесь. И все еще жду объяснений.

Кое-как собрав волю в кулак, я начал на ходу придумывать историю, изо всех сил стараясь, чтобы она как можно больше походила на правду – врать такой девушке совсем не хотелось.

– Видите ли… Я сотрудничаю с одним зарубежным фондом… Их интересует творчество некоторых малоизвестных российских художников… – начал я.

– Вы искусствовед? – с интересом поглядела на меня Вика.

– Нет, я… – Я совсем смешался, но тут в голове вдруг сама собой родилась вполне удачная фраза:

– Я специалист не по искусству, а по информации.

– О, надо же!.. – В ее голосе послышалось уважение.

– И разыскиваю работы Андрея Зеленцова, – продолжал. – Не только его работы, вообще сведения о нем. Я узнал, что он был другом вашей матери и что фото на ее могиле, возможно, является копией с рисунка, сделанного Зеленцовым. Пришел посмотреть и сфотографировал памятник для фонда. Извините, если этим как-то задел ваши чувства. Я, право, не хотел…

– Нет, ничего, – кивнула она. – Я понимаю. Судя по рисункам Андрея, он действительно был очень талантливым художником. И я рада, что его, наконец, оценили по достоинству. Конечно, хотелось бы, чтоб это произошло на родине, а не за границей, но…

Она замолчала, не договорив, и я не удержался от вопроса:

– Простите, Виктория, вы сказали «судя по его рисункам»… Значит, вы видели и другие рисунки Зеленцова, не только портрет Елены Леонидовны?

– Не только, – подтвердила она, улыбнувшись. – Кроме портрета мамы – маслом на холсте, – у нас сохранились еще портреты и несколько эскизов Андрея. Это были еще студенческие, школярские, как у них это называлось, работы карандашом и углем. Но даже по ним уже можно понять, что автор был очень талантлив.

– Вы сказали «был», значит, Зеленцов умер? – спросил я и тут же запоздало сообразил, что сморозил глупость. Ведь по только что выдуманной легенде я никак не мог знать о судьбе Зеленцова – иначе хорош «специалист по информации»! Но, на мое великое счастье, Вика не заметила оплошности.

– Я не знаю. – Она покачала головой. – Мама ничего про это не говорила. Она вообще почему-то очень неохотно вспоминала о нем. Хранила его работы, но портрет не хотела вешать на стену. А другие рисунки вообще прятала. Правда, – Вика улыбнулась, – я еще в детстве их нашла и с тех пор часто любовалась ими тайком. Однажды мама меня за этим застукала, я испугалась, что мне попадет. Все-таки взяла без спроса… Но мама меня не ругала, мне тогда показалось, что она скорее чем-то огорчена, чем рассержена. Именно тогда она и рассказала мне об Андрее Зеленцове – что они учились вместе, что дружили… Думаю, он был в нее влюблен. Может быть, он ей тоже когда-то нравился. А может, и нет. Этого я не знаю. В любом случае это было еще до того, как она встретила папу. А когда вышла за него замуж, то прятала рисунки Андрея – ведь папе это могло быть неприятно.

– Да, звучит вполне правдоподобно, – признал я.

Вика бросила взгляд на часы.

– Извините, у меня не так много времени… Нужно убраться на могиле.

– Да-да, конечно, не буду вам мешать, – торопливо сказал я. – Но знаете, Виктория, если позволите, я хотел бы с вами как-то связаться. Наверняка фонд, который я представляю, заинтересуют хранящиеся у вас рисунки Андрея Зеленцова. Скорее всего, меня попросят сфотографировать их, может быть, даже захотят что-то у вас купить…

Последние слова я произнес с большой осторожностью – боялся, что Вика обидится и скажет что-нибудь вроде: «Я памятью о маме не торгую!» Но она не обиделась и ответила иначе:

– Мамин портрет я не продам ни за какие деньги. А что касается остальных рисунков… Тут можно подумать. В принципе, они мне не так уж дороги, этого Андрея я даже не знала… Да и деньги мне сейчас никак не помешают.

– Тем более что эти деньги могут быть весьма немалыми, – поторопился заверить я.

– Ну что же, я подумаю, – кивнула Вика. – Запишите мой номер.

По счастью, у меня были с собой, в кармане куртки, блокнот и ручка. Я достал их и записал семь цифр с таким волнением, которого не испытывал никогда в жизни. Не то что ни на одном экзамене, но даже тогда, когда мой кассетный бизнес еще вставал на ноги и мне приходилось защищать его от продажных ментов и братков-беспредельщиков.

– Что ж, спасибо вам, Вика, – пробормотал я. – Не смею вам больше надоедать. Всего хорошего. Я обязательно позвоню…

– Вы даже не сказали, как вас зовут, – с улыбкой заметила она.

– Это потому, что у меня довольно нелепое имя – Феофан, – признался я.

– Вполне подходящее имя для искусствоведа. Ах да, вы же не искусствовед, а специалист по информации, – немного ехидно добавила Вика. – Но все равно… Наверняка вас в школе называли Грек, да?

– И до сих пор называют, – улыбнулся я в ответ. – Так что буду не против, если и вы будете меня так называть.

Только покинув Вику и усевшись в такси, которое удалось поймать за два квартала от кладбища, я понял, каким же был идиотом. Почему не остался с ней, не помог привести могилы в порядок? Убирать сгнившие за зиму листья, таскать воду, поливать – это ведь тяжелая работа, разве можно взваливать ее на одни только хрупкие девичьи плечи? Конечно, я просто обязан был помочь! Вика наверняка была бы мне за это благодарна. А после кладбища я мог бы пригласить ее в ресторан, потом проводить домой, а там, глядишь, она предложила бы зайти к ней на чашку кофе… Да уж, дурака я свалял по-крупному, ничего не скажешь. Но сделанного уже не воротить. И у меня хотя бы есть теперь ее номер телефона. Я позвоню ей в самое ближайшее время, а рисунки Андрея Зеленцова, спасибо их автору, будут отличным предлогом.

* * *

С Угрюмым мы встретились в очередном ресторане, на этот раз – в «Белом медведе» на проспекте Мира, недалеко от метро «Алексеевская», которую многие москвичи еще называли по старинке «Щербаковской». Сразу после того, как официант отошел от столика, записав наш заказ (Угрюмый взял копченого угря и свою любимую осетрину, а я салат «Цезарь» и цыпленка табака), я выложил на стол папку с ксерокопиями документов Елены Коротковой.

– Ты был прав, повозиться действительно пришлось, – небрежно бросил я. – Но я справился. Тут, как заказывали, вся информация о жизни и смерти, вплоть до номера и фото могилы.

– Красивая баба, – оценил Угрюмый, поглядев на снимки. – С такой не то что на Крит – и по Парижам прошвырнуться не стыдно. И – вот зуб даю, Грек! – я ее точно где-то видел! Но где – убей меня, не вспомню. Видно, память мне со склерозом изменяет.

«На спинах у корешей», – чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя его прикусил. Мне было по-настоящему интересно, вспомнит ли Угрюмый Елену по татуировкам своих сокамерников. Если да, то моя догадка, что этот образ проступал сквозь каждый выколотый Апостолом храм, окажется верной. И он действительно вспомнил. Но не наверняка, скорее интуитивно.

– Вот ведь дела, Грек… – задумчиво проговорил Угрюмый. – Видал я ее точно в зоне. И точно не живьем, а вроде как фотку. Или даже не фотку… Как будто у кого-то из братвы на наколке. Но у кого – не скажу, хоть режь меня. И пытаюсь вспомнить – а в глаза все Апостоловы купола лезут…

– И правильно лезут, – сжалился над ним я. – Видишь ли, нам не просто так заказали информацию об этой женщине. Она имеет самое прямое отношение к Апостолу. Они учились вместе, он ее любил и рисовал постоянно. На многих своих картинах изображал, даже когда рисовал вроде бы и не ее, а что-то совсем другое…

– Это как так? – усмехнулся Угрюмый. – Типа, берется малевать вождя – а выходит все равно краля?

– Почти, – кивнул я, доставая сигареты. – Помнишь, тогда, в Сандунах, я тебя спросил, что за девушка у тебя на спине? Так вот, я тогда не перегрелся. У тебя там действительно церковь, только в этом рисунке зашифрован еще один, которого на первый взгляд не видно. Ну вроде как он спрятан, так что сознательно ты этот второй рисунок не воспринимаешь. Блин, как тебе объяснить…

– Типа, одна наколка поверх другой, что ли? – предположил Угрюмый. – Знаю, так бывает. Видал такое на зоне. Пацан какой-нибудь по малолетству наколет себе «Люблю Машу». Мальцы ведь не головой – яйцами думают, это еще по науке как-то называется… В общем, башню на бабах у них навовсе сносит, про что дальше будет, подумать не в состоянии. Ну и, понятное дело, через время Маша-то его и бортанет. Зато Глаша пригреет. Так он снова к кольщику бежит – мол, замалюй Машу, да наколи поверх Глашу. Грек, ну чего ты на меня уставился, как доской оприходованный? Сидишь с цигаркой в зубах, как спиногрыз с соской. Ты или закуривай, или где!

– Да, извини…

Я машинально закурил и поднес горящую зажигалку Угрюмому, думая о том, что мой собеседник, пожалуй, прав и попал в самую точку. Уголовник без высшего образования в два счета понял то, что я никак понять не мог – где на картине прячется профиль Елены.

– Получается, это о ней мне тогда Апостол втирал, об этой самой бабе, – заключил Угрюмый, затягиваясь париросой – сигарет он не признавал принципиально. – Видать, сильно он по ней тосковал, раз на каждом из нас ее запечатлел…

– И не только на каждом из вас. – Я решил, что самая пора осторожно подвести его к главной цели нашей встречи. Главной, по крайней мере, для меня. – Он и на других своих картинах ее так рисовал.

– Откуда знаешь? – вскинул брови Угрюмый.

– Сейчас расскажу. – Я выразительно кивнул на официанта, который нес нам водку и закуски.

Когда мы вновь остались одни, я, тщательно подбирая слова и думая над каждой фразой, поведал ему о своей встрече с Маньковским и о картине, висящей в его офисе. О Виктории и хранящихся у нее работах Зеленцова я решил пока умолчать – всегда успеется, а в таком деле, как мне казалось, лучше промедлить, чем поспешить.

– Не исключено, что у него есть и другие рисунки Апостола, – предположил я под конец монолога. – Как думаешь, этот твой фон Бегерит ими заинтересуется?

– Спрашиваешь! – присвистнул Угрюмый, слушавший меня очень внимательно. – То есть я, конечно, не в теме… Может, ему какая птичка уже напела про этого… как его, твоего фэлшера?

– Маньковский. И он никакой не фельдшер, вообще не медик. А что-то вроде экстрасенса.

– Один хрен! – махнул рукой Угрюмый. – Ну да нам с тобой до него и дела нет. Нам бы, для разнообразия, честно бабло срубить. Типа, мы посредники.

– Именно так, – кивнул я. – Думаю, если заказчики готовы довольно щедро по местным меркам платить за одну только информацию, то за наводку на реальную картину они уж точно не поскупятся.

– Это ты дело говоришь, – одобрил Угрюмый. – Лишь бы для них этот Маньковский в новинку был…

Моя идея явно понравилась Угрюмому и привела его в хорошее настроение. До конца ужина он улыбался, шутил и вслух мечтал о том, как будет жить на Крите. Специально выяснял, что недвижимость там недорогая, за сто кусков можно купить приличную виллу. Часть денег он думал вложить в дело, но пока не знал, в какое.

– А еще я яхту хочу, – признался он с томным вздохом. – Хоть маленькую, метров восемь. Ну десять. Люблю море, холера б его побрала, тем более Средиземное. Не чета Охотскому, ох не чета… А уж если у меня побольше бабла будет…

– Может, даже женишься, – ехидно предположил я.

– Может, и женюсь, – почему-то грустно ответил Угрюмый. – Хотя женитьба, Грек, стремное дело. Женишься, а потом будешь ходить с рогами, как у марала в тайге. Не верю я бабам… Им только бы ты деньги давал, подарки дарил да пахал как вол…

Я поинтересовался, не будет ли он тосковать по России.

– А о чем мне скучать-то? – скептически хмыкнул он. – О лагерях? Или о городках на БАМе, которые те же лагеря, только что без колючки?

– Ну… по Москве, например, – предположил я.

– Как раз в Москве меня и закрыли, причем два раза, – парировал он. – Для ностальгии это хреновый повод, как по-моему.

Он отодвинул от себя пустую тарелку и сыто икнул.

– Грек, а езжай-ка и ты со мной, – неожиданно предложил Угрюмый. – Ну, в смысле, на Крит. Здесь-то что ловить? С каждым днем все чернее и чернее. Даже мне, битому-перебитому, жутко от того, какой беспредел прет. Так что бери свою мамзель и вали за кордон. У тебя ведь небось есть мамзель-то, а?

Я вдруг почувствовал, что смутился. Конечно, я тут же вспомнил о Вике… Хотя нет. Так сказать было бы неправильно. Чтобы о чем-то или о ком-то вспомнить, надо сначала забыть – а я ни на минуту не забывал о ней с тех пор, как увидел ее в аллее кладбища.

– Да ты, смотрю, покраснел, – заржал Угрюмый.

– Просто душно здесь… – попытался отмазаться я. – Так ты поговоришь с заказчицей о картинах у Маньковского?

– Ясен пень, не буду хлопать ушами, коли такая лафа подвалила, – кивнул Угрюмый. – А покамест вот, держи три сотни за бабу Апостола.

Деньги были мне очень кстати, и я уже твердо знал, на что их потрачу. Точнее, на кого.

Глава 10. Снова Маньковский!

Позвонить Вике я решил через три дня – не так быстро, чтобы это могло показаться подозрительным, но и не слишком затягивать, чтобы она не успела забыть о нашем знакомстве. Было очень приятно, что она почти сразу меня узнала. А когда я предложил встретиться в каком-нибудь ресторане, наврав, что уже переговорил с заказчиком и тот сильно заинтересовался работами Зеленцова, ответила:

– А может, вы лучше приедете ко мне? Не тащиться же мне в ресторан с портретом… Скажем, в пятницу?

И, конечно, я с радостью согласился. Даже несмотря на то что встречу Вика назначила на утро, сказав, что по вечерам работает. Но меня это не смутило – архив никуда не денется и не рухнет, если я для разнообразия разочек приду на работу после обеда.

Как выяснилось, теперь Вика жила в Перово, в неправдоподобно крохотной квартирке на первом этаже старого двухэтажного дома. Я никогда не видел настолько маленьких квартир, хотя сам обитал в хрущевской двушке, которые, как известно, никак не могут похвалиться ни простором, ни комфортом. Но Викино жилье и впрямь было чем-то из ряда вон выходящим, особенно кухня, в которую с трудом втиснулись двухконфорочная плита, раковина и маленький шкафчик, служивший одновременно и столиком. Даже для холодильника уже места не было, ему пришлось занять место в комнатке.

– Неужели вы жили тут с родителями? – ахнул я.

– Нет, – покачала головой Вика. – Сюда я перебралась только недавно, осенью. В Солнцево у нас была хорошая трехкомнатная квартира, но после папиной смерти его первая жена и ее сын, мой сводный брат, они раньше в Сыктывкаре жили, стали претендовать на наследство. Это был какой-то кошмар, до сих пор вспоминаю с ужасом. Такое творилось… Они вообще хотели выселить нас из квартиры, мама пыталась им противостоять, и они ей все нервы вымотали. Мне иногда кажется, что в ее болезни виноваты именно они. Хотя и нехорошо, наверное, так думать…

– Почему же нехорошо, если это правда? – поддержал я.

Вика пожала плечами.

– Не знаю… Все равно как-то нехорошо. Но после маминой смерти я уже не стала ни на чем настаивать, сразу согласилась на обмен. Виктору, брату, досталась двухкомнатная, но это справедливо, у него семья и ребенок. А мне предлагали только комнаты в коммуналке. Вот это было единственным вариантом отдельной квартиры. Но я согласилась – пусть маленькая, зато все же своя, не надо делить кухню и ванную с соседями.

– Зато вы сделали из нее конфетку, – сказал я, ничуть не кривя душой. Здесь и правда было очень уютно, Вика оформила свое жилье пусть и с минимумом затрат, но с максимумом вкуса и оригинальности. На окнах натуральные деревянные рамы (не иначе, тщательно соскребли покрывавшую их раньше белую масляную краску), стены выкрашены краской каждая своего цвета, но все в одной, теплой бежево-песочно-коричневатой гамме. Низкая тахта крыта пледом в тон стенам, а старый диван превращен в интересную конструкцию в виде двух кресел и столика посередине. На одной из стен битком набитые книжные полки, расположенные в шахматном порядке, что позволило вдвое увеличить место для книг, а на противоположной – тот самый портрет Елены. К нему-то я и устремился.

На этой картине не было никаких двойных эффектов, никаких храмов и зданий, скрывающих облик Елены. Хотя нет, не так – храм все-таки присутствовал, виднелся за окном, у которого стояла девушка. Какой-то очень знакомый храм, я точно его видел, но сейчас не стал заострять на этом внимание. Гораздо больше меня интересовала Елена, ее повернутое чуть в сторону нежное и мечтательное лицо, подернутое легкой дымкой грусти. Такое чувство, что юная девушка на картине уже знала всю свою дальнейшую судьбу, знала, что жизнь ее будет короткой и во многом непростой, знала – и уже смирилась с этим.

– Удивительно… – тихо проговорил я. – Знаете, Вика, меня всегда поражало, как это художникам удается запечатлеть на портрете не просто внешний облик человека, но и его мысли, его характер… Даже судьбу. В этом портрете вроде бы нет ничего таинственного – и в то же время в нем чуть ли не больше чего-то… не знаю, как и сказать… особенного, мистического, даже сверхъестественного. Только не просите меня это объяснить, я все равно не сумею.

– И не надо, – откликнулась Вика из кухни, куда ушла ставить чайник. – Чувства тем и отличаются от мыслей, что их невозможно выразить словами.

Пока Вика готовила и разливала чай, я обнаружил и другую картину Андрея Зеленцова, в отличие от портрета, совсем маленькую, еще меньше той, что висела у Маньковского. Это был вид ночного города: узкая улочка, брусчатая мостовая, по бокам – невысокие старинные дома, в которых светится одно-единственное окно, а посередине, в луче фонаря – старенький, еще «одноглазый» трамвай с крылатой звездой над единственной передней фарой. Изображение казалось чуть размытым, будто смотришь сквозь завесу дождя, и, хотя на картине не было ни деревьев, ни людей, как-то сразу становилось ясно, что это именно осенний дождь, такая вот нудная бесконечная изморось… Я смотрел на картину и чувствовал запах дождя, слышал тихий гул засыпающего города и проникался какой-то безнадежной осенней грустью и обреченностью, за которой явно скрывалось что-то намного большее, чем просто смена московских сезонов.

Из кухни выглянула Вика с двумя чашками в руках, и мы устроились на модифицированном диване пить чай с принесенными мной конфетами. Конечно, у меня мелькали идеи захватить с собой еще и цветы, и шампанское, но я решительно от них отказался, подозревая, что Вике подобная напористость с моей стороны может не понравиться. А я меньше всего на свете хотел отпугнуть ее.

– А вот интересующие вас рисунки. – Вика сняла с подоконника папку, которую явно подготовила заранее, и протянула мне. Я нетерпеливо перебрал рисунки. Еще три нарисованных карандашом городских пейзажа, один из которых, скорее всего, был эскизом к картине с ночным трамваем, и два портрета Елены. Первый, где Елена смеялась и выглядела веселой и счастливой, был сделан углем на альбомном листе. А второй, карандашный, на листочке в клетку, похоже, вырванном из общей тетради, изображал ее вполоборота сзади, сидящей за партой и грызущей с задумчивым видом ручку. Я сразу вспомнил свое студенческое время и живо представил, как Елена скучает на лекции, о чем-то мечтает и даже не догадывается, что сидящий сзади однокурсник рисует ее…

– Да, похоже, все эти рисунки действительно принадлежат перу Андрея Зеленцова, – авторитетно произнес я. – Хотя, конечно, понадобится экспертиза.

– Кисти, – поправила меня Вика. – «Принадлежат перу» – так говорят о писателях или поэтах…

Я смутился, она тут же заметила это и сама помогла мне выбраться из неловкого положения.

– Как я уже говорила, мамины портреты я ни за что не отдам, – напомнила Вика. – А вот трамвай и карандашные эскизы, возможно, могу уступить.

– Виктория, – я старался, чтобы мой голос звучал серьезно и бесстрастно, все-таки, как бы там у меня в груди ни екало, наша беседа была чем-то вроде деловых переговоров. – Насколько я могу судить, речь идет об очень хороших деньгах, поскольку заказчика сильно интересуют работы Зеленцова.

– Это было бы кстати, – кивнула Вика. – Деньги мне очень нужны. Сами видите – в золоте я не купаюсь. – Она оглядела свою квартирку и усмехнулась: – Знаете, сейчас все боятся, что их ограбят… А я как-то совсем не боюсь. У меня брать уже вообще нечего. Все, что было ценного – несколько золотых украшений, сервиз старинный, гарднеровский, цветной телевизор – мы продали, когда мама заболела. Лекарства, врачи, медсестры – сейчас же всем надо платить… А я работаю костюмером, это здорово, конечно, и театр я очень люблю – но зарплата копеечная…

– Надеюсь, скоро все изменится к лучшему, – поспешил подбодрить я. – Продадите картины – и, возможно, даже купите себе новое жилье.

Аккуратные брови Вики изумленно взметнулись.

– Вы серьезно? Эти рисунки стоят так дорого? С ума сойти! Никогда бы не поду…

Она замолкла на полуслове, очевидно, вспомнив что-то, и после долгой паузы проговорила:

– Тогда я понимаю, почему этот неприятный тип так хотел их заполучить…

– Что еще за тип? – тут же заинтересовался я.

– Какой-то старый мамин знакомый, – чуть поколебавшись, объяснила Вика. – Он приезжал к нам еще на ту квартиру, вскоре после смерти папы. Они с мамой долго сидели на кухне и о чем-то разговаривали, о чем, я не знаю, я была в своей комнате. Но когда пошла в ванную и проходила мимо них, то кое-что услышала. Этот дядька уговаривал маму то ли что-то продать, то ли от чего-то избавиться и уверял, что эти вещи лучше не хранить, потому что они опасны и от них одни неприятности. Сначала я вообще не поняла, о чем речь, но потом он сказал что-то вроде «он вообще не должен был их рисовать», и я поняла, что он говорит о каких-то рисунках. Мне было интересно, и я, – признаваясь в этом, Вика вся залилась румянцем, который ей очень шел, – остановилась послушать… И слышала, как мама сказала что-то вроде: «Ни за что! У меня и так все отняли, не отдам!» А он почти крикнул: «Тогда я ни за что не ручаюсь! Ты пожалеешь, но помочь тебе будет некому!» И вскоре он ушел, явно очень сердитый, только что дверью не хлопнул. А вскоре после этого мама заболела…

Голос Вики дрогнул, на глаза набежали слезы.

– Извините… – всхлипнула она.

А я… Вынужден признаться, что я растерялся. Я совершенно не знал, что могу сделать, как ее утешить, что сказать, чтобы это не показалось банальностью и чтобы не расстроило ее еще больше. Только сидел как пришибленный и бормотал:

– Простите, что заставил вас об этом вспоминать… Я не хотел…

– Ничего, – ответила она, вытерев слезы.

– Как звали этого человека, вы, конечно, не помните? – уточнил я, когда она немного успокоилась.

– Нет, почему же, помню, – возразила Вика. – Как моего дедушку по маме – Леонидом. Леонид… Мальков, что ли, или Маньков… Мама сказала, что они учились вместе то ли в школе, то ли в училище…

– Леонид Маньковский? – уточнил я и вспомнил, что в кармане куртки до сих пор лежит брошюрка за его авторством. Я заглянул в крошечную прихожую, достал книгу и показал Вике фото на задней обложке, на которой профессор кислых щей был изображен во всей своей красе – в белом балахоне, с огромным медальоном на шее и прочей экстрасенсорной атрибутикой. Только волшебной палочки не хватало.

– Не этот, случайно?

Ответа не понадобилось. Все стало ясно по ее резко изменившемуся лицу. У Вики, как я уже успел заметить, вообще было очень подвижное лицо, на нем моментально отражались все эмоции, которые она испытывала. И сейчас на нем читалась явная неприязнь.

– И вот еще что, – добавила она. – Меньше чем через месяц после маминых похорон нашу квартиру попытались ограбить. Все перерыли, но ничего не взяли. У нас тогда брать было уже нечего, но все-таки… Немного денег было в шкафу, под бельем постельным – даже их не взяли. Я тогда на папину бывшую подумала и ее сына. Решила, что они проверяют, можно ли у нас еще чем-то поживиться, кроме квартиры. А теперь думаю – может, они картины искали? Они тогда все еще лежали в тайнике. У нас был такой секретер старинный, а в нем потайное отделение, ни за что не найдешь, если не знать, – вот мама их там и хранила. Я очень любила этот секретер, он такой красивый был! Но при переезде пришлось его в комиссионку отдать, тут все равно поставить некуда…

– А в этой, новой, квартире ничего подобного не случалось? – спросил я, не заботясь о том, чтобы скрыть свое волнение. – Сюда никто не забирался?

– Нет. – Вика безмятежно улыбнулась. – Здесь все тихо.

Ну что ж, хотя бы это утешало. Кто бы ни охотился за картинами, он, скорее всего, потерял след Вики после переезда и пока не нашел. Но если искал, то мог найти в любую минуту. Нужно было срочно что-то придумать. Извинившись, я вышел на лестницу покурить и воспользовался этой паузой, чтобы как следует обмозговать ситуацию. Но делать это было не так просто, мысли путались, эмоции зашкаливали, даже руки дрожали и плохо слушались. Пока закуривал, ухитрился выронить сначала сигарету, а потом зажигалку.

Оставлять картины у Вики было никак нельзя. Во-первых, это опасно для нее. Не дай бог, она случайно окажется дома, когда в ее квартиру заберутся за картинами… А она такая наивная, непосредственная, доверчивая… Вот – сразу пригласила к себе меня, совершенно незнакомого человека. А вдруг я оказался бы каким-нибудь маньяком, убийцей, насильником? Она об этом даже не подумала. И значит, может так же запросто впустить в квартиру и грабителя… А во-вторых, терять картины мне совершенно не хотелось. Конечно, их было не так жаль, как их хозяйку, никакого даже сравнения, но для Вики они могли стать пропуском в лучшую жизнь – которой она явно заслуживала. Да и мне комиссионные никак бы не помешали… Может, забрать их с собой, а Вике оставить залог или расписку? Но это слишком походило бы на почерк мошенника. А мне не хотелось, чтобы у Вики промелькнула бы даже тень сомнения на мой счет.

Я выкурил две сигареты подряд и за это время пришел к решению, которое, конечно, не было идеальным, но, по крайней мере, казалось более или менее подходящим.

– Знаете, Вика, я все-таки очень беспокоюсь за вас… – начал я, вернувшись в квартиру, и спешно добавил: – Ну и за работы Зеленцова, конечно. Поэтому предлагаю сделать так: я сейчас все сфотографирую, а потом мы сядем в такси и отправимся в банк, где арендуем ячейку. Вы положите туда картины, а ключ будете всегда носить с собой. Естественно, все расходы за счет заказчика.

– Что, все настолько серьезно? – Вика глядела на меня растерянно и испуганно, и я поспешил ее успокоить:

– Не думаю. Просто считаю, что стоит подстраховаться на всякий случай. Если хотите, я предлагаю это для собственного спокойствия. Только для того, чтобы я не волновался за вас, Вика.

Я улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ.

– Спасибо вам… Грек. Вы такой милый… А мамин портрет можно оставить или?..

– Нет, его необходимо спрятать в первую очередь, – настоял я. – Вплоть до того, что, если он не поместится в ячейку, придется вынуть холст из рамы.

– Прям как в кино, – улыбнулась Вика. – Хорошо. Я буду готова через пять минут.

После банка я вернул Вику домой на такси и отправился на работу. Мне не терпелось поговорить с Угрюмым, и весь остаток дня я названивал ему то из автомата, то из своего рабочего кабинета, то из дома, пытаясь узнать, нет ли новостей от заказчика. В том, что картины Андрея Зеленцова обязательно заитересуют немецкого мецената и его фонд, я почти не сомневался. Но очень уж хотелось представлять себе и сумму собственных комиссионных, и цену, которую фон Бегерит мог бы предложить Вике. Воображение уже рисовало мне радужную сцену, в которой я небрежно сообщал о миллионе долларов, а не верящая своему счастью Вика кидалась мне на шею. Хотя, конечно, умом я прекрасно понимал, что на подобные цифры можно не рассчитывать – все-таки Зеленцов не Рафаэль, не Левитан и не Пикассо. Но даже если Вике заплатили бы в десять раз меньше, чем мне грезилось, это все равно было бы прекрасно. Она смогла бы на эти деньги купить себе хорошую квартиру, отремонтировать ее и обставить по своему вкусу… Но, как назло, Угрюмый был весь вечер недоступен – «как перевал Шипка», по его собственному выражению.

Отозвался его мобильный только утром в субботу, когда я уже пришел в пустое здание архива и поставил первую партию кассет на копирование. Но, к своему удивлению, я услышал в трубке голос не Угрюмого, а какого-то незнакомого мужчины. Решив, что произошла ошибка, я повесил трубку и перезвонил снова. И вновь ответил тот же голос – более молодой, с хрипотцой, которая бывает у заядлых курильщиков.

– Алло? – произнес незнакомый голос. – Капитан Бочаров. Говорите!

– Простите, я, наверное, не туда… – забормотал я.

Но меня перебили:

– Вы Усольцеву звоните? Представьтесь, пожалуйста.

– А что такое? – не понял я.

– Представьтесь, пожалуйста, – настаивал голос в трубке.

– Феофан Маковец, – механически отрапортовал я. – Что-то случилось?

– В квартире вашего знакомого произошел пожар, – сообщила трубка. – Есть пострадавший. И есть основания предполагать, что погибший – арендатор квартиры, Усольцев Виссарион Иванович.

Часть II. Наперегонки со смертью

Глава 1. Преступление Апостола

Я сидел на переднем сиденье попутки и все никак не мог прий-ти в себя. Видимо, вид у меня был настолько убитый, что водила даже сочувственно поинтересовался, не может ли он мне чем-то помочь. Но я только отрицательно помотал головой. Мне сейчас помочь было трудно. А Угрюмому – и вовсе невозможно.

Ехал я с Большой Дмитровки, из отделения милиции, после беседы с капитаном Бочаровым, который наконец-то нашел время для встречи со мной. И через трое суток после смерти Угрюмого я наконец-то узнал, что произошло.

Смерть сочли некриминальной и никакого дела заводить не стали. Как уверял капитан Бочаров, произошел несчастный случай, и весьма распространенный – Угрюмый был пьян, уснул с сигаретой во рту, та упала на диван, и поролоновое покрытие загорелось. Вскрытие подтвердило наличие копоти в легких и алкоголя в крови. Согласно заключению экспертов, Угрюмый умер от отравления угарным газом. Дело было глубокой ночью, и пока жильцы соседней квартиры проснулись, пока поняли, что происходит, и вызвали пожарных, пока те приехали и потушили огонь, спасти Угрюмого уже не представлялось возможным. А так как и набивка дивана, и плед, которым укрылся Угрюмый, были синтетическими, то тело успело сильно обгореть. Однако лицо и одна рука пострадали меньше, и хозяева квартиры сумели опознать своего постояльца, а отпечатки пальцев не оставили сомнений, что погибший не кто иной, как дважды судимый Виссарион Иванович Усольцев.

Мне показалось странным, что при таком сильном возгорании мобильный телефон остался цел и невредим. Но капитан Бочаров объяснил это тем, что Угрюмый забыл сотовый на кухне. Двери были закрыты, и огонь туда не добрался. Такое, оказывается, тоже бывает.

Я сам удивился, насколько смерть Угрюмого поразила меня. Пока он был жив, я даже не задумывался, как, собственно, к нему отношусь. Какое-то время боялся, что он меня кинет или даже убьет. Потом, неожиданно быстро, стал больше ему доверять. И даже испытывать к нему что-то похожее на симпатию. Думаю, он мне тоже симпатизировал. Мы удивительно легко, несмотря на разницу в тридцать лет, перешли на «ты». Он был откровенен со мной, рассказывал мне о себе такие вещи, которыми, подозреваю, делился не с каждым встречным. А еще я, хоть сам себе в этом не признавался, в глубине души восхищался им. Угрюмый был воплощением того, что называют недавно появившимся словечком «крутой» – сильный, уверенный, авторитетный. Он всегда знал, что делать и, как мне казалось, мог бы найти выход из любой, самой проблемной ситуации. Рядом с ним я и сам чувствовал себя более уверенным, даже как будто защищенным. Он казался всемогущим и неуязвимым, как герои штатовских боевиков.

И вдруг выяснилось, что неуязвимости не существует. Жизнь, в отличие от стопроцентно предсказуемого Голливуда, способна преподносить самые неожиданные сюрпризы, и далеко не всегда они оказываются приятными. Смерти, которая может поджидать тебя за любым углом, совершенно наплевать, крутой ты или нет. Смерть неразборчива ни в целях, ни в средствах. И гибель Угрюмого это в очередной раз доказала. Это ж надо было так нелепо и не вовремя умереть!

Мне действительно было искренне, по-человечески жаль моего «партнера». И я не мог не думать о том, что его смерть положила конец и моему столь хорошо начавшемуся общению с Викой. Ведь я, стремясь набить себе цену в ее глазах, наплел ей, что работаю с заказчиком напрямую – и как теперь смогу все объяснить? «Знаете, Вика, с картинами ничего не получилось, но давайте будем встречаться просто так…» М-да… Представляю, что она обо мне подумает!.. А что, если самому связаться с фондом? Разыскать их адрес, написать письмо – так, мол, и так, слышал, что вы интересуетесь картинами Андрея Зеленцова, а у меня как раз есть несколько на примете… Можно попробовать. Вот только знать бы, где раздобыть координаты фонда. Я понятия не имел, как делаются такие вещи. Может, обратиться в Министерство культуры?

На работу я приехал уже после полудня и, едва войдя в здание, сразу же столкнулся с начальством. Ожидал очередного нагоняя за опоздание, но ошибся – едва увидев, шеф кинулся ко мне, как к внезапно обретенному блудному, но любимому сыну.

– Ты-то мне и нужен! – радостно возопил он. – Ты ведь у нас любишь к ментам в архив ездить? Во всяком случае, они тобой не нахвалятся, а тут у них как раз аврал. Поможешь коллегам в борьбе с теми, кто «кое-где у нас порой честно жить не хочет»?

Мне сейчас было все равно.

– К ментам, значит, к ментам. – Я пожал плечами. – Когда отправляться?

– Как-то ты вяло отреагировал, – поддел шеф. – Не слышу бодрости в голосе. Да прям завтра с утра и поезжай. Дорогу вроде как знаешь.

– Так точно, сэр! – рявкнул я, вытягиваясь в струнку и щелкая каблуками. Бодрости вам не хватает? Пожалуйста, не жалко. – Разрешите исполнять, сэр?

– Да не ори ты, – скривилось начальство. – Выполняй. И… это… Как будет посвободнее, можешь отгул взять за переработку.

Я только хмыкнул про себя. Нужны мне его отгулы! Мы и так приходили и уходили, когда вздумается, кое-кто из сотрудников ухитрялся, не увольняясь, на рынке торговать. А он – «отгулы»!

Но вслух я голосом наивного идиота радостно воскликнул:

– Спасибо, Василий Васильевич! Это будет очень кстати!

После целого дня беготни по архиву МВД я чувствовал себя ломовой лошадью, причем в буквальном смысле: ноги и спину ломило так, что хоть ложись да помирай. А уж поясница… Притом что я, хоть спортом никогда и не занимался, на здоровье тем не менее не жаловался. Видно, наследственность хорошая досталась.

Рабочее время закончилось, и я имел полное право отчалить домой с чувством выполненного долга, но воспользоваться этим правом не торопился. Слишком много накопилось вопросов, ответы на которые вполне могли найтись именно здесь.

Ужин в местной столовой – жареный хек с картофельным пюре – напомнил мне рацион детского сада. Только в улучшенном варианте – рыба была без малейшего намека на кости. И, кроме того, в детском саду не давали кофе, а тут он был, хотя и растворимый, но вполне приличный.

К вечеру здание милицейского архива накрыла тишина, казавшаяся особенно странной после дневной суеты. Покончив с основными рабочими делами, я, наконец, получил возможность заняться собственными. Сегодня вечером вновь дежурила пухленькая блондиночка Снежана, которая сразу меня узнала, приветливо заулыбалась и спросила, как идут дела в работе над моей книгой. Я и не сразу вспомнил, что прошлый раз наврал ей, будто пишу книгу о жертвах репрессий. Впрочем, Снежану, похоже, интересовала не книга, а ее автор, то есть я сам. И я слегка пофлиртовал с ней, не переходя, однако же, границ – Снежана была хоть и симпатичной, но не в моем вкусе. Мне нравились более стройные, более изящные девушки… Такие, как Вика Тамирхан, которую я теперь мог больше никогда и не увидеть.

Занявшись, наконец, «сбором материала для книги», я для начала поглядел в последних сводках, нет ли чего-нибудь интересного о смерти Угрюмого. Нет, ничего нового. Поджог не заподозрили, смерть признали некриминальной и дело не завели.

Дальше в моем мысленном списке следовало имя Андрея Зеленцова, и тут уже требовались не сводки, а старые архивы. Задача отыскать нужную папку оказалась совсем не простой, но с помощью Снежаны я справился.

Стягивающие папку тесемочки, изначально белые, порядком замусолились. На обложке чернели штемпели передачи дела по ведомствам – ничего необычного, кроме того, что дело двигалось по инстанциям довольно быстро. Впрочем, в пределах установленных сроков. Апелляции, судя по всему, не было, но это для того времени в порядке вещей. Я открыл папку, и первый же попавшийся на глаза документ оказался чертовски любопытным.

«Следователь Следственного отдела при УВД Тимирязевского района г. Москвы Акимов, рассмотрев жалобу граждан Маньковского, Махоркина, Покровского, а также материалы, переданные старшим следователем ОБХСС Козловым, постановил возбудить уголовное дело по статье…»

Итак, все-таки Маньковский. Вот чуяло мое сердце!.. Жалобы, равно как и другие материалы, были присовокуплены к делу, и я, конечно, тут же с ними ознакомился. Заявлений было три, написаны они были как под копирку и отличались только почерком и подписями:

«Довожу до вашего сведения, что известный мне гражданин Зеленцов Андрей Петрович, тысяча девятьсот сорок первого года рождения, является злостным тунеядцем. Не имея постоянного места работы и не стремясь его приобрести, Зеленцов проживает на нетрудовые доходы неустановленного характера, возможно, ведет религиозную пропаганду. В его комнате в коммунальной квартире по адресу: г. Москва, улица Всеволода Вишневского, дом такой-то, квартира такая-то, возможно, содержатся объекты культового характера (иконы) и религиозная литература». И дата-подпись.

Стоп. Я, конечно, не знаток Уголовного кодекса, но статья, указанная в уголовном деле, была намного серьезнее, чем обвинения, выдвигаемые Маньковским со товарищи. Она-то откуда взялась?

Так, так… А вот откуда.

«Протокол обыска по адресу проживания гр. Зеленцова, г. Москва…» и так далее. Часть текста подчеркнута: «В гардеробном шкафу, в левой одностворчатой части, под стопкой белья обнаружены и изъяты три банковских билета достоинством в десять рублей государственного образца и бланк облигации военного займа в одну тысячу рублей». Зачем-то еще выделено изъятие химического карандаша и набора цветных карандашей.

Заключение экспертной комиссии ОБХСС г. Москвы: «Облигация военного займа со сроком погашения в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году является подлинной; банковские билеты достоинством в десять рублей с номерами такими-то являются подделками, выполненными с высоким качеством вручную с помощью простого химического карандаша, ГОСТ такой-то, и цветных карандашей «Искусство», ГОСТ такой-то».

Стоп, опять-таки. Что же это у нас получается? Сначала изымают купюры и карандаши, а потом устанавливают, что купюры нарисованы этими самыми карандашами? А где акт экспертизы? Только итоговое заключение на четверть странички – никакого поэлементного разбора предоставленных экспертам «улик». Да и сомнительно, чтобы одними карандашами можно было изготовить подделку «с высоким качеством». Все-таки меня на архивиста учили, в чем в чем, а в документах я понимаю. А купюры – это тоже документы: бумага, чернила, шрифты и все такое. Без клише, вручную, черта с два их нарисуешь. Да, может быть, изъятые «купюры» были эскизами для последующего изготовления клише. Но в экспертном заключении об этом ни слова…

Кроме этих бумажек, в папке еще было немало документов, но они не сообщили мне ничего нового. Протокол задержания, протоколы допросов, на которых Андрей упорно твердил, что нарисовал купюры просто так, для тренировки техники, и не имел намерения их сбывать или еще как-то использовать. И под занавес – протокол заседания суда. Где прокурор упирал на то, что подсудимый лжет насчет отсутствия у него преступных намерений. Одна купюра еще могла бы сойти за нарисованную без всякой цели, но три – уже никак. И в итоге – пять лет строгого режима.

Неудивительно, что прочитанное меня просто взбесило. Причем злился я не только на «самый гуманный в мире» советский суд, отправивший талантливого парня на пять лет в зону за три раскрашенные цветными карандашами бумажки. Возмутили меня, прежде всего, Маньковский и его подпевалы – это какой же надо быть гнидой, чтобы так подставить своего друга! А теперь разливаться соловьем – ах, какой гений был, ах, какая трагедия для искусства, как несправедливо обошлась с человеком судьба! Клянусь, окажись в ту минуту этот гад где-то рядом, я бы его прибил на месте.

Но Маньковского в архиве МВД не было, причем во всех смыслах. Я не поленился, полазил, поискал сведения о нем. Ни-че-го. Вообще ничего. Маньковский оказался настолько идеально законопослушным гражданином, что не имел ни единого контакта с хоть какими-нибудь органами.

Спешить мне было некуда, и я решил, раз уж оказался здесь, прошерстить более старые сводки происшествий на предмет упоминания знакомых имен. Вдруг всплывет еще какая-нибудь полезная информация о бывших сокамерниках Угрюмого? И вскоре действительно наткнулся на одну из фамилий списка – Сабуров, он же Байбут. Я помнил, что Карим Маликович погиб еще в ноябре прошлого года на бандитской разборке, но, как оказалось, упокоиться с миром ему было не суждено. На прошлой неделе неизвестные разорили его могилу на Николо-Архангельском кладбище и сделали это как-то странно – не снесли и не разбили памятник, как обычно принято у вандалов, а разрыли могилу, извлекли гроб, достали мертвое тело и надругались над ним, разрезав на части и разбросав их вокруг в радиусе нескольких сотен метров. Причем, судя по сухому протокольному описанию происшествия, собрать удалось далеко не все части. Некоторые из них исчезли – то ли забрали злоумышленники, то ли поживились бродячие собаки.

Я дважды перечитал бледные машинописные строки (явно третий или даже четвертый экземпляр, отпечатанный через копирку) и вдруг почувствовал, как у меня холодеет внутри. Попадись мне эта история в какой-нибудь желтой газетенке или передаче типа «600 секунд» еще некоторое время назад, я бы даже внимания на нее не обратил. Но теперь, после смерти Угрюмого, все воспринималось иначе. Совершенно иначе.

Облокотившись о стол, я обхватил голову руками и крепко задумался.

Итак, что мы имеем? За довольно непродолжительное время один за другим гибнут четверо из девяти бывших сокамерников: бандит Сабуров, криминальный авторитет Мамазян, помощник депутата Шевченко и… не знаю даже, как охарактеризовать его род деятельности… в общем, Усольцев, он же Угрюмый. Гибнут все по-разному – кого-то убивают, чья-то смерть выглядит случайной или даже естественной. Но, так или иначе, все тела сразу после смерти или спустя какое-то время оказываются частично уничтожены.

Умершего от инфаркта Деда Мазая вытащили из могилы и расчленили. Но его голову оставили в целости. Зачем? Может, специально, чтобы можно было опознать останки?

Похожая история с телом убитого во время разборки Сабурова-Байбута. Тоже выкопали, но не сразу, а спустя полгода после похорон, тоже разделали, как мясник коровью тушу, и тоже значительная часть кусков исчезла. Голова, однако, не пострадала. Опять-таки чтобы можно было опознать?

Шевченко-Меньшой. Размолот в камнедробилке. Но голова снова осталась цела! Как говорится, вырисовывается тенденция…

И, наконец, Угрюмый. Туловище обгорело, но лицо, как выразился милицейский капитан, «пострадало меньше», даже квартирные хозяева смогли опознать. Да еще и одна рука уцелела, и ее дактилоскопировали, то есть опознали уже наверняка.

Если это звенья одной цепи, очевидно, что преступник как минимум не против, наоборот, даже хочет, чтобы жертва была опознана. Вопрос – зачем ему это?

Трудно поверить, что такое может оказаться случайным совпадением. Даже если не знать об украшавших спины всех зэков наколках, сделанных талантливым художником Андреем Зеленцовом. Но я-то о наколках знал! И, разумеется, ни минуты не сомневался, что совпадением тут и не пахнет. Явно кто-то намеренно уничтожал тела покойников, а вместе с ними и изображенные на их спинах храмы.

Но кто мог это делать и, главное, зачем? Этого я понять никак не мог. Был бы жив Угрюмый, я бы, возможно, предположил, что это его рук дело. Что он узнал от представительницы фонда о ценности работ Апостола и решил устранить всех конкурентов, чтобы остаться единственным обладателем… или в данном случае даже уместнее будет слово «носителем» сделанной Зеленцовым «живой картины». Заказал мне (конечно, сам, а вовсе не по поручению фонда) разыскать своих сокамерников и стал убирать их по одному… Но, во-первых, все его предшественники погибли до нашего с ним договора, а не после. А во-вторых – и это было самое главное – и сам Угрюмый отправился следом за ними. Что же тогда получается? У Угрюмого появился конкурент? Всех убивает кто-то из оставшихся четверых бывших зэков?

Подготавливая тогда, еще перед походом в Сандуны, информацию для Угрюмого о его сокамерниках, я, сам не зная зачем, на всякий случай сделал копии всех документов, и они у меня сохранились. Но даже не заглядывая в них, я помнил основные вехи судьбы бывших зэков. Двое из них, Александр Андреевич Вульф с погонялом Рэмбрандт и Борис Маркович Иогансон, он же Гвир, жили сейчас в Санкт-Петербурге, где первый открыл антикварный магазин, а второй – турагентство. Еще один их товарищ по несчастью, некто Николай Степанович Мякушкин по кличке Лом фермерствовал где-то за Уралом. А последний, прозываемый в тюрьме Тихим, а в миру Владленом Макаровичем Куликовым, стал монахом отцом Тихоном в каком-то монастыре. И что ж получается – кто-то из них нагрянул в Москву и расправился с Угрюмым и всеми остальными? Прям детективная история в стиле Агаты Кристи… И самыми подозрительными в ней выглядели оба питерца. Им и ехать недалеко, и о популярности Зеленцова оба вполне могли узнать. Антиквар каждый день имеет дело с искусством, а хозяин турфирмы наверняка бывает за границей. А значит, мог как-то пересечься с этим фон Бегеритом и его фондом. Меценат же не бывал в России… Хотя нет, тут я ошибаюсь! Точно бывал, и, возможно, даже не один раз. Об этом его помощница говорила Угрюмому. Три года назад фон Бегерит посетил Россию, и здесь случилось что-то такое, что ему не понравилось. Не понравилось настолько, что он с тех пор вообще зарекся ездить в наше многострадальное отечество…

То, что произошло дальше, трудно даже назвать обычным везением. Скорее это было наитие, озарение свыше. Или даже чудо. Потому что мне вдруг пришло в голову поискать информацию о фонде Бегерита прямо здесь же, в милицейском архиве. Но чудом стала не сама моя идея, а ее результат. Я действительно нашел то, что искал, и нашел относительно быстро. Конечно, снова пришлось обратиться за помощью к Снежане, предварительно как следует ее заболтав, чтобы она не начала расспрашивать, какое отношение имеет фонд забугорного мецената к жертвам репрессий. Но блондиночка оказалась молодцом, не стала задавать ненужных вопросов – и вскоре передо мной на столе уже лежала почти новенькая, не успевшая сильно истрепаться папка с довольно любопытным содержимым.

Это даже не было уголовным делом, всего лишь так называемая «проверка по факту происшествия» – отчет о предпринятых предварительных оперативно-следственных действиях с указанием, что дело не возбуждено в связи с отказом потерпевшего от претензий.

По этой же причине отсутствовала статья, по которой собирались оное дело возбудить. Имелось лишь описание преступления – хулиганские действия, причинившие имущественный ущерб. Как следовало из материалов проверки, в ночь на шестое января девяностого года неизвестное лицо или лица проникли на территорию Московского Дома художников, расположенного по адресу город Москва, улица Кузнецкий Мост… Проникновение произошло неустановленным путем, следов злоумышленника или злоумышленников не обнаружено, хотя была задействована кинологическая бригада. При этом в экспозиции фонда фон Бегерита «Искусство под ножом бульдозера» неизвестными злоумышленниками была нарушена целостность одной из работ художника Зеленцова А.П., а именно – разбито стекло, осколком которого (предположительно) было нанесено несколько механических повреждений (порезов), местами разрушивших ткань холста, а также осуществлена попытка поджога картины.

В докладной записке руководителя кинологической группы сержанта милиции Лапина говорилось, что собака не смогла начать работу по объективным обстоятельствам: повреждение картины было замечено около двенадцати часов дня, то есть через два часа после открытия выставки, к этому моменту ее посетило сто восемьдесят семь человек (данные из билетной кассы прилагаются). В переводе на понятный язык это означало, что картину резали ночью, а утром на выставку пришли толпы людей и любые следы, даже если они были, затоптали.

Далее следовал экспертный отчет, довольно, надо сказать, обширный. Из него следовало, что дактилоскопическая экспертиза выявила множество потожировых отпечатков пальцев разных людей как на раме картины, так и на местах возможного проникновения – ручках дверей запасных выходов (которые вообще не запирались, только прикрывались засовами, легко открываемыми снаружи), окон (находящихся примерно в том же состоянии) и так далее, и тому подобное. Сам характер повреждения картины, по мнению экспертов, с высокой степенью вероятности носил ритуальный характер – порезы образовывали фигуру, первоначально ошибочно принятую за пентаграмму. Альтернативное мнение высказал один из привлеченных экспертов, профессор Академии художеств, заявивший, что порезы образуют не пентаграмму, а схематическое изображение витрувианского человека Леонардо да Винчи.

Прочитав этот абзац, я прервался, поднял взгляд от машинописного листа и задумался. Где-то я видел, и совсем недавно, этот самый рисунок Леонардо… Вспомнил – в брошюре Маньковского! Этого, как он выражался, труда, описывающего его учение – довольно нелепую, на мой взгляд, попытку связать воедино искусство и оккультизм. И тут – снова витрувианский человек…

Перевернув страницу, я увидел два снимка – поврежденное полотно было сфотографировано с двух ракурсов. Порезы были заметны, но, в общем, разглядеть, что там за картина, не мешали. Она изображала знакомую, наверное, каждому москвичу церковь Николая Святителя в Толмачах, ту, что рядом с Третьяковкой. Причем художник смотрел на храм немного сверху – из окна второго или третьего этажа. Оконная рама была едва намечена, но на первом плане картины, сразу над нижней планкой рамы, на линии подоконника стояла ваза с тремя цветками – не то лилиями, не то тюльпанами. Цветы изображались тоже схематично – видимо, чтобы не отвлекать внимание от возвышающейся за окном церкви, – но контуры букета повторяли абрис здания. Примерно как на рублевской «Троице», где наклон головы и плеча ангела словно бы копируют форму горы на заднем плане.

И снова я вспомнил о Маньковском, о своем недавнем визите к нему, в его офис, расположенный в здании с видом именно на этот храм. Очередное совпадение? Что-то их становится слишком много…

На втором снимке ракурс съемки немного изменился. И не только ракурс. Чем дольше я вглядывался, тем больше мне казалось, что я вижу не только храм. Стоило поглядеть на фотографию чуть подольше, как церковь отодвинулась в глубь картины, затуманилась, превратилась в подобие фигурных накладных риз на старых иконах. И я увидел, что возле вазы с цветами стоит вполоборота и печально смотрит на меня Елена Короткова. Золотящийся в закатном солнце купол колокольни сливался с ее волосами, образуя своего рода нимб. И главное – он в самом деле золотился! На черно-белой фотографии! Этого, разумеется, не могло быть, но, когда я снял очки, черно-белый снимок обрел краски. Не яркие, нет, серый не превратился в оранжевый или бирюзовый, он остался серым, но – с ясно видимыми цветными оттенками. Тюльпаны, кстати, оказались темно-бордовыми. Стоило мне надеть очки – и изображение снова стало черно-белым. Мистика какая-то, честное слово!

И я впервые в жизни совершил настоящее преступление – похитил материалы из архива. Просто отколол обе фотографии от дела, успокаивая себя тем, что в эту папку все равно никто и никогда больше не заглянет, ибо никому она не нужна. Кроме меня… и, надеюсь, Виктории. Интересно, видела ли она этот портрет своей матери? Знает ли что-нибудь о его судьбе? А самое главное – подозревает ли, кто именно мог изуродовать картину, вырезав на ней схематичное изображение рисунка да Винчи?

Я уже почти не сомневался, что за вандализмом на выставке и уничтожением тел с татуировками стоят одни и те же люди. А возможно, даже один и тот же единственный человек. Ни его личность, ни его мотивы мне до сих пор не были понятны, но, признаться, занимали они меня сейчас гораздо меньше, чем Вика. Посещение милицейского архива в этот раз оказалось более чем урожайным, но самым главным результатом стало то, что теперь у меня появился повод встретиться с Викой.

Пока такси мчало меня по предутренней Москве из Коптево домой, на Профсоюзную, я обдумывал, что и как расскажу Вике. И пришел к выводу, что лучше всего будет сказать «правду, еще раз правду и ничего, кроме правды». В конце концов, я собирался… ну хорошо, пусть не собирался, пусть хотел, мечтал, грезил общаться с ней долго, может быть, даже всю жизнь. А такое, по моему мнению, возможно, только если будешь с этим человеком откровенен. Пусть даже моя честность приведет к тому, что следующая наша встреча с Викой станет последней.

Глава 2. Новый заказ

– Грек! – Вика, похоже, даже обрадовалась, услышав в трубке мой голос. – Как хорошо, что вы появились. Я хотела сама вам позвонить, но вы не оставили номера.

И правда, как же это я так облажался?..

– Вы у меня книгу забыли, – продолжала она. – Брошюру этого противного Маньковского.

Конечно, я предпочел бы, чтоб Вика захотела позвонить мне по какой-то другой причине. Но все равно сам факт был приятен.

– Мне эта книга на фиг не сдалась, можете ее выбросить, – отвечал я. – Но встретиться нам с вами обязательно нужно.

– Есть новости от заказчика? – снова обрадовалась Вика.

– Не совсем, – смутился я. – Но обсудить кое-что нужно.

Встречу Вика снова назначила утром, но на этот раз не у себя дома, а в центре, у «Макдональдса». Выйдя из метро «Пушкинская» раньше оговоренного времени, я купил у симпатичной бабульки букетик нарциссов и занял очередь в «Макдональдс». Когда Вика подошла и отыскала меня, я был уже в середине «хвоста».

– Знаете, хорошо, что мы решили пойти сюда, – сказала она, с благодарностью приняв цветы. – А то, стыдно сказать, я еще ни разу тут не была, хотя и работаю рядом.

– Слышал, что скоро откроют еще один «Макдональдс», на Арбате, кажется, – поделился я.

– Хорошо бы. Тогда, может, тут народу будет поменьше…

После очереди на вход мы отстояли еще длинную очередь в кассу. Заметив, что удобный столик у окна вот-вот освободится, я отправил Вику занять место и вскоре подошел к ней с подносом, доверху нагруженным гамбургерами, жареной картошкой, мороженым и кока-колой. Серьезный разговор пришлось несколько отложить – в кафе было слишком шумно и слишком людно, но мне это оказалось только на руку. За едой мы с Викой непринужденно болтали о том о сем, делились впечатлениями от американской кухни, обсуждали работу Вики в театре и мою в архиве. Узнав, чем я занимаюсь, Вика, как ни странно, вместо того чтоб взглянуть на меня с понятным пренебрежением («фи, архивариус…»), наоборот, заметила:

– Какая интересная у вас, должно быть, работа!

– По большей части рутина, – засмущался я. – Перевод старых документов на современные носители информации…

– А по-моему, это здорово, – совершенно искренне ответила она. – Старые документы… В них же наверняка столько любопытного! История, отраженная в событиях, в человеческих судьбах…

У нее даже глаза загорелись, честное слово! Хотя, надо сказать, меня ее реакция удивила: нет, сам-то я всегда понимал, насколько это интересно, спасибо Антону Захарычу, светлая ему память, но все-таки как-то всегда стеснялся своей работы. А тут вдруг под восхищенным взглядом Вики даже гордость какую-то почувствовал за то, что делаю.

Опустошив, наконец, все бумажные коробочки и стаканчики, мы вышли из кафе. К счастью, погода располагала к прогулкам, и мы неторопливо направились вниз по Тверскому бульвару. Вика что-то говорила, улыбалась, прижимала к себе подаренные мною цветы, а я шагал рядом и не верил своему счастью. Я знал Вику чуть больше недели, видел ее третий (и, очень возможно, что и последний) раз, но уже относился к ней так, будто она была в моей жизни всегда. И сама жизнь, благодаря ей, словно приобрела некий отсутствовавший раньше смысл. Прямо не жизнь – а рама для портрета. Ее портрета…

– Так о чем вы хотели поговорить со мной? – напомнила Вика, и сердце у меня сразу рухнуло куда-то вниз, в направлении новеньких кроссовок.

– Видите ли, Вика… – Я решил начать издалека. – Мне тут случайно попалось фото еще одного портрета вашей мамы… Вернее, не совсем портрета… Необычного портрета, я хотел сказать. Особенного.

– Как это? – Ее и без того большие глаза широко распахнулись.

– Трудно объяснить. Это надо видеть.

– А фотографии у вас с собой?

– Да.

– Ну так покажите!

– Давайте присядем. – Я кивнул на свободную скамейку. И когда Вика послушно опустилась на нее, сразу же вытащил и продемонстрировал ей оба украденных из милицейского архива снимка.

– С ума сойти! – ахнула она, как следует рассмотрев фото. – Это просто чудо какое-то! Как оптическая иллюзия. Только иллюзии, которые я видела, они все какие-то… Даже не знаю, как сказать, схематичные, что ли, упрощенные. А здесь настоящее произведение искусства, это даже по фотографии видно. Будто картина нарисована на стекле, а за ним скрывается другая – мамин портрет… Это ведь тот же самый художник, да? Мамин сокурсник Андрей… Андрей Зеленцов? У него очень узнаваемая манера… Скажите, а что с ним стало? Он жив? Где он теперь?

– У него довольно трагическая судьба, – уклончиво ответил я. – Вскоре после училища он попал в тюрьму по ложному доносу. И, сами понимаете…

– Как это грустно… – Взгляд Вики затуманился. – И отчего это талантливые люди, как правило, всегда несчастны?

Она снова посмотрела на снимок.

– А что такое с картиной? Ее точно ножом разрезали.

– Именно так и было, – кивнул я.

– Пытались уничтожить? Как «Данаю» в Эрмитаже? Тоже какой-то сумасшедший?

– Этого я, увы, не знаю. Возможно.

– И как у людей рука поднимается… – пробормотала Вика. – Ведь это действительно гениальная картина, шедевр. Теперь я понимаю, почему ваш заказчик скупает все картины Зеленцова.

– Об этом я тоже хотел с вами поговорить, – решился, наконец, я. – Но это долгая история…

– Я с удовольствием послушаю, – заверила Вика. – Мне интересно.

И я рассказал ей все, что знал сам, с самого начала. О том, как на меня случайно, через общих знакомых, вышел бывший уголовник с удивительной татуировкой во всю спину, изображающей храм, сквозь который проступал женский образ – образ Елены Коротковой. Как этот уголовник дал мне задание разыскать его сокамерников с такими же татуировками, сделанными, как выяснилось, Андреем Зеленцовым.

– На тех татуировках тоже нарисована мама? – уточнила в этом месте Вика.

– Не могу сказать с уверенностью, – честно признался я. – Сам я ни одной из них не видел, даже на фото. Но Угрюмый говорил, что да.

Дальше я рассказал все, что узнал от Угрюмого о заказчике. А потом перешел к самой неприятной части истории – к тому, что бывшие уголовники с удивительными татуировками на спинах стали странным образом гибнуть один за другим. Включая и самого Угрюмого.

Вика оказалась прекрасным слушателем. Если не принимать во внимание вопрос о портрете Елены, она больше ни разу не перебила меня, но была очень внимательна и реагировала очень живо, и на ее лице постоянно отражались то удивление, то испуг, то сочувствие. И только когда я, закончив всю историю, высказал предположение, что кто-то уничтожает работы Зеленцова, чтобы повысить цену оставшихся картин, Вика покачала головой.

– Знаете, я в это не верю… Ну ладно еще – картину на выставке испортить или даже убить людей с татуировками, как это ни ужасно… Но мертвецов-то из могил зачем выкапывать? И тела расчленять… – При этих словах Вику слегка передернуло. – Зачем? Кому, уж простите меня, придет в голову лезть в могилу, чтобы посмотреть на картину, наколотую на спине покойника?

– Только психу. – Я не мог с ней не согласиться. И Вику мой ответ вдруг неожиданно обрадовал.

– Вот именно – психу! – воскликнула она. – И у меня даже есть подозрение, какому именно. Знаете, когда вы забыли у меня книгу Маньковского, я из любопытства ее просмотрела. И решила, что автор не в своем уме. Вот, сейчас… – Она вытащила из сумки брошюру и пролистала, ища нужное место. Послушайте, что он пишет о разрушительности современного искусства: «Другие произведения искусства, наоборот, связывают ее – имеется в виду, душу, – преграждая естественный для человека путь ввысь. Здесь и далее мы будем называть их «тлетворный артефакт». Эти произведения могут приковать к себе душу, посадить ее на невидимую цепь – мнемопрограмму, которую сам человек не ощущает. Для того чтобы освободить скованную произведением душу, следует механически расчленить, разорвать, а лучше всего сжечь воздействующий на нее рисунок, разрушая тем самым созданные им порочные связи…»

– Ну мало ли, что он мог набредить в книге… – возразил я, но как-то не слишком уверенно.

– Не только в книге, – нахмурилась Вика. – Помните, я рассказывала, как он приходил к нам домой и разговаривал с мамой? Мне он уже тогда показался странным… И – я припомнила – уже тогда гнал какую-то пургу об отрицательной энергии, негативном влиянии, скрытой угрозе и тому подобной ерунде…

Я сосредоточился и попытался вспомнить подробности своей личной встречи с Маньковским. Похож ли он на сумасшедшего, да еще настолько одержимого, способного убивать людей из-за каких-то татуировок? Ну хорошо, пусть не «каких-то», пусть сделанных гениальным художником. Но все равно поверить в подобное было трудно. Хотя… Кто их знает, этих маньяков. Ведь я их никогда в жизни не видел. Только в фильмах, с которых делал копии, а они разлетались, как горячие пирожки. И в этих фильмах, таких как «Попутчик» и «Молчание ягнят», маньяки сначала совсем не походили на сумасшедших. Наоборот, были необыкновенно умны, изобретательны, некоторые даже обаятельны, как Ганибал Лектер…

– Но это что же получается? – проговорил я вслух. – Маньковский настолько одержим своими идеями, что записывает в эти самые «тлетворные артефакты» не только картины, но и живых людей? И уничтожает их?

– Возможно, – предположила Вика, – если он действительно маньяк, то он не отдает себе в этом отчета. Он не видит в Угрюмом и всех остальных людей из плоти и крови, с душой, внутренним миром, мыслями, чувствами и желаниями. Для него они только носители зла, которое надо уничтожить. Уничтожая, он уничтожает только артефакт, а не человека. Ну то есть ему так кажется…

– И все-таки не сходится, Вика… – возразил я, еще немного подумав. – Если картины Апостола, то есть Андрея Зеленцова, уничтожает именно Маньковский, то как объяснить ту, которая висит у него в офисе?

– А у него там есть картина Зеленцова? – снова удивилась Вика.

– Есть. И даже похожая на ту, пострадавшую на выставке, фото которой я сегодня вам показывал.

– И там тоже есть портрет мамы?

– Да.

– Вот бы взглянуть на эту картину!

– Боюсь, это будет затруднительно. Прием у Маньковского стоит сто долларов.

– Ничего себе! – ахнула Вика. – Почти три моих зарплаты. Конечно, мне негде взять такие деньги…

Вздохнув, она замолчала, и я прекрасно понимал, о чем она думает.

– Вика, мне очень жаль, что так получилось с заказчиком… – пробормотал я. – С ними контактировал только Угрюмый, и с его смертью связь прервалась. Но я обещаю вам, что обязательно разыщу этого мецената. В конце концов, я знаю его имя, знаю, когда он был в России… Найти координаты вполне реально. А дальше я уже свяжусь с ним, сообщу о хранящихся у вас работах Зеленцова… Впрочем, это вы можете сделать и сами. В смысле – написать ему.

Вика немного помолчала.

– Вы, возможно, будете считать меня меркантильной, – задумчиво проговорила она после паузы. – Но признаюсь, что ваше предложение меня тогда здорово обрадовало. Столько всего себе нафантазировала… Что бы там ни писали классики о возвышающей силе страданий, в бедности нет ничего возвышенного. Может быть, бедным быть и не стыдно… Но это как зимой без пальто ходить – не столько стыдно, сколько холодно.

Я невесело усмехнулся. Как хорошо я ее понимал…

– Знаете, Грек, не то чтобы я завидовала другим, – продолжала Вика. – Но мне просто обидно. Зависть и обида – это ведь разные чувства? Я не хочу, чтобы другим было плохо, но я хочу, чтобы и мне было не хуже. Почему я, к примеру, не могу себе позволить съездить на выходные в Петербург? По музеям походить или просто по городу погулять – он ведь сам весь сплошной музей. Я это знаю, хоть и ни разу там не была. И стоит-то такая поездка не так уж дорого – а мне не по карману. И я решила, что как получу деньги – так первым делом махну в Санкт-Петербург. – Она грустно улыбнулась. – Но правду говорят, что загад не бывает богат. С неба на меня ничего не свалится, придется решать свои проблемы по-другому. Я очень люблю свою работу в театре, но, видимо, все-таки придется ее сменить. Другие же как-то устраиваются! Кто-то челноком за границу ездит, кто-то «Гербалайфом» торгует… Две мои подруги на фирмах работают, говорят, не так сложно туда попасть, надо только английский и компьютер знать. А английский у меня хороший, только вот компьютера я никогда еще в глаза не видела, только в кино…

– У нас на работе есть компьютеры, могу вас научить, – спешно предложил я. – Но и с рисунками Зеленцова еще не все потеряно…

Однако на этот раз Вика, похоже, меня уже не слушала, думала о чем-то своем. А потом вдруг спросила:

– Скажите, а остальные зэки… сокамерники этого вашего Угрюмого… Что с ними? Они живы?

– Да вроде… – Я несколько опешил от такой резкой смены темы. – Четверо еще в полном порядке. Один в монахи подался, другой куда-то на Урал, еще двое живут в вашем любимом Санкт-Петербурге.

– И они ничего не знают?

Я пожал плечами:

– Понятия не имею. Может, и знают. Если смотрят телевизор и читают газеты, то могут и узнать. Плюс у них, в криминальном мире, своя система связи хорошо налажена, этакое своеобразное сарафанное радио. Угрюмый несколько раз об этом говорил. Мол, я бы и без тебя мог узнать про корешей, по своим каналам, да светиться не хотел. Да и заказчик требовал официальных документов, а не просто информации на словах.

– Все равно, наверное, стоит их предупредить, – решила Вика. – Чтобы были осторожнее. Кто бы ни был этот маньяк, он в любую минуту может добраться и до них.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал я.

Вика взглянула на часы и ахнула.

– Ой, уже так поздно! Мне ж на работе голову оторвут!

И заторопилась, подхватила свою сумочку, цветы и вскочила со скамейки. Я еле сумел задержать ее еще на полминуты, чтобы Вика, наконец, все-таки записала номера моих телефонов. Что было приятно – она сразу внесла их в записную книжку, а не черканула где-то на листочке, которые обычно так легко теряются.

Телефон зазвонил поздним вечером, около одиннадцати. Мама и папа давно легли, я тоже разложил свой диван, валялся на нем, читая «Стальную крысу» Гарри Гаррисона, и поторопился снять трубку, чтобы энергичный трезвон не разбудил родителей. Конечно, я всей душой надеялся, что звонит Вика. Но, конечно, это была не она. Да и звонки необычные, слишком частые – значит, межгород.

– Могу я поговорить с Феофаном? – произнес незнакомый женский голос. Низкий, вкрадчивый, как мне показалось, немного усталый. И еще – очень, я даже не знаю, как это описать, аристократический, что ли. Не манерный, но именно такой голос, который должен принадлежать особе голубых кровей. По одной фразе было ясно: говорит не баба и даже не женщина, а дама.

– Слушаю вас. – Я даже немного растерялся. Среди моих знакомых точно не было никого с таким голосом.

– Добрый вечер, Феофан, – поздоровалась таинственная собеседница. – Извините за поздний звонок, я хотела застать вас наверняка.

– У вас получилось, – подтвердил я. – Простите, а с кем я говорю?

– Лично мы с вами не знакомы, – послышалось в трубке, – поскольку раньше общались только через Виссариона.

– Вы представляете фонд? – догадался я, здорово, признаться, обалдев от такого поворота событий. Вот уж чего не ожидал – так не ожидал.

– Да, я помощница герра Бегерита, – подтвердила дама. – Я сотрудничала с Виссарионом, он рассказал мне о вас и дал ваши координаты.

– Виссарион умер на прошлой неделе, – сказал я, хотя почти не сомневался, что моей собеседнице об этом известно. И оказался прав.

– Да, я знаю. – Голос в трубке слегка дрогнул. – Это для нас большая потеря… Мне очень жаль.

Интересно, чего ей жаль? – усмехнулся я про себя. Погибшего человека или картины на его спине? Почему-то мне казалось, что именно картины. И не как безвозвратно утерянного произведения искусства, а как упущенного источника хорошего дохода.

Дама на том конце провода точно прочитала мои мысли.

– Мне действительно очень жаль Виссариона, – повторила она, – и это не просто слова. Я неплохо его знала, он был… довольно неординарной личностью. Такая тяжелая судьба у человека и такая трагическая гибель.

– И не единственная за последнее время, – вырвалось у меня, и она поняла с полуслова.

– Да, я знаю и это. Кто-то в России намеренно уничтожает творения Андрея Зеленцова. Это одна из причин, по которой я звоню вам, Феофан, – предупредить, чтобы вы были осторожны.

– Тронут вашей заботой, – усмехнулся я. – Но на мне нет рисунков вашего Зеленцова.

Мое заявление можно было понять двояко – и в том смысле, что я не интересую маньяка в качестве жертвы, и в том, что у нее нет резона обо мне беспокоиться.

– Однако вы знаете, где находятся некоторые из них, – заметила моя собеседница. – Вы говорили об этом Виссариону, а он успел сообщить мне. И я была бы вам очень признательна, если б вы поделились информацией. Насколько я знаю, до этого момента наше сотрудничество было взаимовыгодным. И нет никаких причин его прекращать.

Я заколебался. С одной стороны, этот звонок казался немыслимой удачей, о которой можно только мечтать, – ведь именно благодаря фонду я собирался помочь Вике решить ее проблемы и выбраться из финансовой пропасти. Но, с другой стороны, после всех тех сведений, которые я нарыл в милицейском архиве, было уже страшно кому-либо доверять. В том числе и моей собеседнице. Сомнительно, конечно, что это именно с подачи этих немцев уничтожаются татуировки вместе с людьми, на которых они выколоты, – такое явно не на руку фонду, в их интересах, наоборот, сберечь и приобрести как можно больше произведений искусства. Но где гарантия, что они, узнав о наследстве Вики, не захотят ее обмануть, украсть рисунки или, хуже того, отобрать силой?.. Нет, пожалуй, о Вике я ничего говорить не буду…

– Феофан, алло? Вы меня слышите? – нетерпеливо прозвучало в трубке.

– Да, я здесь.

– Хорошо, а то мне показалось, что связь прервалась. Так что насчет сотрудничества? Вы сообщите мне информацию о работах Зеленцова?

– Сообщу, если меня устроят условия сотрудничества, – снагличал я.

– Сколько вы хотите за посредничество? – деловито спросила она.

– А сколько вы можете предложить? – Честно признаться, я понятия не имел, сколько такие вещи могут стоить.

– Обычно посредники у нас получают десять процентов от сделки. Но по вашему желанию мы можем обговорить и какую-то конкретную фиксированную сумму.

– Десять процентов меня вполне устроят, – решил я.

– Тогда я вас слушаю. – В ее голосе зазвучали деловые интонации.

– Одну из картин Зеленцова, небольшую, примерно тридцать на тридцать, я собственными глазами видел в офисе некого профессора. Точнее, экстрасенса. – Я несколько замялся, затруднившись с определением профессии, и собеседница тут же воспользовалась паузой:

– Вы, случайно, говорите не о Леониде Маньковском?

– Именно о нем, – вынужден был признать я.

– Тогда эти сведения для нас не актуальны. У вас есть что-нибудь еще?

– Да, есть, – решился я. – Еще две картины и несколько карандашных эскизов.

– У одного владельца или у разных? – уточнила дама.

– У одного, – не без волнения отвечал я, готовый и сейчас услышать: «Вы, случайно, говорите не о дочери Елены Коротковой?»

Но услышал совсем другое:

– Насколько вы уверены в авторстве этих работ?

– Есть веские основания считать, что все они принадлежат именно Зеленцову, – удачно вывернулся я.

– Что ж, тогда это может быть любопытно, – задумчиво проговорила она. – Вы беседовали с владельцем? Он заинтересован в сделке?

– Возможно, если его устроит цена.

– Я хотела бы получить… – начала было моя собеседница, но тут же перебила сама себя: – Или нет, не нужно. Я все равно собираюсь в обозримом будущем приехать в Россию, в Санкт-Петербург. Тогда я позвоню вам, и вы организуете мне встречу с владельцем картин.

– Хорошо, – откликнулся я, хотя понимал, что моего согласия, в общем-то, тут и не требуется, все и так уже решено без меня.

– И у меня к вам, Феофан, будет еще одна просьба, – добавила моя собесдница. – По вашему, так сказать, основному роду деятельности. Нужно будет разыскать сведения еще об одном человеке. Сразу предупреждаю, что эта задача будет потруднее предыдущих. Здесь, как говорится, дела давно минувших дней… Но в случае успеха и оплата будет соответственной – тысяча долларов США.

Я едва удержался, чтобы не присвистнуть. Штука баксов за одного-единственного фигуранта – это очень щедро. Кто бы он ни был.

– Готов записывать данные. – Я потянулся за блокнотом, который на всякий случай всегда лежал у меня радом с телефоном на прикроватной тумбочке.

– Данные я пришлю вам завтра по факсу. – Она уточнила номер. – А пока запишите мой телефон, если вдруг возникнут какие-то вопросы.

Номер был, похоже, мобильным. Представляю, во сколько мне обошелся бы звонок на сотовый, да еще за границу… Ну да ладно, звонить ей я все равно не собирался.

– А как к вам обратиться? – запоздало поинтересовался я.

– Я не представилась? – как будто даже удивилась дама. – Можете называть меня Маргарита. Успехов вам, Феофан. И не затягивайте с поиском, я планирую быть в России уже достаточно скоро.

Глава 3. В Питер, в Питер!

Факс я действительно получил, на следующее утро, когда, по моим представлениям о Европе, там все еще должны были спать крепким сном. Исходной информации действительно оказалось самый минимум: два коротких абзаца набранного на компьютере текста. В первом были указаны паспортные данные некоего Михаила Лукича Бланка, родившегося в тысяча девятьсот восемнадцатом году в городе Сестрорецке Петроградской губернии. Национальность – «русский», социальное положение – «военнослужащий», отношение к воинской службе – «военнообязанный». Другой абзац сообщал, что старшина второй статьи Бланк служил на линкоре «Октябрьская революция». В июле сорок первого был переведен в шестую бригаду морской пехоты, а в ночь с третьего на четвертое октября того же года пропал без вести в бою под Ленинградом.

Заказчица оказалась права – с поисками краснофлотца пришлось повозиться. В хранилище нашего архива сведений о нем не обнаружилось, что, впрочем, было не удивительно. Я уж было собрался делать запрос в архивы Министерства обороны – насколько я знал, сведения по пропавшим без вести хранятся именно там, но решил для начала проконсультироваться с тем, кто разбирался в теме явно лучше меня. И позвонил в архив МВД симпатичной блондиночке Снежане.

– Ой, здравствуйте! – обрадованно воскликнула она. – Вот только недавно вас вспоминала, долго жить будете! Как ваши дела?

– Спасибо, все в порядке, – деловым тоном отрапортовал я. – Только работы очень много. Вы не могли бы мне помочь?

– Конечно, если это в моих силах, – охотно пообещала она.

– Информация по пропавшим без вести в годы войны хранится ведь в архивах Министерства обороны?

– Да, это там надо запрашивать… Кроме флота и пограничников.

– Мне как раз нужен флот. Балтийский, – уточнил я.

– Тогда это в Петербурге, – радостно сообщила Снежана. – Точнее, в Кронштадте. Ой, а хотите, я вам телефон найду? Сейчас, сейчас… У меня там знакомый работает. Есть чем записать?

Я подтвердил, и она тут же продиктовала номер:

– Спросите Артема, скажете, что от Снежаны. Привет ему от меня передавайте.

И неожиданно призналась:

– Что-то Артем давно мне не звонил…

Повесив трубку, я закурил, устроившись на подоконнике настежь распахнутого окна, и задумался. Можно отправить в Питер официальный запрос – но ответа придется дожидаться до второго пришествия. Позвонить Артему? Возможно, он как друг Снежаны и готов будет помочь, но работа явно предстоит немалая… Не за «спасибо» же он станет для меня землю рыть, надо будет как-то отблагодарить его. А возможно, и самому подключиться на каком-то этапе. Да, как ни крути, но, похоже, надо ехать в Питер…

Телефон снова зазвонил, я машинально ответил и вдруг услышал голос, от одного звука которого точно стайка колибри вспорхнула где-то внутри.

– Здравствуйте, можно попросить Феофана?

– Это… – Я вдруг почему-то сразу охрип. – Это я.

– Здравствуйте, Грек, это Вика Темирхан, – сообщила она. Как будто я мог ее не узнать! – Я вас не отрываю от работы? Можете сейчас разговаривать?

– Конечно, могу, – спешно заверил я. Честно признаться, с трудом представлял ситуацию, в которой отказал бы говорить с Викой. Может быть, если б лежал на столе реаниматолога. И то не уверен.

– Знаете, Грек… – По ее интонациям я догадался, что Вика чем-то смущена. – Мне тут попалась на работе одна газета… «Тайная власть» называется, у нас в костюмерке ее многие читают. И там объявление, что Маньковский на следующей неделе едет со своими выступлениями в Санкт-Петербург.

«Опять Петербург!» – чуть не воскликнул я вслух. Было такое чувство, что этот город с недавних пор буквально преследует меня. Все сводилось к Питеру, подобно тому, как все средневековые дороги вели в Рим. Хоть повторяй, перефразируя чеховских трех сестер, «В Питер, в Питер!», подобно тому, как они взывали «В Москву, в Москву!». Вообще я не слишком-то верю в судьбу, но сейчас задумался – если это не знак свыше, то что же?

– Вы, конечно, решите, что я фантазерка, – продолжала тем временем Вика. – Или даже что у меня паранойя. И, возможно, будете правы… Но я тут вдруг подумала… А что, если за всеми этими убийствами стоит именно Маньковский? Вы говорили, что двое из этих… бывших заключенных, у которых татуировки… они же в Санкт-Петербурге живут? Вдруг им что-то угрожает? И… Тихвинский монастырь, где монах, – это ведь Ленинградская область, да?

– Вика, мне кажется, вы все-таки сгущаете краски, – осторожно, чтобы не обидеть, заметил я. – Согласен с вами, Маньковский – мерзейший тип. Но все же не похож на хладнокровного убийцу, который может застрелить человека и бросить его тело в камнедробилку. Кишка у него для таких вещей тонка…

– Он может делать это все не своими руками, – возразила Вика. – Денег у него явно много, а сейчас, как говорят, нанять киллера, то есть убийцу – пара пустяков.

– Тут вы правы, – не мог не согласиться я. – Сейчас такое время…

– В общем, я считаю, что этих людей надо хотя бы предупредить, – решительно заявила Вика. – Вы можете найти номера их телефонов?

Она еще не закончила фразы, а я уже знал, что нужно сказать в ответ. Даже если Вика не согласится с моим предложением. А скорее всего, так оно и будет.

– Наверное, могу, – сказал я. – Но у меня, как говорится, есть идея получше. Мне все равно в ближайшее время нужно будет выбраться в Питер по делам. И я позвоню им уже оттуда. А лучше даже встречусь с ними.

– Здорово! – тут же откликнулась Вика. – А когда вы едете?

В ее голосе звучала искренняя, неподдельная радость. Это не могло не восхитить меня. Я знал, как Вика сама мечтает о поездке в Северную Пальмиру, она много говорила об этом при нашей встрече. Но при этом ни намека на зависть, ни тени досады, что у других это получается, а она снова остается в стороне. Похоже, мне встретилась просто удивительная девушка!

– Вика, – осторожно проговорил я, – и я хотел бы предложить вам… Нет, точнее, даже попросить вас… Составить мне компанию в этой поездке.

Она горько рассмеялась.

– Грек, вы же знаете, что я не могу себе этого позволить…

«Этого и не понадобится, я оплачу поездку!» – чуть было не вырвалось у меня. Но я вовремя сдержался, понимая, что Вике подобное заявление может не понравиться. Не из тех она девушек, которые готовы принимать дорогие подарки от незнакомых мужчин.

– Пока не можете, – сказал я, напирая на первое слово. – До тех пор, пока вы не продали картины Зеленцова. Но дело в том, что представитель фонда, который хочет их у вас купить, как раз в ближайшее время окажется в Питере. Вы сможете там встретиться и обо всем договориться. А когда с вами расплатятся, вернете мне деньги за билеты.

Вика, судя по всему, задумалась, некоторое время в трубке слышался лишь легкий треск. Затем раздался столь же легкий вздох.

– То есть мне нужно будет тащить картины с собой в Питер? – неуверенно спросила Вика.

– Думаю, в этом нет необходимости, – заверил я. – И даже более того, лучше без этого обойтись. Будет спокойнее так и держать картины в банковской ячейке. Для первой встречи с заказчиком достаточно будет тех фотографий, которые я сделал. А потом, если вы обо всем договоритесь, пусть они сами приезжают в Москву.

– А, ну это проще… – не слишком уверенно пробормотала моя собеседница.

И я решил поймать ее на слове:

– То есть вы согласны поехать со мной?

– Вообще-то, мне очень хочется, – призналась Вика. – Да и время сейчас подходящее – май, и погода такая чудесная!.. А у меня как раз отгулы накопились. Так что, наверное, выбраться на несколько дней я смогу.

– Тогда прямо сейчас займусь билетами. – Я изо всех сил постарался скрыть свою радость и произнести это обычным сдержанно-деловым тоном. Хотя на самом деле мне сейчас хотелось, как в детстве, скакать до потолка.

Про отгулы Вика упомянула удивительно вовремя – я вспомнил, что совсем недавно о них заикался и мой шеф. Тогда я еще подумал, что мне отгулы совершенно ни к чему – и, как выяснилось, ошибся. Так что, едва закончив разговор с Викой, я сразу поспешил к руководству. По счастью, начальник оказался на месте.

– Василий Васильевич, – приступил я, собравшись с духом. – Тут такое дело… В общем, мне сейчас позарез нужно взять несколько отгулов. Согласен и на отпуск за свой счет. Это очень важно.

Шеф отложил ручку, которой записывал что-то в толстенной тетради-гроссбухе, и покачал головой.

– Ох, как не вовремя… Может, хотя бы подождешь до следующего месяца, а, Феофан? Ты же понимаешь, работы у нас – вагон и маленькая тележка, а людей… вот где я людей должен брать?

– Я понимаю, шеф. – Я сочувственно вздохнул. – Но и вы меня поймите! Это для меня действительно очень важно…

– Конечно, важно, – уныло проскрипел шеф. – Ты молодой, тебе хочется нормально жить, а у нас платят так, что впору ноги протягивать… Но ты уж нас не бросай, пожалуйста. Когда-нибудь этот бардак должен кончиться! Все наладится, вот увидишь.

Ничего себе! Такого я, признаться, не ожидал…

– Шеф, да не собираюсь я вас бросать, с чего вы взяли? – горячо заверил я.

Но он, похоже, мне не поверил:

– Хоть позвони, если решишься совсем уйти. А то вечная история: человек числится, а где, что – ни ответа, ни привета. А за фактические прогулы по статье увольнять – меня за такое тоже по головке не погладят. И не говори, что даже не собирался… Я, знаешь ли, все это видел уже неоднократно. Сперва больничный, потом отпуск неизрасходованный, потом отгулы приплюсовать, потом за свой счет, а потом – спасибо, если соизволят зайти заявление на расчет написать, а то пропадут с концами, и ищи ветра в поле. Так что давай так. Я сделаю тебе отгулы, а не хватит – там уж за свой счет буду оформлять. Только, боюсь, отпускные тебе сейчас не выдадут, в бухгалтерии шаром покати, опять деньги задерживают. Ни зарплаты, ничего.

– Василь Василич, – обрадовался я, – да не надо мне отпускные! Я ж сразу сказал, давайте за свой счет…

– Ничего, пусть пока отгулы будут, так оформлять проще, – отмахнулся он. – Только и ты уж войди в мое положение, не пропадай. Если тебя на какую фирму сманивают, – слово «фирма» он выговорил с явным отвращением, – то приди скажи все, как есть, напиши заявление и уволься по всем правилам. Не подводи меня.

– Да не сманивает меня никто, – заверил я. – Никому я не нужен. Мне это… по личным обстоятельствам отгулы нужны.

– По личным – это хорошо, – слегка повеселел Василий Васильевич. – Давай, иди пиши заявление.

Вернувшись домой, я первым делом растряс свою заначку, вытащил из спрятанной за диваном жестяной банки из-под леденцов десять стодолларовых бумажек и убедился, что там осталось еще столько же. Вообще-то я планировал потратить эти деньги на лечение отца, и брать их мне было немного неловко. Но я постарался успокоить свою совесть кучей доводов: что папа чувствует себя все лучше, что он, возможно, и не согласился бы на дорогостоящее лечение… И, кроме того, заказчица обещала мне как раз тысячу за информацию о пропавшем матросе. Так что в Питере я буду рыть носом землю, но разузнаю о нем все, что возможно – а полученную оплату верну в заначку. Так что, усмехнулся я про себя, можно считать, что я беру ссуду на поездку. Ссуду в банке.

Для нашей с Викой поездки я выбрал поезд, который счел лучшим, – тот, что следовал из Москвы через Питер в Финляндию. Проблем с билетами не возникло – будний день, майские праздники уже закончились, а лето еще не началось. Для большего шика я выбрал купе на двоих. Гусарство, конечно, понты, как сейчас говорят, но очень уж мне хотелось произвести впечатление на Вику. И еще больше хотелось пробыть с ней несколько часов наедине, да еще в такой романтической обстановке: стук колес, за окнами благоухает майская ночь, может быть, даже светит луна… Конечно, я понимал, что рассчитывать мне не на что, Вика не из тех девушек, что готовы на близость после нескольких дней знакомства. Но помечтать-то, по крайней мере, можно!

Я угадал только частично – и поезд, и купе, безусловно, вызвали у Вики эмоции, но не столько восторг, сколько растерянность.

– Грек, да ты с ума сошел! – ахнула она. – Это ж сколько стоил билет! А вдруг мы с заказчиком почему-либо не договоримся? Я ж тогда в жизни с вами не расплачусь!

Но я ожидал такой реакции и уже был к ней готов.

– Заказчик сказал, что в любом случае берет транспортные расходы на себя, – наврал я, изо всех сил стараясь, чтобы мои слова прозвучали как можно убедительнее.

– Правда? – с сомнением поинтересовалась Вика. – Что ж, это хорошо, конечно, но…

Она замолкла, и я воспользовался паузой:

– Вы, наверное, переодеться хотите? Я тогда подымлю пока.

Выйдя на перрон, я закурил и от нечего делать стал рассматривать неспешно прибывающих пассажиров. Их было немного – как сказали в кассе, этот поезд большим спросом не пользовался, потому и ходил не каждый день, вернее, не каждый вечер. Те, кому нужно было в Финляндию, чаще летели самолетом, что оказывалось намного быстрее, а те, кто, как мы, ехали в Питер, предпочитали рейсы подешевле. Так что у нас с Викой были все шансы путешествовать если не в одиночку, то, по крайней мере, в полупустом вагоне. Немолодая и слишком ярко накрашенная проводница скучала и нетерпеливо поглядывала на часы. А я курил и думал о Викиной оговорке. Точно по Пушкину: «Пустое «вы» сердечным «ты» она, обмолвясь, заменила…» Интересно, это говорит о чем-нибудь или нет? Я даже загадал: если Вика за время дороги в Питер так и не предложит перейти на «ты», то ничего у нас не выйдет, хоть я лоб расшибу, а если предложит, значит, можно на что-то надеяться.

Я уже почти докурил сигарету, когда увидел шествующую по платформе троицу – еле ковыляющую на огромных каблуках длинноногую девицу в ярко-розовых лосинах, крупного седого мужчину в дорогом, но не по сезону теплом осеннем пальто и носильщика с тележкой, доверху груженной разнокалиберными сумками и чемоданами. Они явно направлялись к нашему вагону. И я чуть не обжегся окурком, поскольку сразу узнал в мужчине Маньковского, а в его спутнице – его секретаршу. Кажется, профессор называл ее Ритусей.

Щелчком отшвырнув окурок, я влетел в тамбур, а затем в купе и закрыл за собой дверь. Вика уже успела переодеться в свободную черную футболку и голубые шорты-велосипедки, но даже в этом простом наряде она казалась сногсшибательно красивой.

– Угадайте, кто сейчас садится в наш вагон?

– Неужто Маньковский? – ахнула Вика. Выглянула в окно, тут же отскочила назад и плотно задернула занавески. – Да, это именно он, тот самый человек, который к нам приходил. До чего же он неприятный! Честно признаться, я даже боюсь его.

– Бояться совершенно нечего. – Я с удовольствием вошел в роль рыцаря, защищающего испуганную принцессу. – Для вас он точно не опасен. Он ведь вас даже не знает. И потом, я рядом…

– И все-таки мне кажется, что за всеми этими убийствами скрывается именно он, – покачала головой Вика. – Ты можешь мне не верить, но я останусь при своем мнении…

Я не ослышался? Она снова сказала «ты»?

– Ничего, что я на «ты» так вдруг? – улыбнулась после паузы Вика. – Просто, когда я общаюсь с тобой, у меня такое чувство, будто я тебя уже сто лет знаю…

– Конечно, ничего, – торопливо заверил я. Наверное, у меня был в этот момент ну очень глупо-довольный вид, потому что Вика взглянула на меня с некоторым изумлением.

Перрон за окнами чуть качнулся и медленно поплыл вправо.

– Поехали! – обрадовалась Вика. – Знаешь, я до последнего момента никак не могла поверить, что все-таки еду в Питер. Даже сейчас до конца не верю… И никак не могу определиться, куда пойти в первую очередь. В Эрмитаж обязательно надо, в Русский музей, в Инженерный замок, Меншиковский дворец, в Петропавловку, в Исаакиевский собор и на смотровую площадку, в квартиру Пушкина на Мойке… Да и по городу погулять, увидеть Летний сад, Медного всадника, Клодтовских коней на Аничковом мосту, сфинксов…

– Мне говорили, еще в Кунсткамере интересно, – заметил я.

В купе вошла проводница, забрала у нас билеты, выдала запечатанные пакеты с бельем и поинтересовалась:

– Вам постелить или сами справитесь?

Меня такой подход просто возмутил – небось, будь на нашем месте иностранцы, и спрашивать бы ни о чем не стала, сделала бы все сама и заранее. А Вика только мило улыбнулась в ответ:

– Спасибо. Конечно, справимся.

И тут же вернулась к прерванному разговору.

– А еще я очень хочу поездить по окрестностям Петербурга. Царское Село, Гатчина, Ораниенбаум, Павловск… И Петергоф, конечно. Мама с таким восторгом рассказывала о фонтанах в Петергофе! Но в пригороды мы, наверное, не попадем, просто не успеем, да, Грек?

– Посмотрим, может, что-нибудь и придумаем, – уклончиво пообещал я. Хотя, признаться, в этот момент Петергоф с его фонтанами интересовал меня меньше всего. С нетерпением и столь многократно описанным в романах замиранием сердца я ждал, когда утихнет шум в коридоре, пассажиры угомонятся, перестанут ходить туда-сюда и улягутся спать, и появится, наконец, та самая романтическая обстановка, о которой я грезил вот уже несколько дней и ночей напролет…

Но пока до тишины и романтики еще было далеко. Послышался стук в дверь, и проводница, заглянув, осведомилась:

– Желаете чай, кофе? А может, что-нибудь покрепче?

– Как насчет шампанского, Вика? – обрадовался я.

Но она покачала головой:

– Нет, не стоит. Нам пока нечего праздновать. Да еще и сглазим… Я последнее время стала очень суеверной.

Пришлось так и спровадить разочарованную проводницу ни с чем, поскольку Вика отказалась даже от чая, а брать его только себе я не стал. Едва дверь закрылась, Вика поглядела на нее как-то тревожно и вдруг спросила:

– А Маньковский точно едет в нашем вагоне?

– Скорее всего, да, – кивнул я. – Но ты не волнуйся, правда, совершенно не о чем волноваться. Он же, насколько я знаю, видел тебя всего однажды, несколько лет назад, и то мельком.

– Но я очень похожа на маму, – напомнила Вика.

Мне ее переживания казались беспочвенными и даже забавными. Но говорить об этом я не стал – не хватало еще, чтобы Вика обиделась. И потому, прежде чем она пошла в туалет, сам выглянул в коридор и доложил, что путь свободен и злодея-экстрасенса на горизонте не наблюдается.

Когда Вика вернулась, я решил последовать ее примеру, а потом из любопытства прогулялся по коридору. Как я и предполагал, вагон оказался заполнен максимум наполовину, значительная часть купе пустовала. Зато в одном из них, расположенном в самой середине, дверь была приотворена, и из-за нее слышались голоса. Разговаривали мужчина и женщина. Я остановился у соседнего окна и прислушался.

– …очень напряженный, – ворчливо говорила женщина. – Совсем не расслабляешься, а у тебя завтра сеанс.

Мужчина (это вполне мог быть Маньковский, голос очень похож) пробормотал что-то неразборчивое. После недолгой паузы он снова сказал что-то, что я не расслышал. Его спутница раздраженно откликнулась:

– Опять?

– Да, опять, – теперь мужчина говорил чуть громче, и сомнений в том, что это Маньковский, уже не оставалось, – но намного реальнее. Я видел ее как наяву.

– И когда же ты ее видел? – Раздражение в голосе Ритуси мешалось с откровенным скепсисом.

– Только что, на вокзале. – Голос Маньковского прозвучал глухо, словно он говорил в подушку. – Я искал носильщика, и тут она прошла мимо меня. Нет, не совсем рядом, довольно далеко… Но я узнаю ее даже из астрала!

– Тебе все это привиделось. – Женщина говорила устало, словно ей надоело повторять одно и то же. – Ты просто фантазируешь. Как всегда. – Она коротко усмехнулась.

– Нет! – воскликнул Маньковский. – Это становится все реальнее… Может быть… Но если это болезнь, то она прогрессирует… Все как наяву… Будь он проклят!

– Так ты совсем с ума сойдешь с этими картинами… – Ритуся уже откровенно сердилась.

– Пока они существуют, она меня не отпустит, – забубнил Маньковский. – Он связал ее, а она связала меня. Жаль, что я не могу… – дальше его бормотание стало совсем неразборчивым.

– Потому-то ты и держишь его картину в своем кабинете? – саркастически фыркнула его собеседница. – Выброси ее на помойку. Меня она просто бесит, я ее уже видеть не могу. И, в конце концов, я ревную, – протянула она резко изменившимся тоном, больше похожим на кошачье мурлыканье. – Как будто она тебе важнее меня… Но я ведь с тобой… А она… Хватит уже из пустого в порожнее…

– Так просто от наваждения не избавишься… – почти простонал Маньковский, который снова начал говорить тише, почти шепотом. – Все должно происходить в особом порядке… Ну я же тебе объяснял… сколько раз говорил…

Ритуся вздохнула:

– Ну… говорил… Я же не спорю… Тебе виднее, просто… – Ее голос окончательно превратился в тягучее томное мурлыканье. – Мне ведь жалко смотреть, как ты мучаешься… ну не надо… успокойся, расслабься… все пройдет… Иди ко мне…

Чтобы догадаться, что будет дальше происходить в их купе, совсем не нужно было быть ясновидцем. И я шарахнулся прочь от двери – еще не хватало, чтоб меня застали за подслушиванием и сочли извращенцем!

Взволнованный явно сильнее, чем следовало, я вернулся в свое купе. И обнаружил, что верхний свет выключен и горит только лампочка над моей полкой. А Вика мирно спит на своей, укрывшись до самого носа.

– Вика, ты спишь? – на всякий случай спросил я шепотом. Но она, конечно же, не ответила.

Мне ничего не оставалось, как лечь на свое место и слушать стук колес. За окном мелькали фонари и светила полная луна – все так, как мне и представлялось. Почти все…

Когда я проснулся утром, Вика уже была одета «в цивильное» и причесывалась перед зеркалом в двери купе.

– Доброе утро! – смущенно улыбнулась она. – Извини, что я вчера так быстро срубилась, даже не дождалась твоего возвращения. Поезда иногда действуют на меня, как снотворное…

– Знаешь, чем я вчера был занят? – поделился я. – Шпионил за Маньковским. Абсолютно неблагородное поведение, зато у меня есть две новости. Плохая и хорошая.

– Лучше сперва плохую, – деловито распорядилась Вика.

– Он тебя видел. На вокзале.

Вика охнула:

– Узнал?

Я пожал плечами:

– И да и нет – это и есть хорошая новость. Насколько я сумел расслышать, Маньковский убежден, что видел твою мать. Причем, кажется, уже не в первый раз. Похоже, у нашего экстрасенса что-то вроде галлюцинаций.

– И это – хорошая новость? – В голосе Вики прозвучало сомнение.

– Ну, во всяком случае, нам она на руку…

Тут в дверь постучали, и мы с Викой быстро переглянулись. Даже у меня промелькнула мысль о Маньковском, – а уж за то, что именно о нем испуганно подумала и Вика, можно было ручаться. Но, к счастью, это оказалась всего лишь проводница, пытавшаяся впихнуть нам завтрак, чай-кофе и какие-то дурацкие сувениры, стоившие еще дороже, чем на Арбате. Но одна строчка в длинном прейскуранте меня заинтересовала:

– Что за платок?

– Настоящий Павловский Посад, ручная набойка, – сообщила проводница так гордо, будто набивала его собственноручно.

– Большой?

– Павловопосадский, – повторила она, как будто это что-то объясняло, – саженный. В каких тонах предпочитаете? Есть по синему полю цветы, по зеленому, по белому…

– Давайте по синему. А еще чай, кофе и карту Питера.

Платок, кстати, оказался сказочной красоты. Вика так и ахнула.

– Грек, ну что ты? Зачем? Он такой дорогой…

– Это для маскировки, – объяснил я. – Темные очки – банальность, а платок – самое оно. Замотаешься в платок – и Маньковский тебя уж точно не узнает…

– Ты вообще в курсе, что значит, когда парень девушке платок дарит? – лукаво посмотрела на меня Вика. – Ну то есть в русской традиции.

– Естественно. По курсу этнографии у меня пять баллов, – отвечал я словно бы в шутку.

Но Вика не стала развивать эту тему и вернулась к Маньковскому:

– А что ты еще успел подслушать? – спросила она, когда дверь за проводницей закрылась.

– Знаешь, у меня создалось такое впечатление, что все дело в Зеленцове, – поделился я. – Ну то есть Маньковский считает, что тот своими картинами как-то «связал» твою маму и его самого. Как будто картины имеют какую-то власть над людьми. Ну или, может, только над ним самим. Как минимум он уверен, что они способны разрушать личность человека… Черт его знает, я не психиатр, но тут тянет на навязчивую идею.

– Ох, как же мне все это не нравится! – вздохнула Вика.

«Поезд прибывает в Санкт-Петербург!» – послышалось из коридора.

Из вагона мы вышли последними – чтобы уж точно не столкнуться с господином экстрасенсом. Галлюцинации галлюцинациями и платок платком (Вика стала в нем похожа на кустодиевских масленичных барышень – темнобровая, ясноглазая, такая красивая, что аж сердцу больно), но лучше не рисковать.

Глава 4. «Предводитель дворянства»

Остановились мы, чтоб далеко не ходить, в «Октябрьской». Быстро глянув на нас через окошко, администраторша сразу же сделала вывод о нашем семейном положении и предупредила:

– Без штампа в паспорте в один номер не поселю.

Мне отчего-то вспомнился наш с Угрюмым поход в Сандуны и его реакция на вопрос об отдельном номере. Теперь ситуация была с точностью до наоборот, я был бы счастлив, если б нас с Викой поселили вместе. И это казалось вполне реальным, всем своим видом администраторша давала понять, что «можно договориться». Но я чувствовал, что Вике предлагать такой вариант не стоит. Не дай бог, это ее смутит, напряжет, а то и обидит.

С недавних пор я понял, что обязательно нужно чувствовать настроение других и оберегать его. Не важно, кто с тобой рядом – любимый человек, мама, друг, сослуживец или даже случайный попутчик. Никогда не стоит сразу же вываливать на него свои эмоции, будь то радость, печаль или раздражение. Нельзя вот так, с бухты-барахты, вторгаться в чужой мир. Ведь заходя в храм, музей, библиотеку или театр, мы обычно всегда сдерживаемся и начинаем говорить вполголоса, что бы ни происходило у нас внутри. Мир другого человека – это тоже храм. И к нему нужно относиться с не меньшим уважением.

И потому, сунув в окошко оба паспорта, я сказал:

– Нам нужно два одноместных номера. Получше, и желательно недалеко друг от друга.

Внутри гостиница выглядела более или менее сносно, я боялся, что будет гораздо хуже. Зато дежурная по этажу – пенсионного вида тетка с внешностью запущенной швабры и дружелюбием пустого холодильника – казалась настоящей мегерой. Даже разные номера ее с нами не примирили. Она глядела с нескрываемым неодобрением и несколько раз предупредила, что после одиннадцати часов находиться в чужих номерах запрещено. Курить, правда, когда я спросил, разрешила:

– Только окурки где попало не швыряйте, там пепельница есть.

С номерами повезло – они оказались почти рядом. Вика выбрала себе триста девятый, заявив, что девятка – ее счастливое число. Я, разумеется, не возражал.

– Завтракать пойдем? – поинтересовался я, ставя ее сумку на кресло.

– Ой, да! – радостно откликнулась Вика. – Если честно, то прямо умираю, как хочу есть. Только дай мне полчасика, ладно? Хочу сполоснуться с дороги.

Сам я, признаться, лезть в душ заленился. Сел в своем номере в видавшее виды кресло, закурил, посмотрел на часы, сообразил, что рабочий день уже начался, потянулся к телефону и позвонил в Кронштадт.

По номеру, что продиктовала мне Снежана, ответил бодрый мужской голос:

– Архив флота, Гайдуков слушает.

– Добрый день, – поздоровался я. – Мне нужен Артем.

– Это я, – дружелюбно откликнулся собеседник.

– Артем, вам привет от Снежаны из Москвы, архив МВД. Она сказала, можно к вам обратиться. Я ваш коллега, тоже архивариус, только гражданский.

– Ничего, я тоже штатский, – признался Артем. – Чем могу быть вам полезен, коллега?

– Феофан, – представился я. – Так меня зовут. А интересует меня информация по одному краснофлотцу, пропавшему без вести под Ленинградом.

– Да, это как раз к нам, – подтвердил Артем. – Надеюсь, его зовут не Иванов Иван Иванович?

– К счастью, нет, – успокоил я. – Бланк Михаил Лукич, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения. Старшина второй статьи с линкора «Октябрьская революция». В июле сорок первого был переведен в шестую бригаду морской пехоты. Пропал без вести в ночь с третьего на четвертое октября того же года…

– Значит, десант на Пишмаш, – деловито уточнил Артем.

– Простите? – не понял я.

– В тот день высадили десант морпехов у завода пишущих машинок, – объяснил он. – Было жестокое сражение, больше полутора сотен наших было убито или попало в плен. Но вам, коллега, можно сказать, повезло.

– В каком смысле?

– Несколько лет назад общество «Поиск» наткнулось в Тихвине на братскую могилу неподалеку от монастыря. В нем, по нашим сведениям, держали пленных, и вот сейчас нашли останки примерно тридцати военнослужащих. Кто-то с Тихвинской оборонительной операции, но были и из шестой бригады. Мы уже установили судьбу почти всех участвовавших в том десанте. Только месяц назад закончили опись. И есть немалый шанс, что тот, кого вы ищете, окажется в этом списке.

При упоминании Тихвинского монастыря у меня словно что-то щелкнуло внутри. Ведь это тот самый монастырь, где обитает – или как это у них, у монахов, называется – один из обладателей Апостоловой татуировки… Что это – совпадение или очередной знак судьбы? Хотя сейчас было не самое подходящее время об этом размышлять.

– Вы не могли бы… – начал я, но Артем меня перебил:

– Ну так для того я здесь штаны и протираю, – весело проговорил он. – Не могу гарантировать стопроцентный результат, но попробую что-нибудь поискать. Как вы сказали, Бланк Михаил?..

– Михаил Лукич, – уточнил я и продиктовал всю известную мне информацию.

– Угу, записал, – отозвалась трубка. – Надеюсь, много времени это не займет. Перезвоните… Ну, скажем, через четверть часа, хорошо?

– Спасибо, Артем, – от души поблагодарил я.

– Да пока не за что…

Ровно через пятнадцать минут я вновь набрал номер, хотя и был уверен, что слишком тороплюсь. Но Артем оказался человеком слова.

– Увы, ничем не могу вас порадовать, – сообщил он с явным сочувствием в голосе.

– Нет данных? – растерянно уточнил я. Неужели ничего не получилось? Это было очень неприятно, я так рассчитывал на заработок от этого заказа… Хотя стоило подумать, что не обязательно все будет удаваться легко и просто…

– Данные есть, – возразил Артем. – Старшина Бланк, родился в Сестрорецке, беспартийный, был женат, имел одну дочь. Но практически нет шансов на то, что ваш краснофлотец жив. Вероятнее всего, погиб под Тихвином между декабрем тысяча девятьсот сорок первого и весной тысяча девятьсот сорок второго года. Останки перезахоронены в братской могиле в Тихвине восемнадцатого августа тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года…

Что ж, такой результат меня вполне устраивал.

– Вы могли бы мне это оформить справочкой? А я заеду к вам, когда скажете, и заберу ее.

– Буду рад встретиться лично, – отвечал Артем. – Но если у вас есть факс, то могу просто сбросить справку, чтобы вам сюда не мотаться.

– О, это было бы здорово! – обрадовался я. – Конечно, это сэкономило бы мне кучу времени. Только надо узнать, есть ли в нашей гостинице факс…

– А где вы остановились?

– В «Октябрьской», – сообщил я.

– Факс «Октябрьской» я знаю, – бодро заявил он. – Как ваша фамилия?

– Маковец. Феофан Маковец, триста двенадцатый номер.

– Ладно, отправлю, как только до факса доберусь, – пообещал Артем. – А то у меня тут с бумагами завал. Если ближе к вечеру, ничего?

– Конечно, ничего! Очень вам обязан! Скажите, Артем, как я смогу вас отблагодарить?

– Да что вы, не стоит благодарности! – Судя по тону, мой собеседник явно смутился. – Знаете, у меня оба родителя детдомовские, бабушки-дедушки тоже без вести пропали. Так что я еще в детстве решил, что буду разыскивать без вести пропавших. Чтобы, как говорится, никто не забыт, ничто не забыто…

– Очень благородно, – уважительно отозвался я и слегка позавидовал Артему: насколько это здорово – иметь ясную цель в жизни и видеть, что служишь ей. Те цели, которые я пытался ставить самому себе, оказались недостижимыми… Или это я плохо пытался? Или цели не те выбирал?

– Пустяки, – засмеялся он. – Снежане, как увидите, привет передавайте. Скажите, что ее в Кронштадте всегда ждут. Вроде сто раз договаривались повидаться, да все никак не получается…

– Непременно передам, – пообещал я, распрощался и повесил трубку. И почти сразу после этого в дверь постучалась Вика, посвежевшая и переодевшаяся в сиреневую кофточку, которая ей очень шла.

– Я готова! – объявила она. – Идем скорее завтракать!

Меню ресторана при гостинице никак не поражало разнообразием кулинарных изысков. Я предложил отправиться на поиски какого-нибудь кафе поприличнее, но Вика решительно возразила:

– Там наверняка все дороже.

И настояла на том, чтобы заплатить за себя самой.

– Нет ли новостей от заказчика? – поинтересовалась она, допивая чай (от кофе Вика отказалась и правильно сделала, он тут был ужасен).

– Пока нет, – покачал головой я и запоздало сообразил, что, собственно, взяться-то им и неоткуда – заказчица ведь понятия не имеет, что я в Питере. Ну ничего, получу сегодня факс от Артема и сообщу.

– А тогда какие у тебя планы на сегодня?

– Такие же, как у тебя, – улыбнулся я. – Куда бы ты хотела пойти сегодня?

– А как же твои дела? – удивилась Вика.

– Сегодня я свободен до вечера, – заверил я. – Так что составлю тебе компанию, если ты не против.

– Нисколько не против. – Вика произнесла эти слова с улыбкой, но я так и не смог понять, что за этим скрывается – радость или простая вежливость. – И знаешь, что я подумала… В музеи, скорее всего, уже поздно идти, там наверняка огромные очереди. Лучше завтра с утра, причем пораньше. Так что, может, нам совместить приятное с полезным? Давай просто прогуляемся по городу – вон какая погода отличная, в Питере это ведь редкость! А заодно навестим тех двух… ну бывших заключенных, с татуировками. Ты говорил, что они оба где-то в центре?

– Да, – кивнул я. – Антикварный салон, насколько я понимаю, где-то во дворах между Невским и Итальянской, а турагентство – на Васильевском острове, где-то возле Биржи, в бывших портовых складах.

– Все это не так уж далеко. – Вика вооружилась купленной в поезде картой. – Пойдем по Невскому, найдем антиквара, оттуда к Эрмитажу, поздороваемся с атлантами… Дальше можно сразу на Васильевский, а можно еще и погулять по Дворцовой набережной. Или к Исакию, а на Васильевский уже потом…

Немного поплутав по дворам – причем с немалым удовольствием, – мы наконец отыскали антикварный салон Рэмбрандта… пардон, господина Вульфа. Его магазин делил с какой-то конторой первый этаж солидного ампирного здания и действительно выглядел вполне «салонно». Судя по остаткам прежней вывески возле водосточной трубы, тут когда-то был мебельный. Так что и с площадями, и с освещением в магазине Рэмбрандта все было в порядке.

Впрочем, мебели тут вполне хватало. Равно как и бронзовых светильников, и всевозможных картин, и скульптур, и черт знает чего еще. При взгляде на живописные полотна мне подумалось, что есть некая мрачная ирония в том, что хозяин салона, возможно, – самый ценный «экспонат» собственной коллекции.

«Экспонат» обнаружился за высокой полированной стойкой, из-за которой виднелась поблескивающая лысина – он читал какой-то аляповато иллюстрированный каталог.

– Добрый дэнь, молодые люди. Ищете что-то конкрэтное?

– Мы ищем господина Вульфа, – сказал я.

– Он пэрэд вами. Чэм обязан?

Поднявшись во весь рост, он стал похож на Кису Воробьянинова из старого, гайдаевского фильма – в исполнении Сергея Филиппова. Тощий, почти костлявый, высоченный, чуть не на голову выше меня. Еще не старый, где-то между шестьюдесятью и семьюдесятью, но уже почти совершенно лысый. «Типичный предводитель дворянства», – подумалось мне, никогда в жизни, понятно, ни одного предводителя дворянства не видавшему. Голос «предводителя» звучал неприятно, с каким-то деревянным скрипом. А «е» он произносил как «э». Должно быть, именно поэтому его и прозвали «Рэмбрандт», а не «Рембрандт».

– Добрый день, Александр Андреевич. – Я вежливо кивнул, разве что каблуками по-юнкерски не прищелкнул. – Я Грек, знакомый Угрюмого.

«Предводитель» взглянул на меня с явной укоризной:

– Молодой человэк! Несмотря на ваш пиджак, цэпан и гайку, рискну прэдположить, что вы не чужды высшэго образования. И, думаю, даже гуманитарного. Поэтому давайтэ попробуэм, очень вас прошу, как-то обойтись бэз фэни и уголовных погонял, хорошо?

И протянул мне руку. Рукопожатие у него было на удивление сильным, словно мою ладонь прищемило трамвайной дверью (имелся у меня такой неприятный опыт).

– Простите, – извинился я. – Просто не был уверен, что, если я передам вам привет от Виссариона Ивановича Усольцева, вы поймете, о ком речь. И, кроме того, я не слишком люблю свое имя – Феофан.

– Что ж, об этом можно догадаться, Фэофан, – улыбнулся Рэмбрандт. Улыбка его определенно красила. – Боюсь, эсли б мэня так звали, я бы тожэ прэдставлялся бы как-то иначэ. Однако привэт от покойника – это звучит как-то странно, вы нэ находитэ?

То, что Рэмбрандт знал о смерти Угрюмого, меня не слишком удивило. В криминальном мире новости распространяются очень быстро.

– Жаль бэдолагу… – Александр Андреевич сокрушенно покачал лысиной. – Говорил я эму: остэпэнись, брось свою волчью жизнь.

– Он хотел, он очень хотел, – вздохнул я. – Но ему не дали.

Антиквар удивленно поднял одну бровь. Право, ему очень не хватало монокля, который при этом обязательно выпал бы и закачался на шелковом шнурке.

– В каком смыслэ?

– Видите ли, это долгая история… – слегка замялся я. – Но я почти уверен, что смерть Угрюмого… то есть Виссариона – не несчастный случай.

– Вот как… – По его лицу трудно было понять, какое впечатление произвели мои слова. – Однако что ж это я дэржу гостэй, да еще такую очаровательную гостью, на ногах! – Он чуть поклонился Вике, которая во все время нашего разговора смущенно стояла в стороне и молчала. – Присаживайтесь, – и жестом указал на окружившие низкий расписной столик изящные кресла.

Гамбс там или не Гамбс, но кресла вполне могли быть «из дворца». Впрочем, более демократичной мебели вокруг не наблюдалось, и мы с Викой уселись, куда было указано.

«Предводитель» распахнул небольшой шкафчик возле своего стола, оказавшийся баром. Точнее, если исходить из его отделки и предполагаемого возраста, погребцом.

– Жэлаэтэ что-нибудь выпить? Или кофэ?

– Кофе, – выпалили мы хором.

– Катюша! – позвал он, чуть повысив голос, и из дальней двери тут же появилась высокая статная женщина, уже далеко не юная, но все еще привлекательная и очень ухоженная.

– Моя помощница, – представил ее Вульф. – Катюша, будьтэ так любэзны, приготовьтэ мнэ и моим гостям кофэ.

Катюша молча скрылась за черной лаковой ширмой, на створках которой танцевали японские журавли, а Рэмбрандт повернулся ко мне:

– Так почэму вы, молодой чэловэк, вдруг рэшили, что Виссарион нэ сам приказал нам всэм долго жить?

– Видите ли… Возможно, вы просто не в курсе… – начал я. – Но это не единственная подозрительная смерть среди ваших… э-э-э… товарищей по несчастью. Виссарион уже четвертый…

Мне казалось, что Вульф обязательно должен был прислушаться к моим словам. Во всяком случае, будь я на его месте, обязательно бы прислушался. А он только махнул костлявой рукой.

– Молодой чэловэк, я рэшительно не вэрю в эти фантазии. Нэ знаю, почему вы так ухватились за эту глупость. Проститэ, но Мэньшой всэгда ходил по краю. А Виссарион, упокой эго Господи, нэ отличался дисциплинированностью, что эго и сгубило…

– Возможно, вы не знаете, – несколько помедлив, повторил я. – Но могилы Маз… Мамазяна и Сабурова были осквернены, а тела их частично уничтожены.

– Вы говорите так, будто это нэчто из ряда вон выходящээ, – усмехнулся он. – В наши врэмэна, увы, такиэ случаи сплошь и рядом. Сатанисты, нэ будь они помянуты, мародеры, да просто обычные хулиганы. Сэйчас же в странэ сплошной бэспрэдэл. А моих, как вы дэликатно выразились, товарищэй по нэсчастью уж точно нэ в одних саванах похоронили. Навэрняка в их могилах было чэм поживиться…

Из-за ширмы вышла Катюша, торжественно неся серебряный, тоже явно антикварный кофейник. Водрузила его на черную плоскую подставочку, расставила вокруг легкий (может быть, даже «костяной») фарфор – крошечные, на два глотка, чашечки, сахарницу с торчащими из нее серебряными щипчиками и кувшинчик со сливками. Окинула взглядом получившийся натюрморт, добавила стеклянную вазочку с немецким печеньем и вопросительно взглянула на Вульфа.

– Спасибо, – поблагодарил он, и Катюша все так же молча скрылась за дверью.

– Видитэ ли, молодой чэловэк, – назидательно проговорил Вульф, разливая кофе. – Все можно прэкрасно объяснить бэз всяких мифичэских убийств и тэорий заговора. Был такой старинный философ, Оккам, так он изобрел принцип, имэнуэмый бритвой…

– Кстати, о бритвах, – неделикатно перебил его я, положив щипчиками себе в чашку кусочек сахара и проигнорировав, в отличие от Вики, сливки. – Вы, конечно же, в курсе, что произошло три года назад с картиной Зеленцова на выставке «Искусство под ножом бульдозера»?

– Признаться, нэт. – Рэмбрандт определенно удивился.

– Ну как же! Кто-то проник в помещение выставки и порезал полотно осколком стекла…

Но и это сообщение на Александра Андреевича впечатления не произвело:

– Чэстно говоря, я нэ слэжу за выставками наших соврэменников. Дажэ знакомых. Дажэ тэх, кто расписывал мою собствэнную шкуру. Тэм пачэ, что творэния Ап… Зэлэнцова мнэ нэ по карману. Это совсэм другой уровень…

– Что, настолько дорого? – поинтересовался я, покосившись на Вику.

– Это зависит… По-разному… Скажэм, на аукционах цэны начинаются от четырех нулэй и в итогэ доходят до нэскольких сотэн. Нэ исключаю, что со временем они достигнут шэсти нулэй. И вы понимаэтэ, что рэчь идет нэ о рублях…

– То есть… – ошалело пробормотала Вика. – То есть вы хотите сказать, что скоро картины Зеленцова можно будет продать за миллион долларов?

Вульф снисходительно усмехнулся.

– Сразу видно, милая барышня, что вы бэсконечно далэки от нашэго бизнэса. Я сказал, что работы Зэлэнцова, возможно, будут стоить около миллиона – а это, изволитэ видеть, совэршэнно разные вэщи.

– Не понимаю. – Вика растерянно хлопала ресницами.

– Ну вот, к примэру, вы нашли нэизвэстноэ полотно Андрэя на чэрдакэ в домэ покойной бабушки, – начал объяснять Рэмбрандт, сам не понимая, насколько он близок к истине. – Дажэ эсли вы сумээтэ выставить эго на аукционэ Кристис или, скажэм, Сотбис, хотя я нэ прэдставляю, как вы туда попадетэ, и полотно купят за миллион, вы, разумээтся, получитэ на руки нэ миллион, а много мэньшэ. Во-пэрвых, процэнт аукциона, во-вторых, налоги, в данном случаэ они будут нэмалыэ…

По Викиному лицу я видел, что ей очень хочется развить эту тему дальше и все-таки узнать, хотя бы примерно, сумму, на которую она может рассчитывать. Но я был против. Интуитивно я не доверял нашему собеседнику и совершенно не собирался рассказывать ему о Викином наследстве. Потому и поспешил вмешаться.

– Но почему работы Зеленцова стоят так дорого? – спросил я. – Это же не Рембрандт…

– Я жэ просил без кличэк, – скривился Вульф. – Ох, пардон, нэ сразу понял, о чем вы. Да, это нэ классика живописи, это нэ Пикассо, нэ Матисс и нэ Шагал, но… дэло в совэршенно уникальной тэхнике исполнэния. Уникальной, – повторил он. – Никто так нэ дэлаэт. Ну или мнэ такиэ случаи нэ извэстны. Так что сэгодня Зэлэнцов на пикэ, можэт быть, дажэ он самый дорогой из соврэмэнных. И этот бум начался совсэм нэдавно, года два-три назад, по-моэму. К тому момэнту практичэски всэ извэстные полотна Апо… тьфу, Зэлэнцова, ужэ оказались у нэкого фон Бэгэрита. Да и нэ так много Андрэй успэл написать…

А кто-то, зло подумал я, хочет все это богатство уничтожить. Я был почти уверен, что этот «кто-то» – Маньковский. И действует он только потому, что картины Андрея, видите ли, разрушают гармонию вселенной. Ну или собственную гармонию Маньковского, черт его разберет…

– Собствэнно, потому я и нэ боюсь этого вашэго мифического убийцы, – усмехнулся Рэмбрандт. – Видитэ ли, с недавних пор и моя спина, фигурально выражаясь, принадлэжит фон Бэгэриту, и мэня охраняют. Люди фон Бэгэрита вышли на мэня нэдэли двэ назад и заключили со мной сдэлку. Это было точно привэт от Андрэя с того свэта…

– А что, кстати, с ним стало? – заинтересовался я.

Рэмбрандт пожал плечами:

– Я знаю о нем нэ так уж много… Только то, что он пэрэбрался на Запад и что умэр молодым. Сначала говорили, что какая-то форма рака, но мэдики ничэго нэ нашли. Тэпэрь ходит вэрсия, что это был СПИД. Андрэй буквально истлэл заживо, пэрэд смэртью был худой, как спичка. Или как я, – усмехнулся Вульф. – Но я такой с дэтства, с блокады, а он свои годы доживал в теплых краях под крылышком у того самого фон Бэгэрита.

– А кто он вообще такой, этот фон Бегерит? – осторожно спросил я.

– Какая-то большая шишка в Австрии или Гэрмании, – опять пожал плечами Рэмбрандт. – Владэлец заводов, газэт, пароходов, Мидас наших днэй и абсолютно нэпубличная пэрсона. Ходят разные слухи. Что он добывал алмазы в ЮАР. Что парализован послэ полиомиэлита, как Рузвэльт. Что в годы войны служил в СС. Кстати, журналиста, который это написал, судили за клэвэту. В общэм, только слухи. Но он, бэсспорно, сказочно богат и чэртовски успэшэн. Занимаэтся парфюмэриэй или фармацэвтикой, химик, в общэм.

– Да, загадочная личность, – заметил я. – И при этом страстный поклонник искусства?

– Скорээ бизнэса, который можно дэлать на искусствэ, – презрительно фыркнул Рэмбрандт. – Так всэ говорят, кто с ним знаком. Я этой чэсти нэ удостоился, но эго люди на мэня вышли и дажэ приставили ко мнэ охрану. Правда, охранять мэня совсэм нэ сложно, вся моя жизнь в основном проходит в этом дворэ. Эсли выглянуть в окно, видно мою квартиру. Спэциально на пэрвом этажэ.

– Зачем? – удивилась Вика.

– У мэня фобия, – нахмурился Рэмбрандт. – Боюсь высоты. Боюсь открытого пространства. Яркий свэт нэ люблю. Нэ повэрите, мнэ в тюрьмэ дажэ комфортно было. – Он невесело засмеялся.

– Хорошо, что вы под присмотром, – одобрил я. – Но остерегаться все-таки стоит. Похоже, мы имеем дело с маньяком.

– Да с чэго вы так рэшили, молодой человэк? – скептически усмехнулся Рэмбрандт.

Я рассказал ему о Маньковском. О его, с позволения сказать, учении о гармонии, о порезах на картине с выставки, похожих на схематичное изображение витрувианского человека, и даже о подслушанном в поезде разговоре.

– Занятно, – покачал головой Рэмбрандт, – что-то вродэ этого, кстати, говорил сам Ап… Андрэй. Дэскать, «я связан со своими картинами, они пьют мою жизнь, забирают счастьэ, а я отнимаю счастье у других, хотя хотел бы дарить, дарить, дарить!»… Это «дарить» он буквально выкрикнул. И говорил, что ужэ нэ можэт рисовать по-другому, только так. И что нэ надо было эму брать этот, как он говорил, «дар», слишком высокая цэна. «Бойтэсь, мол, данайцэв, дары приносящих»…

Я задумался. Как-то странно звучали эти слова. Будто речь шла не о таланте, данном свыше, а чем-то чуть ли не материальном, полученном от конкретного человека, а не от Господа Бога. Но что это мог быть за человек? Не Маньковский же! Нет, Маньковский тут, скорее всего, вообще ни при чем… Хотя… Если подумать, он может оказаться очень даже при чем… Допустим, некто третий передает молодым художникам некое знание. Особую технику «вписывания» образа в образ, трехмерную, голографическую, если можно так выразиться. Ну… что-то в этом роде, я не искусствовед и не знаю, как это правильно называется. Но речь не о технике, а о молодых людях. И у одного достаточно таланта, чтобы освоить ее, а у другого – нет. Или не таланта – вряд ли освоение техники может зависеть от таланта, – а терпения, старания, трудолюбия и самоотверженности, в конце концов… И тогда второй из зависти старается погубить первого, но неудачно. А когда узнает…

Из ступора меня вывел голос Вульфа:

– Молодой человэк, чэм я вас так озадачил?

– Кажется, я начинаю понимать, что происходит, – неуверенно предположил я. – Надо еще подумать… Но вы на всякий случай все-таки будьте осторожны, ладно? Охрана – это хорошо, но я бы на вашем месте купил себе оружие.

– Обижаэте, молодой человэк, – с укоризной усмехнулся Рэмбрандт, отворачивая полы пиджака. Вместо внутренних карманов у него были настоящие кобуры на ременном корсете. – Вот это, – он вытащил большой пистолет со звездой на рукоятке, – старый добрый «ТТ», который до сих пор считаэтся одной из самых лучших модэлэй в мирэ. А это, – он расстегнул вторую кобуру и явил миру еще один ствол, – знаменитый «Стечкин». Если вы вдруг не в курсе, то он способен, как автомат, стрэлять очеэрэдями… Но и это нэ все.

Вульф улыбался, как кот, наевшийся сметаны. Казалось, он вот-вот – и замурлычет, так ему нравились все его смертоносные игрушки. Я даже не успел заметить, откуда у него в руках появилась трость. Очень элегантная, надо сказать, прямо произведение искусства. Трость со свистом мелькнула прямо перед моим лицом, доля секунды – и мне в глаза нацелилось длинное узкое лезвие.

– Мне с дэтства нравились романы Дюма, – усмехнулся Рэмбрандт. – И, повэрьтэ, фэхтую я вполнэ прилично, на уровнэ пэрворазрядника.

– Верю, – кивнул я, и Рэмбрандт убрал свою «шпагу».

– Как вы можэте видэть, я во всэоружии, – улыбнулся он.

На фоне всего остального было немного странно, что его улыбка производит такое приятное, такое располагающее к себе впечатление.

Собственно, больше нам тут делать было уже нечего. Мы с Викой переглянулись и решили, что пора прощаться.

На прощание я спросил Вульфа о Гвире, и Рэмбрандт, недовольно поморщившись, сообщил, что они не в ладах, поскольку, мол, Иогансон – «очэнь, очэнь нэприятный чэловэк».

На том и расстались.

– Слушай, неужели и правда рисунки этого Андрея Зеленцова стоят так дорого? – восторженно и чуть ли не шепотом спросила Вика, когда мы вышли на улицу.

– Похоже, что так, – осторожно ответил я. – Но Рэмбрандт прав – продать их за такую сумму вряд ли удастся.

– Да и не надо! – беспечно откликнулась Вика. – Если бы этот твой заказчик купил у меня все картины за сто тысяч долларов, я уже была бы на седьмом небе от счастья. А миллион… Честно сказать, я бы даже не знала, что делать с такими деньгами. Я и в сто тысяч не верю, если честно.

– Ну и не верь, – согласился я. – Лучше ни на что не надеяться, чем потом разочароваться.

Глава 5. Питерский одессит

– И куда мы сейчас? – деловито осведомилась Вика, поправляя на плече ремень сумочки. – Может, раз уж взялись, сразу отправимся на Васильевский?

– Давай сначала позвоним, – предложил я. – Чего мотаться вот так, наобум? Вдруг Гвира нет на месте? Говорят, он не так уж часто в России бывает.

И как в воду глядел.

Найдя ближайший телефонный автомат, я набрал номер, который еще в гостинице предусмотрительно списал из найденного в газете объявления.

– Туристическое агентство «Весь мир», – проворковал в трубке нежный женский голос.

– Мне бы с Борисом Марковичем поговорить…

В трубке помолчали.

– А… Бориса Марковича на месте нет, – сообразила, наконец, обладательница нежного голоска. – Он только сегодня вечером прилетает… ожидается… Что ему передать, кто его спрашивал?

– Скажите, что звонил Грек, – представился я. – Мне нужно с ним поговорить.

– Простите? – Судя по всему, я, сам того не желая, задал этой девчушке непосильную задачу. – Вы сказали «грек»?

Она явно удивилась, хотя, казалось бы, для сотрудницы турагентства вряд ли должен быть в диковинку какой-то там грек. Не папуас же. Хотя, наверное, настоящий грек и не стал бы так представляться. Вряд ли я, если когда-нибудь окажусь за границей и буду кому-то звонить, попрошу передать, что звонил русский.

– А! – вдруг раздалось в трубке. – Так это вы тот иностранец, с которым он должен был встретиться? Но… вы же вроде только завтра…

– Уже, считайте, сегодня, – ответил я, решив не вдаваться в подробности. – Будьте любезны, как только Борис Маркович прибудет, пусть он мне перезвонит. Я остановился в гостинице «Октябрьская» в триста двенадцатом номере. Телефон…

– Простите… Где? В каком? Сейчас я запишу… – забормотал голосок в трубке.

Диктовать телефонный номер гостиницы и число «312» пришлось дважды. Называть свои имя и фамилию я уже не рискнул, чтобы окончательно не сбить с толку это нежноголосое, но, очевидно, не слишком умное создание. Оно, конечно, поклялось, что немедленно доложит о моем звонке, «как только Борис Маркович прибудет», но я не особенно рассчитывал на успех. Ладно, завтра позвоню еще раз.

– Теперь я уж точно абсолютно свободен, – сообщил я своей спутнице, терпеливо ожидающей у телефонной будки. – Ну что, Вика, вперед? Вдоль по Невскому – и к Эрмитажу?

В гостиницу мы вернулись только в четвертом часу ночи. Зато обошли чуть ли не весь центр города и посмотрели многое из того, что так мечтала увидеть Вика: и Летний сад, и Исаакиевский собор, и Медного всадника, и Марсово поле, и Аничков мост, и улицу Зодчего Росси, и Петропавловку, и Инженерный замок, и Ростральные колонны… И, конечно же, Эрмитаж, в который, правда, не зашли, но обошли снаружи почти весь, потому что Вика непременно хотела увидеть какой-то «Лизин мостик».

– А что это такое? – недоумевал я, тщетно разыскивая такой мост на карте.

– Горбатый мостик, с которого бросилась в воду героиня «Пиковой дамы», – объяснила Вика.

– Разве она утопилась? Мне казалось, что у Пушкина Лиза вышла за кого-то замуж, – смутно припомнил я.

– Это в книге. А в опере Чайковского все по-другому, – растолковала мне Вика.

Мне оставалось только пожать плечами. Опера – совсем не моя стихия. Я всю жизнь предпочитал рок, и наш, отечественный, и зарубежный. А Вика, как я понял, знала и любила классику, не только музыку, но и литературу, и живопись. Так что вкусы у нас во многом были разные, но меня это не смущало. Знаю, есть мнение, что людям с разными вкусами лучше не становиться парой, мол, им трудно будет понять друг друга, и от этого начнутся разногласия. Но я считаю, что наоборот – в такой паре оба будут дополнять друг друга, ведь каждый сможет чему-то у другого научиться. Важны не одинаковые вкусы, а общие ценности, взгляды на жизнь – вот без этого действительно никак. Без этого не создашь своего собственного общего мира, одного мира на двоих. А разные интересы и склонности только делают этот мир богаче и многограннее.

Мостик через Зимнюю канавку мы все-таки нашли и, стоя на нем, впервые за все время знакомства не то чтобы поссорились, но слегка поспорили. Я высказал мнение, что топиться от несчастной любви – несусветная глупость, на что Вика фыркнула и заявила, что я так говорю только потому, что сам, видимо, никогда еще в жизни не любил. И не знаю, что такое любовь. А за настоящую любовь и умереть не жалко. Тут у меня хватило ума промолчать, хотя, конечно, счел такое заявление слишком наивным и никак не мог с ним согласиться. И умирать от любви не собирался, хотя Вика мне нравилась. Даже очень нравилась… А она, судя по всему, не испытывала ничего даже похожего на ответное чувство. Была занята только городом и старательно держала дистанцию. Когда я подал ей руку, помогая сойти по лестнице с набережной к воде, Вика сделала вид, что не заметила моего жеста, и спустилась сама. А когда мы, вдруг почувствовав, что умираем с голоду, зашли перекусить в пельменную, Вика вновь настояла на том, что заплатит за себя сама.

К нашему приезду настоящие белые ночи еще не начались, до них оставалось еще как минимум недели три, а то и четыре. Но все равно здесь, даже поздним вечером, было заметно светлее, чем в Москве, и мы не преминули этим воспользоваться. Дожидаясь развода мостов, гуляли по набережным и разговаривали обо всем на свете. С каждым проведенным вместе часом я все больше узнавал о Вике. И то, что я узнавал, мне все больше и больше нравилось. Вика оказалась не просто привлекательной девушкой, но еще и замечательным собеседником, интересной личностью с богатым внутренним миром. И я удивлялся тому, как много у нас общего, как схоже мы смотрим на одни и те же вещи, причем в самых разных областях жизни.

Несмотря на романтичность обстановки – весенний вечер, питерские набережные, разведенные мосты – мы не вели себя как влюбленные, не обнимались, не целовались, даже не держались за руки. Я решил, что с этим не нужно спешить, надо дать Вике время понять, что она чувствует ко мне, хочет ли, чтобы наше общение продолжалось и дальше. Что до меня, то моя крепнущая симпатия к Вике хоть и включала в себя чисто телесную тягу, но отнюдь ею не исчерпывалась. Собственно, эта самая тяга вообще была не более чем фоном всего остального, фоном, к которому мы и не пытались пока что приближаться. Те, кто твердят, что в основе отношений между мужчиной и женщиной всегда лежит секс, – несчастные люди, которые ничего не знают о настоящей жизни. Секс – это пусть и важная, но лишь небольшая часть взаимоотношений между любящими людьми. Как говорила героиня какой-то книги, любовь стоит на сексе, как дом на фундаменте, но живу я в доме, а не в фундаменте. А другой персонаж – уже не книжный, а киношный – написал: «Счастье – это когда тебя понимают». Подписываюсь под каждым словом. Это и впрямь чудо, когда рядом с тобой вдруг оказывается человек, которому не нужны длинные объяснения, который смотрит на жизнь примерно так же, как и ты. А Вика оказалась именно таким человеком. И меньше всего я хотел бы потерять ее из-за собственной нетерпеливости.

После того как мы налюбовались разводящимися мостами, Вика призналась:

– Только сейчас поняла, что просто падаю с ног!.. Давай вернемся в гостиницу, а? Как думаешь, метро еще работает?

Я еле уговорил ее взять машину. Вика буквально упала на сиденье и даже не настаивала на том, чтобы заплатить водителю пополам.

Не сомневаюсь, что и в своем номере, в который она в конце концов добралась, Вика тут же рухнула на кровать и уснула без задних ног. Признаюсь, я сам поступил так же. День был длинный, ничего не скажешь. Я тоже сразу отрубился, напрочь забыв и о факсе от Артема, и о том, что попросил Гвира позвонить мне по возвращении. И потому был очень удивлен, когда в половине десятого меня разбудил телефонный звонок.

– Я не понял, ше за кипеж? – строго вопросил незнакомый мужской голос. – Какой еще грек-шпек, с какого берега ты до нас приплыл, щастье мое внезапное?

Мне понадобилось время, чтобы сообразить:

а) где я нахожусь,

б) что происходит и

в) с кем это я разговариваю.

Но могу гордиться собой – на все это ушло всего несколько секунд.

– Здравствуйте, Борис Маркович, – отвечал я. – Я тоже рад вас слышать. Надеюсь, вы помните Угрюмого, царство ему небесное?

– А ше, он уже таки все? – удивился Гвир. – Ой-вэй, как жаль, мир его праху… Но что ж ви таки сразу не упомянули за общего друга? Думаете, ше я сам себе екстрасенс Маньковский и читаю мысли телепатией?

При упоминании Маньковского меня аж передернуло:

– Я, между прочим, представился вашей секретарше, – напомнил я. – И не виноват, что если она неправильно интерпретировала полученную информацию.

– Та ше вы с нее хотите, оно же ж ребенок, – примирительно сообщил Гвир. – У ее светлой головке мысли надолго не задерживаются, и вообще она ей нужна не для думанья, а штоби личико носить и кучеряшки навивать. Эстетическое украшение моего офиса в здесь. А ви до нас туристическим проездом или, не дай боже, по делу?

– И то и другое, – уклончиво отвечал я. – Можно с вами увидеться, Борис Маркович?

– Та я вас умоляю, просто дядя Боря, – тут же откликнулся он. – Конечно, добро пожаловать ко мне в палаццо. Со вчерашнего вчера я торчу у себе, как тополь на той Плющихе, и два дня еще никуда не денусь. Берите свою персону и несите сюда. Ви в каком отеле якорь кинули?

– В «Октябрьской», – сообщил я. – И я с дамой, так что…

– Я уже счастлив, а когда ви сподобитесь? – перебил Гвир, который все время, казалось, куда-то торопился, быть может, старался впихнуть в единицу времени рекордное количество слов. – Адрес, где я держу турфирму, ви таки знаете или?

– Биржевой переулок? – уточнил я, на что в трубке утвердительно гмыкнули. – Ничего, если мы приедем часа через два?

– Значит, у полдень, – подсчитал он. – Сами не найдете, так что буду ждать вас на углу набережной и Биржевой линии. Встречу без хлеба и соли, зато со всем своим расположением наперевес.

К счастью, будить Вику не пришлось, она уже не только проснулась и встала, но и была уже почти готова к выходу. Так что мы даже успели позавтракать, после чего выдвинулись в путь.

– Хоть скажи, куда мы идем, – попросила Вика, когда мы уже покинули здание гостиницы.

– К очередной ходячей картине, – ответил я. – Некоему Борису Марковичу Иогансону, владельцу туристического агентства «Весь мир».

– Вот прямо так скромно – «Весь мир»? – засмеялась Вика. – Ты говорил с ним? И что он из себя представляет?

– «Представляет» как раз очень точное слово, – засмеялся и я. – Такое чувство, что он действительно все время представляет, как в театре. Так старательно играет «настоящего одессита», что здорово с этим перебарщивает.

– Или так вжился в роль, что уже не может из нее выйти, – предположила Вика.

Борис Маркович оказался кругловатым, крепко сбитым мужчиной где-то около шестидесяти, очень невысокого роста: на полголовы ниже Вики и на целую голову – меня. Аккуратная курчавая бородка и не менее кучерявые волосы имели настолько яркий рыжеватый оттенок, что я усомнился в естественности его происхождения. Гвир носил элегантные очки с полукруглыми линзами и все время улыбался хитроватой ироничной улыбочкой, даже скорее усмешечкой. Руку он жал уверенно и крепко, а Вике поклонился – слегка, но довольно церемонно. Соблюдал стиль. Если бы мне понадобилось описать Гвира в двух словах, я, пожалуй, выбрал бы «ироничность» и «элегантность». Если Рэмбрандт был одет подчеркнуто строго: скучный классический костюм и белоснежная рубашка с неброским, как у профессионального дипломата, галстуком, то Иогансон, похоже, стремился к стилю ради стиля. Плащ, который он именовал макинтошем, сиял диковатой для дождливого Питера белизной. «Простые» синие джинсы выглядели не столько штанами, сколько вызовом в духе «да, такой вот я независимый». От коричневых кожаных ботинок (готов был спорить, что он сам называл их не иначе как штиблетами) за километр веяло настоящей итальянской ручной работой. Мягкая серая шляпа, как ни странно, вовсе не диссонировала с джинсами и клетчатой рубахой из тонкой и, насколько я мог судить, очень недешевой шерсти. Перстень-печатку украшали три черных камня – уж и не знаю, каких.

Да, впечатление Борис Маркович производил… просто производил. Похоже, это было одним из любимых его удовольствий – производить впечатление.

– Идемте уже, – скомандовал он, едва мы обменялись приветствиями. – Еще две минуты, и вместо почтенного коммерсанта ви будете иметь здесь гигантскую ескиму у макинтоше. На улице зусман, а у меня здоровье уже не как у молодости.

Это заявление я тоже счел выпендрежем – от реки действительно веяло прохладой, но все же не настолько, чтобы вот прям замерзнуть. Все-таки на дворе теплый май, а не суровый январь.

В обставленном на западный манер офисе нас встретила юная секретарша с такой внешностью, которой позавидовала бы добрая половина голливудских звезд. Гвир провел нас на второй этаж, где располагалась переговорная комната, такая же подчеркнуто стильная, как и ее хозяин. Белые кожаные диваны, столик черного стекла, неглубокий стеллаж с экзотическими безделушками – обстановка подбиралась явно исходя из того же принципа «производить впечатление».

Когда мы рассаживались, наш хозяин подтащил поближе стоявший в углу огромный глобус в блестящем медном (а может, бронзовом) каркасе и, откинув Северное полушарие, обнажил ряды бутылок и бокалов.

– Шо предпочитаете пить у это время суток? – Он радушно повел рукой. – Виски, коньяк, джин, ликер, что-то из вин? А ви, мадамочка?

Я выбрал коньяк, Вика согласилась на ликер.

На стеклянном столике явилась коробка шоколада (если верить этикетке, швейцарского) и упаковка новомодных «Рафаэлло». Хозяин тоже плеснул себе в пузатый бокал коньячку и плюхнулся в кресло:

– Не дело так начинать знакомство, но выпьем за память моего друга Угрюмого. Он был родом с моей юности, а это дорого стоит. Он был ни разу не падлой и никому гнилого никогда не делал. Мир его праху! – Он выпил коньяк залпом, как водку, отставил бокал и откинулся на мягкую спинку. – Ну, я сделал до вас свои уши и таки весь внимание, молодые люди. Ше там слышно? Ше ви хочете спод дяди Бори?

– У меня не очень приятные новости, – осторожно начал я. – Потому что смерть Угрюмого выглядит очень подозрительно. Хоть ее и сочли несчастным случаем, но…

– …но ви думаете, ше его шьпокнули? – предположил Гвир.

– Да, – кивнул я. – А незадолго до этого убили вашего с Угрюмым общего знакомого, Шевченко, по кличке Меньшой.

– Эту мульку я слышал, – кивнул Гвир.

– А про Мазая и Байбута? Я сейчас имею в виду не столько саму их смерть, сколько то, что их могилы осквернили, а тела извлекли и расчленили. Вам не кажется это подозрительным?

– Ви хочете сказать, юноша, ше какой-то штемп валит всех наших, шоб ви били здоровы? – Гвир на миг призадумался.

– Да, именно так, – не стал юлить я. – Поэтому и специально пришел к вам, чтобы вас предупредить.

– Что ж, гран мерси, гран мерси… И ви имеете мысли, кто этот брандахлыст?

Я вздохнул и рассказал ему все, что знал о Маньковском и о его делах.

Эту часть истории Гвир воспринял более-менее скептически:

– Маньковский? Я вас умоляю, юноша! Такой же кловун, как и все эти чумаки з ящика для дураков. Забудьте за Маньковского, я вам говору. У него характер порвется, штоби мышь завалить голой жопой, за человека я уже молчу.

– Вы с ним знакомы? – удивилась Вика, но любезный хозяин ее не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

– Конечно, со мной Апостол сильно не откровенничал, – поделился он, – не то ше с этим притырком…

– Вы имеете в виду Рэмбрандта? – догадался я.

– Таки да, этого малахольного. – Гвир скривил рот в гримасе. – Пусть ему будет за щастье, шо я уже хожу с ним по одному Петербургу… Но кое-ше о рисунках Зеленцова и я таки знаю, только не спрашивайте, от где. Сам Апостол знал, шо его картины дорогого стоят.

– Откуда? – удивился я. – На них вроде только недавно мода началась…

– Ай, я вас умоляю! Мода пришла, мода ушла. И не за бабки я сейчас говорю, – отмахнулся Гвир. – На бабло Апостолу чихать было, хочь за него он и загремел. Хотя ни на минуту не верю, шо он мог фарцевать фуфельными фантиками. Скорее всего, намалевал для себя, или его кто-то на «слабо» взял, а потом стуканул куда следует…

– Маньковский? – предположил я.

– А шо? Вот это он таки мог, – кивнул Иогансон. – На такое его подлючей натуры хватило бы. Так вот, я за другое. Мнится мне, сам Апостол верил, шо его малевство может жизнью вертеть. И не только штоб под землю засунуть. И вот шоб я так жил, но шо-то в этом есть: сколько он мне куполов выколол, столько раз я на посадку и сходил, а мог бы и больше. Но он говорил, шо это так, детские цацки – мол, его карандаш только шо родить никого не может, а вот на тот свет отправить, шо два пальца об асфальт. Смерть, говорил, я хорошо чую, а жизнь уловить не могу… И еще, я так понял, он не сам до своих художеств допетрил, хто-то его этой машинерии научил. Только за то, хто это был, не скажу, бо не знаю. Но кажется, Апостол и правда верил, шо у него весь кипеж не из-за тех фантиков начался, а потому, шо он своим карандашом у божье дело влез – с чужой-то подачи…

Гвир снова наполнил бокалы:

– Ну… шоб ему на том свете тоже не чихалось…. Какие-то заупокойные получаются посиделки… Только за меня не нервничайте, я сам крученый, верченый. Штоби вы знали, ув этом строении имени купеческих складов такая система безопасности, шо мой тезка з Кремля, узнав, обзавидовался бы. Шоб я так жил, как правду говорю!

– Ну что ж, хорошо, – вздохнул я. – Рад это слышать.

– Тогда еще по одной. – Хозяин наполнил опустевшие бокалы.

– Давайте, – согласился я. – Чтобы уже больше ни с кем ничего не случилось.

– Знаете, юноша, – философски заметил Борис Маркович. – Если бы мы все такие здоровые были, как за то здоровье пьем, у нас вообще никто бы ни разу не заболел.

Поскольку разговор, в общем, исчерпал себя, мы вскоре откланялись. И, выйдя на улицу, я сразу поделился с Викой своими мыслями.

– Похоже, моя догадка оказалась верной. Видишь ли, я уже давно подозреваю, что стиль Андрея Зеленцова – это не просто какие-то особые способности, дар свыше, которого ни у кого нет…

– Ты думаешь, что это какая-то редкая техника рисунка? – сразу догадалась Вика. – Да, возможно, ты и прав. К сожалению, я не слишком хорошо разбираюсь в искусстве и не знакома с такой техникой. Вот мама, скорее всего, могла бы нам что-то рассказать. Но ее, увы, уже не спросишь…

– Да, именно речь об особой технике, – продолжил я торопливо, чтобы отвлечь Вику от грустных мыслей. – Которую, конечно, Зеленцов изобрел не сам. А у кого-то ей научился.

– Да, этот одессит так и сказал, – кивнула Вика. – Знаешь, и он, и антиквар, они такие… Даже не знаю, как назвать, своеобразные, что ли. Не могу сказать, что кто-то из них мне понравился. Хотя бы потому, что ни тому ни другому я не поверила. Они оба явно были и не откровенны с нами, и не искренни. Вплоть до того, что если таинственным убийцей и уничтожителем картин окажется кто-то из них, я не удивлюсь.

– Признаться, я тоже, – согласился я. – Хотя тут есть одно «но». Как известно, у каждого преступления должен быть мотив. А с какой стати Рэмбрандту или Гвиру через столько лет вдруг начать убивать сокамерников и уничтожать работы Апостола?

– Не знаю, – пожала плечами Вика. – Но мне и мотивы Маньковского тоже не кажутся убедительными… И вообще, знаешь, что я подумала? А может, нам съездить в Тихвин, к монаху? Это же вроде недалеко? А у нас все равно есть еще несколько дней, пока мы ждем информации от твоего заказчика…

– Тьфу ты, заказчик! – Я только что по лбу себя не хлопнул. – Совсем про него забыл. Вот что, давай-ка вернемся в гостиницу. Это ненадолго, честное слово…

Факс от Артема пришлось поискать – как выяснилось, кто-то из сотрудников гостиницы перепутал и положил листок в почтовую ячейку другого номера. Но зато мне без проблем удалось переслать данные заказчице, даже цена услуги оказалась вполне божеской, я думал, что отправка факса за границу будет стоить дороже. В сопроводительном письме я сообщил, что нахожусь в Санкт-Петербурге и пробуду здесь еще несколько дней. Так что, если она собирается, как и говорила, тоже приехать сюда в ближайшее время, пусть даст знать, когда это будет и стоит ли мне ее дожидаться.

Пока я занимался своими делами, Вика отправилась на разведку и вернулась с приятной новостью. Оказалось, что билеты на автобус до Тихвина можно было купить прямо в гостиничном холле. Впрочем, не только до Тихвина и не только на автобус. Оккупировавшие часть зала билетные кассы охватывали все виды транспорта – от электричек до самолетов – и, кажется, все доступные направления.

– Может, прямо завтра и поедем? – предложила Вика.

И я не стал возражать.

Глава 6. Тихвинский монах

Не то слухи о мрачности Северной столицы оказались изрядно преувеличены, не то погода в честь нашего приезда решила побаловать петербуржцев, но небо третий день подряд сияло чистейшей, без единого облачка, синевой, а солнце намекало, что куртки, пожалуй, скоро можно будет убрать в шкаф. Все это не могло не радовать нас с Викой, однако по прибытии на автовокзал наша радость слегка поутихла. Заполонившие автостанцию толпы граждан с сумками, мешками и рюкзаками, из которых жизнерадостно топорщилась рассада и торчали рукоятки садово-огородного инвентаря, демонстрировали серо-коричнево-черно-зеленое разнообразие штормовок, плащей и ветровок.

– С ума сойти, сколько народу! – ахнула Вика.

– Так пятница же, – запоздало сообразил я. – Вот народ и рвется отдохнуть от трудовых будней, ударно потрудившись на своих законных шести сотках.

Автобус на Тихвин пришел с опозданием, брать его пришлось штурмом. С огромным трудом я сумел пристроить Вику на сиденье, но она тут же подскочила, уступив место сухонькой маленькой старушке, экипированной брезентовым рюкзаком чуть ли не вдвое больше ее и блестящим новеньким ведром – к счастью, не пустым, а доверху чем-то заполненным и аккуратно прикрытым чистой тряпкой.

– Спасибо, деточка, – от души поблагодарила старушка, усаживаясь. – Видать, хорошо тебя воспитали родители, научили старость уважать. Старость-то – она как зверь: сидит-сидит, затаившись, а потом как напрыгнет в самый неожиданный момент – и все, никуда не денешься. Я тоже, когда молодая была, на стариков смотрела с брезгливостью: и неопрятные они, и немощные, и медлительные, и сварливые, и привязчивые… Не понимала тогда, что не вина это все стариков-то, а беда. Не по своей ведь воле такими становятся. А как поняла – заметила, что уж и на меня молодые смотрят так же, как я на стариков когда-то. Жизнь-то, она чем дальше, тем быстрее бежит…

Пока автобус, пыхтя и отдуваясь от натуги, отчаливал от автовокзала, старушка уже успела выспросить, кто мы и откуда, а узнав, где мы остановились, рассказала, что в юности тоже жила в том самом доме, где теперь располагалась наша «Октябрьская». Тогда это была никакая не гостиница, а государственное общежитие пролетариата, и в каждой комнатушечке ютилось по десять-пятнадцать беспризорников и прочих «нуждающихся», а «удобства», если можно так выразиться, и вовсе располагались во дворе.

Ехали мы четыре с лишком часа вместо положенных по расписанию трех, и все это время старушка развлекала нас с Викой рассказами о своей жизни, а мы с интересом слушали. Ее судьба казалась и типичной, и одновременно удивительной. Чего стоило одно «путешествие» на санях за перегруженной полуторкой по покрытому водой подтаявшему ладожскому льду из блокадного Ленинграда в обетованный Тихвин!

– Я, деточки, после войны лет десять самолетов боялась, – делилась попутчица. – Как в небе зажужжит, я мигом куда-нибудь прятаться. Однажды вовсе под молочной бочкой укрылась – какая ни есть, а защита. Народ за молочком с бидончиками стоял, а тут сверху загудело, – я и шасть под машину! Бидончик мой гремит, крышка соскочила, катится, подпрыгивает. И вся очередь на меня обернулась. Ну, я вылезла, отряхнулась, кто-то мне крышку от бидончика подает – а мне так стыдно, так стыдно!.. Но никто не смеялся – понимали…

Между делом жизнерадостная бабуся выдала нам подробнейшие указания насчет местоположения монастыря и как до него добраться.

– От монастыря там, правда, одно название – храм-то без куполов стоит, все заброшено, все осыпается… Кое-как Красное крылечко справили. Сейчас там как раз крышу ладят, золоченый купол с Москвы привезли. Наши-то уже два раза спереть хотели, думали, он и правда из золота.

– Красное крылечко? – не поняла Вика.

– Церквушка Божьей Матери такая, на Крылечке, – пояснила бабушка. – Ее ни с чем не спутаешь, крылечко там – ну чисто как в тереме на картинке. Раньше там икона наша знаменитая, чудотворная, матушки-Богородицы, была, да немчура сперла, когда их с Тихвина наши поганой метлой гнали… – Старушка, перекрестившись, вздохнула. – Сколько народу-то полегло, а иных прямо в овраге постреляли. Немцы в монастыре хотели концлагерь сделать, да что-то не сложилось. То ли наши их быстро вытурили, то ли они промеж собой чего-то не поделили…

– Но монастырь сейчас действует? – уточнил я. – Монахи там живут?

– Живут, только монахов-то тех полторы калеки, – отвечала наша собеседница. – То ли четверо, то ли пятеро. А Владычица наша, говорят, от безбожия за океан ушла. Но есть там один монах, прибился невесть откуда, так он список с образа написал, один в один. Дал, видать, ему Боженька свое благословение… А вы в монастырь, значит, едете? Хорошее дело… Я укажу, где вам сойти.

Инструкции нашей словоохотливой попутчицы оказались точны, как аптечный рецепт. Не прошло и получаса после того, как мы, измученные долгой дорогой, наконец вывалились из автобуса и размяли затекшие ноги, как уже стояли с задранными головами у того самого крылечка, глядя на крытую тесом крышу церквушки. И почти сразу заметили там высокого худого монаха. Он проверял кровельные доски, постукивая по ним. Какая-то из досок ему чем-то не понравилась. Монах одним движением отодрал ее и, вероятно, собираясь сбросить на землю, взглянул вниз.

– Чего рты разинули? – недружелюбно крикнул он. – Не видите, ремонт? Не ровен час, что-нибудь свалится, зашибет ведь!

– Простите, – извинились мы, на всякий случай попятившись. – Вы, случаем, не подскажете, как нам отца Тихона найти?

– Ишь ты, «отец»! – усмехнулся монах. – Не дорос еще Тихон до отца, рылом не вышел… Вы стойте там, где стоите. Я доску сейчас скину, а там спущусь.

– Интересно, чем ему Тихий так не угодил? – шепнул я Вике. – Так неласково о нем отзывается, будто они кровные враги. Не по-божески как-то…

– Я тоже думала, что монахи – люди смиренные, – согласилась Вика, не скрывая недоумения. – А этот какой-то ядовитый. Такому палец в рот не клади.

– Тихо, вон он идет, – шепнул я.

Впрочем, «идет» – это было не совсем то слово: монах с удивительным проворством, прямо как настоящий Тарзан, скатился по лесам, на мгновение исчез в еще не покрытом крышей притворе, почти тут же появился в дверях храма и не менее резво скатился по ступеням. Для человека его лет – а ему явно уже перевалило за полтинник – он был удивительно проворен, ловок и энергичен.

– Ну, здравствуйте, что ли, – проговорил он с неожиданной при такой стремительности движений степенностью. Только в глазах посверкивали озорные искры. – Вообще-то здесь мужская обитель, и женщинам вход должен быть заказан… Тем более в таком виде. – Он кивнул на Вику, которая была в джинсах и с непокрытой головой. – Но раз уж пришли, проходите, не гнать же вас. Я пойду дрова колоть, а вы рассказывайте, зачем вам вдруг понадобился этот грешник.

И, не дожидаясь нашего ответа, повернулся и пошел за угол, а оттуда через двор, к поленнице. Нам с Викой ничего не оставалось, как поплестись за ним.

– Видите ли, нам необходимо лично встретиться с отцом Тихоном, – заявил я.

– Это я уже слышал, – перебил монах, ловко орудуя топором – только щепки летели в разные стороны. – А о чем ты с ним говорить-то собрался?

– А это уж, простите, касается только его, – не выдержал я.

Но тут вмешалась Вика, которая примирительно дотронулась до моей руки и проговорила:

– Понимаете, отцу Тихону может грозить серьезная опасность. И мы хотим его предупредить.

Топор на миг замер над очередным поленом, а монах покосился на нас.

– С чего вдруг такая забота о незнакомом человеке?

– Понимаете, мы случайно узнали… – начала было Вика, но осеклась, не успев договорить. Потому что монах, пробурчав себе под нос что-то насчет сегодняшней жары, вдруг стянул через голову подрясник, оставшись только в солдатских брюках и кирзачах, а затем… повернулся к нам спиной. Я так и не понял, вышло это случайно или было сделано нарочно. Впрочем, какая разница…

Сходство было поразительное: и крыльцо, и полуразрушенный большой храм на заднем фоне – все было изображено так, словно Зеленцов стоял вот тут, на этом самом месте. Или, точнее, будет стоять: притвор храма на татуировке тоже был не покрыт, но главка над ним уже возвышалась, а сейчас она пока отсутствовала.

Вика в прямом смысле разинула рот от удивления. Я же тем временем сдернул с носа очки и снова взглянул на спину монаха.

Конечно, она была там – с глазами, возведенными горе, и молитвенно сложенными руками. Здесь, в отличие от изображения на спине Угрюмого, Елена Короткова не заглядывала прямо тебе в душу и вообще как будто находилась в другом мире, лишь на мгновение соприкоснувшемся с нашим. И в то же время она была пугающе близка, была совсем рядом – как и ее дочь, чье присутствие за своим плечом (за правым! где положено находиться ангелу-хранителю!) я чувствовал буквально кожей…

– Видишь? – донесся из-за плеча еле слышный шепот. – Ты ее видишь?

Я кивнул, переводя сбившееся вдруг дыхание.

– Так это вы и есть… – дошло, наконец, до меня.

– Ладно, полюбовались, и довольно, – весело сказал отец Тихон. Он надел подрясник, обернулся, подмигнул и вдруг спросил:

– И какому же иконописцу ты тезка?

Я опешил:

– Откуда…

Отец Тихон, усмехнувшись, повел плечом:

– Да вот с неделю назад приснился мне раб Божий Виссарион. Плохо пригрезился, поэтому как – не скажу. Но поведал мне, что есть у него друг, зовут как иконописца. Который знает о наших наколках. Мол, должен он ко мне пожаловать и что-то важное сказать. А поскольку, кроме вас, никто ко мне так и не пожаловал, думаю, не сильно ошибусь, если скажу, что речь шла о тебе. Что с Виссарионом?.. – Поскольку мы молчали, он догадался. – Он хотя бы жив?

Я все так же молча помотал головой.

Отец Тихон кивнул – мол, понятно, и перекрестился.

– Время собирать камни, – задумчиво, со вздохом проговорил он. – Посеяно восемь, столько же и собрано будет. Мы все взяли взаймы у Бога. Видно, пришло время долг отдавать. – Он смотрел прямо на меня, а казалось – сквозь, на что-то дальнее, невидимое. Но вдруг словно спохватился, глаза ожили. – Ну, пойдемте в дом, что ли. Негоже на дворе гостей принимать.

И повел нас в маленькую, даже, можно сказать, крохотную келью. Прямо напротив входа располагался простой, без украшений, но многоярусный киот, полный икон, перед которыми теплились лампадки. Внизу разместился старенький, видавший всякие виды мольберт. У правой стены притулилась коротенькая лежанка, на которой высокому отцу Тихону приходилось, вероятно, сворачиваться клубком, иначе не поместишься. В изножье примостился маленький кухонный столик: три ножки как ножки, а четвертая, некрашеная – резная, как лестничные балясины в старинных теремах. Такими же причудливыми ножками щеголяли два придвинутых к стене табурета. У самой двери размещалась вешалка – доска с гвоздями, на которых висели штопаная ряса и заплатанный на боку ватник. Под вешалкой скучала вторая пара кирзачей – еще более потертая, чем те, что были на ногах у нашего хозяина.

При всей крайней скудости, обстановка не казалась убогой: здесь было тепло, спокойно и уютно. Пахло ладаном, медом и сухими травами.

Мы с Викой сели на узком жестком топчане, а сам хозяин пристроился на табуреточке возле окошка. Мятую выгоревшую скуфейку он снял, и солнце золотило редкие волосы на его голове, словно из темени монаха исходили тоненькие золотые лучи.

Не откладывая в долгий ящик, я сразу рассказал все, что знал – о своем знакомстве с Угрюмым и через него с зарубежным фондом, скупающим картины Зеленцова, о череде странных смертей его сокамерников и о моих подозрениях насчет Маньковского. Когда речь дошла до этого шарлатана, Тихон покачал головой:

– Не торопитесь судить. Человек – глубокий сосуд, и глубина его нам неизвестна. Как я понял, прямых доказательств его причастности к этим злодействам у вас нет.

– Да какие еще нужны доказательства? – вскинулся я. – Чистосердечное признание?

– В юриспруденции есть такая штука, как презумпция невиновности, – заметил Тихон. – У меня тоже есть огромное искушение осудить этого человека. Хотя бы потому и за то, что он, по нера-зумию своему, занялся «врачеванием», то есть или шарлатанством, или, если его чары и правду действуют, – прелестью бесовской. Однако таких неразумных сейчас много, имя им легион, и не каждый из них убивает. – Он вздохнул. – Да и каковы же у него мотивы? Разве что он одержим бесами.

– А вы действительно верите в существование бесов? – не удержалась Вика.

– Не так важно, как называется то, что заставляет человека вести себя по-скотски, – уклончиво отвечал монах. – Впрочем, это неудачное слово. Скоты – твари Божии, и что бы они ни творили, творят по неразумию, не по злоумышлению. Человек же ведает и добро, и зло. И если он, обеспамятев, впадает во зло, то, что им движет, мы зовем бесами и изгоняем их две тысячи лет. Современная наука именует это психическими отклонениями и пытается лечить, но, как показывает опыт, лечение это сводится к содержанию под стражей и пичканью успокоительными лекарствами в лошадиных дозах. Да и как наука может справиться с душевными хворями, если душа, с ее точки зрения, – мифическое представление отсталого человека о его «Я», порожденном исключительно электрохимическими процессами в его мозгу? Простите, я отвлекся, мы говорили о мотивах…

– Мотивы Маньковского как раз понятны, – высказал я свою точку зрения, в последние дни казавшуюся мне все более и более истинной. – Он просто завидует Ап… Зеленцову, его дару, завидует и хочет уничтожить и все его работы, и память о нем.

– Зависть – одно из самых мерзких чувств, – согласился отец Тихон. – Зависть – это концентрированная, рафинированная алчность. И кроме того, зависть по сути своей глупа и обуянного ей человека делает глупцом. Если у брата больше денег – не завидуй, а трудись, и у тебя столько же будет со временем. Откуда ты знаешь, сколько и каких усилий он приложил, чтобы получить это? Откуда знаешь, какой крест несет он за этот дар? Неси свой крест, и получишь ту же награду. Но чужим трудам мы не завидуем…

– А если предмет зависти – не деньги, не нечто материальное? – предположил я. – Не то, что можно получить, трудясь.

– Все можно получить, трудясь, – тихо, но веско, с какой-то несгибаемой силой произнес отец Тихон. – Просто никто не любит трудиться. Всем хочется, чтобы «с неба упало» все и сразу.

– Вот и я как раз об этом, – согласился я. – Если предмет зависти – врожденные способности? Дар свыше, талант, гений?

– Старая история – одному он отмерял десять талантов, другому один, – добродушно и даже как будто снисходительно усмехнулся монах. – Вот только талант – это не только «присущие от рождения определенные выдающиеся способности и умения», это еще и конкретная счетно-денежная единица древнего мира. Знаете, сколько весил такой талант?

Мы с Викой синхронно отрицательно покачали головами. Я это когда-то знал (все-таки архивное образование без серьезного курса истории немыслимо), но, признаться, успел благополучно забыть.

Отец Тихон опять улыбнулся:

– Гомеровский маловесный – восемь килограммов, а традиционный аттический золотой – двадцать шесть. А был еще и вавилонский, шестьдесят килограммов, поздний финикийский – сорок три кило, еврейский – сорок пять. Трудно сказать, какой из них упоминается в Библии, но дело не в этом, дело в том, что они – разные. Одному нести восемь кило, другому – шестьдесят. Многие ли осилят?

Мы растерянно молчали, а он продолжал:

– Я лично убежден, что нет человека, которому Бог не дал бы посильного ему таланта. Даже мне, грешному, маленький талант был даден – я умел наводить чистоту, попросту говоря, убираться. Что ж, я, кажется, пустил этот талант в рост, и не без прибыли.

– Но, простите… – Вика обвела келью взглядом. – А эти иконы? А мольберт? Разве не вы…

– Я, – скромно кивнул отец Тихон. – Но это не от меня, это та самая прибыль от удачного вложения. Есть такая штука, духовная экономика зовется. О ней еще Христос говорил. Когда пришли слуги отчитываться перед Господином и один сказал – я пустил свои таланты в рост и получил прибыль в десять талантов. Вот тебе твои деньги с прибылью.

– Но как можно пустить в рост талант? – не понял я. – Который не из серебра? Ну или… Ладно, я понимаю, как, обладая музыкальными способностями, развить их и стать виртуозом. Но как можно, умея только наводить чистоту, научиться так рисовать?

– Значит, можно, раз Господь меня сподобил, – пожал плечами отец Тихон. – Но довольно обо мне. Если вы сюда приехали, чтобы меня остеречь, то зря проделали этот путь. Я прятаться или скрываться где-то от кого-либо не намерен. Эта обитель выколота у меня на спине, в ней моя жизнь. И смерть моя, если уж судьба так повернется, тоже здесь.

– Так нельзя! – горячо возразила Вика, сдвинув брови, словно пыталась подобрать слова. – Жизнь – Божий дар, ее беречь надо!

– Мне жизнь Христос, и смерть – приобретенье, – негромко проговорил отец Тихон, прикрыв глаза. – На все воля Божья. Буду жить – буду Бога благодарить. Придется умереть – ну что же, я давно стою у этой двери, которую сам открыть не в силах, и помолюсь Богу за того, кто поможет мне это сделать. Подходит время великой ревизии моих вкладов, возвращается Господь, чтобы истребовать то, что принадлежит ему…

Мы с Викой молчали. Да и что тут скажешь?

– Почему я говорю, что зависть к таланту еще менее умна, чем зависть к чему-то материальному? – Отец Тихон говорил едва слышно, словно рассуждал сам с собой. – Потому что талант тебе не принадлежит. Ты получил его взаймы. Получил, чтобы пустить в рост, и должен будешь вернуть его Тому, кто его тебе дал. И не просто так, а с прибылью. Умирать, дети мои, не страшно. Страшно явиться перед Ним нищим, бесплодным, пустым, ненужным, как я, грешник. Этого я боюсь, а не смерти.

– Но как это: «талант не принадлежит тебе»? – удивилась Вика. – Но разве Моцарт, Микеланджело, Рублев не стали великими благодаря своему таланту?

– Они удачно пустили его в рост. – Отец Тихон улыбнулся, как будто возражение его позабавило. – Но их прибыль не в величии их имени; многие безвестные ничуть не менее велики, чем Моцарт и Рублев. Их прибыль в том, что они оставили миру. В «Троице» и «Волшебной флейте», Давиде и Джоконде, «Евгении Онегине» и «Войне и мире»…

Он поднялся одним плавным, слитным движением. И склонил голову: келья была не только маленькой, но и низкой, даже я едва не упирался в потолок, а отцу Тихону и вовсе приходилось немного пригибаться. Может быть, подумалось мне, это еще один из способов воспитать смирение?

– В этом и смысл, дети. – Он легко, что называется, беспечально вздохнул. – Чтобы сохранить талант, надо раздать его, и только тогда он вернется с прибылью. Вы думаете, талантливый завистник меньше страдает от зависти? Зависть, алчность, похоть – как акулы. Если акулу постоянно кормить, она будет есть и есть, пока не лопнет, это научный факт. Страстям сколько ни дай – все мало, мало, мало! Их нельзя утолить. И чем больше утолять свою зависть, тем прожорливее она будет становиться.

Вновь усевшись на табуреточку, он потер поясницу:

– Вот что за напасть, а? По строительным лесам летаю, как мальчишка, каждая жилочка поет и радуется, а в келье – одни болячки.

– Скажите, – неуверенно начал я. – А как можно приумножить свой дар? У меня все равно в голове не укладывается. Вот вы говорите, что ваш талант – умение убирать, наводить чистоту. Но я вижу эту ножку стола, эти табуретки, шатер над крылечком, иконы, в конце концов! Я не искусствовед, но, по-моему, они прекрасны. Разве не вы их рисовали?

– Писал, – поправил он. – Я. Только и не совсем я. Иконы, шатер, табуретка – все это прибыль, о которой я и говорил. Чтобы приумножить талант, надо раздавать его людям. А многим не хочется, жалко им. И, бывает, чем больше талант, тем больше обладателю его жалко. Хочется зарыть его в землю, запереть в несгораемый шкаф и табличку привесить: «МОЕ! Прочь руки!» Жадность, скупость, скаредность подзуживают: не продешеви, пусть тебе за твой талант горы золота насыплют, вот тогда… Однако тогда, открыв однажды шкаф, ты найдешь там только прах, гниль и труху. Самый сильный человек превратится в беспомощного слабака, если не будет, как сейчас говорят, «качаться». А последний задохлик, ежедневно таская железо в спортзале, одолеет гиганта, который решил, что раз он гигант, значит, и так всех победит. Отпусти свой хлеб по водам, говорит Библия, и воздастся тебе сторицей. Корова, которую не доят, болеет, а потом и вовсе без молока остается. Колодец, на котором висит замок, потому что хозяин его за свою воду горы золота ожидает, – такой колодец илом затянется, гнилью, будет не вода, а грязь. Это же так просто: имеешь талант – отдавай его людям, и он, как в песне поется, к тебе не раз еще вернется, да не один! Маленькое семечко сеется в землю и дает каждое пять-десять колосков. Знаете сколько в таком колоске семян? От шестидесяти до ста. Выходит, каждое семя приносит от шестисот до тысячи себе подобных – вот какие проценты в Божьем банке! А мы все боимся доверить Ему свой вклад. Все боимся, и я, грешный, тоже боюсь, оттого и не приобрел ничего, чем можно отчитаться.

– Приобрели, – прошептала Вика.

– Спасибо, девочка, – улыбнулся монах, почему-то на этот раз не возразив.

Повисшее в келье молчание было легким и ничуть не тягостным. Напротив, каким-то… мне вспомнилось слово «благостный». Очень хорошо было сидеть вот так, молча – не то сил прибавлялось, не то ясности в мыслях. Как будто отец Тихон наводил чистоту и порядок в наших душах самим своим присутствием.

– Только вы ведь не за этим приехали, – подытожил он немного погодя. – Вы что-то ищете, только сами не знаете – что, и даже не знаете, что находитесь в исканиях. Но искания эти и привели вас сюда. Жаль только, что я ничем не могу вам помочь…

Вика покачала головой:

– Вы уже помогли нам. Не знаю пока чем, не могу понять. Но у меня такое ощущение, что помогли.

– Дай-то Боже, – вздохнул отец Тихон. – Вы, дети, хотели предупредить меня, а я хочу предупредить вас – берегите себя и друг друга. Бог людей просто так не сводит, и случайных людей у нас на пути не бывает. Хотя часто именно так и кажется…

Тут мы с Викой неожиданно для самих себя переглянулись и столь же синхронно вновь отвернулись в разные стороны. Было такое чувство, что этот монах не просто видит нас насквозь, но даже знает о нас то, чего мы сами о себе не знаем. Включая даже наше будущее.

– И все-таки, пожалуйста, будьте осторожнее, – искренне попросила Вика.

– Тем более что Маньковский сейчас совсем рядом, в Петербурге, – добавил я.

Отец Тихон покачал головой.

– Даже если ваши догадки и верны, я его не боюсь. Господь справедлив. Приходящий с мечом мечом же убит и бывает. И за примером далеко ходить не нужно. Здесь, в монастыре, в годы войны немцы держали пленных красноармейцев. Потом всех перебили, в яму свалили, а потом и сами поверх них легли, когда их свои же постреляли.

– Свои? – удивился я. – Зачем?

– Да тут такая история разыгралась, – вздохнул отец Тихон. – Хоть роман пиши, жаль, что я не сочинитель. Хотя тут и сочинять-то ничего не требуется, все в жизни случилось… Вам это интересно, рассказать?

Мы с Викой дружно закивали головами.

– Ну тогда сначала давайте самовар, что ли, поставим… – предложил он, поднимаясь.

Глава 7. Абажур ручной работы

Нам с Викой, родившимся и выросшим в городе, ритуал кипячения самовара показался как минимум священнодействием, а то и вовсе чем-то близким к магии. Мы завороженно наблюдали за отцом Тихоном, а тот, привычно и ловко управляясь с углем, берестой и щепой, совмещал два дела сразу и неторопливо рассказывал о том, что происходило в монастыре во время Великой Отечественной.

– В конце сорок первого стояла здесь зондеркоманда СС во главе с весьма амбициозным гауптштурмфюрером. Сгоняли сюда пленных, разыскивали их по окрестным лесам и деревням. Когда неподалеку наши высадили десант, который был разбит, добавились еще десятка три балтийцев. Те хотели восстание поднять, но гауптштурмфюрер его быстро подавил, хотя гитлеровцев-то самих не так уж много было. И запросил ведомство Гиммлера о дальнейшем расширении, мол, здесь нужна не зондеркоманда, а полноценный концлагерь. Тогда Берлин прислал сюда Ильзу Кох.

Тихон взглянул на нас, мы на него, не понимая, почему он вдруг замолчал.

– Вижу, вам это имя вообще ничего не говорит, да? – понял он. – Ильза Кох – жена Карла Коха, бывшего комендантом трех концлагерей: Заксенхаузена, Бухенвальда и Майданека. Не одновременно, разумеется, а по очереди. Как раз в сентябре сорок первого Кох стал комендантом Майданека. А Ильза была к тому моменту, кажется, группенфюрером. Незадолго перед этим ее прозвали Бухенвальдской Ведьмой. Но еще более известна она как Фрау Абажур. Заключенных истязала просто для собственного удовольствия, собаками травила, татуировки коллекционировала, за что и получила такое прозвание, – за любовь к поделкам из человеческой кожи. Американцы потом, правда, заявили, что, дескать, эти обвинения не доказаны. Впрочем, дело не в них, а в этой… простите, мне не должно свою речь грязнить теми словами, которые просятся на язык. И вот это чудовище направили сюда – для наведения и укрепления порядка. А Ильза дело свое страшное знала очень хорошо… Замуж за Коха она еще в середине тридцатых вышла, так что не только в Майданеке, где она возглавляла женскую часть охраны, но и в Заксенхаузене, и в Бухенвальде вместе с ним была. И боялись ее куда больше, чем Карла.

– Как странно… – недоумевала Вика. – Почему? Она ведь женщина…

– Женщины во многом хитрее и изощреннее мужчин, – ответил Тихон. – И если в сердце у женщины нет любви и добра, если она одержима жестокостью и злобой, то способна на такое, что ни одному мужчине и в голову не придет…

Вика ненадолго задумалась, а потом, видимо, что-то вспомнив, кивнула:

– Да, вы знаете, это похоже на правду… Но извините, я вас перебила. Рассказывайте дальше, пожалуйста.

– Между Ильзой и местным гауптштурмфюрером вспыхнула такая страсть, что в преисподней могли бы позавидовать, – продолжал отец Тихон, подбрасывая щепок в самовар. – Очень им нравилось вдвоем беззащитных истязать… Но бесовской этот шабаш продолжался недолго. Кох обо всем узнал и сумел организовать себе что-то вроде инспекции. Примчался сюда и начал наводить порядок уже по-своему. Заключенных всех расстреляли, лагерную охрану расформировали и перевели в другие места, а женушку свою кровавую он с собой забрал. И, кстати, напрасно. Через год его в каких-то финансовых махинациях обвинили – очень может быть, что Ильза же на него и донесла, – но как-то обошлось. А уж в сорок третьем судили за убийство, причем ее тоже привлекли – как соучастницу. Но оправдали. А его повесили. Ну потом и ее арестовали, приговорили к пожизненному, и уже в шестидесятые, кажется, она повесилась в камере.

– Какой кошмар… – Вика с болью и ужасом глядела на развалины монастыря, словно видела сквозь время все события, происходившие тут полвека назад. – И никого из заключенных не сумели спасти?

– Выжил только один, – отвечал отец Тихон. – Моряк как раз из того балтийского десанта. Здоровый был детина, крепкий очень. Ему чудом удалось сбежать и добраться до Тихвина, а там местные жители, рискуя собственной жизнью, его спрятали и выходили. Едва он поправился, сразу снова на фронт попросился, так что еще и повоевать успел. После войны целину подымал, там и женился. А когда жена у него умерла, решил здесь доживать – приехал в середине восьмидесятых с поисковиками, на перезахоронение останков, да так и остался в монастыре, послушание принял. Умер полгода назад, осенью. Как он сам говорил, в годовщину того десанта. В миру его Иваном Калымовым звали, а в схиме стал он отцом Василием. Он единственный тогда уцелел из всех… И нам все и рассказал, и показал.

Отец Тихон молчал так долго, что я уж было решил, что история завершена. Но, помрачнев, он добавил:

– Осталась тут от фрау Абажур одна… тьфу… реликвия, прямо и не знаем, что с ней делать…

Документы? Фотографии? Уж больно слово… специфическое. И выражение лица у отца Тихона было такое, как будто он увидел какую-то немыслимую, неописуемую мерзость. Я терялся в догадках.

– В каком смысле «реликвия»?

– Идемте, покажу, – мрачно предложил он.

Я не очень понял, как и куда мы шли. Наверное, в любом монастыре есть какие-то скрытые каморки, закоулки, тайники. Место, куда привел нас отец Тихон, не было тайником в строгом смысле этого слова. Скорее, затвором. Маленькая, шаг на два, ниша, открытая с узкого конца. Тупичок.

В глубине ниши перед небольшой иконой теплилась лампадка. Ниже, на невысоком столике (или это была табуретка?) стояла лампа.

Приглядевшись, я охнул.

«Ногой» в лампе была человеческая кость, кажется, она называется большая берцовая. Даже я, сугубо далекий от медицины, не мог ее не узнать. Опорой служило округлое утолщение кости – часть тазобедренного сустава. Из-под потемневшего от времени и лампадной копоти абажура, обтянутого чем-то вроде пергамента, свисала странная «цепочка», изначально, видимо, игравшая роль выключателя. Звеньями «цепочки» служили – если бы не ламповая «нога», я бы не догадался – маленькие косточки, похожие на те, что в куриных крылышках. Только короче. Концевые фаланги человеческих пальцев – ничем другим эти косточки быть не могли.

– Страшная вещь, – сдавленным голосом проговорил отец Тихон. – Раньше возле нее и минуты невозможно было простоять, душа кричала от ужаса. Повесили икону, лампадку – вроде как поминание невинно убиенного, ну и молимся, конечно, ежедневно об упокоении погубленной души. Сейчас вроде полегче стало. Упокоивается постепенно душа замученная. Только имени не знаем. Наверное, похоронить это… эту штуку надо… Да нужно, чтобы архимандрит на то благословил, а все как-то не складывается…

Вика, едва увидев жуткую лампу, вскрикнула, закрыла лицо руками и поспешно отвернулась. Я же, напротив, не мог отвести взгляда от ужасного предмета. И постепенно рассмотрел, что для придания абажуру формы использованы четыре ребра, а то, что я сначала принял за пергамент…

– Это ведь человеческая кожа, да?

– Да, – дрогнувшим голосом подтвердил отец Тихон. – Говорят, это было совместное произведение Ильзы и ее здешнего… в общем, гауптштурмфюрера, под чьим началом зондеркоманда была.

Мне вдруг вспомнилось, как однажды я в компании Заура покупал себе на рынке кожаную куртку, и он цинично, в духе страшилок «в колбасе нашли человеческий палец», пошутил, чтоб я смотрел внимательнее, дескать, татуировки попадаются. Хотя, скорее всего, он имел в виду клейма, которыми метят животных. Но сейчас я уже ни в чем не был уверен. Может, это позже?

Окон в ведущем к нише коридоре не было, лампадка же еле-еле теплилась. Но даже в этом неверном свете я заметил что-то на абажуре…

– Отец Тихон, вы можете мне посветить? – попросил я.

Он поднес поближе свечу, освещавшую нам дорогу сюда.

Сперва я увидел размытое пятно – просто пятно, но явно отличающееся по цвету от остального абажура. Нетерпеливо выхватив свечу, я приблизил ее почти вплотную…

– Что вы делаете, она же сухая, как трут, в секунду вспыхнет! – попытался остановить меня отец Тихон.

– Разве вы не видите?! – воскликнул я и сам не узнал свой голос. – Разве вы не замечали? Вика, взгляни… Пожалуйста.

Она заколебалась, но все-таки повернулась ко мне, наклонилась, опершись на мое плечо, и вздрогнула.

Да, перед моими глазами была отнюдь не галлюцинация.

На покрывающей абажур коже вырисовывался силуэт линейного корабля. Еще без залома на трубе, без башнеподобной рубки, еще не «Октябрьская революция», а линкор Императорского флота «Гангут». Силуэт, узнаваемый не хуже «Авроры». По крайней мере, мной, который так страстно увлекался когда-то историей военно-морского флота.

Но на рисунке был не только линкор. Сквозь прямолинейные контуры корабля явно проступали мягкие округлые линии смеющегося детского личика. Это было изображение девочки лет, быть может, трех или пяти, и, какие бы изменения ни постигали человека с возрастом, это абсолютно точно не была Елена Короткова. Ни малейшего сходства. Да и откуда было тут взяться ей, если на тот момент, когда сделали эту ужасную лампу, Андрей Зеленцов не то что рисовать – еще и говорить толком не умел…

– Давайте уйдем отсюда, пожалуйста, – тихо попросила Вика.

Тихон кивнул ей и повернулся к выходу. А я немного помедлил и, сам не зная, зачем это делаю, достал из сумки свой «Полароид» и сделал фотографию. Снимок вышел на удивление четким.

У крыльца уже весело пыхтел закипевший самовар.

– Сны приходят не просто так, – говорил отец Тихон, пока мы пили чай – не настоящий, а заваренный сплошь из сухих трав, терпкий и с явной горчинкой, но по-своему вкусный. – Бывают, конечно, и обманчивые сны, но душа мне подсказывает, что явно не в этот раз. Выходит, осталось у Андрея на земле какое-то незавершенное дело, и этот крест, Феофан, теперь нести тебе.

– Но почему мне? С какой стати?

Не то чтобы меня это пугало или подобная перспектива казалась мне неприемлемой – я и так увяз в этой истории по самые уши, но все равно хотелось бы знать, почему так сложилось. При чем тут вообще я?

– Кто знает? – пожал плечами монах. – Может, из-за имени. Он Андрей, ты Феофан. Феофан Грек и Андрей Рублев жили в одно время, были звездами равной величины, друзьями и соперниками. Хотя это было не такое соперничество, как сейчас, без пихания локтями. Каждый старался быть ближе к Дарителю их таланта, каждый стремился сделать больше. Наш Андрей был живописцем. А ты, случайно, не рисуешь?

Я отрицательно покачал головой:

– Нет, у меня к этому нет ни малейшего дара. Рисую, как в детском саду детишки калякают.

– Значит, твой талант в чем-то другом. Но он есть, – веско произнес отец Тихон. – Найди его и немедленно пускай в рост. Вы крещены? – неожиданно спросил он у нас обоих.

Мы с Викой синхронно кивнули. Он подошел к иконам и достал откуда-то (я не заметил, откуда) два кожаных шнурка с двумя крестиками:

– Тогда вот, возьмите.

Мы, не сговариваясь, склонили головы. Отец Тихон надел крестик сперва мне, потом Вике – ее крестик был потоньше и поменьше моего.

– И пусть Господь хранит вас везде, – тихо, но очень твердо проговорил он, осеняя нас крестным знамением. – Помните только, что самые страшные враги не те, что снаружи нападают, а те, что изнутри грызут. А самый главный из них – себялюбие. Кто себя вперед выпячивает, тот другого любить не может: наступит на него, да и дальше пойдет. Бойтесь равнодушных. И да пребудет с вами Господь…

* * *

Народу в обратном автобусе было немного – не то что с утра, даже удалось сесть рядом. Уставшая Вика задремала, склонив голову мне на плечо. А я даже не мог наслаждаться этим легким дыханием счастья – в голове, как у Страшилы из Изумрудного города, болезненными иглами топорщились мысли. А мозги работали не лучше Страшилиных же отрубей. Или мне просто не хватало какого-то важного кусочка головоломки? Или нужно было посмотреть на мешанину событий под другим углом? Но под каким?

Совсем недавно все мне казалось предельно простым. Был гений Зеленцов, был завистник Маньковский, который потихоньку сходил с ума от своей зависти. Сначала написал на Андрея донос, потом стал уничтожать его работы. Да, на первый взгляд все именно так, да только стоило приглядеться (это было как «второй слой» на картинах Зеленцова), все оказывалось совсем не так. Потому что в эту простую и понятную схему многое никак не вписывалось. Например, картина в офисе у Маньковского. Или жуткая лампа из Тихвинского монастыря. Конечно, абажур с татуировкой можно было бы и не учитывать, какое отношение он может иметь к истории Зеленцова, кроме общей техники? Хотя… Кто-то же должен был сделать татуировку на коже того несчастного узника. И раз это не мог быть Андрей Зеленцов, то это вполне мог быть человек, обучивший подобной технике Андрея Зеленцова.

И потом, у этих двух на вид совершенно разных историй все же есть кое-какие пересечения… Одно из них – отец Тихон. Ну ладно, это может быть просто совпадением. Но как быть с краснофлотцем Бланком, следы которого ищет представительница фонда? Кстати, прежде чем сесть на автобус до Питера, мы еще добрались до Тихвина, точнее до кладбища, где я сделал для нее несколько фотографий братской могилы. Ну да сейчас не об этом речь. А о том, что краснофлотец, увы, не годится на роль учителя Андрея. Даже если он и был художником и делал татуировки своим боевым товарищам (у матросов это было принято). Даже если изобрел эту самую технику вписывания образов один в другой, и татуировка на теле того несчастного сделана его рукой… то все равно передать свое искусство Зеленцову Бланк никак не мог. Потому что погиб в этом самом концлагере. Достоверно известно, что из всех заключенных выжил только один – но это был не Бланк, а совсем другой человек.

Но если не Бланк, тогда кто? Кто-то из солдат охраны? Сомнительно. Тогда из руководства концлагерем? Их было двое – Ильза Кох и ее любовник. Плюс Карл Кох и его люди, не в одиночку же он явился в Тихвин порядок наводить… Нет, все это точно не то. Даже если вдруг на минуту представить, что среди фашистов нашелся тонкий ценитель живописи, который пытками заставил Бланка раскрыть его творческий секрет… То все равно он никак не мог выучить этому искусству Андрея Зеленцова.

Полный тупик. Я вывихнул мозг, но так и не пришел к какому бы то ни было выводу. Даже к самому глупому и крошечному. Но более всего раздражало, что я не понимал, как эта история связана с Маньковским и его деяниями.

– Еще долго? – сонно спросила Вика, поднимая голову с моего плеча.

– Думаю, не очень, – откликнулся я, посмотрев сперва на часы, а потом за окно, где уже потихоньку сгущались мягкие петербургские еще не белые, а пока только серые сумерки.

Наша третья ночь в этом городе ничем не отличалась от двух первых: пока добирались до автовокзала, а от него до гостиницы, думали только об одном – скорее бы доползти до кровати. А наутро меня снова, как и позавчера, разбудил телефонный звонок. На этот раз даже междугородний, точнее международный.

– Доброе утро, Феофан, это Маргарита, – прозвучало в трубке. – Я получила ваш факс. Спасибо вам за работу. Один вопрос… Вы уверены в точности этих данных?

В ее голосе явно звучала озабоченность… Нет, даже больше, чем озабоченность – волнение. Я готов был поспорить, что эта информация для нее не была просто частью бизнеса – она значила для нее нечто более важное. Может быть, даже личное.

– Почти на сто процентов, – ответил я. – Его останки были идентифицированы поисковиками, которым помогал единственный уцелевший участник десанта. Имя указано на мемориальном знаке, а останки перезахоронены в восемьдесят восьмом году в братской могиле на кладбище города Тихвина. Я только вчера был там, сделал фото знака и могилы, могу вам прислать.

– Да, спасибо… – В трубке послышался тяжелый вздох, за которым последовало долгое молчание.

– Ну да… Война… Найти его живым – это было бы что-то из области фантастики, правда? – вдруг спросила заказчица после паузы.

Я слегка обалдел. Она надеялась, что Бланк все еще жив? Вообще-то, если бы не война, он мог бы дожить до наших дней. По возрасту – вполне возможно. По возрасту? У меня мелькнула смутная догадка:

– Простите за нескромность, это был… кто-то из ваших родственников?

– Это был мой отец, – чуть помедлив, призналась она.

Ничего себе! Это как же… А впрочем… Мысли в моей голове мелькали наподобие фейерверка: ослепительно яркие, но краткие, вспыхнет – и погаснет, не оставляя ни следа, ни смысла.

Моей собеседнице, однако, чтобы вернуть спокойствие, хватило считаных мгновений. Она снова заговорила уже знакомым мне деловым тоном:

– К сожалению, выбраться в Петербург у меня не получается. Но в конце следующей недели я постараюсь быть в Москве. У вас есть рядом бумага и ручка? Тогда запишите контакты. Макс Яковлевич Штейн, номер…

Я записал имя-отчество и номера телефонов.

– Это мой знакомый искусствовед, – объяснила заказчица. – Свяжитесь с ним и покажите те работы Андрея Зеленцова, о которых вы говорили. Если Штейн подтвердит их подлинность, этого будет достаточно. Он же оценит их стоимость, а я приеду и расплачусь с вами. Можем оформить сделку документально, если ваш клиент этого пожелает.

– Я поговорю с ним, – пообещал я.

– И да, не беспокойтесь, если сделка вдруг не состоится, – добавила моя собеседница. – На нашем сотрудничестве это никак не отразится. Свой гонорар за данные о моем отце вы все равно получите. Еще раз спасибо вам, Феофан.

Таким образом, судьба подарила нам еще несколько дней для знакомства с Петербургом, и мы с Викой не преминули этим подарком воспользоваться. Погода, правда, несколько испортилась, но нам это нисколько не помешало, так как оставшиеся дни мы посвятили в основном музеям. Вставали пораньше, ехали занимать очередь, чтобы войти одними из первых, и бродили по залам до тех пор, пока не начинало рябить в глазах. А вечером ужинали в полюбившемся обоим ресторанчике на Невском и обсуждали увиденное, да и не только увиденное. Нам с Викой всегда находилось о чем поговорить. Рядом с ней я ни разу не испытывал такого неприятного чувства, которое иногда бывало у меня с другими девушками, – когда мучительно ищешь тему для разговора и понятия не имеешь, что бы такое сказать. Видимо, подобная заминка – своеобразный знак свыше, что с этим человеком тебе в жизни не по пути. А с Викой все было наоборот.

Время пролетело совершенно незаметно, уезжать не хотелось ни мне, ни, как я надеялся, Вике. А в последний день, как назло, еще и снова распогодилось. Выписавшись из гостиницы, мы бросили вещи в камере хранения на вокзале и решили посвятить несколько оставшихся до поезда часов прощанию с городом. Бродили, бродили, выпили кофе в подвернувшейся кафешке и опять бродили… Я уже почти потерял ориентировку, когда мы опять куда-то повернули, прошли десяток шагов и увидели, как на подъеме набережной, словно взлетая, парит Спас-на-Крови – питерская версия храма Василия Блаженного, одновременно и похожий, и непохожий на своего старшего брата. Между ним и нами разлегся мост «о трех хвостах», соединявший сразу три берега, поскольку здесь впадал в Мойку канал Грибоедова. Мы немного постояли на мосту – как витязи на распутье, пошутил я, затем подошли к Спасу и полюбовались им со всех сторон.

– Здесь же вроде до Рэмбрандта недалеко? – поинтересовалась Вика.

– Вроде да, – кивнул я. – И, что интересно, именно этот храм украшает рэмбрандтовскую спину. Наверное, специально подобрал место своего антикварного салона под татуировку.

– А может, это именно рисунок Зеленцова предсказал ему такую… – начала было Вика, но внезапно осеклась.

– Что такое? – испугался я. Не столько за себя, сколько за нее.

– Там Маньковский…

Я обернулся и действительно увидел прямо перед собой Маньковского в белом балахоне.

Ну то есть не совсем прямо перед собой, а на другом берегу канала. И, к счастью, не во плоти, а на афише. Ну да, у него же здесь выступления…

– Ну и что? – рассмеялся я. – Подумаешь, афиша. Не сам же лично. И вообще, я бы на твоем месте радовался. Раз его гастроли в Питере еще продолжаются, значит, у нас нет шанса снова столкнуться с ним в поезде, когда будем ехать обратно.

– Оно конечно… – неохотно согласилась Вика. – Но все равно как-то неприятно увидеть этого типа перед самым отъездом. Как будто это какой-то недобрый знак, что ли…

– Не выдумывай! – отмахнулся я. – И, кстати, нам уже пора возвращаться. Давай достанем карту и посмотрим, как отсюда быстрее всего добраться до вокзала.

И вот снова поезд, снова мерный перестук колес и мелькающие за окнами дачные платформы… Я слушал музыку в плеере, а Вика сидела напротив, поджав ноги, с раскрытой книгой на коленях, но не читала, а тоже смотрела в окно. А потом, увидев, что я смотрю на нее, жестом попросила снять наушники.

– Знаешь, Грек, о чем я подумала… – тихо проговорила она. – А ведь тот несчастный, из которого сделали эту ужасную лампу, вполне может оказаться тем самым человеком… Отцом твоей заказчицы. Надеюсь, ты не рассказал ей о лампе?

Я слегка удивился. С тех пор как мы вернулись из Тихвина, Вика ни словом не упомянула ни о лампе, ни о сделанных Зеленцовым татуировках – вообще ни о чем хоть как-то связанном со всей этой историей. И я тоже не затрагивал эту тему, предположив, что она Вике неприятна. Но сейчас она вдруг заговорила об этом сама.

– Нет, конечно, – ответил я на ее вопрос. – Это я только тебе все-все рассказываю, а с остальными тщательно фильтрую информацию.

– Может быть, это, конечно, и не он… – продолжала вслух рассуждать Вика. – Но на татуировке портрет девочки, скорее всего, дочери…

– Погоди-погоди! – остановил ее я. – А с чего ты вообще взяла, что портрет нарисован по заказу? Не логичнее ли предположить, что неизвестный моряк попросил наколоть ему только линкор? А портрет девочки – это уже фантазия художника? Который вписал в изображение корабля изображение собственной дочки. Как Андрей Зеленцов вписывал во все свои работы изображение твоей мамы.

Вика аж приподнялась на полке, уронив с колен книгу.

– Точно! Я как-то об этом не подумала… Тогда все еще интереснее. Получается, что у художника была маленькая дочь. А теперь дочь Бланка работает в фонде, который скупает рисунки Зеленцова, писавшего в той же технике, в которой сделана татуировка. Слишком много совпадений, ты не находишь?

– Нахожу, – кивнул я. – Ты хочешь сказать, что автором татуировки и, соответственно, техники, был отец заказчицы, погибший краснофлотец Бланк? Да, я тоже так думаю. Такое вполне возможно. Как и то, что она знала об этом. И даже смогла заинтересовать своего шефа, фон Бегерита, творчеством Зеленцова, поскольку техника его рисунка похожа на ту, что использовал ее отец.

– Но это еще не все, – словно уловив мои мысли, продолжила Вика. – Есть ведь еще сам фон Бегерит, который, по словам Рэмбрандта, подозревался в связях с СС. Пусть это и не было доказано.

– И что из этого следует? – не понял я.

– То, что фон Бегерит мог быть в курсе этой истории с Ильзой Кох и ее любовником. И, возможно, специально искал дочь краснофлотца Бланка.

– Как-то это притянуто за уши, – усомнился я. – В курсе чего он мог быть? Он видел этот абажур? Когда? Лампа же ни разу не покидала монастыря. Ты предполагаешь, что он был в охране концлагеря? Нет, это маловероятно. Если бы он служил в СС на оккупированной территории, он бы вряд ли отвертелся от суда над нацистами… И уж точно не стал бы вот так открыто приезжать в Россию, покупать работы русских художников, устраивать у нас тут выставки…

– Он мог где-то видеть фотографию лампы, – предположила Вика. – И, соответственно, татуировки. На фотографиях «эффект Зеленцова» особенно заметен, я обратила на это внимание. Увидел фото, заинтересовался – и решил отыскать девочку с рисунка. Каким-то чудом ее нашел, перевез в Европу, а потом они вдвоем переправили туда же и Зеленцова. Единственного в мире художника, способного рисовать так же, как и отец мадемуазель Бланк.

– «Эффект Зеленцова» – это ты удачно назвала, – оценил я. – Что же касается всего остального… Не знаю, Вика, ты уж не обижайся, но как-то это все… Неубедительно звучит. Боюсь, ответа на этот вопрос мы так никогда и не узнаем. Не спрашивать же саму заказчицу! Кстати, у нее удивительно молодой голос. Если она дочь Бланка, то ей никак не меньше пятидесяти, а скорее – даже больше. А по голосу…

Вика дернула плечиком и скорчила скептическую гримаску:

– Подумаешь, голос! Так бывает. Мы же не знаем, как она выглядит.

– Резонно, – засмеялся я. – А еще мы не знаем – и это, по-моему, куда интереснее – какая связь между Зеленцовым и краснофлотцем Бланком.

– А почему она должна быть? – удивилась Вика.

– Ну как же! Как-то же, где-то, у кого-то Зеленцов своей технике научился? У Бланка не мог, тот погиб, когда Зеленцов еще в люльке лежал…

– Почему непременно «научился»? – возразила Вика, – Он мог сам ее разработать. Прийти к ней собственным путем. Ведь многие открытия совершаются разными людьми почти одновременно. Электрическая лампочка, например. Или радио, у которого чуть не четыре изобретателя… Хотя в искусстве, кажется, такого не происходит… Так что, может, и было какое-то соединительное звено, кто знает?

– И второй вопрос, – продолжал я, – откуда дочь Бланка и ее шеф вообще узнали о Зеленцове? Мне почему-то кажется, что у нас он не был хоть мало-мальски известен, так что его работы вряд ли где-то выставлялись.

– Скорее всего, так и есть, – задумчиво согласилась Вика. – В общем, в этой истории одни сплошные загадки…

– И хорошо, что лично нас она, по большому счету, не касается, – бодро заключил я.

Говоря так, я хотел успокоить Вику, но на самом деле здорово кривил душой. Мне совсем не нравился тот мрачный ореол, который, как казалось, все сгущался и сгущался вокруг рисунков с, как выразилась Вика, эффектом Зеленцова. Тут поневоле начнешь думать, что Маньковский не такой уж псих – в этих рисунках действительно есть что-то зловещее… И моя задача – оградить ото всего этого Вику, причем сделать это как можно скорее. Я очень надеялся, что как только доставшиеся ей по наследству работы Зеленцова перейдут к Маргарите Бланк и ее шефу, со всей этой чертовщиной будет покончено.

Глава 8. Цена искусства

Эксперт, которого заказчица рекомендовала как крупного специалиста по живописи вообще и творчеству Андрея Зеленцова в частности, менее всего походил на искусствоведа. Этого коренастого крепыша с круглым простоватым лицом и густой щеткой усов неопределенно-серого цвета можно было в равной мере представить себе старшиной в армии, поваром в закусочной или бригадиром на какой-нибудь машинно-тракторной станции. Но – искусствоведом? Строгий костюм и галстук подходили ему не больше, чем балетная пачка – гардеробщице Большого театра.

Впрочем, подумал я, нам-то что за дело, как выглядит искусствовед? Если представитель фонда считает его подходящим специалистом, то это ее заботы, правда?

Мы встретились в нотариальной конторе прямо напротив банка, где хранилось Викино наследство – за не такую уж безумную цену нам предоставили в аренду кабинет для переговоров. Вынимая из папки рисунки, Макс Яковлевич некоторое время их внимательно рассматривал, иногда даже пользуясь лупой, а потом с профессиональной деловитостью, так резко диссонировавшей с его внешним простецким обликом, диктовал своей похожей на лабораторную мышь очкастой помощнице:

– Эскиз номер один. Рабочее название «Ночной трамвай». Используемые материалы – ватман формата А4, карандаш ТМ, карандаш 3М. Состояние рисунка – удовлетворительное. Характер рисунка позволяет предположить авторство Зеленцова. Эскиз номер два…

Сидя рядом с ним за круглым столом, я тоже рассматривал рисунки, которые раньше как-то не удосужился как следует разглядеть. В данную минуту эксперт оценивал еще один городской пейзаж, тоже серый и дождливый. На заднем фоне виднелись витрины гастронома с двумя рекламными плакатами. На первом распластанный на этикетке консервной банки краб убеждал всех, что он – «отличная закуска: питательная и вкусная», на втором довольная девочка с косичками едва удерживала в руках огромную банку сметаны. Вдоль витрин тянулась очередь. Люди были изображены очень схематично, но при этом в каждой едва намеченной фигурке чувствовалась неповторимая индивидуальность. И одновременно в каждой ощущалась какая-то подавленность, безнадежность.

– Рабочее название «Очередь», – все так же размеренно продолжал искусствовед. – Используемые материалы – ватман формата А4, карандаш ТМ, карандаш 3М. Состояние рисунка – удовлетворительное. Характер рисунка позволяет предположить авторство Зеленцова.

На третьем листе я узнал хорошо известную каждому москвичу сталинскую высотку – гостиницу «Украина». И снова рисунок казался мрачным, серым – но вовсе не из-за того, что был выполнен простым карандашом. От изображения громады, словно бы навалившейся на крошечные муравьиные фигурки людей на мосту, от тяжелых туч, будто поглотивших верхушку здания, снова веяло такой беспросветной депрессивностью, что впору взвыть… Но эксперт оставался бесстрастным и отстраненным, точно автомат.

– Эскиз номер три, – говорил он. – Рабочее название «Сталинская высотка». Используемые материалы – ватман формата А4, карандаши ТМ, Т и 2М. Состояние рисунка – удовлетворительное. Характер рисунка позволяет предположить авторство Зеленцова.

Последним Вика продемонстрировала уже не карандашный эскиз, а небольшую картину маслом все с тем же трамваем. Искусствовед описал и ее, более тщательно и подробно, чем эскизы, потом повернулся к нам:

– Это все?

– Да, все, – твердо сказала Вика, нарочно не глядя в мою сторону. – Больше у меня ничего такого нет.

По этому поводу мы накануне чуть не поссорились. Я настаивал, чтобы Вика продала фонду все до единой имеющиеся у нее работы Зеленцова, а она ни за что не соглашалась расстаться с картиной и рисунками, изображавшими Елену.

– У меня и так очень мало что осталось на память о маме, – твердила Вика. – Мама не любила фотографироваться, ее снимков у нас в альбоме – раз-два и обчелся. Так что портреты я не продам, и не уговаривай. Сколько бы мне за них ни предложили. Пусть даже миллион, как говорил этот Рэмбрандт…

– Вика, ну как же ты не понимаешь! – пытался увещевать я. – Хранить у себя эти картины просто опасно!

– Грек, ну ты что – заразился от Маньковского его сумасшествием, что ли? – недоумевала она.

– Черт, Вика, да я не о том! Дело ж не в плохой энергетике… А в том, что кто-то, скорее всего этот же самый Маньковский, охотится за картинами и пытается их уничтожить. Для тебя это что, новость? Тебя уже пытались обокрасть. Хочешь, чтобы нагрянули к тебе домой еще раз? А если они не ограничатся тем, что стибрят картины? А еще и захотят расправиться с тобой, как с теми, на ком были татуировки?

Говоря так, я нарочно сгущал краски и запугивал Вику, пытаяясь заставить ее принять единственное, на мой взгляд, верное решение. Но обычно мягкая и не склонная к спорам Вика в этот раз уперлась прочно, как фонарный столб.

– Расправляться со мной никто не будет, рисунков Зеленцова на мне нет. А воров мне бояться нечего, мамины портреты пока так и хранятся в ячейке банка.

Словом, у меня ничего не получилось. Вика настояла на своем, и теперь показала эксперту лишь часть доставшихся ей в наследство рисунков.

– Что ж, – подытожил Макс Яковлевич, – тогда поставим на этом точку.

– И что дальше? – нетерпеливо спросил я.

– Сейчас мы заверим у нотариуса опись, – пояснил эксперт, – а также факт передачи ваших произведений искусства мне для экспертизы и оценки. Когда все будет готово, я свяжусь с вами, сообщу результаты экспертизы и озвучу приблизительную стоимость вашей коллекции. После чего вы уже вступите в переговоры непосредственно с представителями фонда. А пока, Феофан Андреевич, вам просили передать вот это.

И он протянул мне узкий и длинный запечатанный конверт – чисто белый, без каких-либо надписей или картинок. Внутри обнаружилась пачечка стодолларовых банкнот.

Я поблагодарил, спрятал деньги и поинтересовался:

– Макс Яковлевич, а вы можете сейчас хотя бы примерно сказать, сколько стоят эти рисунки?

Эксперт замялся.

– Я предпочитаю не озвучивать какие-либо цифры до получения результатов экспертизы…

– Ну пожалуйста, Макс Яковлевич! Очень вас прошу. – Против умоляющего голоска Вики и той умильной рожицы, которую она скроила, на мой взгляд, устоять было очень трудно. И у искусствоведа тоже не получилось.

– Ну разве что очень приблизительно… Думаю, каждый карандашный набросок будет оценен где-то в пределах пяти, может быть, семи тысяч долларов. Что касается картины, то ее цена примерно раза в два-три выше.

И так как ни я, ни Вика ничего на это не ответили, он истолковал наше молчание по-своему:

– Возможно, вы рассчитывали на большую сумму и теперь разочарованы. Но примите во внимание то, что имеющиеся у вас работы Зеленцова, скорее всего, относятся к раннему периоду его творчества, времени, когда он еще не овладел той уникальной техникой, которая и принесла ему всемирную славу. Вот если бы в вашей коллекции имелся хоть один эскиз, выполненный в этой технике… Тогда, конечно, было бы совсем другое дело. А так мой вам профессиональный совет: если фонд предложит вам сумму, близкую к тем, что я назвал, – соглашайтесь. В современной России вам не удастся продать рисунки Зеленцова дороже, а вывести их за границу не позволит закон.

Разумеется, эксперт ошибался. Мы вышли из нотариальной конторы не только не разочарованными, а обнадеженными и чуть ли не окрыленными. Двадцать пять, а то и больше тысяч долларов, которые уже почти стали реальностью, были для нас обоих баснословной суммой. Вика вся светилась от радости и, не замолкая, щебетала, планируя, что она сможет купить на эти деньги. И первой в этом списке значилась квартира.

Я тоже чувствовал себя счастливым – и от радости за Вику, и благодаря полученному от заказчицы гонорару. Деньги были очень кстати, после поездки в Северную столицу от вытащенной из заначки тысячи осталось не так уж много. Но теперь ничто не мешало с легким сердцем прогулять эти «сладкие остатки», и я пригласил Вику отметить мой заработок в кстати подвернувшемся ресторане.

Вечер еще не наступил, и в просторном зале было пока не слишком людно, только в одном из боковых пределов шумно гуляла свадьба, время от времени выплескивая сквозь позолоченную арку плечистых бритоголовых бугаев в клубных пиджаках, субтильных длинноволосых юношей, увешанных драгоценностями дам в вечерних туалетах или девиц в поясах, пытающихся выдать себя за юбки. После минутной заминки – ой, куда это мы попали? – они возвращались за свисающие из-под позолоченных завитушек красные бархатные шторы, из-за которых глухо доносились раскаты «горько» и «пей до дна».

За окном, возле которого устроились мы с Викой, между одевшихся свежей зеленью берез припарковался свадебный кортеж – иномарка, «Волга» и пара «Жигулей», украшенных лентами и искусственными цветами.

– Бр-р. – Я передернул плечами. – Что за манера лепить на свадебную машину искусственные цветы? Как на кладбище…

Вика улыбнулась:

– Ну может быть… Хотя живые тут, наверное, и не подходят, быстро завянут. А мне все равно нравится. Вообще, по-моему, свадьба – это так красиво!.. Белое пышное платье, фата, торт, цветы, ленты… Недавно кто-то из девочек у нас в костюмерке говорил, что теперь можно на свадьбу не только иномарку арендовать, но даже настоящую карету с лошадьми, представляешь!

Викино лицо сияло, глаза горели, и воображение наверняка рисовало самые прекрасные и радужные картины: вот она в пышном белоснежном наряде выходит из золоченой кареты, а рядом с ней… Дорого бы я дал, чтобы узнать, кого именно она видит рядом с собой – меня или нет? А если все-таки меня?

Трудно было представить себе более подходящий момент для того, чтобы опуститься на одно колено и сказать: «Вика, выходи за меня замуж! У нас будет свадьба и с каретой, и с лошадьми, и со всем, что ты только захочешь!» Может быть, Вика даже ждала, что я сейчас так и скажу… Но я промолчал. Счел, что делать предложение девушке, которая в скором времени должна стать обладательницей немалой такой суммы в устойчивой валюте – это как минимум не по-мужски. Раньше я как-то не думал об этом. А теперь понял, как буду выглядеть, начни я сейчас приударять за ней – исключительно как охотник за богатой невестой. Будь я на ее месте, ни за что бы не поверил в искренность собственных чувств. Как в фильме «Здравствуйте, я ваша тетя!» – «Он любит не меня, а мои миллионы»… И я промолчал. Просто промолчал. Не сказал ни слова ни в ресторане, ни потом, когда провожал Вику домой на такси. Я имею в виду – не сказал ни слова о самом важном. Конечно, мы все это время разговаривали, но говорили совсем не о том, о чем хотел бы говорить я. Да и не только говорить…

* * *

Работы за время моего импровизированного отпуска накопилось порядочно, да и к своим собственным делам давно было пора вернуться – как выяснилось, за время моего отсутствия мне уже не раз звонили и владельцы точек на рынках, и Заур, и моя «крыша» Руслан. Всех интересовало, куда это я подевался, и все были не слишком-то довольны моим исчезновением. Так что, вернувшись из Питера, я снова стал допоздна засиживаться в архиве, пытаясь наиболее эффективно совместить копирование кассет с основной работой.

Так было и в тот вечер, когда около половины девятого зазвонил телефон. Я снял трубку не слишком охотно, так как был уверен, что это опять трезвонит кто-то из «деловых партнеров». Но это, к огромной моей радости, оказалась Вика.

– Грек, мне очень нужно с тобой встретиться! – с явным волнением проговорила она.

– Что случилось? – признаться, я перепугался не на шутку. – Ты в порядке?

– Со мной-то все хорошо, не волнуйся, – успокоила Вика. – Но я узнала кое-что важное. Тебе обязательно нужно это узнать… Только лучше не по телефону. Ты можешь сегодня со мной встретиться?

– А ты сейчас где, на работе?

– Да.

– Тогда скажи, во сколько подойти к твоему театру.

Спектакль закончился сразу после десяти, но костюмеры освобождались позже – ведь им нужно было дождаться, пока актеры переоденутся, забрать у них костюмы, проверить, все ли в порядке, и развесить вещи по местам. К тому времени, когда Вика вышла из служебного входа, значительная часть артистов и зрителей уже успела разойтись, а я – слегка озябнуть, так как вечер неожиданно выдался прохладный, а на мне была только футболка. В поисках свободной скамейки поближе к фонарю мы немного прошлись по Тверскому бульвару, а когда присели, Вика достала из сумки толстую газету, открытую где-то посередине, и протянула мне. Я машинально глянул на колонтитул и прочел название – «Российский криминальный вестник».

– Ее наша зав бутафорским цехом читает, – объяснила Вика, не дожидаясь моих вопросов. – И я случайно увидела эту статью…

Первым бросилось в глаза сопровождавшее заметку фото – «треххвостый» питерский мостик и храм, так похожий и одновременно не похожий на нашего Василия Блаженного. Надо же, мы только что там были!.. Однако ж содержимое заметки поразило меня куда сильнее, чем это совпадение. В ней говорилось о криминальном происшествии, случившемся сразу после нашего отъезда из Северной столицы. Средь бела дня именно на том самом мосту встретились два пожилых бизнесмена – владелец туристической компании, названный в статье «господин И», и хозяин антикварного салона, некто «господин В». Между ними произошел конфликт, окончившийся столкновением, имевшим печальные последствия для обоих. С помощью обнаруженного на месте преступления ножа «господин И» нанес своему противнику несколько глубоких порезов лица и шеи. Что касается антиквара, то, судя по характеру травм его оппонента, он был вооружен чем-то вроде шпаги. Его оружие пока не найдено, видимо, оно до сих пор покоится на дне канала Грибоедова, в который свалились и оба противника – после того, как нанесли друг другу ряд травм, несовместимых с жизнью. По удивительному стечению обстоятельств именно в тот момент под мостом проходил прогулочный теплоход. В результате оба тела попали в винты и оказались сильно искалечены.

– Они что, сошли с ума? – тихо спросила Вика.

Я пожал плечами. Действительно, все выглядело странно. Ну, допустим, Рэмбрандт и Гвир случайно встретились на мосту и поссорились, такое возможно, они действительно терпеть друг друга не могли. Может быть, даже дело дошло до рукоприкладства и в ход пошла шпага-трость, которую показывал нам антиквар, а «дядя Боря» выхватил нож… Но где же была в это время их охрана?..

– И это еще не все, – тихо сказала Вика, забрала газету и, перевернув несколько страниц, показала мне объявление.

Эта фотография тоже была мне хорошо знакома, только изображала она не живописный питерский пейзаж, а Маньковского в белом балахоне с янтарным медальоном на груди. Оказывается, турне «профессора» по городам и весям не ограничивалось только поездкой в Санкт-Петербург – на следующей неделе он собирался выступать в Екатеринбурге.

– Ты это видишь, да? – тонкий пальчик Вики ткнул в название города. – Знаешь, Грек, это уже не может быть простым совпадением! Ведь ты говорил, что последний из этой восьмерки обосновался как раз в Свердловской области?

Я растерянно кивнул.

– Нужно его предупредить, Грек, обязательно! – горячо воскликнула Вика.

– Рэмбрандта и Гвира мы с тобой предупредили, – возразил я. – Но им это не помогло…

– Как же все это ужасно… – вздохнула Вика. – Вроде только что с ними разговаривали – и вдруг оба мертвы. Убиты, да еще так зверски! Просто кошмар какой-то! Как стало страшно…

В последнем я был совершенно с ней согласен. С тех пор как Вика появилась в моей жизни, я постоянно за нее боялся. Не только из-за Маньковского, вообще из-за всего. Ведь она живет в каком-то богом забытом месте, да еще и возвращается домой поздно… В любую минуту может что-то случиться. Надо будет, пожалуй, чаще провожать ее домой.

– Ты все-таки придумай что-нибудь насчет этого фермера из Свердловской области, – попросила Вика, выходя из такси. – Позвонить ему вряд ли удастся, сомневаюсь, что у него есть телефон… Но, может, хоть письмо написать?

– Что-нибудь придумаю, – пообещал я. – А ты смотри, осторожней там.

Я проследил, как она входит в подъезд, прислушался, все ли тихо-спокойно, дождался, пока в квартире Вики зажжется свет, а сама она помашет мне рукой из окна, мол, все в порядке, и только после этого дал водителю команду везти меня домой.

Придя на работу на следующее утро, я первым делом заказал разговор с Кронштадтом.

Вообще-то я уже несколько дней собирался позвонить Артему. А все потому, что, вернувшись из питерской поездки, я как вежливый человек связался со Снежаной, поблагодарил ее за помощь и передал привет от Артема. После чего блондиночка стала так настойчиво расспрашивать меня о нем и так искренне расстроилась, когда узнала, что я с Артемом не виделся, а общался только по телефону, что я сразу понял – тут все не так-то просто… А поняв, слегка призадумался.

Всю жизнь я старался не лезть не в свое дело и считал, что только так и надо. Другие люди, мол, и без меня во всем разберутся. И возможно, это правильно – в том смысле, что не надо навязывать никому своего мнения, не надо учить других жить и лезть с советами, когда тебя об этом не просят. Но если в твоих силах помочь другому человеку, сделать для него что-то хорошее – то почему бы и нет? Люди вокруг постоянно нуждаются в помощи, только мы предпочитаем этого не замечать, прикрываясь этой самой отмазкой про «не свое дело». А меж тем – ну что, тебя сильно убудет, если ты кому-то предложишь свою помощь? Если она не нужна, человек просто откажется, и все. А если нужна, то, глядишь, одним счастливым на Земле на некоторое время станет больше.

– Спасибо за помощь, коллега, – бодро начал я, дозвонившись до Артема. – Привет Снежане передал. И… хочешь совет?

– От хорошего человека почему бы не послушать? – По его голосу чувствовалось, что он улыбается.

– Ты с ней созвонись как-нибудь, – несколько смущаясь, пробормотал я. – Ну по собственной то есть инициативе. Она тут от работы с ног валится, надоело ей все до чертиков. И на тебя, кажется, обижается: мол, забыл и все такое…

– Хм. – В трубке на некоторое время повисла пауза. – Пожалуй… А я думал… Говорил ведь ей… Слушай, если получится, с меня причитается.

– Если получится, мы будем с тобой квиты, – рассмеялся я. – А то пока что это я твой должник. У меня опять появился один вопрос… Но не знаю, в твоих ли силах, а к кому еще обратиться, и вовсе ума не приложу.

– Попытка не пытка, – усмехнулся Артем. – Гони свой вопрос.

– Мне хотелось бы побольше узнать о той зондеркоманде, что стояла в Тихвине. Я так понимаю, их там же всех и положили, причем свои же? Ну а кого не положили, расформировали и на фронт отправили?

– Тоже мне, бином Ньютона, – весело отозвался Артем. – Мне даже рыться не надо, чтобы где-то чего-то отыскать, я и так знаю. Хочешь – записывай, хочешь – запоминай. Зондеркоманда называлась Die Rasiermesser, то есть опасная бритва. Знаешь, что такое зондеркоманда?

– Да кто ж не знает? – удивился я. – Воинская часть СС.

– Эх ты, штафирка, – снисходительно хмыкнул Артем. – Зондеркоманда – это вроде как у нас дисбат. Туда сгоняли всякую шваль – зэков, всяких неблагонадежных, фольксдойче и так далее. Но это было в самом начале. Потом в зондеркоманды стали набирать коллаборационистов.

– Кого? – не понял я.

– Предателей, – объяснил Артем. – Соглашателей гитлеровских, приспешников из оккупированных территорий. Набрали шушеры со всей Европы, от Португалии до, из песни слова не выкинешь, наших, если можно их так назвать. Так вот, интересующая тебя зондеркоманда как раз была из таких условно наших, из прибалтов.

– А командира их как звали? – на всякий случай уточнил я.

– Вот этого не скажу, – признал Артем. – Знаю, что был он в неплохих чинах, гауптман или что-то вроде. Зато могу рассказать тебе про эту зондеркоманду такую историю, что ахнешь…

– Про Ильзу Кох, что ли? – невиннейшим голосом переспросил я.

– У-у, так ты уже знаешь, – протянул он. – Интересно, от кого бы это?

– Да так, с монахом одним поговорил.

– Ты что, аж в Тихвин, что ли, мотался? – удивился Артем. – Как там отец Василий?

– Отдал Богу душу, – вздохнул я.

– Царство ему небесное, крепкий был старик… – печально проговорил Артем после паузы. – Ох, жаль-то его как… Так с кем же ты тогда общался?

– С отцом Тихоном, – честно ответил я.

Артема это отчего-то восхитило:

– Ух ты! С Нелюдимым!.. Ты не психолог, часом? Или, может, из органов? – добавил он с подозрением. – Чтобы отца Тихона разговорить, надо быть… ну я даже не знаю кем…

– Странно… Мне он не показался таким уж нелюдимым, – сообщил я. – Хороший дядька.

– Раньше он всех сторонился, – объяснил Артем. – Даже за столом с нами почти никогда не сидел, а уж в бане мыться наотрез отказывался.

Я усмехнулся: у отца Тихона была как минимум одна внушительная причина избегать общей бани. Та, что украшала его спину. Кстати, о татуировках…

– Ты про лампу-то знаешь? – спросил я. Хотя, если он собрался мне рассказывать про Ильзу Кох…

– Кто ж про нее не знает! – воскликнул Артем. – Отец Василий нам про нее такие страсти рассказал, я пару ночей спать не мог. Еще совсем зеленым тогда был.

– Что за страсти? – удивился я.

– Ну отец Василий говорил, что материал для лампы с живого человека брали. Без всякого наркоза, разумеется. Этот гауптман хренов вроде как до войны врачом был, хирургом. И вроде даже неплохим. А как к СС прибился, так и полезло наружу, что хирургия для него – не инструмент спасения, а возможность резать живое тело. Причем использовать он при этом предпочитал не скальпели и ланцеты, а самую простую опасную бритву с костяной рукоятью. Потому и зондеркоманда его так называлась.

– Слушай, Артем… Ты же помнишь, что на коже, ну, из которой эта лампа сделана, была татуировка?

– Помню, конечно. Такое разве забудешь? Да и рисунок очень своеобразный. Линкор «Октябрьская революция», а сквозь него словно детское личико глядит…

– А ты не помнишь, рассказывал ли отец Василий что-нибудь об этой татуировке? Например, кто ее делал, почему именно такую?

Мой собеседник некоторое время помолчал.

– Нет, пожалуй, ничего такого он не рассказывал, – с явным огорчением произнес, наконец, он. – Ну то есть он говорил, что среди его товарищей-матросов был кто-то, кто хорошо рисовал. Они вместе в плен попали, то есть во время того самого десанта. Но это все. Имени не упоминал.

– Жаль, – посетовал я. – Дружище, а ты сможешь хотя бы найти мне фамилию того «хирурга», ну гауптмана?

– Обещать не буду, но попробую, – согласился Артем. – Если эта чертова фамилия хоть где-нибудь засветилась – найду. Не такие загадки разгадывали. Как чего нарою, я тебя наберу. Диктуй телефон.

– Спасибо, приятель! С меня причитается. Два раза уже, а найдешь мне фамилию – так и трижды.

– Да подожди ты благодарить, я еще ничего не сделал, – ответил верный себе Артем, после чего мы распрощались.

Я вернулся к работе, параллельно копируя кассеты, но голова была занята совершенно другими вещами. Интуитивно я чувствовал, что две эти на вид совершенно разные истории – зверства в тихвинском концлагере и смерти бывших зэков с татуировками – как-то связаны между собой. Но как именно – не имелось ни одной мало-мальски годной версии.

Глава 9. Слишком много Бегеритов

Артем позвонил через пару дней, сразу после обеда.

– Нашел я твоего гауптмана – «хирурга», – поведал он каким-то убитым голосом. – Пришлось повозиться, даже в Москву звонить, но по служебному… Штаб ВМФ, я думаю, не разорится, – он хмыкнул. – Кох, оказывается, хотел и его в монастыре шлепнуть, но – представь – не посмел. За «хирурга» вступился лично Розенберг.

– Ого! – сказал я, чувствуя, как еще один кусочек мозаики встает на место.

– Ага, – подтвердил Артем. – Вообще, надо сказать, этот фон Бегерит – интереснейшая личность…

– Как?! Фон Бегерит? – ошеломленно переспросил я. – Точно?

– Нет, блин, приблизительно, – сердито буркнул Артем. – Передо мной факс лежит, из Москвы. Фон Бегерит. Точно, как то, что твоими молитвами, – голос в трубке сразу повеселел, – у меня на личном фронте лед тронулся.

– Поздравляю, – искренне порадовался я, хотя, казалось бы, какое мне дело до Артема, даже не виделись ни разу в жизни. – А чего ж ты тогда грустный такой?

– Потом расскажу… Сначала о фон Бегерите. Работал он на Розенберга. Причем они с Кохом, оказывается, давние «друзья», еще по Майданеку. Это уж позже между ними Ильза черной кошкой пробежала, а сперва-то они вполне ладили. Хотя Бегерит – тот еще персонаж. Представляешь, кем надо быть, чтобы тебя за жестокость погнали из концлагеря на фронт?

– Неужели и такое бывало? – удивился я.

– Утрирую, конечно, – хмыкнул Артем. – Не совсем за жестокость. Но принцип тот же. Насколько я понял, этому фон Бегериту унтерменшей оказалось мало. И в какой-то момент он стал чикать чистокровных арийцев. Вот за эти художества его и определили в зондеркоманду – от начальства подальше, к подопытному материалу поближе. А Ильзочка поскучала-поскучала, да и смылась от муженька к любовничку в объятия. Ну то есть не сама, конечно, полетела, устроила себе каким-то образом инспекционную поездку. Когда Кох узнал куда, точнее – к кому она рванула, то сразу следом кинулся. Короче говоря, у них там едва до смертоубийства не дошло. Кох Бегерита пару раз эсэсовским кинжалом пырнул, а тот его – своей знаменитой бритвой. Разняли, уж не знаю, кто и как, не то Ильза, не то подчиненные. Ну, само собой, гауптмана судили за нападение на старшего по званию. К тому времени как раз уже Сталинград нарисовался, вот его туда и отправили, тоже зондербатальоном командовать. Дабы, так сказать, либо искупил, либо там чтоб и остался. А вот дальше совсем мутная история. Под Сталинградом его следы теряются… Но поскольку ты имеешь дело со мной, то теряются не навсегда. Ну, правда, и повезло отчасти: черта с два бы этого Бегерита кто отыскал, если бы он фамилию сменил. Но он, видать, очень своей благородной кровью гордился. Так что нашел я этого красавчика – уже после Победы, в американской оккупационной зоне. Его судили, конечно. Но оправдали. Причем по бумагам выходило, что он едва ли не ангел в белом халате: его насильно запихали в зондеркоманду, он там лечил военнопленных – лечил, Грек, ты понял! – и за это пострадал, был разжалован в рядовые и до сорок пятого сражался в рядах вермахта. Ибо давал присягу, а присяга превыше всего. Ну а поскольку выходил он по всему действительно простым солдатом, а вивисекторские его «эксперименты» остались недоказанными, он вроде как оказался не при делах. А может, американцы и специально не стали в его прошлом копаться, они стольким тогда свое милосердие явили, что и подумать тошно. Не таким, конечно, крупным фигурам, как в Нюрнберге, но многим. Я думаю, не случайно фон Бегерит именно в американской оккупационной зоне проявился, знал, что безнаказанным уйдет…

– Умный, гад, – сквозь зубы процедил я. – А чем он после войны занимался, не знаешь?

– Все я знаю, – ответил Артем. – Раскопал, не поленился – самому же интересно. У него в ФРГ сеть клиник по омоложению. Плюс химические заводы в доле с «Фишер фабериндастри», и не только это. В общем, дедушка явно не бедствовал.

– Не бедствовал? – уточнил я. – А сейчас что, разорился?

– Так помер он! – объяснил Артем. – Недавно совсем, пару лет назад, точнее не скажу. Правда, ходят какие-то странные слухи, что старик вовсе не помер, а просто сделал очередной хитрый финт – ну вроде как когда от суда за нацистские преступления отмазался. Непонятно, правда, зачем. Да и старый он уже был, так что, может, и вправду помер. Очень надеюсь, что смерть его не была легкой, а то в загробные муки я как-то не очень верю.

– А ты не в курсе, он, случайно, не основал некий художественный фонд? – поинтересовался я.

– Ну, брат, извини, чего не знаю – того не знаю, – хмыкнул Артем. – Я не всеведущ. Мне и это нарыть дорогого стоило… Ну, да ты заслужил.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я. – Ты мне очень помог. Чем я могу тебя отблагодарить?

– Да брось, – фыркнул он. – Я ж по-дружески. Ты мне, кстати, тоже очень помог. У нас со Снежаной… Тьфу-тьфу-тьфу!

– Так чего ж у тебя голос такой убитый?

– Да тут известие дурное пришло… Из Тихвина как раз. Ты ж помнишь отца Тихона, да?

Мое сердце ухнуло вниз. Неужели еще один? Предпоследний…

– Что… Когда? – Я хотел спросить, «что случилось», но и так было ясно, оставалось лишь уточнить очередные страшные подробности. – Как он погиб?

– Да нет, он жив пока, но… в общем, это уже вопрос времени, – вздохнул Артем. – Короче, они у себя в монастыре церковь ремонтируют, ты и сам видел.

– Ага, видел, – подтвердил я.

– Ставили они главку, ее надо было к каркасу приварить. Приварили, сварщик и говорит: я-де, баллоны у вас оставлю, утром за ними заеду, а то, мол, умаялся. Ага, умаялся он… Небось накатил после работы, за руль садиться побоялся, пьянь подзаборная…

– Ну и?.. – нетерпеливо поторопил я.

– Отец Тихон, значит, баллоны к себе в келью и затащил. Ночи-то еще с заморозками, а в баллоне газ. Клапаны лучше не морозить, да и вообще… Уж не знаю, что там точно случилось, милиция сейчас занимается… Но газ этот проклятый ночью как раз и рванул. Причем бабахнул пустой баллон. Початый вообще не пострадал, его взрывной волной во двор выбросило, саперы потом доставали. А тот, что почти пустой – вдребезги, стены в келье – как после обстрела, все осколками посечены… Ну и пожар был. Только угол с иконами каким-то чудом уцелел.

– А сам отец Тихон что?

– Обгорел сильно, как только жив остался? Сейчас в искусственной коме. Я сам кровь на плазму сдавал с утра, но врачи только вздыхают да глаза отводят. Похоже, все-таки не выберется отец Тихон…

Мне тоже всей душой было жаль Тихона, но сейчас необходимо было уточнить нечто очень важное.

– А ты знаешь, где именно он обгорел? В смысле – какие части тела пострадали?

– Вроде в основном спина пострадала, – вздохнул Артем. – Наверное, спал, отвернувшись к стене.

На этой печальной ноте мы и закончили разговор. На прощание, чтобы хоть как-то подсластить пилюлю, я еще раз пожелал Артему удачи со Снежаной, а сам повесил трубку и тут же схватился за сигарету. Было такое чувство, что если я вот прям сейчас не закурю, то просто отброшу коньки.

Итак, из восьми человек, которым Зеленцов-Апостол сделал свои удивительные татуировки, шестеро мертвы и один выжил лишь чудом. И ох, как же мне это не нравилось… До последнего момента я все оттягивал, все никак не хотел верить, все убеждал себя, что это какая-то нелепая случайность или, может, криминальные разборки… В общем, не мое дело, и меня оно никак не касается. Но теперь врать самому себе и дальше было просто нельзя. Конечно же, поводом для всех этих смертей стало не уголовное прошлое жертв, а рисунки Зеленцова, которые остервенело уничтожают вместе с телами этих несчастных. А так как несколько рисунков Зеленцова принадлежат и моей любимой девушке (теперь я называл Вику только так, во всяком случае про себя), то ей также может грозить опасность.

И что делать, как ее защитить? Обратиться в милицию? Но там, скорее всего, меня даже слушать не станут. Никто не станет связывать воедино убийства, совершенные в разных городах, тем более что часть из них считаются раскрытыми, а остальные – и вовсе несчастными случаями. И уж конечно, никто ничем не поможет Вике. Как говорится, когда убьют – тогда и приходите.

Но что же тогда? Может, обратиться за помощью к заказчице? Ведь охраняли же ее люди Рэмбрандта, а возможно, и Гвира… И что? Толку с той охраны? Оба мертвы. Да и с какой стати они вообще будут охранять Вику? На фиг она им сдалась? Ведь те рисунки, которые Вика готова им продать, уже, почитай, у них в руках, а с портретами своей мамы она, боюсь, ни за что не расстанется, даже несмотря на опасность…

Единственным, что хоть как-то грело душу, было то, что наконец-то обнаружилось хоть одно связующее звено между рисунком на лампе и рисунками Апостола. И этим связующим звеном было имя фон Бегерита. Правда, этот факт никак не объяснял, как именно Андрей сумел овладеть техникой, которую Вика назвала «метод Зеленцова», и откуда вообще узнал про нее. Но сейчас мне, честно признаться, было вообще не до этого.

Я позвонил Вике и поинтересовался, не может ли она некоторое время пожить не дома. А, скажем, у кого-нибудь из подруг или родственников… На что Вика, естественно, тут же осведомилась, что случилось, и я вынужден был рассказать ей о происшествии в монастыре.

– Жалко отца Тихона. Может, он все-таки выкарабкается? Он такой сильный, – с надеждой проговорила она, и в трубке послышался какой-то звук, подозрительно похожий на всхлип.

– Конечно, жалко, – согласился я. – Но сейчас нам хорошо бы подумать о другом. О том, что владельцев рисунков Зеленцова остается все меньше и меньше. А ты одна из них. Значит, ты в группе риска. И тебе обязательно надо где-то спрятаться. А лучше вообще уехать из Москвы.

– Грек, но мамины портреты в банковском сейфе, а не у меня на спине, – тут же возразила Вика. – В отличие от этого уральского фермера. Его обязательно надо предупредить! Ты нашел его адрес? Напишешь ему?

В этом была вся Вика. Прежде всего она думала и беспокоилась о других, а не о себе.

– Адрес Лома, то есть Мякушкина, у меня есть, – отвечал я. – Свердловская область, Туринский район, ферма возле поселка Ленское. Но что-то мне подсказывает, что письмо туда будет идти очень долго…

– А Маньковский будет в Екатеринбурге уже на следующей неделе, – заметила Вика. – Грек, надо сообщить о нем в милицию!

Я только усмехнулся про себя.

– Ну как ты себе это представляешь? У нас же никаких доказательств его вины нет. Подозрения в сумасшествии и пара подслушанных разговоров – это, знаешь ли, не улики… В милиции сейчас дел полно, с нами даже разговаривать никто не станет.

– Да, это верно, – снова вздохнула она и на некоторое время замолчала, а потом воскликнула:

– Знаешь что, у меня идея. Давай с тобой сами слетаем в Екатеринбург и предупредим фермера.

– Вика, ты с ума сошла! – ахнул я.

– А что такого? – В голосе Вики звучало неподдельное удивление. – Мне давно хочется на Урал, я никогда там не была. Посмотрим город, говорят, он красивый, сходим в театры, в музей минералов… А заодно и съездим к этому фермеру.

– Но это может быть опасно!

– Почему? Ведь мы уедем оттуда до того, как туда приедет Маньковский.

– Вика, – я попытался воззвать к здравому смыслу, – а если все-таки убийца не Маньковский? И получится, что на Урале мы попадем к нему прямо в лапы?

– Грек, но это просто не может быть никто другой! – убежденно проговорила она. – Ну кому еще придет в голову уничтожать произведения искусства, к тому же так дорого стоящие? Кому это нужно, зачем? У тебя есть на примете хоть одна подходящая кандидатура?

Таких кандидатур у меня точно не было, так что пришлось признать Викину правоту. И в итоге даже согласиться на ее авантюру. В конце концов, пока Маньковский в Москве, Вике действительно лучше находиться подальше от столицы. Тем более под моим присмотром.

«Может, это даже и хорошо, что Вика не чувствует никакой опасности, – думал я. – По крайней мере, она выглядит счастливой. Пусть так продолжается и дальше. А я буду начеку за двоих…» И первое, что я сделал, готовясь к путешествию, – это позвонил Зауру и сказал, что мне срочно нужен ствол.

– Заскочи ко мне, перетрем, – понимающе откликнулся тот.

В итоге этих «перетираний» я расстался с пятью сотнями долларов, но стал обладателем видавшего виды пистолета «ТТ», двух коробок патронов и довольно удобной поясной кобуры. Возвращаясь с рынка после встречи с продавцом, я все время ощущал, что карман куртки наполняет суровая смертоносная тяжесть. И это, как ни странно, придавало мне уверенности. Нет, я не возомнил себя героем боевика, способным одной левой (точнее, в данном случае – правой) справиться с десятком нападающих, на это моего здравого смысла хватало. Но, по крайней мере, я перестал чувствовать себя трусливым крольчонком, дрожащим от страха – не за свою шкуру, конечно, лично мне нечего было бояться – а за Вику. Теперь если, сохрани Господи, ей будет что-то угрожать, я хотя бы смогу ее защитить.

Конечно, ворошиловским стрелком я не был и опыт общения с короткостволом имел невеликий – так, несколько раз бахал по бутылкам, когда выезжал на природу в компании Руса и его корешей. Но представление, как следует обращаться с оружием, у меня было, а главное – я хорошо знал технику безопасности. И прежде чем сунуть заряженный пистолет в кобуру, всегда несколько раз проверял предохранитель. Не хватало еще самострел устроить!

На этот раз я собирался в поездку особенно тщательно. Достал из тайника жестяную коробку с долларовой заначкой и отсчитал с собой побольше купюр – на всякий случай. Затем выбрал куртку поплотнее и некоторое время, стоя перед зеркалом, придирчиво изучал себя в разных ракурсах – вроде ничего, если не расстегиваться, то пистолет незаметен.

Конечно, о том, чтобы пройти с оружием на борт самолета, не было и речи. Так что я разрядил «тэтэшник», завернул в одежду и уложил в сумку, как можно более тщательно замаскировав вещами. Оставалось только молить бога, чтобы в аэропорту ничего не заподозрили.

Уже в последний момент, наклонившись за стоящей на полу спортивной сумкой, я заметил, что под диваном что-то лежит. Пришлось опуститься на колени и достать. Это оказалась сделанная в Тихвине фотография жуткой лампы. Очевидно, когда я разбирал вещи после возвращения из Питера, она выпала и отлетела под диван. Нужно было уже торопиться, и я машинально сунул фото в задний карман джинсов. Еще не хватало, чтобы мама, делая уборку в моей комнате, наткнулась на этот снимок! Пусть уж лучше фото прокатится с нами.

В аэропорту я был сам не свой и не мог думать ни о чем, кроме пистолета в сумке. Но, к счастью, пронесло, досмотр оказался весьма выборочный. Может, потому, что рейс попался ночной – вылетали из Москвы в половине второго. Добрались без происшествий, и, получив сумку, я тут же отправился с ней в туалет, вынул «тэтэшник» и заткнул за пояс. И снова почувствовал себя спокойнее и увереннее.

Своей спутнице я про пистолет решил не говорить, чтобы не пугать ее, но из моей задумки ничего не получилось. Усаживаясь рядом в такси, я не рассчитал свои габариты и неловко задел Вику. Она охнула, потерла бок и шутливо спросила:

– Что это у тебя там такое, пистолет, что ли?

Мне ничего не оставалось, как приподнять куртку и показать, что ее шутка попала в цель.

У Вики округлились глаза.

– Ты что? – с ужасом прошептала она, испуганно косясь на водителя. – Это же статья! А если тебя арестуют?

– Не арестуют, если ты не будешь кричать об этом на всех углах, – демонстративно спокойно прошептал в ответ я.

Вика понимающе кивнула, помолчала и неожиданно заметила вполголоса:

– Мы с тобой прямо как в кино… Почти Бонни и Клайд.

Эти слова звучали у меня в ушах все время, пока такси везло нас из аэропорта по медленно просыпающемуся городу. Я понимал, конечно, что настоящие Бонни и Клайд – те, что из плоти и крови, а не на киноэкране – скорее всего, не очень-то тянули на романтических героев. Грабители и хладнокровные убийцы, какая уж там романтика! Равно как реальный Робин Гуд вряд ли был таким благородным, как о нем рассказывают легенды. Но, в сущности, какая разница? Образ – это то, что мы в него вкладываем, люди таковы, какими мы хотим их видеть. Поэтому Бонни и Клайд – действительно романтические герои, влюбленные, у которых нет в жизни ничего и никого, кроме друг друга. А мы… Неужели Вика видит нас с ней именно такими романтическими влюбленными? Как же мне хотелось в это верить…

Остановились мы в гостинице с гордым названием «Мадрид» – не выбирали, но таксист привез нас именно в нее. Разошлись по своим номерам, выспались, а потом встретились за поздним завтраком, и Вика предложила начать именно с поездки к Лому.

– Давай уж сразу покончим с делами и поставим на этом точку, – заявила она. – А потом уже можно будет отдохнуть и погулять по городу.

Администратор гостиницы – куда более симпатичная и приветливая, чем ее коллеги в Питере, – охотно сообщила, что до Туринска около двухсот километров и доехать можно либо поездом, либо автобусом. Посовещавшись, мы с Викой вспомнили Тихвин и остановились на поезде – еще одно долгое путешествие по разбитым российским дорогам в какой-нибудь старой колымаге нас совсем не прельщало. Ближайший поезд отходил только ночью, но это нас вполне устраивало. Погода не подвела, и мы вдоволь нагулялись по городу, побывали в так интересовавшем Вику музее минералов, посмотрели парки, памятники и знаменитые старинные дома. Вкусно пообедали в небольшом кафе с неожиданно гуманными ценами, а выходя из него, почти сразу же наткнулись на довольно большой букинистический магазин.

– Зайдем? – хором спросили мы друг у друга и дружно расхохотались над этой синхронностью.

Внутри Вика нырнула в секцию худлита, я же автоматически направился в «техническую, научную и мемуарную литературу», поискать что-нибудь интересное по истории военно-морского флота. В будний день, да еще в рабочее время, тут было абсолютно пустынно. Я оказался единственным покупателем, бродящим вдоль стеллажей, забитых книгами как попало, без всякой логики. Заинтересовавший меня «Справочник по армиям буржуазных стран» двадцать второго года издания почему-то обнаружился на полке с корешком «Строительные машины и механизмы», а между третьим и четвертым томом «Толкового словаря живого великорусского языка» Даля затесалась почти новенькая хрестоматия по научному атеизму.

Я привычно скользил глазами по полкам, когда взгляд вдруг зацепился за знакомую фамилию. В первый момент даже показалось, что мне уже начало мерещиться, как Маньковскому. Но нет, не галлюцинация. На невзрачном тонком корешке действительно значилось: «Докт. В. фон Бегерит. Биологические механизмы физической привлекательности». Уверенный, что это простое совпадение, я тем не менее тут же взял томик в руки и торопливо раскрыл.

Книга была выпущена в тысяча девятьсот тридцать шестом году. В предисловии некоего проф. Богомольца (в соавторстве с неким тов. Лукьяновым) говорилось следующее: «Доктор Вальтер фон Бегерит – молодой амбициозный австрийский биолог. Ученую степень доктора медицины он получил в двадцать пять лет, став, таким образом, одним из самых молодых профессоров в своей стране. Обладая несомненными научными талантами, Вальтер фон Бегерит, к сожалению, придерживается ошибочных политических убеждений. Будучи одним из самых последовательных необихевиористов Европы, доктор фон Бегерит вместе с тем отстаивает расовую теорию и считается сегодня одним из столпов псевдонауки евгеники. Досадно, что столь видный биолог и биохимик придерживается столь ретроградных и человеконенавистнических взглядов, которые, разумеется, могут лишь затормозить, если не вовсе повернуть вспять…»

– Что смотришь? – Вика неслышно подошла сзади и заглянула мне через плечо.

Я показал ей обложку.

– Неужели тот самый? – Она даже руками всплеснула от удивления. – Не может быть!

Признаюсь, я и сам был в некотором шоке. В этом было что-то мистическое – вот так запросто, на полке букинистического магазина в не такой уж далекой глубинке обнаружить книгу человека, который играет столь значительную роль в твоей жизни. Может, дело как раз и было в глубинке? Антон Захарыч, помню, рассказывал, как в старых кладовках, на чердаках и антресолях обнаруживались поистине бесценные документы – просто потому, что все о них давным-давно забыли. И, естественно, чем дальше от столицы, тем выше шансы наткнуться на что-то забытое за ненадобностью. А уж фон Бегерит – точно не раритет. Просто старая книжка. Странно, конечно, что в тридцать шестом году в СССР перевели зарубежный труд по евгенике, да еще написанный будущим эсэсовцем, фашистским палачом. Хотя последнее, конечно, невозможно было предвидеть. Да и предисловие как раз предупреждает: мол, ученый, конечно, выдающийся, только не по той дорожке пошел… Однако совпадение, конечно, впечатляющее, ничего не скажешь.

– Возможно, – кивнул я. – Не думаю, что в Германии фон Бегеритов как собак нерезаных. Не Шмидт все-таки и не Мюллер. Либо будущий эсэсовец, либо в крайнем случае его родственник. Так что книгу я, пожалуй, куплю…

В поезде (на этот раз никакого двухместного купе, Вика настояла на сидячих местах, ехать-то не так уж далеко) мы снова вернулись к обсуждению темы, сколько фон Бегеритов может быть в этой истории. Я склонялся к версии, что и эсэсовский гауптман, и владелец фонда – это одно и то же лицо. Вика же никак не хотела верить, что фашистский палач может оказаться поклонником российского искусства и меценатом, помогающим талантливым, но непризнанным русским художникам.

– Не знаю, как насчет автора книги, но меценат и фашист – точно однофамильцы! – горячо возражала она. – Ну или родственники, братья, отец и сын, дядя с племянником – кто угодно! Но только не один человек. Такого… Ну просто не может быть!

– То есть гений и злодейство для тебя несовместимы? – усмехнулся я.

– Да при чем тут гений и злодейство? Вспомни хотя бы о своей заказчице – дочери краснофлотца Бланка. Пусть она не представляла, где и как погиб ее отец и кто именно руководил концлагерем, где с ним расправились, – но она же все равно знала, что он пал на войне с фашистами! Неужели ты думаешь, что она стала бы работать на бывшего эсэсовца?

– Может, она не в курсе его прошлого, – предположил я.

– Ну конечно! – хмыкнула Вика. – Даже мы с тобой тут, в России, в курсе, а она там, в Германии, не в курсе. Нет, и не пытайся меня переубедить. Я все равно останусь при своем мнении.

Вика отвернулась к окну и вскоре задремала, а я от нечего делать раскрыл томик фон Бегерита.

Книга оказалась чем-то средним между монографией и научно-популярным обзором. И надо отдать должное сумрачному гению ее создателя, читалась, несмотря на обилие специальных терминов, довольно легко. Сначала автор рассматривал химические реакции, сопровождавшие те или иные эмоции, опираясь на труды своих, если можно так сказать, предшественников – в том числе и наших, Павлова и Сеченова. Затем переходил к влиянию биохимических процессов на эмоции, по сути, приравнивая все наши желания, страхи, страсти и стремления к химическим (точнее биохимическим, но разница невелика) реакциям. Причем исследовал он обозначенное направление, изучая не норму, а отклонения от нее. Подход, быть может, спорный, но, в конце концов, тем же методом действовал и Фрейд (которого я, следуя наступившей моде, тоже недавно прочел), а его теории вроде бы вполне признаны. Значит, подобный метод – изучать искажения процесса, чтобы понять его суть, – вероятно, вполне эффективен. Мне, честно говоря, такой путь исследований показался каким-то отталкивающим, но я решил, что просто не имею должного опыта, чтобы иметь право судить о приемлемости и эффективности их методов.

Фон Бегерит же, несмотря на молодость, опытом, судя по всему, обладал гигантским. Причем практическим: целые главы были посвящены химическим интоксикациям и травмам, точнее, вызываемым ими психическим и физическим отклонениям. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что автор откровенно любуется патологиями, о которых рассказывает. Он самым подробным образом, с почти чувственным наслаждением описывал особенности восприятия и реагирования калек, хронических алкоголиков, сумасшедших и наркоманов.

От этого, честно говоря, становилось не по себе. Да, объекты изучения фон Бегерита, возможно, и не принадлежали к сливкам человечества, да что там – они были попросту жалки и даже отвратительны. Но они были людьми. А фон Бегерит ковырялся в их чувствах и ощущениях с равнодушно ледяным бесстрастием, они были для него не более чем материал для исследований. Его увлекали патологии, он с явным удовольствием наблюдал за страданиями, которые он называл «нарушениями работы человеческого организма», особенно если они приводили к смерти («процесс необходимо исследовать на всем протяжении»). Впрочем, смерть, судя по некоторым замечаниям, он воспринимал тоже как своего рода «сбой в работе организма». В одной из глав прямо сетовал на несправедливую скоротечность жизни, отнимающую у исследователя его достижения: годы упорной работы, и долгожданный результат уже близок – но тут вмешивается смерть, и наука остается без нового открытия.

В какой-то момент я и себя-то почувствовал одним из исследуемых объектов. Фон Бегерит смотрел на меня сквозь разделяющие нас десятилетия, как смотрят в микроскоп на бактерий. В самом конце книги (я даже удивился, насколько быстро я ее прочитал), в послесловии, фон Бегерит позволил себе быть еще более откровенным: «Если жизнь – не более чем сложная и продолжительная химическая реакция, а смерть – просто ее прекращение, то настоящей целью для ученого-биохимика может быть нахождение таких условий, при которых эта реакция может продолжаться намного дольше естественного срока. Как показано в главе XIII этой книги, есть определенные предпосылки к тому, чтобы считать, что скорость протекания этой реакции регулируется с помощью нервной системы. Более того, познавательная функция разума – не более чем побочный продукт этой функции. Выражаясь простым языком, человек сам поддерживает в себе жизнь и сам себя убивает.

Раскрыв эту тайну, мы вплотную приближаемся к самой главной цели – найти тот психологический механизм, который регулирует в организме жизненные процессы. Не касаясь сейчас подробностей, скажу, что намеки на то, где искать этот механизм, дает сама природа. Живые существа, чтобы поддержать в себе жизнь, лишают жизни другие живые существа, питаясь их плотью. Возможно, при этом в организм попадает все необходимое для продолжения жизни?

Я отдаю себе отчет, что это звучит недостаточно научно, но в человеческом этносе глубоко укоренилось такое понятие, как «душа». Признаться, я довольно долго полагал, что это понятие ошибочно и даже более того – иллюзорно. Душа, на мой взгляд, была не чем иным, как совокупностью психологических последствий химических реакций. Но теперь я вплотную подхожу к несколько иной точке зрения. Наследственная информация всех живых существ, как известно из работ доктора Ханта Моргана, переносится хромосомами. Химические процессы в организме ведут к разрушению этой системы (об этом подробнее см. мою новую книгу «Биологические особенности молодости и старения»). Восполняя эту информацию с помощью информации, извлекаемой из клеток других живых организмов, мы, вероятно, сможем остановить эти процессы разрушения и даже повернуть их вспять. Основная проблема видится в том, чтобы обеспечить доставку донорской информации, не допустив при этом ее разрушения. И это – одно из ведущих научных направлений, исследование которых находится у меня в приоритете в ближайшем будущем».

Закрывая книгу, я уже ни минуты не сомневался, что ее автор и начальник концлагеря в Тихвине – одно и то же лицо. И его зверства не были просто садизмом – это были чудовищные по своей жестокости эксперименты на живых людях, которые он проводил, прикрываясь научными целями.

Немного поколебавшись, я все-таки дал проснувшейся Вике прочитать заключение, и она ужаснулась:

– Какой страшный человек! Как будто и не человек даже, нелюдь какой-то. Вот Маньковский… он пугает, конечно. Но он понятен. Хоть и ненормальный. А Бегерит… Его ведь даже сумасшедшим не назовешь. Но от него такая жуть исходит. Он сам – воплощенный ужас…

Пожалуй, я и сам испытывал что-то в этом роде. В голове не укладывалось, чтобы человек, обладающий богатством знания и отточенной логикой, мог быть настолько бесчеловечным. В моей голове это не укладывалось. Я был родом из страны, где наука и прогресс отождествлялись с гуманностью. Мы воспитывались на книгах Булычева, Ефремова и Стругацких, в которых будущее описывалось как эпоха человечности, восторжествовавшей благодаря науке и прогрессу. Как у Вайнеров – эра милосердия. В этой же книге я увидел совсем другую науку. Науку, равнодушно вычеркивающую из человечества девять десятых, отводя им роль материала, который может быть хладнокровно использован для пользы оставшихся десяти процентов…

Я захлопнул книгу и, подавив порыв сразу же выкинуть ее за окно вагона, все же сдержался и только запихнул подальше в сумку.

– Ладно, черт с ним, с этим эсэсовцем, – с чувством сказал я. – Пусть он себе в аду горит…

Глава 10. Нежданный поворот

Мы были уверены, что, добравшись до Туринска, сразу двинемся дальше в путь, на поиски фермы Лома. Однако, выбравшись ранним утром из вагона, после долгого, но не слишком комфортного путешествия на сидячих местах, почувствовали себя абсолютно разбитыми. Да и надеяться на то, что в этой глуши мы сумеем среди ночи найти кого-то, кто повезет нас в соседнюю область, было по меньшей мере наивно. На наше счастье, обнаружилось, что в городе имеется гостиница, и даже не слишком далеко от вокзала. Кое-как добравшись туда, мы с трудом разбудили дежурную, выглядевшую так, точно она прибыла на машине времени откуда-то из пятидесятых годов, и, отложив формальности до утра, поднялись на второй этаж. В кои-то веки нам, ни о чем не спрашивая, дали номер на двоих! Правда, кровати в нем оказались разделены тумбочкой. Но Вику это, судя по всему, вполне устраивало.

Проснувшись, я почувствовал, что умираю от голода, и решил, пока Вика еще спит, сходить на разведку. Во-первых, нужно было поискать что-нибудь похожее на столовую, а во-вторых, узнать у местных, как добраться до ломовской фазенды. Однако же в фойе было пусто, даже за стойкой регистрации. Слева от нее помещались таксофон (видимо, междугородный) и фикус, справа виднелся вход в бар, причем открытый даже в столь ранний час. Распахнутая дверь позволяла видеть барную стойку с тремя высокими круглыми стульчиками и пару «одноруких бандитов» у дальней стены.

Я уже подходил к бару, когда услышал за спиной перестук женских каблучков. Обернулся и увидел высокую, одетую слишком ярко и модно для провинциального города брюнетку, которая показалась смутно знакомой. Хотя нет, какое там – смутно! Я узнал ее, хотя и видел до того всего дважды, и оба раза мельком. Но ошибиться было невозможно – по фойе шла секретарша (или кто она ему?) Маньковского. Я даже припомнил, что он называл ее Ритусей.

Стараясь сохранять скучающе-равнодушный вид, но в то же время не выпуская из поля зрения невесть откуда и зачем взявшуюся здесь Ритусю, я лениво зашел в бар. За стойкой скучал невзрачный мужичок азиатского вида: черноволосый, плосколицый и узкоглазый. В общем, татаро-монгол. Кем он был на самом деле, не имею представления – может, бурят, может, тувинец, а может, вообще казах или натуральный монгол. В этих краях он мог оказаться запросто и китайцем.

– Пожрать есть че? – буркнул я нарочито грубовато.

«Татаро-монгол», вероятно, привык к подобным манерам и равнодушно предложил:

– Сосиски есть, могу сварить.

– Вари шесть штук, – распорядился я, доставая из кармана деньги, а сам как бы случайно обернулся и увидел, что Ритуся вошла в таксофонную будку. Меня порадовало, что она неплотно закрыла за собой дверь – авось услышу что-нибудь из ее разговора.

– Кетчуп, горчица, майонез? – все так же равнодушно осведомился бармен.

Я любил горчицу, Вика предпочитала майонез.

– Три на одну тарелку с горчицей, три на другую с майонезом. Хлеба побольше положи. Выпечка какая-нибудь есть?

– Пирожки с повидлом, – предложил он, добавив несколько более радушно: – Вчерашние.

– Годится, – одобрил я. – И два чая. Все на поднос, я в номер заберу. Курево у тебя приличное есть?

– Обижаете. – Похоже, мне все-таки удалось пробить броню азиатской невозмутимости. – «Кэмэл», «Мальборо», «Бонд», «Президент»…

– Ну давай пачку верблюда. Сколько с меня?

Пока я делал заказ и расплачивался, Ритуся долго и упорно до кого-то дозванивалась и, наконец, все же дозвонилась.

– Привет, котик, это я, – защебетала она. – Из Туринска, откуда ж еще? Нет, он только послезавтра с утра приедет. Ага. Ну ему нужно будет время, чтобы расслабиться, помедитировать. Ага… Ой, нет, тут такая дыра, вообще делать нечего… Только в номере торчать… Ну ничего, это не надолго… Неделю максимум – и к тебе… Ну ко-о-отик, не говори так!.. Это ж просто работа. Где еще можно столько капусты нарубить, кроме как с этого старого козла? Нет… Нет… Я же говорила… Ага… Ага… Я так соскучилась… Ну все, целую…

– Ваши сосиски, пирожки и чай, – сообщил бармен.

Я повернулся к нему – и вовремя: Ритуся, повесив трубку, окинула коридор цепким взглядом Джеймса Бонда, пытающегося оценить, не слишком ли выделяется его британский акцент в сибирской глубинке, и зацокала шпильками высоченных черных ботфортов по лестнице на второй этаж. А я все никак не мог прийти в себя от изумления. Неужели мы все-таки правы в своих догадках насчет Маньковского? Наверное, так и есть, зачем еще он может приехать в Туринск, если не расправиться с Ломом? Впрочем, даже если и так, я все равно не понимал, зачем было присылать сюда двумя днями раньше свою секретаршу…

Из раздумий меня вывел голос бармена.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

Я кивнул.

– Слушай, приятель, у вас тут такси в городе есть?

– А вам зачем? – уточнил он все с той же невозмутимостью.

– Нам надо в соседнюю область смотаться ненадолго.

– Гм… – Бармен на минуту задумался. – Тогда это вам к Сергеичу. У него «бобик». Ни на чем другом вы тут не проедете.

– Это верно, по вашим дорогам либо на «бобике», либо сразу на танке надо, – согласился я. – А где его искать, этого Сергеича?

– А вон, на соседней улице. – Он махнул большим пальцем куда-то себе за спину. – Спросите, там всякий покажет.

Я поблагодарил его, подхватил поднос и, балансируя им, поднялся к Вике. Завтрак и сборы в дорогу отняли немного времени, минут через пятнадцать мы уже месили грязь на соседней улице, разыскивая Сергеича, который оказался крепким разговорчивым дедком в ватнике, из-под которого, ввиду полного отсутствия пуговиц, выглядывала заношенная тельняшка. Встретил он нас приветливо, но как только я озвучил свою просьбу, покачал головой:

– Не повезу, и не просите. Это ж, почитай, полдня туда и столько ж обратно. А сегодня у кума годовщина. Нет, не поеду.

Мы с Викой принялись в два голоса его уламывать, сулили хорошие деньги, я щедро угостил дедулю «московским табачком». Но ничего не сработало. Даже несмотря на сыпавшиеся в ответ жалобы, что пенсия копеечная и ту вечно задерживают, жить невозможно, а перебираться куда-то годы уж не те. «Было дело, с огорода кормились, – сетовал дедок, – да только много ли с него прокормишься? И силы уж не те, да и ботинки на грядках не растут…»

– Так отвезите нас, – просила Вика. – Мы же вам заплатим! Сколько вы хотите?

– Не, – качал головой Сергеич. – Нынче не повезу. Нынче у кума годовщина.

Устав сражаться с этим великорусским парадоксом – денег нет, но зарабатывать их ни за что не буду, – я уже готов был махнуть рукой, как вдруг меня осенило:

– А не хотите везти сами, так дайте мне свою машину в аренду. Мы съездим по своим делам и вернем ее вам.

В глазах дедка тут же зажегся хитрый огонек:

– А ну как ты в нее сядешь – да и был таков?

– А я вам залог за нее оставлю, – пообещал я, мысленно пересчитав, сколько у меня денег в напузнике. На всякий случай я взял с собой значительную часть своих сбережений. Это, конечно, было очень рискованно, но мало ли на что они могут понадобиться в дороге? – Триста баксов вас устроит?

– Не, – покачал головой Сергееич. – Меньше чем за штуку я тебе ее не отдам. Машинка хорошая, крепкая. Ну немолодая уже, конечно, но я ее всю жизнь в порядке держу, еще сто тыщ километров проедет.

– Да я ж не покупаю ее у вас, а только в аренду беру, – втолковывал я. – И за аренду заплачу, сколько скажете. Пять тысяч рублей? Десять?

– Пятьдесят тыщ и восемьсот баксов в залог, – уперся дедок.

Наконец, мы кое-как столковались на семистах долларов и арендной плате вперед, после чего нам торжественно были вручены ключи от старенького «бобика» «Газ-63». Сергеич проследил, как мы усаживаемся в машину, и напутствовал вслед:

– Смотрите, к вечеру чтоб вернули!

– Ох, зря ты это… – покачала головой Вика. – Неужели никак иначе нельзя добраться до этой фермы?

– К сожалению, нет, – ответил я, вставляя ключ в замок зажигания. – Автобусы туда не ходят, я узнавал. А собственные колеса решают проблему. Тарантас, конечно, неказистый, но для здешних дорог самое оно.

– А ты водить-то умеешь? – хмыкнула Вика.

– Обижаете, леди! – фыркнул я, осторожно трогаясь с места.

Может, в моем голосе и было больше уверенности, чем в мыслях, но водить я, в общем-то, умел. Выучился на отцовских «Жигулях»-«тройке», ездил и за городом, и по Москве, даже пару раз самостоятельно отвез все наше семейство на дачу и обратно. Но после инсульта отец машину, само собой, забросил, ну и я тоже. Одно дело сидеть за рулем, когда рядом владелец с правами в кармане, так что всегда можно успеть местами поменяться, и совсем другое – рулить в одиночку. Сам я так и оставался «бесправным» – не было ни времени свободного, ни денег. Так что наша «птица-тройка» тихо догнивала в гараже. Продавать ее, честно говоря, у меня рука не поднималась, казалось, что продать машину – все равно что подтвердить свое неверие в отцовское выздоровление. От одной мысли неуютно становилось. Так что ехать без прав, да еще и на чужой машине было, конечно, очень стремно. Но я уповал на то, что до фермы не так уж далеко и риск нарваться на ГАИ в этом богом забытом месте минимален.

– Все равно мне это не нравится, – покачала головой Вика. – А что, если он не вернет тебе деньги?

– Тогда я ему машину не верну, – бодро отвечал я. – А тачка хоть и старая, но и правда хорошая. «Бобик» там проедет, где и трактор застрянет. За шесть сотен у меня ее точно купят, и даже дороже…

Говоря все это я, конечно, здорово блефовал. Но очень уж мне нравилось выглядеть перед Викой таким вот уверенным, крутым, мужественным… Почти киногероем. Да еще и со стволом у пояса.

Выехав из города, мы уточнили по карте маршрут и тронулись в путь. Пейзажи вокруг выглядели весьма живописно, а вот дорога с каждым километром становилась все хуже и хуже. Вот тут-то «бобик» и показал себя с самой лучшей стороны. Уверено фырча, он катил по разбитой грунтовке, стоически игнорируя все ее неровности, все ямы с жидкой грязью и талой водой. Дед не обманул, да, впрочем, я и сам сразу догадался – трудно было придумать для этого бездорожья более подходящее транспортное средство.

Насчет чего Сергеич явно преувеличил – так это насчет «полдня в одну сторону». Мы проехали немногим больше часа, когда сосны с одной стороны дороги расступились, давая место поселку, который, судя по карте, и был нам нужен. Довольно большому, надо сказать, поселку, но какому-то пустынному – не то здешние жители отличались отменным трудолюбием и попусту по улице не шлялись, не то поразъехались в поисках лучшей доли, оставив поселок медленно умирать. Один житель, впрочем, шлялся. Точнее, брел неизвестно откуда неизвестно куда – неспешно так, вразвалочку, не заботясь о том, куда поставить ногу. Впрочем, даже если бы и заботился – грязь везде была примерно одна и та же и, похоже, приблизительно одной и той же глубины. Остановленный на предмет указания пути абориген все с той же равнодушной флегматичностью небрежно отмахнул рукой на полгоризонта – мол, там свернете, и пояснил:

– Колючку сами увидите… За ней ваша ферма. Да не промахнетесь, разве что в Горелую Падь занесет… ну тады пехом возвертайтесь, оттудова токмо трактором… Федька, может, завтра вернется, вытянет…

И двинулся дальше, кажется, тут же забыв о нашем существовании.

– Слушай, у него что, автопилот? – удивилась Вика. – Если он настолько пьян, как кажется, как же он вообще по этой хляби двигается?

– Может, и не пьян, – предположил я. – Запаха особого не чувствовалось. Может, он дзен познал, и ему теперь все по фигу.

– Точно, – хихикнула Вика. – Китай-то здесь ближе, чем Москва.

– Бурятия еще ближе, – заметил я. – А там как раз буддисты.

– Ой, так, может, тут весь поселок в нирване? Потому и нет никого – все сидят где-то на ковриках и медитируют…

За околицей начиналось редколесье, постепенно переходившее в заболоченную тайгу. Дорога, однако, тут стала чуть получше, похоже, ее регулярно подсыпали гравием и вообще заботились. Как-то совсем неожиданно сбоку возникла бетонная стена, точнее, забор из бетонных плит. Поверху вилась колючая проволока – упомянутая аборигеном колючка.

Приехали.

Я тормознул возле солидных железных ворот и посигналил.

Ничего.

– Может, они тоже медитируют? – шепнула Вика.

Но, глядя на увенчивающую бетон колючку, шутить мне почему-то расхотелось.

Наконец, прорезанная в воротах калитка приоткрылась, выпустив детину, который явно не был Ломом – слишком молод. Размеры у детинушки были вполне богатырские – проходя в калитку, ему пришлось изрядно пригнуться. Разворот плеч тоже впечатлял.

– Чего надо? – неприветливо буркнул богатырь.

– Нам бы Николая Степановича повидать, – объяснил я, выбираясь из машины. – Разговор к нему есть. Важный.

– А что это вы за птицы такие, чтобы с батей разговаривать? – рыкнул детина не хуже сторожевого пса. – Если с района или с области…

– Из Москвы, – сухо сообщил я. – От Угрюмого.

Детина пару раз моргнул – похоже, при явном избытке силы у него наблюдались столь же явные проблемы с реакцией. Соображал он туговато.

– У Угрюмого на спине церквуха выколота. Как у твоего бати, – терпеливо объяснил я. – Передай ему, он поймет.

– Вот что, – буркнул детина. – Не знаю, кто ты такой и какого рожна тебе надо, но валил бы ты, дядя, со своей телкой подобру-поздорову. А то мы люди простые, тюк по темечку – и к осетрам, а девку твою в хозяйство определим…

Тут из калитки вывалился второй такой же детина. Разницу между ними я заметил не сразу: разве что вновь прибывший был постарше и, пожалуй, не столь огромен.

– Пашка, ты че, рамсы попутал? – ткнул он в плечо первого. – Или забыл, чего нам сказали?

– А чего… А! Да, – пробурчал Пашка и обратился к нам. – Вы не серчайте, я тут это… С работой так заманался, сил нет. Щас ворота открою, проезжайте.

– Ну уж нет, – возразил я, сам еще не понимая почему. – Скажите бате, пусть сам выходит, я здесь подожду.

Отчего-то мне вдруг совершенно разонравилась идея отправиться в гости к Лому. Какие-то эти два увальня были странные. Ладно бы просто неприветливые, но они явно что-то темнили.

– Так батя ж третьего дня в город уехал, – сообщил второй детина. – Сегодня быть обещал. Проезжайте, подождете в доме.

– Сегодня? – уточнил я. – Ну так мы его в машине и подождем.

Пашка явно собирался что-то сказать, но братец его одернул:

– Хотят в машине сидеть – пусть сидят, нам-то что. Пошли, у нас дел еще полно.

И они скрылись в своем бетонном бастионе, прихлопнув за собой калитку.

– Не нравится мне эта парочка, – заметил я. – Может, давай в поселок вернемся? Станем у крайних домов, как этот батя возвращаться будет, мы его точно не пропустим. Дорога-то и в самом деле одна. Не на вертолете же он прилетит.

Вика согласилась, что ждать возле поселка явно веселее, чем под этой тюремной стеной. Я выкрутил руль, сдавая назад…

Сзади что-то как будто вспыхнуло, бумкнуло, и в боковом зеркале я увидел, как одно из деревьев закачалось и обрушилось позади «бобика», перекрывая нам дорогу.

А вот ворота, наоборот, распахнулись, выпуская настоящее чудовище – трактор с бульдозерным отвалом. И пер он прямо на нас. У меня волосы стали дыбом… но руля я не бросил. Скорее уж вцепился в него еще крепче – как цепляются за спасательный круг и даже за соломинку.

Дерево, перегородившее нам дорогу, упало чуть наискосок, а ближе к кроне ствол утончался… есть шанс перескочить, «бобик» сегодня продемонстрировал свою способность преодолевать ухабы.

И тут раздался выстрел.

Вика испуганно вскрикнула, а я едва не упустил руль. К счастью, трактор полз медленно, а паливший, кем бы он ни был, стрелком оказался никудышным. Я вжал педаль газа в пол и рванул вперед. Через минуту нас подкинуло, развернуло и унесло в кювет. Перескочить сосновую крону не удалось.

Но «бобик», надо отдать ему должное, даже в этой ситуации продемонстрировал класс езды по пересеченной местности: не перевернулся, даже не пошатнулся, просто съехал в кювет передними колесами и, главное, не заглох.

Я принялся осторожно сдавать назад.

Следующий выстрел расколошматил боковое стекло. В салон ворвался свежий весенний ветер.

– Что ты творишь, дефективный! – орал второй брат (видимо, стрелял Пашка). – По колесам шмаляй, мудак!

Ах, вот как! Заглушив мотор (все равно «бобик» без моей помощи из кювета не выберется), я выхватил «ТТ», прицелился в темную на фоне бетонной стены фигуру с чем-то длинным наперевес (берданка? впрочем, не настолько я разбираюсь в ружьях, чтобы издали определить вид), выстрелил и чуть не оглох…

Но, как ни странно, попал.

Пашка схватился за плечо и выронил ружье, которое моментально смял их же собственный бульдозер. А потом резко побледнел и картинно, как в кино, повис на двери бульдозера, перевесившись через окно из кабины наружу. Его братец, взревев, как бешеный слон, высунул из бульдозерного окна что-то покороче ружья (я решил, что это обрез – удивительно, как много деталей может вместиться в одно крохотное мгновение) и тоже пальнул в нашу сторону.

Руку чуть повыше локтя резко обожгло, она повисла беспомощной плетью, пальцы разжались, выронив «ТТ».

Расстояние между бульдозером и «бобиком», и так-то невеликое, стремительно сокращалось. Пашин братец принялся перезаряжать свое оружие – да, точно, обрез.

Я вцепился в руль, понимая, что поднять пистолет уже не успею. И уж тем более не сумею как следует выстрелить с левой руки. Я и первый-то раз попал, по-моему, исключительно чудом.

Выстрел!

Еще один! Еще, и еще, и еще… Совсем рядом, прямо над ухом, так, что я на некоторое время снова оглох.

Резко выпрямившись, я увидел – точно в замедленной съемке – как бульдозер, сминая поваленное дерево, сворачивает вправо. Его переднее стекло тоже разбито, и кабина пуста…

А Пашкин братец – черт его знает, как его звали – лежит в грязи возле кювета в обнимку со своим обрезом. Ну не совсем в обнимку – скорее поверх него…

Не знаю, сколько прошло – полсекунды, секунда, минута? – но замедленная съемка пошла вдруг с обычной скоростью. Бульдозер сполз с дороги, воткнулся в подвернувшееся дерево, поскреб гусеницами и заглох. И только после этого я повернулся, наконец, вбок и увидел Вику, с белым, как бумага, лицом и моим «ТТ» в руках… Она так удивленно глядела на зажатый в собственных руках пистолет, словно недоумевала, как он вообще мог тут оказаться. Я осторожно отобрал у нее оружие, и Вика, похоже, этого даже не заметила.

Надо было спешно валить отсюда. Кто знает, сколько еще у Лома детей и не сбегутся ли сейчас они все сюда с ним во главе? Но дорогу все еще преграждало упавшее дерево… И что делать? Бросить машину и убегать пешком?

– Грек, да ты же ранен! – испуганно проговорила Вика, наконец-то выйдя из ступора. – Тебя срочно нужно перевязать…

– Не сейчас, – отмахнулся я. – Ты сама-то цела?

– Кажется, да, – неуверенно пробормотала Вика. – А с теми… на дороге… что?

Мне и самому не давал покоя этот вопрос. И я не знал, что делать, честное слово. Выйти из машины и попытаться оказать помощь братьям? А вдруг они лишь притворяются ранеными и только и ждут, когда я к ним подойду, чтобы, скажем, пырнуть ножом? Попробовать уехать или хотя бы уйти и бросить их к чертовой матери? И что – пусть лежат тут и истекают кровью? Да, они стреляли в меня, хуже того, они угрожали Вике, они уроды, ублюдки и все такое… Но они все равно люди. И чем я буду лучше фон Бегерита, если брошу их умирать на дороге, как собак? Ответов на все эти вопросы у меня не было. И, в конце концов, утешало только одно: ни самого Лома, ни еще кого-либо из его помощников поблизости, видимо, не было. Иначе они давно бы уже примчались сюда.

В свете только что случившегося наша благородная идея пре-дупредить «последнего оставшегося в живых» изрядно поблекла. Ясно было, что вот уж кому-кому, а Лому наши предупреждения до одного места – он тут, на своей ферме, окопался прочно, как в бастионе. Возможно, защищался от односельчан, что, в принципе, было неудивительно – СМИ кишмя кишели историями о том, как соседи сжигали дома и хозяйства тех, кто имел наглость вылезти из грязи и начать зарабатывать своим трудом. Но я не исключал варианта, что боится Лом все же не односельчан, а именно того, кто рассправился с его сокамерниками… Ибо с чего этим придуркам втемяшилось стрелять в нас с Викой? Они что, на всех свежеприбывших с такими приветствиями кидаются? Да и сосну к обрушению явно заранее подготовили…

– Надо перевязать твою рану, – продолжала настаивать Вика.

– Да ладно, – попытался успокоить ее я. – Ничего ж особенного, царапина. Вскользь прошло, а куртка плотная. Видишь, пальцами шевелю, значит, кости, нервы, суставы и прочая начинка целы. Даже кровь почти остановилась. Хорошо бы, конечно, йодом залить, но это подождет.

– Я посмотрю, может, у деда тут аптечка есть, – Вика принялась обследовать кабину и таки действительно отыскала аптечку. Нельзя сказать, что Сергеич содержал ее в идеальном состоянии, но, по крайней мере, перекись водорода, йод и бинты там нашлись.

Осторожно стянув с меня куртку, Вика осмотрела рану и удовлетворенно заметила:

– Да, к счастью, вроде ничего серьезного. Просто порез, только глубокий…

После чего обработала рану и ловко наложила повязку. А потом открыла дверь «бобика».

– Ты что? – испугался я.

– Пойду посмотрю, как они, – отвечала Вика. Голос ее дрожал, да и саму все еще била мелкая дрожь, но это Вику не остановило. И я не остановил, а тоже выбрался из машины и, не выпуская из рук «ТТ», первым осторожно приблизился к лежащему на дороге старшему брату. Тот был без сознания, но дышал. Голова у него была в крови, но крови было немного. Рядом валялся окровавленный же обломок бетона. Очевидно, Вика попала в забор, от него отлетел кусок, разбил стекло бульдозера и контузил старшего брата. Подобрав обрез, я на всякий случай покрепче связал лежащего куском удачно нашедшейся в «бобике» веревки и направился к младшему брату.

Пашка оказался в сознании, только был белый как мел. Ему здорово разнесло правое плечо: выстрел-то был почти в упор, а «ТТ» – не детский пугач. Терпеть боль этот «богатырь», похоже, совсем не умел. Когда я попытался снять его тушу с двери бульдозера, он стонал и закатывал глаза, но даже пальцем не пошевелил, чтобы мне помочь. Подбежавшая Вика подхватила его с другой стороны, вдвоем мы кое-как сняли его, но при этом уронили – ну извините, ни на грузчиков, ни на санитаров не обучались. После того как Вика оказала Пашке первую помощь, я на всякий случай связал и его, хотя, наверное, это была излишняя предосторожность, вряд ли он был опасен с такой раной.

– Вот что, Вика, – решил я, наконец, – тебе не нужно здесь оставаться. Иди по дороге к поселку и жди меня там. Но если увидишь, что кто-то едет сюда, постарайся, чтобы тебя не заметили, поняла?

– А ты? – испуганно посмотрела она.

– А я поговорю с ними, – я кивнул на братьев, – и тоже приду. И там, в поселке, уже будем вместе думать, что делать. А сейчас иди. Я недолго, обещаю.

На самом деле я был почти уверен, что Вика не послушается, попросится остаться со мной. Но она вдруг обняла меня, торопливо чмокнула куда-то между щекой и губами, шепнула: «Только ты приходи скорее» – и поспешила прочь.

Едва переведя дух, Пашка принялся материться так, что даже у меня, привычного к разнообразию нашего великого и могучего родного языка, вяли уши.

– Убили Мишку, суки, – морщась, цедил сквозь зубы Пашка. – Не будь у меня дырки в плече, я б тебе твой «тэтэшник» в жопу засунул…

– Ты смотри, какой борзый, – усмехнулся я. После Викиного поцелуя мне и море было по колено. – Видать, одной дырки тебе мало. Говори, какого лешего вы на нас наехали?

Пашка облизнул губы:

– Да пошел ты…

И тут я разозлился по-настоящему. Сам не знаю, что на меня нашло, но я пнул его ногой (не в раненое плечо, до такого я не опустился – в живот, но довольно ощутимо) и заорал, размахивая пистолетом:

– Хочешь жить – говори быстро! Не то я тебе сейчас не только руку, но и яйца отстрелю! И брошу здесь подыхать!

Как ни странно, мои слова подействовали – Пашка стал еще бледнее и, кажется, собрался даже потерять сознание – ну да, одна мысль об утрате мужского достоинства для таких бугаев страшнее смерти. Однако же он не отключился, и я продолжал, поднося «ТТ» именно туда, куда угрожал:

– Теперь отвечай быстро – нет, очень быстро: с чего вы на нас наехали?

– На второй лимон польстились, – прохрипел он. – Все Мишка, будто ему одного лимона мало…

– Ничего не понимаю! Что ты несешь? Какого одного лимона, какого второго? Кто их вам предлагал? Маньковский?

– Какой еще, на хрен, Маяковский? – пробормотал Пашка. – Баба предлагала.

– Что за баба? – Я спрашивал быстро, чтобы его дубовая башка не успевала соображать. Если он будет отвечать, не задумываясь, то, скорее всего, выдаст правду.

– Батькина баба, – послышалось в ответ. – Он с ней пару лет назад где-то скорешился. Чего-то они мутили меж собой…

– Что за баба, как звать?

– Ритой вроде… Чернявая… Из себя видная…

Я даже особенно не удивился. В общем, довольно логично. Ритой или Ритусей звали секретаршу Маньковского, высокую брюнетку. Вряд ли она имела в этом деле какой-то свой личный интерес, но действовать по распоряжению экстрасенса вполне могла.

– Давай дальше, – скомандовал я, энергично ткнув его пистолетом. – На кой этой фифе был ваш батя?

– Не знаю, – прохрипел Пашка. – Он нам не докладывался… Мишка что-то слышал краем уха… Вроде на мокруху она его нанимала… Или покойников каких-то раскопать…

Вот это поворот! Значит, мелькнула догадка, «последний оставшийся в живых» – вовсе не жертва?

– А что за два лимона, которые она вам с Мишкой обещала?

– Так один за батю… – Паша еле ворочал языком. – Предложила уложить его в ящик, только шкуру не портить. Иначе, сказала, никаких денег…

– И что? – Я не поверил своим ушам. – Вы убили родного отца?

Лицо Пашки исказила гримаса, но на этот раз не боли, а злобы.

– Да поделом ему! Он над нами с Мишкой всю жизнь измывался… Чуть что, сразу нагайкой, пока кровью плевать не начнешь… А мать вообще осетрам скормил…

– Как это? – не понял я.

– А так… Мы ж осетров разводим… Он бил-бил мать, да и забил до смерти… Хоронить не стал, так и бросил в пруд. А эти падлы что хошь сожрут и не подавятся…

Раньше я думал, что «волосы встали дыбом» – это такое образное литературное выражение. А сейчас понял – ничего подобного. Сам ощутил именно это, на собственной шкуре.

– Ну а какого ж черта вы с братом тут с ним торчали? – не выдержал я. – Почему не уехали? Страна большая, а вы здоровые мужики – неужто не нашли бы, куда деться?

– А бабло-то? – прохрипел он. – Знаешь, сколько мы на этих осетрах бабла заколачиваем? В других местах мне такого бабла никто не даст…

Честное слово, я жалел, что не убил его. И сам не понимаю, как сдержался.

– И где же Лом? – выдавил я из себя.

Он снова облизнулся, и на губах появилось что-то вроде усмешки.

– В рыбном холодильнике лежит… Целенький. Ждет, когда она за ним приедет… Попить бы…

– Обойдешься! Что за второй лимон, о котором ты говорил?

– А это уже за вас… За тебя с твоей девкой… Мишке та баба так и сказала… Мол, если заявятся такие, так не отпускать…

Вот даже как? Откуда же Ритуся узнала, что мы собираемся к Лому? Все-таки видела нас в гостинице? Хотя могла и в регистрационной книге посмотреть…

– Понятно, – протянул я, хотя на самом деле мне мало что было понятно. – Когда баба-то обещала явиться?

– Не знаю… – прохрипел Пашка. – Мишка с ней связь держал… А ты его убил, падла…

Ну да, из всех участников этой истории падлой, конечно, был именно я. И никто другой.

– Да жив твой братан, – буркнул я, поднимаясь с корточек. – Контузило его только. Очухается.

– Не врешь? – На его тупом лице промелькнула тень надежды. – А, может, ты меня того… В больничку отвезешь?

– Ага, – кивнул я. – И в ресторан. А потом в сауну с девками. Обойдешься. Нет уж, я сейчас поеду, а сюда ментов пришлю, чтоб тебе не скучно было. Им все расскажешь – и про бабу, и про то, как вы с Мишкой батю пришили…

– Я ведь и про тебя расскажу, гнида, и про девку твою! – выкрикнул мне вслед Пашка, но меня эта угроза не слишком испугала. Хоть бы и расскажет – вряд ли кто ему поверит… А мы с Викой к тому времени будем уже далеко.

Я собирался уйти пешком, но напоследок все же предпринял еще одну попытку перебраться на «бобике» через поваленную сосну. И в этот раз – снова почти чудо! – мне это удалось.

До поселка я долетел в мгновение ока. Издалека увидев «бобик», Вика выскочила на дорогу и чуть ли не на ходу запрыгнула в машину.

– Господи, Грек! Я чуть с ума не сошла! Ты в порядке?

– В полном, – заверил я. – Едем отсюда быстрее. Только по дороге надо в милицию позвонить.

Таксофон отыскался километра за три дальше по дороге. Я набрал «02» и, подражая героям кино, сообщил измененным голосом, что на осетровой ферме двое раненых и труп в холодильнике. После чего спешно повесил трубку и рванул «бобика» с места.

– Мне бы в голову не пришло, что ты умеешь стрелять, – заметил я, выруливая на шоссе.

– В школе научилась, – пожала плечами Вика. – У нас военрук такой дотошный был… Всех без разбора, и ребят, и девчонок, заставлял и в тир ходить, и автомат на время собирать-разбирать, и первую помощь оказывать. Так вдалбливал все это нам в головы! Меня хоть ночью разбуди, сразу расскажу, какую куда повязку накладывать.

Вот уж воистину – слава советским военрукам! Ведь только благодаря тем урокам НВП мы с Викой сегодня остались живы…

Я старался выжать из «бобика» все, на что он способен – только бы быстрее убраться подальше от этого проклятого места. Подальше, подальше! Слегка расслабиться я сумел лишь после того, как разбитая грунтовка сменилась каким-никаким асфальтом – значит, до Туринска рукой подать. Ну наконец-то! Можно будет долго стоять под обжигающими струями душа, смывая, сдирая с себя кровь, грязь, страх, омерзение…

Тьфу ты, черт! Откуда здесь гаишники? Вот ведь принесло… Небось какая-нибудь операция «Перехват». Ладно, откуплюсь, если что…

Почти поперек дороги стоял замызганный «уазик», а рядом – трое мужчин в серой форме. Один, повыше, с автоматом. Ну точно – операция «Перехват». Каких-нибудь зэков сбежавших ловят – наверняка тут зона есть поблизости, места-то самые…

Немолодой, не то плохо выбритый, не то давно не бритый инспектор повелительно махнул жезлом. Я послушно съехал на обочину.

– Выйти из машины! – скомандовал «жезлоносец». – Права и техпаспорт!

Вытащив из бардачка техпаспорт, я двинулся к инспектору, изобразив лицом «просителя»:

– Командир, я тачку по случаю купил, вот только что. Прав с собой нет, не успел еще… Может, решим это как-то…

Что-то ужалило меня в шею. «Рано в этом году кусачие твари повылетели», – глупо подумал я. И мир померк, превратившись в кромешную тьму.

Глава 11. Снежная королева

Просыпаясь, я всегда слышу музыку. Она звучит в голове без всякого плеера: иногда та, что я слушал днем раньше, иногда та, что снилась, иногда мозг на зыбкой грани между еще сном и уже явью прокручивает случайно выбранный отрывок – подобно тому, как сам я выбираю методом слепого тыка очередную кассету.

Но сейчас музыки не было. Ее просто не могло быть в том тягостном сне, из которого я пытался вынырнуть. Не знаю, сколько я там – где «там»? – находился. Час? День? Неделю? Месяц? Я и сейчас не знаю, какого точно числа мое сознание начало неуверенно подниматься из мрачных глубин забытья. Пробуждение – выныривание – тоже было долгим. Бесконечно долгим. Я балансировал между забытьем и явью, видел пробивающийся сквозь сомкнутые ресницы свет, но еще не понимал, что это свет.

Даже когда я открыл наконец глаза, то не сразу понял, что именно вижу. Пустота в голове звенела бессмысленными обрывками мыслей. Я слепо плавал в густом бульоне полуосознанных чувств. Но постепенно из невнятной бессмысленной путаницы выкристаллизовалось, выросло и явственно проявилось одно… Вика!

Вика?!!

Где она? Что с ней?!

Стоп. Сперва нужно понять, где я сам…

Я попытался встать, но тело не слушалось. Нет. Не паниковать. Я вижу, это уже хорошо, – пусть и не понимаю, что именно вижу. Я не могу встать, но отчетливо слышу гулкие удары собственного сердца. Руки? Ноги? Да шевелитесь же, черт побери!

Кое-как я повернулся на бок и какое-то время пролежал в позе эмбриона.

Удары сердца отдавались в голове набатным колоколом: «Вика! Вика! Вика!»

Раз я повернулся на бок, значит, двигаться могу. Ну же!

Вновь попытавшись встать, я куда-то свалился. Невысоко. Видимо, с кровати (или на чем я там лежал) на пол. Отлично. На полу вставать проще. Ну, давай!

Сначала удалось подняться на четвереньки. Потом, упираясь ладонями в пол, на колени. Затем сесть. Сознание начало более адекватно воспринимать действительность, и я смог наконец попытаться оценить обстановку. В смысле – осмотреться.

И понять, что сижу, привалившись боком к низкому топчану, в небольшой комнатке без окон. Источником света служила люминесцентная лампа под потолком. Кроме топчана, никакой мебели больше не наблюдалось. Да и топчан при ближайшем рассмотрении оказался чем-то вроде толстенного, по колено, упругого матраса. Зато была дверь, ну или что-то на нее похожее – прямоугольная панель в противоположной стене. Упираясь в матрас, я поднялся – ноги почему-то подкашивались – и попробовал до нее добраться. Ноги не только плохо держали, они еще и не слушались: на первом же шаге я споткнулся на ровном месте и упал.

Ничего, я упрямый. Во второй раз подниматься было уже проще.

Постоял, пошатываясь, попутно оглядел себя. На мне были джинсы и футболка, но кроссовки и даже носки отсутствовали. Не было и куртки, что казалось особенно досадным, ведь в ее карманах я всегда носил сигареты и зажигалку и сейчас отдал бы полжизни за то, чтобы закурить. О том, что кобура и пистолет тоже исчезли, можно, наверное, и не упоминать. Зато кое-что появилось на шее, нечто напоминающее тугой воротник. Ощупав его, я понял, что это не воротник, а что-то вроде ошейника – гладкого, плотного, замкнутого сзади какой-то плоской, видимо, металлической (пальцы чувствовали прохладу) штуковиной.

С третьей попытки мне удалось добраться до края матраса и привалиться к стене. Черт! Ноги – как студень. Никогда в жизни еще я не чувствовал себя таким слабым!..

Доползя по стене, отделанной чем-то вроде прочного белого пластика, до предполагаемой двери без ручки, я с трудом приподнялся и попытался толкнуть ее, но тщетно. Тянуть на себя было не за что, и я попытался сдвинуть панель. Вправо… Влево… Панель поехала так легко, что я, навалившись на нее, едва опять не упал. А подняв глаза на открывшуюся передо мной нишу – вздрогнул от неожиданности – в нише стоял человек.

Тьфу ты, черт! Вся задняя стена ниши была зеркальной. А напугавший меня человек был моим собственным отражением.

Сама же ниша оказалась санузлом. Причем сконструировано здесь все было без выступающих углов, без ручек управления, без, без… Без ничего. Все круглое, гладкое, ровное – ничего не отломишь, ни за что не уцепишься. Кто-то позаботился о том, чтобы узник ничего с собой не сделал. Ну или с тем, кто явится узника проведать. Ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия.

Правда, мне – и это было очень странно – оставили очки. Может, чтобы я сослепу, не дай бог, не разбил себе голову? Но ведь, с другой стороны, основной элемент очков – стекло. Даже если не выйдет разбить их о стену, можно наступить, раздавить, получив в итоге осколок или осколки. Или за мной откуда-нибудь наблюдают и превратить очки в оружие просто не дадут?

Опомнись, Грек! Какое тебе оружие – ты собственную руку поднять не в состоянии! Пока пять шагов проковылял – едва не помер от перенапряжения.

Рухнув на сиденье цельнолитого унитаза, похожего на вмурованный в пол детский пластмассовый горшок, я уставился на свое отражение и, с трудом подавив панику, попытался все же сообразить, что со мной происходит.

Где я? Это тюрьма? Черт его знает… Вообще-то больше похоже на дурдом. За вождение без прав теперь отправляют в психбольницу, так, что ли? Или это обычная больница? Значит, мы попали в аварию? Господи, что с Викой?! Если с ней… если…

Так, отставить панику! Я опять посмотрел на свое отражение. Очень внимательно посмотрел.

Итак, что мы видим? Щеки вроде бы ввалились – похудел, что ли? Особой полнотой я никогда, в общем-то, не отличался, но сейчас вроде бы и правда слегка похудел. Щетины на лице не было, но небольшие порезы, постоянно остающиеся у меня после бритья (ямочка на подбородке вообще сомнительное украшение, а для мужчины со станком «Спутник» – вечный источник микротравм), успели поджить. Значит, с того момента, как я последний раз брился самостоятельно, прошла как минимум пара дней. А кто меня брил, пока я валялся в отключке? Ну… если они меня частично раздели, то и побрить вполне могли. И кто, интересно, такие, эти заботливые «они»?

Чертыхнувшись, я вспомнил про еще одни «естественные часы» и осмотрел ссадину, оставленную выстрелом из обреза. Ссадина была на месте. Ну то есть на нужном месте был аккуратно наклеен бактерицидный пластырь. Шипя и матерясь сквозь зубы, я его отодрал и убедился: рана немного поджила. Значит, действительно прошло несколько дней: явно не меньше двух, но, пожалуй, не больше недели.

Я опять взглянул на себя в зеркало. Одежду, конечно, свежей не назовешь, но и грязной она не выглядит. Значит, на земле я не валялся – уже хорошо. На шее черный ошейник без видимой застежки, но с плоской, плотно прилегающей к коже коробочкой на затылке. Что это еще за хрень? Нас похитили инопланетяне, закосившие под ГАИ? Очень смешно. Я бы даже посмеялся, если бы со мной была Вика.

Зато, по крайней мере, двигательные функции более-менее восстановились. Ноги уже не дрожат наподобие киселя, да и все остальное вроде в норме.

Я вышел из санузла, задвинул стенную панель обратно и еще раз огляделся. Стоп. А где тут выход? Я внимательно осмотрел все четыре стены, но все тщетно. Даже матрас подвигал, но тоже без толку. И все-таки должна же быть хоть какая-то дверь? Ну хотя бы потому, что как-то меня сюда поместили. Может, у них тут целиком потолок поднимается? Или пол опускается? Да нет, вряд ли, в этом нет никакого смысла. Добавив к глазам пальцы, я ощупал стены – ничего. Это могло означать одно – дверь сработана очень хорошо, намного лучше самых дорогих виденных мной дверей, а само помещение изначально строилось как камера. Я в тюрьме, но это – явно не государственная тюрьма. Государственные тюрьмы устроены иначе. А чья тогда?

Мне вспомнился фильм «Тайна отеля «Медовый месяц». По своей работе я просмотрел много фильмов ужасов, но этот незатейливый триллер, который даже шел в советском прокате, пожалуй, напугал меня больше всех. А что, если нас поймали такие вот охотники за донорскими органами? Мы с Викой молоды, здоровы, наши организмы еще не изношены…

Нет, поддаваться паническим мыслям – прямой путь к сумасшествию, а уж тем более когда ты болтаешься в полной неизвестности. Если ты не знаешь наверняка, произошло ли действительно нечто ужасное или нет, лучше думать, что не произошло. Да, потом можно болезненно разочароваться, но это лучше, чем изводить себя мыслями о неприятности, которой, возможно, и нет вовсе. Недаром пословица утверждает, что смелый умирает один раз, а трус – сто.

Ладно, попробую быть смелым. Или хотя бы здравомыслящим. Я жив и цел, почему же Вика не может быть жива и цела? Если меня оставили в живых, значит, неизвестным похитителям я нужен живой. Если я им нужен живой…

Тихий, трудно определимый звук – шуршание? шелест? стук? – заставил меня обернуться. И хотя сделал я это далеко не быстро, но все-таки успел заметить, как закрывается щель в противоположной стене. На полу возле нее появился квадратный пенопластовый лоток.

Я что есть мочи заорал:

– Эй, стойте!!! Кто вы?! Что вам от меня надо?!!

Ни ответа, ни привета.

Лоток состоял из четырех ячеек: двух побольше, двух поменьше. Три ячейки – две большие и малая – заполнены непонятными разноцветными пюре, в четвертой лежали несколько лепешек. Посредине торчал высокий стакан из мягкого пластика, в нем оказалась вода.

Заключенных в тюрьмах принято кормить, ага.

Есть не хотелось. Я взял с подноса стакан и жадно выпил до дна. А потом в ярости смял стаканчик, швырнул его в стену и опять заорал:

– Эй, вы там!!! Выпустите меня отсюда!!! Что я вам сделал?!

Разумеется, мне не ответили.

Но не может же быть, чтобы не было вообще никакого выхода!

Я приник к тому месту, откуда, по моим представлениям, появился лоток, и снова осмотрел стену. На этот раз более тщательно – но все равно безрезультатно. Потом поразглядывал стык стен и потолка. Потом обследовал углы между стенами и полом – без всякого, естественно, успеха.

В течение некоторого времени я вел себя как последний идиот. Если кто-нибудь наблюдал за мной, то, наверное, помирал со смеху, глядя, как я старательно, сантиметр за сантиметром, простукиваю стены, как ползаю по полу и даже подпрыгиваю на матрасе, пытаясь достать до потолка или до лампы. Ни одно из этих телодвижений успехом не увенчалось. А в результате очередного прыжка я еще и грохнулся на пол и ощутимо ударился. Потирая ушибленный бок, случайно провел рукой по заднему карману джинсов и вспомнил, что когда-то там лежала фотография жуткой лампы. Сунул руку в карман, проверил – да, фото на месте. Те, кто обыскивал меня, прежде чем запихнуть сюда, то ли проглядели его, то ли не сочли настолько важной вещью, чтобы забрать. И то верно – чем мне может помочь в такой ситуации небольшая фотография?

Я сел на топчан, обхватил голову руками, и понял, что плачу от бессилия. Камера лишала меня воли. Камера делала бессмысленным любое сопротивление.

Я пропал. И ничего – ни-че-го не мог изменить.

Я сидел.

Лежал.

Смотрел на поднос у двери.

Не смотрел на поднос.

Делал вид, что не смотрю.

Ничего не менялось.

Свободному человеку очень трудно понять, что значит быть насильственно запертым. Не застрять в лифте, не оказаться засыпанным обвалом, а быть изолированным от всего, прежде всего – от информации. Где я? Что я здесь делаю? Сколько прошло времени? День сейчас или ночь? Даже этого я не знал. Внутренние часы остановились, словно в них попал песок.

Как мне заменили поднос, я так и не заметил. Может, и не заменили вовсе, не знаю. Но в какой-то момент я увидел стакан, поставленный в свое гнездо. Его предыдущий собрат так и валялся там, куда я его швырнул.

Потом мне показалось, что я слышу тихую музыку, вроде бы что-то классическое. Может, это были просто галлюцинации, может, мне только казалось, что я слышу эту музыку. Но на какое-то время это мне даже помогло. Я отвлекся от своих невеселых мыслей. Потом музыка начала раздражать, но это тоже помогало отвлечься. А потом я заснул.

А проснувшись, сам на себя разозлился за этот неуместный сон. Мне надо пытаться выбраться, а я заснул! Поднос так и стоял на полу, и я вновь выпил то, что было в стакане – на этот раз какой-то сок, и вяло сжевал одну из лепешек.

Да черт побери, сколько можно!

Наверное, именно так и сходят с ума.

Я орал, бил кулаками по полу, стенам, топчану, зашел в санблок и несколько раз ударил по зеркалу – все без толку. Подобные припадки, видимо, были предусмотрены.

Все повторилось, за тем исключением, что в прошлый период бодрствования я просто лежал, а в этот – по временам вскакивал и начинал как сумасшедший колотить по чему ни попадя. Например, я расколошматил о стены легкий поднос, расплескав наполнявшие его «пюре». Я напряженно караулил момент смены подноса и опять его проворонил – новый поднос возник будто ниоткуда. Может, я тогда находился в санблоке, не знаю. И этот поднос постигла судьба предыдущего. В конце концов, вымотанный, я забылся тяжелым сном без сновидений.

Когда я проснулся, подносов в комнате не было вовсе. Кто-то их унес, пока я спал. Этот же «кто-то» убрал все прочие следы приступов моей бессильной ярости. Чертова дверь открывалась действительно бесшумно, и вскоре я в этом убедился.

После того как в очередном припадке я безуспешно пытался разбить зеркальную стену, послышался тихий голос:

– Если вы не будете есть, нам придется кормить вас внутривенно. Лежали когда-нибудь под капельницей?

В стене, возле которой появлялись подносы с едой, теперь светлел проем, наподобие ниши или коридора. В этом проеме стояла женщина. Хотя она появилась так неожиданно, что вполне могла быть и привидением. Впрочем, нет. Призраком она не была. Она даже хрупкой, при всей своей стройности, не была – каждая линия, каждый изгиб ее тела источали силу, каждое движение было точным и уверенным. У нее были очень правильные черты лица, словно у греческой статуи, и так же, как у греческой статуи, в этих чертах была какая-то, как сейчас говорят, андрогинность. Ну когда только по одежде можно понять, кто перед тобой – не слишком женственная девушка или не слишком мужественный юноша.

Женщина была невысокой, ниже Вики. Ее безупречная кожа казалась мраморной, что еще более придавала ей сходства с греческой статуей. Длинные прямые волосы были очень темными, что особенно бросилось в глаза на фоне операционной белизны моей камеры.

Платье, похоже, шелковое, на ней тоже было черным, но при этом переливалось синим и зеленым. Как павлинье перо. Или скорее как полярная ночь с растворенным в ней северным сиянием. Или, может быть, как кожа змеи. Платье было предельно закрытым, но при этом – вызывающе сексуальным. Стройная тонкая талия была перехвачена черным кожаным поясом. На указательном пальце правой руки блестело странное кольцо, выполненное как сегмент рыцарской рукавицы. То ли серебряное, то ли белого золота, а может быть, и из платины, оно было украшено двумя крупными алыми камнями. Из того же материала и с такими же камнями было и ожерелье, полускрытое воротом платья, а в ушах поблескивали тяжелые подвески, вероятно, составлявшие с перстнем и ожерельем единый гарнитур.

В руках женщина держала поднос.

– Кто вы? – Я не узнал собственного голоса, так странно он прозвучал. – Что вам от меня нужно?

– В настоящий момент мне нужно, чтобы вы поели, – невозмутимо ответила она. – Подкрепитесь, это самая на сегодняшний день насущная задача.

Ее спокойствие и бесстрастность что-то мне напоминали. И еще – почему-то пугали. Я привалился к стене и попытался изобразить голосом сарказм:

– Скажите, а вам самой бы в таких обстоятельствах полез кусок в горло?

– Я приказала готовить вам пищу без каких-нибудь кусков. – Улыбалась она странно, улыбка делала ее лицо одновременно и притягательным, и отталкивающим.

– Сначала объясните, что происходит! – потребовал я. – Что с Викой? Где я? Кто вы? Что вам нужно?

– Не волнуйтесь, с вашей Викой все в порядке, – снисходительно бросила женщина, но этот ответ меня никак не устроил.

– Где Вика? – настойчиво повторил я, чуть не сорвавшись на крик.

Женщина усмехнулась:

– Где ж ей быть? У себя дома, в своей конурке с разноцветными стенами. Вика меня не интересует, мне нужны только вы. А теперь поешьте, пожалуйста. Все остальные вопросы потом.

В том, как она говорила, слышался легкий, почти неуловимый акцент. Так бывает у русских, которые долгое время живут за границей. И еще было такое чувство, что ее голос мне откуда-то знаком…

– Я могу попытаться найти ответы на свои вопросы по-другому! – Я шагнул ей навстречу…

Ох…

Что это?! Такое впечатление, словно меня с размаху припечатали чем-то тяжелым, для верности еще и прилично ударив током. Я упал на четвереньки, заметив, что незнакомка зачем-то держится за свое экзотическое кольцо.

Присев на корточки, она поставила поднос на пол и опять улыбнулась:

– Надеюсь, я не переборщила? Чувствительность у всех разная, не всегда угадаешь. Такие ошейники – кстати, не пытайтесь его снять – применяют для дрессировки служебных собак. Но и для высших животных, например приматов, таких, как вы и я, он тоже вполне подходит. Сейчас вы ощутили одну шестнадцатую долю его мощности, но, если вам не хватает острых ощущений, учтите – следующий удар будет сильнее.

– Я человек, – выдавил я, пытаясь подняться. Это оказалось очень нелегко, потому что мышцы опять, похоже, снова превратились в какое-то подобие студня. – Я не животное.

– С биологической точки зрения, все мы – эволюционировавшие животные, – невозмутимо парировала дама.

Но мне сейчас было не до научных споров.

– Что вам от меня нужно? – простонал я, с огромным трудом поднимаясь на ноги.

– Для начала – чтобы вы поели, – напомнила моя тюремщица.

– Хорошо, я поем. Вы сами знаете, что в такой ситуации будешь готов хоть живого таракана проглотить. А потом вы собираетесь меня дрессировать?

– Вы сообразительный, – усмехнулась она. – Не бойтесь, есть живых тараканов вам не придется. Это была бы бессмысленная жестокость. А я вовсе не жестока. Жестокий человек не способен быть дрессировщиком. У жестокого человека цель – потешить свои инстинкты, получить удовольствие от мучений жертвы. У дрессировщика цель другая – научить.

– Нормальные люди называют этот процесс обучением, а не дрессировкой. – Я плюхнулся на свой матрас, ожидая, что и за это получу удар током. Но мне было все равно – после удара в глазах у меня поминутно темнело, мне необходимо было присесть, чтобы не упасть. – Собственно, этим человек и отличается от животного, – добавил я несколько более уверенно: во-первых, потому что сидя чувствовал себя лучше, во-вторых, ожидаемого наказания за самовольство не последовало. – Ему можно объяснить, и он поймет. И не надо этих ваших…

– Не все и не всегда можно объяснить, – возразила она как будто даже со вздохом. – Вы даже не представляете, насколько косно и неповоротливо человеческое сознание. Порой люди, претендующие на звание разумных существ, куда менее вменяемы, чем животные. Они игнорируют логику, игнорируют рациональность, игнорируют доводы рассудка ради вбитых в голову так называемых принципов, даже готовы ради них на страдания. Сущая бессмыслица! – Голос ее зазвучал почти живо, глаза заблестели, «мраморные» скулы чуть порозовели. Сейчас я даже назвал бы ее по-настоящему красивой.

– Знаете, что такое эти принципы? – презрительно хмыкнула она. – Не более чем кумиры, идолы, к которым человек прибегает от бессилия и страха. Костыли для спринтера, ограничители скорости для спорткара, подрезанные крылья, заставляющие ходить пешком там, где можно лететь…

– И какие же принципы у вас? – поинтересовался я.

– У меня их вообще нет, – с гордостью проговорила моя тюремщица. – Желание и целесообразность – вот единственные вещи, которые я признаю. Избегать страданий и получать наслаждения. Речь, разумеется, не только о физических страданиях и наслаждениях – о любых. Долой костыли, да здравствует полет.

– И что же заставляет вас держать меня в этих четырех стенах – желание или целесообразность? – поинтересовался я, всем своим видом изображая уверенность и бесстрашие. Хотя на самом деле мне было страшно чуть не до обморока. Но показывать этого было никак нельзя.

Вместо ответа она поставила рядом со мной поднос.

– Ешьте. Белое пюре – это суфле из рябчика, зеленое – протертые овощи, золотистое – ананасовый крем. Сок и лепешки, думаю, в представлении не нуждаются.

Я взял лепешкой немного суфле, демонстрируя готовность к конструктивному диалогу: требуется, чтобы я поел, – пожалуйста, но рассчитываю получить что-нибудь взамен – информацию то бишь. И хотя правила игры устанавливал не я, надежда на выигрыш во мне все-таки еще жила. А что? Не убили, не на органы пустить собираются – уже неплохо. Ну а там поглядим, что будет.

– Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй, – процитировал я как можно более весело. – Меню с намеком на что-то?

Она удивленно вскинула совершенную бровь:

– Помилуйте, конечно, нет. Случайно так вышло. И вас, простите, трудно назвать буржуем, равно как ваши манипуляции с кассетами нельзя назвать бизнесом. Впрочем, в вашей стране делать настоящий бизнес не умеют. Украсть вагон водки, выпить, сдать бутылки, деньги пропить – вот он, бизнес по-русски.

– Можно подумать, что вы сами не из России, – парировал я.

– Я этническая немка, – презрительно заявила дама. – Вы еще Екатерину Великую русской назовите.

– Сама она как раз не стеснялась называть себя русской. – Я пожал плечами и зачерпнул еще суфле. А затем решил пустить, так сказать, пробный шар: – К тому же деньги я делаю не только на кассетах. Кроме этого, я торгую произведениями искусства.

Она рассмеялась, молодо и звонко, обнажив ряд ровных белых зубов. Сейчас от нее просто веяло молодостью, жаждой жизни и каким-то животным магнетизмом.

– Вот чего у вас, Феофан, не отнять, так это чувства юмора. Вы еще скажите, что оказываете информационные услуги представителям новой российской бизнес-формации.

Выходит, она в курсе моих дел, причем всех. Впрочем, ничего удивительного.

– По российским меркам я неплохо на этом заработал, – с не меньшим апломбом заявил я, – поэтому…

– По российским меркам… – презрительно усмехнулась она. – Ну да, по меркам страны, где отродясь слаще морковки ничего не ели… Россия испокон веков была нищей, нищей она и останется. Не тешьте себя надеждой, что большие дяди пустят вас поиграть с ними в «Монополию». Рылом не вышли лезть в европейский калашный ряд. Пока стоят ваши церкви, а нищим подают милостыню, пока старушкам уступают места в метро, а ветеранов войны, которую в цивилизованном мире давно забыли как дурной сон, поздравляют с годовщиной победы полувековой давности – до тех пор на вас будут смотреть, как вы сами смотрите на монголов и прочих чурок. И твои жалкие несколько тысяч долларов – такая мелочь, что и упоминать стыдно.

– Мы уже на «ты»? – поднял я брови. – Как мило.

Она изящно присела на корточки, затем опустилась на пол и насмешливо взглянула на меня:

– Вообще говоря, Феофан, ты мне во внуки годишься, так что «ты» с моей стороны более чем оправданно. Если уж ты так цепляешься за все эти смешные условности.

– Не гоните, – отмахнулся я. – Тоже мне, бабушка. Сколько вам? Тридцать, ну максимум тридцать пять…

Она опять рассмеялась, да так радостно, словно я ей за красивые глаза миллион баксов подарил. Кстати, сейчас ее глаза были по-настоящему красивы: искристые, льдисто-голубые, с глубокими сапфировыми переливами.

– Ты мне безбожно льстишь, хотя сам этого не знаешь, – добродушно сообщила она. – Но тем дороже комплимент, чем он искреннее. Тридцать, мой дорогой, мне было в год, когда Никита Сергеевич по трибуне ботинком стучал.

Я уставился на нее как на привидение. Шестьдесят минус тридцать равно тридцать, девяносто три минус тридцать…

– Не веришь? – Она торжествующе улыбалась. Не успел я глазом моргнуть, как она оказалась рядом. – Глаза могут обманывать, а руки? Пальцы? – Она схватила мою руку и положила себе на грудь. Грудь у нее была небольшая, но упругая, молодая. – А губы?

Она буквально впилась в мои губы поцелуем. От ее кожи пахло какими-то восточными благовониями со свежими оттенками мяты и каких-то еще трав, может, базилика или лаванды… А губы ее были мягкими, податливыми… и юными. Черт побери!

– Но это факт, Феофан. Я старше тебя на… – она нахмурилась, – тридцать шесть лет. Мне шестьдесят три.

– Перестаньте! – возразил я. – Я не верю, что вам столько.

– Ты даже не представляешь, какой это для меня комплимент… – протянула она томно. Не пошло-томно, как разговаривают девицы из «секса по телефону», а головокружительно-томно, как… как… черт, не знаю! Ее голос стал глубже и как будто глуше, и этот запах, исходивший от нее… смутно знакомый и совершенно неизвестный. – Ты заслужил награду, Феофан. Тебе ведь приятно мое общество? Приятны мои прикосновения?

Льдисто-голубые глаза чуть затуманились, напоминая уже не лед, а опаловые переливы. Что это? Чувственность? Да, пожалуй. Но не только. Что-то еще было в этом взгляде, что-то неуместное, что-то вроде любопытства, она словно наблюдала за мной…

Узкая рука легла на мое бедро и начала медленно, нежно по нему продвигаться… Я почувствовал, что щеки мои пылают от прилившей крови. И не только щеки…

Черт побери, я честно пытался держать себя в руках! Но для этого нужно было иметь руки Геракла. Или Атланта. А еще лучше – иметь под рукой ледяную ванну…

Моя тюремщица, чуть улыбаясь, стянула с меня одежду и столь же быстро выскользнула из собственного платья, под которым не было ничего. Точнее – под которым было только ее тело. Упругое, молодое, источающее фантастически соблазнительный запах, невероятно, убийственно притягательное…

Кажется, у меня потемнело в глазах… Или они начали закрываться… Или… Не знаю…

Когда наш марафон закончился, дама грациозно соскользнула с топчана, стремительно натянула свою змеиную кожу и насмешливо подытожила:

– Жаль, Феофан, что ты сейчас себя не видишь. Глянь в зеркало – уморительное зрелище. Надулся, как мышь на крупу, физиономия обиженная, как будто его изнасиловали или обманули. А ведь ты хотел этого не меньше меня, да и удовольствие получил никак не меньшее.

Я кое-как встал и с горем пополам принялся натягивать джинсы. Отвечать на ехидный выпад я не стал. Вообще-то она была права – не так уж я и отбивался от ее инициатив.

Позорище…

– Все мы животные, и ты, и я, – продолжила она. – Просто некоторые с этим фактом мирятся, понимая, что такова природа вещей. А другие зачем-то начинают бороться, доказывая окружающим, мол, «я не такая, я жду трамвая…»

– Для этнической немки вы слишком хорошо знаете русский язык, – пробурчал я. – Включая его идиомы, вроде пословиц и поговорок.

– Этническая, мой мальчик, означает «потомственная». Так сказать, по крови. – Она вздохнула. – К сожалению, родина у нас с тобой одна. – Слово «родина» она произнесла так, словно сквозь зубы сплюнула.

Поглядев на меня с минуту (вот уж, должно быть, поучительное зрелище), она примирительно добавила:

– Будь я той беспринципной и самовлюбленной злодейкой, какой представляюсь тебе, я бы сейчас ушла, оставив тебя наедине со всеми этими мифическими психопаразитами, «угрызениями совести». Впрочем, как ни странно, многие от них действительно страдают. И морально, и, что еще важнее, даже физически. Как говорили схимники Востока, старимся мы от грехов. Старые маразматики несли этот вздор, даже не подозревая, что говорят чистую правду. А я не хочу, чтобы ты преждевременно состарился, Феофан. По многим причинам… Ну хотя бы потому, что как любовник ты лучше многих.

Она опять звонко рассмеялась и опять кого-то мне напомнила. В ней вообще было что-то знакомое, очень странно. Ведь мы совершенно точно никогда не встречались…

– Ох, милый мой мальчик, брось себя казнить! Ты мне нужен свежим и полным сил, а не замученным насмерть всеми этими угрызениями. Ты слышал когда-нибудь слово «афродизиак»? А уж слово «феромон» почти наверняка не слыхал. Отчего кошки сходят с ума по валерьянке? Потому что ее вытяжка содержит растительный эквивалент кошачьих феромонов. Эти вещества выделяет сам организм, и мельчайшие их доли настраивают любое млекопитающее на… скажем так, романтический лад. А если концентрацию повысить? Я знаю такие коктейли, которые способны вызвать оргазм одним своим запахом. Знаменитая шпанская мушка по сравнению с маленькой капелькой одного из моих составов – все равно что кефир рядом с абсентом. Достаточно едва смазать кожу, и ты за меня с голыми руками на тигра кинешься… Но зачем мне такие жертвы? Если ты не понял, я не хочу брать тебя насильно. Я просто немного ослабила твое сопротивление. Ровно настолько, чтобы животная сторона взяла верх над бесполезными, но такими дорогими тебе комплексами.

– Если есть животная сторона, должна быть еще какая-то, – возразил я, чувствуя, что «должна быть» – не самый сильный аргумент. Но что делать – лучшего у меня в этот момент не было.

– Ошибаешься, – снисходительно усмехнулась она. – Никакой другой стороны нет. Есть только одна сторона, как у ленты Мебиуса. Наше стремление к познанию, которым мы так гордимся, не слишком отличается от инстинкта, заставляющего искать еду или самку. А человеческие литература и искусство отличаются от пения или брачных танцев птиц лишь масштабами.

Она подошла ко мне так резко, что казалось – ударит. Но вместо этого она лишь ласково погладила меня по щеке:

– Только одна сторона, Феофан. Да, разумеется, человек – личность, но ведь и у животных тоже есть личность, иначе они не откликались бы на имена и не проявляли бы подчас необъяснимых симпатий и антипатий. Ладно, отдыхай… И, кстати, можешь даже не думать о побеге. Убежать с моего острова невозможно. Так что до завтра. Завтра мы продолжим то, что ты называешь дрессировкой.

И прежде чем я успел сообразить, что произошло, она выскользнула в тут же закрывшийся за ней проем.

«Остров, остров, остров!» – тупо повторял я, яростно растирая себя под струями автоматического душа (он включался, стоило встать в дальний от унитаза угол). Мыла не было, и я тер, скреб и царапал собственную кожу, пытаясь содрать с себя не то эти чертовы «феромоны», не то просто следы ее прикосновений, не то… Но нет, ненависть к самому себе, к собственному телу, к проклятым рефлексам – ненависть не смывалась.

Не знаю, сколько времени так прошло – кожа покраснела и начала саднить, а в голове уже позванивало. Но я изо всех сил заставлял себя собраться и попытаться хоть как-то разобраться в происходящем. Из разговора с моей странной тюремщицей я вынес совсем немного, но даже эти крохи информации могли оказаться очень полезными. По крайней мере, теперь я знал, что не сошел с ума (а также не был похищен инопланетянами) и нахожусь в какой-то совершенно особенной тюрьме, да еще где-то на острове. Но вот где именно, как я сюда попал и зачем, до сих пор оставалось загадкой. Как и самый главный вопрос, который не переставал меня волновать, – где Вика?! И что с ней? Тюремщица сказала, что Вика в порядке, что ее не тронули и она вернулась домой, – но что-то я сомневался, что этому можно верить…

В таких мучительных раздумьях, измотавших меня сильнее, чем самая тяжелая работа, какую только можно себе представить, я провел, наверное, несколько часов. А потом снова уснул, вернее, не уснул даже, а отключился, но не полностью, а словно частично, впал в какое-то полузабытье. И именно тогда откуда-то из глубин подсознания вдруг выплыла догадка, где я раньше слышал голос моей тюремщицы. В телефонной трубке. И принадлежал он моей заказчице, представившейся Маргаритой. Той самой, что была дочерью покойного краснофлотца Бланка, а потом стала помощницей бывшего эсэсовца и бесчеловечного ученого… Ну да, конечно, именно так. Теперь нет никаких сомнений, что гауптман и таинственный владелец фонда – одно и то же лицо. Вальтер фон Бегерит.

И вот почему ее черты показались мне смутно знакомыми! Портрет на тихвинской лампе был, конечно, детским – но улыбка и глаза остались прежними. И – голос. Телефонная связь меняет тембр, поэтому я и не узнал его сразу, но интонации, паузы, темп речи все равно сохраняются. Да и сам голос, когда сообразишь, становится вполне узнаваемым. Ну конечно, это та самая женщина, которая последнее время обеспечивала меня заработками. Теперь Маргарита Бланк уже не моя заказчица, теперь мы играем с разных сторон поля. Если это вообще игра…

Когда я проснулся, возле традиционного подноса с едой лежал довольно объемистый сверток. Внутри обнаружился костюм – неброский, но явно дорогой, мягкие кожаные туфли без шнурков, рубашка и белье. Все в точности моего размера, будто заранее сняли мерку. Бритвы не было, хотя щетина на моем подбородке выглядела уже почти неприлично. Ну да ладно, это не мои проблемы, думал я, одеваясь после душа.

Вскоре за мной явился молодой азиат – может, китаец, может, кореец, может, японец. Этакий клон Брюса Ли в безукоризненном, а-ля Джеймс Бонд, костюме, с такими же безукоризненными манерами и бесстрастным, как у сфинкса или английского дворецкого, лицом. Парень был на полголовы ниже меня, но с первого взгляда было ясно: джентльменские манеры не значат ничего, в гипотетической схватке против этого сфинкса у меня не будет ни единого шанса. Даже если не считать «украшение», все еще сжимавшее мою шею. Этому парню никакое техническое подспорье не понадобилось бы, при желании он вырубил бы меня в полминуты.

Выйдя, наконец, из своей камеры, я оглянулся по сторонам с такой жадностью, с какой человек, который чуть не утонул, вдыхает воздух, оказавшись вдруг над водой.

Сперва мы оказались в длинном каменном коридоре без окон, ярко освещенном лампами дневного света, и я решил, что это похоже на подвал. Затем довольно долго поднимались по лестнице, опять прошли по коридору, отличавшемуся от первого лишь штукатуркой на стенах.

Снова поднявшись по лестнице, мы, наконец, остановились возле дверей – красивых, двойных, высоченных, массивных, темного дерева, с какими-то резными накладками. Мой сопровождающий жестом пригласил меня войти и пропустил вперед. Я сделал шаг внутрь – и дверь за моей спиной захлопнулась.

Еще одна темница?

Ну как минимум куда более роскошная, чем предыдущая. Но скорее – библиотека.

Две стены от пола до потолка (до которого было метров шесть, не меньше, если не больше) занимали полки с книгами. К верхним, вдоль которых протянулась подвесная галерейка, вели узкие лесенки. В другое время у меня дух бы перехватило от подобного богатства, но сейчас я его почти не заметил.

Стену напротив входа обрамляли два гигантских, на всю высоту зала, окна, за которыми простирался зеленоватый морской простор. Между окнами размещался столь же масштабный камин, по бокам которого, как на страже, высились стойки с всевозможным старинным оружием – наверняка сугубо декоративным, иначе вряд ли бы меня так спокойно тут оставили. Рассматривать все эти мечи, сабли, рапиры, палаши и черт знает что еще я, как и книги, не стал. Мое внимание приковал висевший над камином портрет. Пожилой мужчина с резкими чертами и с неприятным, почти злым, но каким-то отрешенным, точно он смотрел сквозь тебя, взглядом сидел, чуть подавшись вперед, в тяжелом старинном кресле. Коротко стриженные седые волосы, темный костюм, белоснежная рубашка. И поза – одна рука на подлокотнике, другая на колене – полная скрытого движения. Казалось, он сейчас встанет.

И, разумеется, скрыто было не только движение…

Присмотревшись, я увидел вместо мужчины даму. Ту самую, что не так давно заставляла меня есть. И не только есть, черт бы ее побрал! Абсолютно нагая, она сидела в той же позе, что и мужчина. Даже лица, точнее выражение лиц, были у них удивительно схожими.

– Я вижу, ты понял, кто автор этого портрета. – Насмешливый голос раздался так неожиданно, что я едва не подпрыгнул. – Впрочем, я в этом и не сомневалась. Ты неглуп, Феофан, и это тоже пошло тебе в плюс в моих глазах…

Я резко обернулся:

– Во всяком случае, я знаю, кто вы.

– Это не теорема Ферма, невелика загадка, – усмехнулась Маргарита. На этот раз она была одета в отлично сидевший на ее фигуре строгий костюм цвета слоновой кости. Волосы убраны в гладкую прическу, даже очки на носу. Словом, настоящая бизнес-леди. Только вместо кожаной папки в руках какая-то потрепанная общая тетрадь. – Ты действительно знаешь все ответы на многие вопросы.

– К сожалению, не на все, – буркнул я.

Она улыбнулась:

– Ну что же, можешь спросить, что тебя интересует. Я сегодня в благодушном настроении и собираюсь кое-чем с тобой поделиться.

– Где я и как сюда попал? – быстро спросил я.

– Ты у меня в гостях, дружок. – Маргарита так произнесла эти слова, что они приобрели двойной или даже тройной смысл. – В замке, на моем собственном острове. А как мои люди транспортировали тебя сюда из-за Урала, рассказывать не буду, это долгая история.

Она нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

– С удовольствием поболтала бы с тобой и дальше, но вынуждена на некоторое время оставить тебя здесь одного.

– Не боитесь за целостность вашей библиотеки? – Это прозвучало нагло, но мне, похоже, нечего было терять. – Здесь есть оружие, пусть и бутафорское. Я ведь могу, например, разнести стекла вон той булавой.

– Даже если бы она не была пластиковой, против бронестекла она бессильна, – легко улыбнулась Маргарита. – Да и что толку разносить окно? Дальше-то куда? Пешком по воде, как Иисус? Сомневаюсь… К тому же пока меня нет, тебе будет чем заняться. Со времен Евы о человеке известна одна постыдная тайна – его легко соблазнить, а значит, им можно управлять. Невелика, в общем, премудрость.

– И чем вы рассчитываете соблазнить меня? – удивился я. – В свое-то отсутствие?

Плевать ей было на мою наглость – она, хоть и была на голову ниже, ухитрялась смотреть на меня сверху вниз, снисходительно и почти сочувственно:

– Тем же, чем змий соблазнял Еву.

– Это теперь яблоки так выглядят? – Я кивнул на тетрадь в ее руках.

– Какой ты смешной! Яблоки, к твоему сведению, существуют только в переводах, ибо в тех землях, где, как предполагается, размещался Эдемский сад, яблони не растут. Так что в первоисточнике были, кажется, фиги. Хотя… Яблоки, фиги, да хоть ананасы, какая разница! Знанием он ее соблазнял, мой мальчик! Знанием. Вот оно тебе во всей своей полноте. – Она протянула тетрадь. – Здесь ответы, которых ты еще не знаешь. Последние штришки к большой картине, последние части сложного пазла.

– Чего? – не понял я.

– Мозаики, – пояснила она и опять улыбнулась, – человек, который вел этот дневник, ну или, по крайней мере, тот, который начинал его вести, не предполагал, что кто-то коснется этих страниц. Но, как ни крути, все книги пишутся для того, чтобы их прочитали.

Я молча взял тетрадь, и Маргарита исчезла столь же стремительно, как и появилась.

Глава 12. Змеиная кожа

Я был уверен, что держу в руках дневник Андрея Зеленцова. Но я ошибался. Это был не его дневник, а ее. Самой Маргариты. Точнее, даже не совсем дневник, а просто отрывочные записи, которые она делала, похоже, на протяжении многих лет.

«Проклятье! Я не знаю, как это случилось! Я не заметила! Не заметила!

А теперь – поздно. Он отравил мою кровь, проник под кожу, настроил, как струны, мои нервы в какой-то дьявольский унисон со своей собственной музыкой – и я ничего не могу с этим поделать!

И… мысли! Он поселился в моей голове, и даже когда я читаю скучным людям скучную лекцию о скучных различиях скучных, бесконечно однообразных живописных школ – он там, в мыслях. Он слушает, как я читаю лекцию, и усмехается: неужели тебе не надоело это фиглярство?

Надоело…

Если бы можно было уничтожить его, выкинуть из себя, из своих мыслей, из своей жизни, выжечь, вытравить… Но я не могу…

Не могу, потому что… не хочу!

Не хочу избавляться от него, что за чушь! Наоборот – он должен быть со мной! И не только в мыслях – везде. Всегда. Я создана для него. Так же, как он создан для меня. Это же так очевидно. Почему он этого не видит?»

Даты в этой исписанной мелким, но очень разборчивым, каким-то педантичным почерком встречались нечасто, мысли и события текли сплошным потоком, время от времени смешиваясь с воспоминаниями, так что приходилось делать усилие, чтобы понять, что когда произошло и к чему относится то или иное замечание. Но спешить мне было некуда, я заинтересованно разбирался во всем, и с каждой страницы образ моей тюремщицы начинал вырисовываться передо мной все яснее.

Маргарита была падчерицей сотрудника Внешторга СССР. О матери она писала очень скупо, кажется, так и не простив ей «предательства» по отношению к первому мужу. Притом что предательство существовало лишь в сознании Маргариты: Михаил Бланк пропал без вести зимой сорок первого года, а вторично мать вышла замуж уже после войны. Но Маргарита, к сожалению или к счастью, слишком живо помнила родного отца. Ее чрезмерная привязанность к нему сохранялась на протяжении всей жизни и носила какой-то болезненный, почти неестественный характер. Она считала его не только лучшим из людей, но и самым привлекательным из всех знакомых мужчин. Ее воспоминания об отцовском облике, о заботе и нежности к ней были настолько переполнены чувственностью, будто речь шла о внешности, ухаживаниях, объятиях и прикосновениях любовника.

Тетрадь Маргариты, наконец, разрешила загадку татуировки. Бланк действительно сделал ее себе, а не кому-то другому – сам или с чьей-то помощью, но по собственному эскизу. Маргарита даже указывала в своем дневнике, где была татуировка – на левой, «сердечной» руке, на предплечье. Правда, не уточнялось, как именно Бланк овладел этой удивительной техникой, сам ли ее изобрел или где-то научился. Скорее всего, Маргарита этого просто не знала. Да и не интересовалась. В ее глазах отец был величайшим художником. Именно он привил ей любовь к живописи. Правда, таланта его она не унаследовала, попытки рисовать так и остались попытками. Но она стала искусствоведом, и, видимо, неплохим.

И тут на ее пути появился Зеленцов – студент Суриковского, где ей иногда приходилось читать лекции. Абсолютно неприспособленный к реальной жизни, безразличный ко всему, кроме образов, визуальных эффектов и средств их создания – карандашей, бумаги, краски, холста. Ну, во всяком случае, таким видела его сама Маргарита. И, с ее точки зрения, асоциальность и замкнутость были всего лишь отражением его таланта. И вдобавок от Зеленцова, которому, кажется, было наплевать на все, кроме рисунка, веяло каким-то непостижимым и неотразимым обаянием.

«Он как Крысолов со своей флейтой, – писала она, – а я как ребенок, который идет за мелодией и не может, не хочет, не в силах остановиться, освободиться, не слышать и не видеть».

Уникальный художественный стиль, который начал проявляться у Зеленцова уже в студенческие годы, был близок к модернизму, к которому в Советском Союзе шестидесятых годов относились снисходительно-скептически. Деятелей этого направления, выросших на отечественной почве, всерьез не воспринимали. При этом на Западе на произведения российских модернистов, в силу их дефицита и самобытности, спрос неизменно возрастал. Ну а в партийно-хозяйственном активе сидели отнюдь не дураки. Не снижая давления (так как это в некотором роде обеспечивало качество исходящего продукта), они монополизировали торговлю этими произведениями искусства. То есть потихоньку продавали на Запад то, что в отечестве не ценили, имея на этом неплохую прибыль. Очень рационально.

Маргарита была одним из немногочисленных и абсолютно непубличных специалистов по «советскому модернизму». Искусство – штука субъективная, поскольку ориентируется на чувства, не поддающиеся количественному измерению. Абстрактное искусство субъективно в квадрате. Но Маргарите удивительным образом удавалось отличать подлинные шедевры от халтуры. Отобранные ею работы неизменно оказывались коммерчески привлекательными. Сейчас это назвали бы, вероятно, «чувством рынка». За это чутье ее ценили, держали на особом счету, позволяли многое. А она пользовалась этим для того, чтобы помогать Зеленцову. И не только потому, что, по ее мнению, он был гениальнее всех остальных, но вскоре – и из личного пристрастия. Сам же Андрей воспринимал ее помощь довольно равнодушно. Как будто для него это не имело никакого значения. Впрочем, и правда не имело.

«Мы вместе, – писала она, – и в то же время чудовищно далеки друг от друга. Как попутчики на одном мотоцикле. На первый взгляд они очень близки, фактически в объятиях друг друга, но… Нет, лишь попутчики, которым конструкция транспортного средства не позволяет расположиться по-другому. И страшнее всего – не скорость, не виражи, страшнее всего – ждать, когда машина прекратит движение…»

На память об отце у нее оставались несколько листов пожелтевшего довоенного ватмана с видами Кронштадта. Отец показал ей, как на них нужно смотреть. Это было как волшебство: строгие линии крепостных бастионов, грозные контуры боевых кораблей, барашки на темных волнах, почти касающиеся низкого балтийского неба, вдруг превращались в портреты маленькой смеющейся девочки. В ее собственные портреты…

В этом месте я на миг прервался и поднял взгляд от пожелтевшей тетради. Перед моими глазами, как наяву, возникла лампа из Тихвинского монастыря…

Зеленцов увидел скрытые изображения сразу. Потрясенный, он перебирал сухие листы, вглядываясь и поворачивая, поворачивая и вглядываясь. Но в дар не принял, сказав, что ему вполне достаточно было их увидеть, что это само по себе величайший дар, который только возможен.

И, разумеется, отблагодарил ее за это. Ну… уж как умел.

Какое-то время Маргарита была на седьмом небе от счастья.

«Он вовсе не монах, – писала она, – не аскет, просто искусство значит для него гораздо больше, чем женщина. И когда эта страсть оказывается нацелена не на бумагу, а на меня, пусть ненадолго, это почти невыносимое, ослепительное наслаждение. Он гений! Он должен сверкать на небосклоне мирового искусства, это звезда масштаба Пикассо и Дали…»

Маргарите мало было смотреть, как «ее художник» творит – ей нужно было, чтобы об этом гремел весь мир. Она пыталась ввести Зеленцова в «нужные круги», знакомить с «нужными людьми», вытаскивать на «нужные мероприятия»… хотя самому ему нужно было только рисовать.

Однажды она попыталась свести его с перспективной на тот момент группой «Новая реальность», благо удобный случай подвернулся: один из белютинцев, чей папа был высокопоставленным хозяйственником, пользуясь отъездом родителей, устроил в квартире, занимавшей чуть не целый этаж арбатского особняка, что-то вроде арт-салона для «коллег по цеху». Половина выставляемых здесь картин, на взгляд Маргариты, была откровенной халтурой, лишь кое-что выглядело довольно любопытным. Но все эти полотна, вместе взятые, не стоили – она готова была в этом поклясться чем угодно – двух-трех штрихов первой зеленцовской работы, выполненной в манере ее отца.

Белютинцы на Зеленцова впечатления не произвели. Он мрачно разглядывал выставленные картины, еще мрачнее слушал «рассуждения об искусстве будущего», к которым был особенно склонен один из присутствующих, благодаря настырности и многословию уже прослывший среди начинающих мэтром и авторитетом.

Поначалу Андрей молчал, только все сильнее хмурился, разглядывая мазню «авторитета» под его разглагольствования о миссии искусства и, разумеется, о необходимости создавать «новую реальность». Но вдруг взорвался, заявив, что называть искусством, тем более новым, убого сработанную и композиционно беспомощную мазню – все равно что называть полетом куриные прыжки с забора. И ладно бы просто сказал – еще и в «полотна» потыкал, с соответствующими комментариями. Очень дельными и потому тем более обидными. «Мэтр», естественно, не переносивший даже намека на критику, взбеленился и, ревя африканским львом (прихлебатели подтявкивали по-шакальи), кинулся разъяснять «сопляку», что он никто и звать его никак. Как вообще, так и в роли художника.

Андрей стоял перед разъяренным «авторитетом кисти» так спокойно, что Маргарите вспомнилась библейская притча о Давиде и Голиафе. Похоже, он просто выжидал удобной паузы, чтобы метнуть свой «камень» точно в цель:

– Сейчас я покажу вам, как на самом деле выглядит «новая реальность», – безмятежно улыбнулся он. – Кто согласится мне позировать?

Все промолчали. И тогда вперед шагнула юная девушка и чуть смущенно проговорила:

– Давай я.

Маргарита знала эту девушку, она училась на одном потоке с Зеленцовым. Знал ее, конечно, и Андрей, но в тот момент он поглядел на нее так, точно увидел впервые, и это видение пора-зило его.

Он торопливо схватил карандаш и бумагу. Рисовал Андрей совсем недолго. Но тем полнее оказалось торжество.

Подобного никто из присутствующих не видел никогда. Десятки, если не сотни миниатюрных портретов девушки, с разными выражениями лица, ни одно из которых не повторялось, сливались в один большой портрет, и тот казался трехмерным, как голограмма. Как будто в руках художника был не лист бумаги, а окно куда-то, где посреди снежно-белого пространства существовала только модель, созданная из множества своих маленьких копий.

– Вот это действительно «новое видение», – устало проговорил Андрей. – Это «искусство будущего». Это то, к чему устремлены Матисс и Пикассо, равно как и некоторые из вас. И то, чего никогда не достигнут халтурщики.

Он развернулся и вышел. Маргарита поспешила за ним, но прежде пулей метнулась к рисунку и схватила его. Она считала, что все его работы должны принадлежать только ей – как и он сам.

Андрея она нашла на улице, в маленьком сквере у дома. Бледный Зеленцов стоял, прислонившись к дереву, из носа у него шла кровь, которую он вытирал рукавом, бормоча:

– Я не должен был этого делать…

– Почему? – не поняла Маргарита. – Ведь сейчас ты, на глазах у всех, за несколько минут создал шедевр!

И тогда Андрей признался, что с недавних пор заметил за собой нечто странное. Каждый рисунок, выполненный в «технике Бланка», влияет на него каким-то странным образом. С одной стороны, отнимает силы, заставляет чувствовать слабость и головокружение, а с другой – словно открывает если не дверь, то «глазок» в неведомое, позволяя частично предвидеть судьбу того, кого изображаешь.

Маргариту это признание сильно удивило – отец никогда не говорил ни о чем подобном. Тогда, в скверике на Арбате, она еще не отнеслась всерьез к этому признанию, решив, что Андрей фантазирует, преувеличивает, накручивает себя – что взять с творческой экзальтированной натуры? Она только спросила:

– И что же за судьба ждет эту девочку, как ее, Леночка, кажется?

– Она будет любима и счастлива, – глухо ответил Андрей. Но эти слова были произнесены с такой горечью, что у Маргариты пробежал по спине холодок…

Надежды подружить Андрея с «перспективной» тусовкой (чтобы использовать ее в качестве своеобразного трамплина к признанию) рухнули. Более того, он вообще перестал соглашаться на попытки Маргариты «вытащить» его хоть куда-нибудь. Вот как в таком случае прикажете добиваться всемирного признания?

Она впала в некое подобие отчаяния, довольно быстро переросшее в ярость. Как эти мелкие людишки, эти бездарные мазилки, как они посмели отвернуться от Зеленцова? От ее Андрея, великого художника? Они должны быть наказаны. Уничтожены…

Если верить дневнику, Маргарита «задействовала нужные связи», в результате чего случился судьбоносный визит Никиты Сергеевича на выставку авангардистов, за которым последовал фактический разгром «Новой реальности».

Было ли это правдой? Строго говоря, могло быть – крошечный камешек может спровоцировать лавину, а слово, сказанное в нужное время и в нужном месте, вполне может сыграть роль такого камешка. Но как по мне, так посещение главой СССР юбилейной выставки было мероприятием вполне протокольным, а его бешенство возле картин «Новой реальности» легко объясняется чисто личными особенностями Никиты Сергеевича.

Однако, как бы там ни было, сама Маргарита считала, что белютинцев уничтожила именно она. Мне показалось, что именно эта, не такая уж, в сущности, значимая ситуация стала своего рода водоразделом, выделив основное стремление Маргариты – «все должно происходить так, как я хочу». Ведь и желания самого Зеленцова ее не интересовали: он должен получить мировое признание, а я сделаю все, чтобы так и случилось. Она ни разу не спросила себя: а хочет ли сам Андрей этого самого признания? И еще, подумалось мне, а влюбилась бы Маргарита так страстно и безрассудно, не будь Зеленцов гениальным художником? В конце концов, не мастерством же Андрея как любовника (что бы там она ни писала про «почти невыносимое наслаждение») объясняется ее неутолимая к нему тяга.

Неутолимая и безнадежная…

Блокнотный лист, вклеенный между страницами дневника, был исписан совсем другим почерком – крупным, неровным, почти неразборчивым:

«Марго, мне сложно это писать, но я не могу, не вправе обманывать. Это нечестно.

Я думал, что я просто не способен любить. И лучше, если бы это было так. Увы. Моя любовь меня не слушается. Она неуправляема, как ураган, и, как ураган, неотвратима, безжалостна и непобедима.

Не нужно из-за меня терзаться. Не нужно.

Желаю счастья – от всего сердца, которое мне больше не принадлежит».

Послание завершала знакомая мне по работам Зеленцова подпись – закорючка, одновременно похожая и на букву З, и на змею.

Несколько страниц, следующие за этим письмом, были вырваны. Мне страшно даже подумать, какой кровью сочились уничтоженные записи. Следующая была сделана уже в другом месяце, а главное – будто бы совершенно другим человеком.

Сухо, протокольно Маргарита рассказывала, как приехала в коммуналку Зеленцова для «последнего решительного разговора», как ждала его в похожей на чулан комнатушке, как нашла новые работы… На всех эскизах была она – та, что вызвалась тогда позировать…

«Я сожгла их, – сухо, как в отчете, писала Маргарита. – Собрала все и сожгла на пустыре у церкви. А пепел смешала со снегом. Чтобы от этой суки если что и осталось, то одна только грязь. А купюры оставила в шкафу».

О нарисованных Зеленцовым десятирублевых купюрах она упоминала раньше: на них он отрабатывал технику, ибо нигде нет настолько тонких и сложных рисунков, как на деньгах. В тот момент Маргариту это восхищало. Теперь же десятки стали оружием возмездия, возможностью натравить на Зеленцова органы правопорядка. Правду говорят, что на свете нет ничего страшнее мести отвергнутой женщины.

Привлечь к делу нескольких сокурсников и приятелей Андрея не составило никакого труда. А дальше в ход пошли отцовские связи. Вряд ли без участия Маргариты приговор Зеленцову оказался бы столь строгим. Не исключено, что его бы просто пожурили, да и отпустили… Если бы не эта страстно любящая женщина.

«Они попросили меня, – писала Маргарита, – обозначить художественную ценность работ Андрея. Я сказала, что это ничего не стоящая пустышка, а сам он – тунеядец, провокатор и диссидент. Они все время курили, и запах был как от сожженных на пустыре эскизов. До сих пор в горле мерзейший привкус. Хотя, возможно, все дело в токсикозе».

Позже Маргарита писала, что, пожалуй, погорячилась, и надо попробовать добиться пересмотра дела и смягчения приговора. Она начала очень пристально, не жалея ни денег, ни усилий, следить за судьбой Елены Коротковой.

«Эта сука не любит его, он ей не нужен! – злорадно писала она. – На суд не пришла, в тюрьму ему не пишет. Не прошло и нескольких месяцев после его ареста, как она вышла замуж и укатила из Москвы. Да еще и фамилию сменила. Теперь ему ее не найти… И может быть… Все еще может быть…»

Любопытно, что о своей беременности она при этом писала как о досадной помехе, о чем-то раздражающе лишнем и неприятном. Когда ребенок родился мертвым, она сперва вздохнула с облегчением – не нужен был ей никакой ребенок, даже от Зеленцова, ей нужен был только сам Зеленцов. Но вскоре в дневнике появились совсем другие записи:

«Это была девочка. Могла быть… И у нее мог быть… отец. Он бы любил ее! Наверняка любил бы, как любил меня мой отец. Андрей полюбил бы нашу дочь, а вместе с ней полюбил бы и меня – ее мать. Но теперь девочки нет. Теперь только пустота. Эта тварь отняла у меня все – и Андрея, и ребенка… все! Из-за нее я лишилась всего, что имела. У меня были крылья – а теперь только цепь, которая не дает ни летать, ни даже дышать. Он не отпускает меня… я жить без него не могу!!!»

Впрочем, судя по отрывочным сведениям, проскальзывающим между строк, жить без Зеленцова она все-таки могла. И довольно успешно. Маргарита была еще молодой, красивой, обеспеченной, что для России, да еще тех времен являлось немалой редкостью, «выездной», да еще не только в соцстраны, а по всему миру. И в одной из зарубежных командировок, на каком-то международном искусствоведческом симпозиуме, она познакомилась с фон Бегеритом.

Тут я снова оторвался от чтения и подумал, что скорее это он с ней познакомился. Я был практически уверен, что Бегерит разыскивал «девочку с татуировки» специально. Хотя бы потому, что таких случайностей не бывает. Но так как Маргарита ничего не знала о трагическом переплетении судьбы своего отца и Вальтера, то посчитала знакомство случайностью. Не слишком важной, но приятной. Очень удачное знакомство: богатый респектабельный немец, владелец фармацевтического бизнеса, живо интересующийся советскими модернистами… И – ею. После оскорбительной холодности Зеленцова (видимо, это было то самое свидание, после которого, по рассказу Угрюмого, Апостол пытался перерезать себе горло) ухаживание галантного рафинированного европейца было Маргарите как бальзам на душу.

Кроме галантности и богатства, Бегерит обладал обширными связями и немалой властью: без особого труда добившись в советском постпредстве продления командировки Маргариты, он пригласил ее отдохнуть «в своем замке».

«Черт побери! – писала Маргарита. – Мало того, что это действительно замок, причем наследственный, так он еще и на острове! У него собственный остров в Лигурийском море. Если бы не Андрей, я бы ни минуты не задумывалась…»

Когда Бегерит сделал ей предложение, она честно призналась, что сердце ее занято, что несмотря на то, что ее избранник любит другую, она не может его забыть.

– Ну и что? – невозмутимо парировал немец. – Какая-то глупая причина для отказа, право слово. Вам нравится другой мужчина, поэтому вы отказываетесь идти навстречу мне. Но при этом вас не останавливает то, что вашему мужчине нравится другая женщина. Вы все равно его хотите, разве нет?

– Но я люблю его! Вряд ли вы скажете, что полюбили меня за… фактически за одну встречу. Это совсем другое дело.

– Почему другое? – все с той же невозмутимостью настаивал фон Бегерит. – Никакой разницы. Знаете, что есть любовь? Liebe ist nichts – «любовь есть ничто». Красивый ароматный фантик, в который завернуто наше желание обладать. Вы хотите обладать своим Андреем, я хочу обладать вами. Мною тоже многие желают обладать, обычное дело. Вопрос лишь в том, насколько это желание бывает реализуемо. То есть – в цене.

И Маргарита согласилась. Такая постановка вопроса все объясняла, а главное – все облегчала. Если любовь – это фантик, то его можно выбросить. Фантик совершенно не нужен. Нужно то, что в него завернуто. Желание. Ей нужен Зеленцов. Просто нужен, и все. И она его получит.

– Давайте сделаем так, – предложил фон Бегерит, – вы поедете к себе в Союз и попытаетесь заполучить этого вашего Андрея. Я даже могу вам помочь. Во-первых, хорошеньких женщин нужно баловать: кому-то хватает банальных бриллиантов, у кого-то капризы более изысканные. Как у вас. Для меня будет удовольствием подарить вам этого вашего художника. К тому же, насколько я могу судить с ваших слов, его картины – очень хорошее вложение. Так что я в любом случае не прогадаю. Когда вы его получите, то, разумеется, можете оставить себе, пока вам не надоест. Ничего не имею против. Если, конечно, вы при этом будете принадлежать мне.

– Как принадлежать? – удивилась Маргарита.

– Как этот остров, например, – усмехнулся фон Бегерит. – Он мой, но я ведь не возражаю, когда на него садятся чайки. От этого мой остров не перестанет принадлежать мне, понимаете?

Она согласилась, но мне так и не стало понятно, зачем фон Бегериту так позарез понадобилась «девочка с татуировки»? Чисто ради обладания? Ну держат же люди кошек, попугаев или рыбок – просто чтоб не так скучно было. Жизнь с Маргаритой наверняка выглядела в глазах Бегерита вполне нескучной. Красивая женщина, неглупая, без малейших признаков морали, да еще гениального художника обещает «подогнать». Ах да, Бегерит же зашибал свои миллионы на омолаживающих технологиях. Судя по всему, многократно опробованных на Маргарите. Вечно юная жена – что может быть лучшей рекламой? Или, может, все сразу сработало?

Маргарита опять подтолкнула правоохранительную машину, теперь уже в противоположную сторону – в сторону смягчения участи Зеленцова – и с нетерпением стала ждать, когда Андрей освободится, поживет на поселении, а потом его можно будет и в Европу перевезти.

«Вальтер удивительный человек! – писала она. – Он не только не возражает, чтобы Андрей жил с нами, но всячески поддерживает эту идею и помогает мне. Он вообще понимает меня, как никто и никогда. А ведь, казалось бы, мизантроп. Но понимания в нем в сто раз больше, чем у тех, кто кричит на всех углах о гуманности, милосердии и братстве…»

Меня же «сочувствие» фон Бегерита почему-то не удивляло. Думаю, Маргарита его развлекала. В конце концов, они ведь, по сути своей, оказались очень похожи в главном: есть я и мои желания, и есть все остальные, которые интересны лишь с точки зрения соответствия моим желаниям. И ничего, что Маргарита находилась в тот момент лишь в начале этого пути. Бегерит разглядел в ней собственного будущего двойника. Нужно было всего лишь обеспечить ей нужное направление. Подтолкнуть. И этот, с позволения сказать, эксперимент, похоже, блестяще удался. Под воздействием непрерывного ледяного анализа даже те живые человеческие чувства, которые еще оставались у нее к Зеленцову, намертво замерзли и рассыпались, оставив лишь жажду обладания.

Впрочем, обладать было уже особенно нечем. Когда у Зеленцова закончился срок поселения, Маргарита приехала проверить, как у него дела, и ужаснулась. Дела были совсем плохи. Почти прозрачный, с горящими глазами, в нищей комнатенке, завешанной новыми работами – и со всех смотрела Елена Короткова. А он только стонал: «Она исчезла… я не могу ее найти, увидеть… я ей не нужен… все мои предчувствия сбылись…» Маргарита сорвала все рисунки со стен и снова, как тогда, сожгла. А у Зеленцова даже не хватило сил ей помешать.

Ей удалось вывезти Андрея в Европу. Он был не просто сломлен – раздавлен. Единственным, что в нем еще оставалось живого, был его талант. Фон Бегерит относился к его творчеству на удивление серьезно. На протяжении всей десятилетней агонии Зеленцова он не оставлял попыток если не спасти, то хотя бы немного продлить его жизнь, не жалея ради этого ни денег, ни влияния, ни собственных усилий – ведь он как раз был специалистом в этой области. Но все попытки оказались безрезультатными. Не потому, что медицина была бессильна против болезни Зеленцова, а потому, что врачи не обнаружили у него никакой болезни. Совсем никакой. Он просто постепенно угасал.

– Никто не отнимает у него жизнь, – грустно констатировал фон Бегерит. – Он сам ее отдает. Талант оказался слишком тяжел для него.

Последние работы Зеленцова, включая тот самый «семейный» портрет, что висел над камином, потеряли живший раньше в нем свет и изливали лишь мрак и страх.

«Он говорит, – писала Маргарита, – что раздарил весь свой свет. Он вкладывал его в те проклятые портреты, и теперь они его убивают. Она его убивает. Она всех убивает!»

Похоже, это стало для нее навязчивой идеей. Маргарита уничтожила все изображения Елены, что удалось собрать в бегеритовской коллекции, но это, разумеется, не помогло. Зеленцов умер. И это был проигрыш. С этим Маргарита смириться не могла. Не потому, что любила Зеленцова – вряд ли к этому моменту она еще была способна на любовь. Но проигрыш? Потеря того, что ей нужно? Немыслимо.

Впрочем, снаружи все было прекрасно. С Маргаритой, в отличие от Андрея, все методики по омоложению сработали прекрасно. Фон Бегерит очень гордился своей живой рекламой и развлекал ее, как умел. А умел он многое: таксидермия, вивисекция, эксперименты на живых организмах… Маргарите понравилось помогать ему, она оказалась весьма способной ученицей. И энтузиазма у нее хватало. Бесчеловечные эксперименты увлекали ее и… отвлекали от мыслей о Зеленцове. Прошлое, казалось, осталось в прошлом. Далеко-далеко.

Вальтер фон Бегерит, «победивший старость», бодрый, полный сил и готовый прожить как минимум до двухсот лет, пал жертвой глупейшего ДТП. Оказался не в то время не в том месте – точнее, на дороге у не то обкуренного, не то вдупель пьяного лихача. И это случилось недавно, меньше двух лет назад.

Оставшись весьма богатой вдовой, Маргарита не то чтобы была огорчена, но вскоре поняла, что Вальтера ей катастрофически не хватает. Нет, какая там любовь! Но у нее вдруг обнаружилось масса свободного времени. И, что еще страшнее, масса свободных мыслей. Ей вновь начал сниться Зеленцов.

«Кажется, он хочет вернуться… или освободиться… Но он не может – пока эта тварь его удерживает. Я должна… я могу помочь. И я тоже стану опять свободной! Все будет, как я хочу!»

Похоже, к этому моменту ее крыша уехала совсем далеко. Маргарита решила, что раз портреты Коротковой убивали Зеленцова, значит, для его «освобождения» (она писала то об «освобождении», то о «возвращении») нужно лишь собрать все эти портреты и уничтожить. Или, быть может, еще эффективнее будет уничтожить саму модель?

Записи становились более обрывочными и менее понятными:

«Тяжело… Он снится и смотрит… смотрит… И тварь тоже… Она мешает мне! Она мешает мне жить. Мешает дышать!»

Тем временем Маньковский, который уже давно прослышал о стоимости картин Зеленцова на Западе, попытался продать фонду одно из двух имевшихся у него полотен, но был банально кинут посредниками. Когда, смертельно разозлившись, он пробрался на выставку, чтобы испортить им же самим проданную картину (кто ж виноват, что он оказался при этом обманут?), Маргарита отыскала его и вновь прибрала к рукам. Но уже не для разового доноса на друга, а на более-менее постоянной основе, для сбора информации об оставшихся в России картинах Андрея. И в особенности тех, на которых была изображена Елена.

Она собрала все работы Зеленцова, до которых смогла дотянуться, то есть практически все существующие. Оставалась еще картина, которую Маньковский специально, точно назло ей, повесил в своем офисе – но это Маргариту не заботило. Прямо она об этом не говорила, но между строк сквозило, что, как только Маньковский перестанет быть ей нужным, она избавится от него и заберет картину. Что касается рисунков, хранящихся у Елены, а потом и у Вики, то о них она, судя по всему, просто не знала. Видимо, Маньковский ей ничего не сказал, очевидно, приберег этот крупный козырь на будущее. Иначе, конечно, или мать, или дочь быстро лишились бы картин Зеленцова, а вместе с ними, возможно, и жизни. Но так уж вышло, что к тому времени, когда Маргарита активно взялась за поиски, Елены уже не было на свете. Об этом Маньковский ей сообщил, и Маргарита испытала… нет, не долгожданное облегчение, а недоумение – «тварь» уничтожена, а никакого облегчения так и не наступило. И она окончательно пришла к выводу, что главное – не модель, а изображения.

И, конечно, оставались еще татуировки. Андрей рассказал о них как о последних своих по-настоящему светлых работах. Маргарита задалась целью их получить, навела справки, будто бы случайно вышла на отдыхающего на Крите Угрюмого и поручила ему отыскать своих сокамерников.

На этом записи в дневнике завершались. Но что было дальше, я, в общем-то, уже знал и сам. Вернее, мне так казалось на тот момент, когда я закрыл потрепанную старую тетрадь.

Глава 13. Коллекция фрау Бегерит

Пока я читал, солнце над сияющим за окнами морским простором успело и подняться в зенит, и перевалить за него. Видимо, Маргарита каким-то образом за мной следила, поскольку вернулась минут через сорок после того, как я, закрыв тетрадь, предался размышлениям. Довольно мрачным, надо сказать. И когда я увидел Маргариту, лучше не стало, хотя в ее облике и не было ничего мрачного, даже напротив. Ковбойские сапожки, ультракороткие шортики, не скрывавшие ни сантиметра длинных, загорелых, совершенных ног, завязанная под грудью ковбойка (незастегнутые пуговицы позволяли убедиться, что под рубашкой нет ничего, кроме, собственно, этой самой груди) и лихо сдвинутый набок стетсон – она являла собой абсолютное воплощение самоуверенной, беспощадно живой и безжалостно озорной юности. Стиль «обворожительный сорванец». С подчеркнуто молодежным нарядом чуть диссонировало разве что тяжелое кольцо с двумя алыми камнями, украшавшее левый указательный палец.

– Дочитал? – бодро спросила она, присаживаясь на один из письменных столов, рядом с лампой с зеленым абажуром. Я кивнул. – И что ты теперь про меня думаешь?

– Честно? – спросил я.

– Вежливость и учтивость – твои комплексы, меня вся эта мишура не беспокоит, – усмехнулась она. – Так что говори как есть.

– Я думаю, что вы сумасшедшая, – честно сообщил я.

Она сдернула шляпу и покрутила ее на пальце:

– Как интересно! Сумасшедшая – в смысле, ненормальная или сумасшедшая – в смысле, невменяемая? Что касается первого, то, безусловно, так и есть. Да, я абсолютно ненормальна. В смысле – абсолютно не похожа на миллионы неразличимых в своей «нормальности» человекообразных муравьев и могу лишь гордиться этим. Что же до второго, то это полная чушь. Невменяемый не отдает себе отчета, а я? Разве я не продемонстрировала абсолютную способность контролировать свои действия и их последствия? И не только свои. Разве я не доказала свою способность управлять кем угодно? Я очень хорошо умею рассчитывать… И не упускаю деталей… И результаты налицо… – Она потянулась и мурлыкнула, как большая сытая кошка.

Очень красивая кошка. И очень опасная.

Она легко спрыгнула со стола и подошла ко мне:

– Я аморальна, я свободна от условностей и норм общества, но я могу это себе позволить, Феофан. Вся эта так называемая «нормальность» – удел рабов, удел низшего класса, который не более чем биомасса, в которой нет незаменимых. Знаешь, за что я не люблю Россию? Все страны мира в той или иной мере консервативны, но в России консервативность – основной принцип бытия. На протяжении всей истории русские – стадо, ведомое не пастухом, а таким же бараном, как и они сами. Впрочем, не огорчайся: весь мир – это огромная овчарня. Просто овцы разные, одни более дикие, другие более домашние. Впрочем, ладно, оставим… Для этого еще будет время. А сейчас тебя ждет нечто другое.

– Что же именно? – Я очень старался, чтобы мой голос не дрожал.

– Будущее, – загадочно улыбнулась она. – Выбор. Феофан, я хочу подарить тебе выбор.

Что это значит, я не понимал. Но был почти уверен, что выбирать мне придется не из двух зол, а гораздо хуже.

– И что же это за выбор? – спросил я, усаживаясь в кресле и пытаясь принять наиболее уверенную позу. Хотя получалось, подозреваю, не очень-то хорошо. У Маргариты, устроившейся напротив, это выходило куда лучше.

– Немногим дано выбирать, кем стать, – серьезно проговорила она. – Ты можешь выбрать для себя судьбу барана и закончить жизнь шашлыком в желудках пьяной компании, а можешь стать волком. Ну… условно говоря. Сравнение хромает, поскольку волки – животные стайные, а речь у нас о тех, кто ничем не связан. Впрочем, сойдут и волки. Их считают злодеями. Но в чем же их злодейство? Они всего-навсего пожирают более слабых, но ведь такова волчья природа. Они просто не могут не пожирать слабых. А человеческая природа в том, чтобы тяжелым усилием обрести бессмертие, богоподобие, чтобы найти путь и сорвать запретный плод с Древа Жизни. Будешь ли ты и дальше жить в цепях этой самой цивилизации, – слово прозвучало, как плевок, – или все-таки примешь мой дар?

– Откровенно говоря, не понимаю, о чем вы, – честно признался я, но она не сочла нужным ответить.

– Что есть человек? – риторически вопросила Маргарита. – Человек – это животное, обладающее самосознанием, обладающее способностью познавать мир. Зачем ему эта способность? Зачем нужны любые способности? Ради продления жизни. Организм – это машина жизни. Его естественная цель – жить, а главный враг – смерть. Жизнь борется со смертью, как может и как умеет. Но и механизмы смерти вшиты в наше тело. Смерть внутри нас не хочет сдаваться, она борется с жизнью, заставляя организм стареть, болеть и умирать. У смерти есть контроль над всеми системами нашего организма, как и у жизни. Все наши органы – поле боя между жизнью и смертью. И разум тоже. Мы не используем свой разум так, как следовало бы, потому что живущая в нас смерть выстроила в нашем сознании бастионы из условностей и принципов. Сокрушив эти бастионы, получив контроль над важнейшим нашим органом, мы способны победить смерть.

– Фантастика, – буркнул я.

Она расхохоталась:

– Посмотри на меня! Мне шестьдесят три года, Феофан.

Не успел я и глазом моргнуть, как она, как цирковой акробат, прошлась колесом по библиотеке, остановившись у массивной двери, метрах в семи от меня. И торжествующе добавила легким, ничуть не сбившимся голосом:

– Шестьдесят три года, Феофан. Я победила смерть!

– Что же, рад за вас. – Я пожал плечами. – Но при чем тут я? Чего вы от меня хотите? Зачем похитили, привезли в этот замок, ломаете передо мной всю эту комедию с акробатикой?

Это прозвучало грубовато, но, как ни странно, Маргариту моя грубость не задела.

– Ты мне нравишься, – произнесла она таким тоном, каким, возможно, могла сказать о каком-нибудь браслете или платье. Или даже о еде. Пожалуй, вот это самое точное сравнение. – Ты чем-то похож на Андрея. Рост, сложение… И этот взгляд…

Я вспомнил, что то же самое когда-то говорил и Угрюмый. Да и мне самому, когда я первый раз увидел фото Апостола, тоже почудилось некоторое сходство.

– Я заметила это сразу, как только ты оказался впутанным в эту историю, – поведала Маргарита. – Присмотрелась к тебе и решила, что хочу сделать тебя своим… Ну пусть будет другом.

– Своей собственностью, вы хотите сказать, – уточнил я, демонстративно дотронувшись до ошейника.

Она хрипло рассмеялась.

– Можешь называть это как хочешь. Но теперь, когда наше сотрудничество закончено и ты здесь, я собираюсь сделать тебе щедрый подарок. Как насчет вечной молодости, Феофан? Богатства? Свободы?

– Особенно свободы… – усмехнулся я. – Вам не кажется странным говорить о свободе человеку, который только сегодня провел ночь, запертый в камере?

Говоря так, я менее всего хотел, чтобы в моих словах прозвучала какая-то двусмысленность. Но Маргарита отыскала ее и тут же за нее зацепилась.

– Если ты сделаешь правильный выбор, то отныне будешь ночевать только в моей спальне, – сладострастно промурлыкала она. – И, конечно, ты не будешь там заперт. Весь остров и замок, включая эту шикарную библиотеку, – а тут есть что почитать, уверяю, – будут в полном твоем распоряжении.

– Постоянное пребывание на маленьком острове под неусыпным взором охраны, которой у вас тут наверняка полно, – довольно относительная свобода, – хмыкнул я.

– Охраны, кстати, не так уж и много, – заметила Маргарита. – Толпы накачанных здоровяков в каждом углу – это прошлый век, Феофан. А я уже мысленно живу в следующем тысячелетии. И обхожусь минимумом людей. Часовых в этом замке заменяют видеокамеры. А сторожевых псов – ты сам знаешь что. – Она с улыбкой указала на свое кольцо, и я невольно схватился за ошейник, чем изрядно повеселил свою тюремщицу.

– Со временем ты сможешь покидать остров, – заверила Маргарита. – Когда я пойму, что тебе можно доверять. А времени у нас с тобой будет достаточно. Все научные разработки моего покойного мужа сохранились. И ты сможешь убедиться в их эффективности. На собственной шкуре, извини уж за такой грубый каламбур.

– Боюсь, я надоем вам быстрее, чем вы начнете мне доверять… – усмехнулся я.

– Не исключаю и такого развития событий. – Она не стала спорить.

– И что тогда? Сбросите меня в бушующее море?

– Скорее всего, придумаю что-нибудь гораздо интереснее. – Моя тюремщица рассмеялась так весело и задорно, будто услышала остроумную шутку. – Но может быть, и нет. Может быть, просто отпущу тебя на все четыре стороны. Во многом все будет зависеть от тебя самого.

– Ну а если я сразу откажусь от вашего любезного предложения?

– Что ж, такой вариант ответа меня тоже устроит, – спокойно отвечала она. – Созданные моим покойным мужем клиники омоложения пользуются большим спросом, а для работы им постоянно нужен биоматериал. Различный биоматериал…

– Хороший у меня выбор… – Я покачал головой. – Стать либо биоматериалом – либо вашим любовником.

– Ты невнимателен, Феофан, – тоном строгой училки проговорила Маргарита, только что пальцем мне не погрозила. – Я сказала не «любовником», а «другом». Или, если хочешь, партнером. А это, к твоему сведению, разные вещи. Друг – это партнер не только в постели. Это человек, который разделяет твои взгляды, увлечения, твой образ жизни…

– Сильно сомневаюсь, что гожусь вам в друзья, – заметил я.

Маргарита восприняла мои слова совершенно невозмутимо.

– Это твой выбор, Феофан, – напомнила она. – Если ты решишь, что больше подходишь для биоматериала, я настаивать не буду. Только напомню, что альтернатив у тебя все равно нет. – Она протянула руку и вроде даже шутливо щелкнула меня по ошейнику.

Я открыл было рот, но она не дала мне произнести ни слова.

– Пожалуй, на сегодня довольно. Знаю, что тебе надо подумать. И считаю, что лучше всего, если ты это будешь делать в уже знакомой тебе камере. Когда надумаешь, поставишь меня в известность.

Видимо, она нажала какую-то незаметную кнопку, потому что почти сразу же после ее слов двери библиотеки отворились. На пороге вновь появился тот самый азиат и жестом предложил мне идти с ним.

Снова коридор и лестница, лестница и коридор, вверх и вниз… И хотя охраны вокруг не наблюдалось, я заметил по дороге несколько знакомых все по тому же кино видеокамер. Когда мы проходили мимо, они поворачивались вслед, точно провожая взглядом, и как будто подмигивали единственным глазом, мол, и не думай прятаться, я тебя вижу. Да уж, Маргарита права, сбежать отсюда никак не получится…

В камере я упал на топчан, чувствуя себя настолько обессиленным, словно общение с моей тюремщицей выпило из меня всю жизненную энергию. А может, так оно и было? Может, и в этом тоже часть секрета ее вечной молодости? Но раздумывать на эту тему я не стал. Имелись и другие задачи, поважнее.

Сколько времени я могу тянуть с ответом? Боюсь, недолго, день, от силы два, после этого Маргарите надоест ждать. И она не моргнув глазом сдаст меня на биоматериал в одну из своих клиник. Интересно, а как вообще власть и общество Европы смотрят на то, что какие-то стареющие богачки пытаются вернуть себе ушедшую красоту с помощью подобных методов? Ясно, что такие операции проводятся тайно – но ведь должны быть какие-то проверки, сертификация, контроль и все такое? Ладно, я, похоже, опять не о том думаю…

Как ни странно это звучит, но решение я принял довольно быстро. Собственно, уже идя в камеру, я знал, что отвечу Маргарите. Да, конечно, можно было уподобиться многочисленным героям советской литературы и кино, рвануть на груди рубаху и заорать: «Нет! Лучше смерть, чем позор!», но я не стал этого делать. За что мне было умирать? Ведь не за Родину же, не за товарищей, которых нельзя предать, не за идею, и не за любимую женщину. Тем более не за любимую женщину. Лучше от моей смерти Вике точно не станет, а вот хуже… Хуже, увы, может стать. Пока Маргарита еще не встречалась с Викой, но это, скорее всего, произойдет, ведь переговоры о покупке рисунков Зеленцова еще не закончены. И что тогда? Не перенесет ли Маргарита свою ненависть к Елене на ее дочь, которая так похожа на свою мать? По крайней мере, если я буду жив, то я смогу этому помешать. Но если нет…

Если я не останусь в живых, то не смогу уже ничего. Не смогу вылечить отца, создать собственную семью, увидеть, к чему приведут перемены, которые на моих глазах происходят в нашей стране, да и во всем мире. Не смогу ничего сделать из того, что планировал, к чему стремился, о чем мечтал. Так стоит ли умирать, если к тому же смерть будет бессмысленной и глупой? И не приведет ни к чему, кроме страданий моих близких, которые так никогда и не узнают, что со мной случилось?

Словом, я принял решение быстро. Но сразу сообщать об этом вслух не стал (я был практически уверен, что за мной наблюдают с помощью какой-нибудь скрытой в стене камеры с микрофоном, и стоит мне что-то сказать, как Маргарите тотчас станет об этом известно). Я счел нужным немного подождать, прилег на топчан и тут вспомнил о фотографии в заднем кармане джинсов. А ведь она может стать решающим козырем в этой игре… Страшной игре, ставкой в которой была моя жизнь.

Я выждал некоторое время, не знаю, сколько именно, потому что ни часов, ни окна в моей камере не было. Даже свет на ночь не отключали, да и поднос с едой и водой что-то уж очень долго не появлялся. Очевидно, подобным образом моя тюремщица намекала, чтобы я не тянул с решением.

Ну что же, пусть будет так. Повернувшись в ту сторону, где, как я уже знал, находилась дверь, я крикнул: «Передайте фрау Бегерит, что я готов!»

Я был уверен, что сразу после этих слов в камеру войдет кто-то из охраны. Но ничего подобного не произошло. Пришлось довольно долго ждать и даже дважды повторить призыв. А когда дверь отворилась, в проеме оказалась сама Маргарита, одетая в медицинскую форму вроде той, что я видел в западном кино, – свободная рубаха из тонкой материи и такие же брюки, волосы аккуратно убраны под специальную шапочку.

– Что скажешь, Феофан? – с насмешкой в голосе спросила она, глядя на меня сверху вниз, поскольку я в этот момент сидел на матрасе. Я торопливо поднялся.

– Скажу, что обдумал ваше предложение и решил его принять. – Я очень старался, чтобы мой голос звучал уверенно, деловито и бесстрастно. – Но у меня есть несколько условий.

Она расхохоталась:

– Ну ты и наглец, Феофан! По-моему, ты совсем не в том положении, чтобы ставить какие-то условия. Но мне нравится твоя дерзость. Дерзость – это так сексуально… Ладно, говори, чего ты хочешь, а я послушаю.

Что ж, список у меня был давно готов.

– Во-первых, я хочу быть уверенным, что с Викой все в порядке, – начал я. – И для этого мне мало одних только заверений на словах. Необходимы убедительные факты, хотя бы ее фотографии. И не только сейчас, но и в будущем, постоянно…

Мне показалось или Маргарита как-то нехорошо усмехнулась?

– Что ж, за этим дело не станет, – проговорила она. – Сведения о твоей Вике я смогу предоставить тебе очень скоро…

И прежде чем я успел спросить, что она имеет в виду, спросила:

– Что еще?

– Второе: чтобы вы совершили честную сделку и купили у Вики доставшиеся ей в наследство рисунки Зеленцова. За хорошую цену и без всяких обманов.

– Ясно, – кивнула Маргарита. – Это все?

– Нет. Нужно еще как-то сообщить моим родителям, что я жив и здоров. Они наверняка с ума сходят, небось уже в розыск меня объявили…

– Ты сможешь сделать это сам, – снова кивнула Маргарита. – Придумаешь причину поубедительнее… Не сомневаюсь, у тебя получится. А если ты будешь хорошо себя вести, я в ближайшее время оплачу лечение твоего отца.

– И что входит в ваше понимание хорошего поведения? – поинтересовался я, чуя подвох. Но Маргарита не ответила.

– Это все требования? – уточнила она. И когда я это подтвердил, скомандовала:

– Тогда идем со мной.

Мы вышли в коридор, прошли его и стали подниматься по лестницам, вновь провожаемые глазками камер. Маргарита заговорщицки улыбнулась:

– Кстати, мы с тобой сегодня остались наедине. Я отпустила охрану, – у них так редко бывают выходные. Думаю, они уже пьянствуют где-нибудь на материке. Сейчас мне тут никто не нужен. Только ты и я. Ну или, по крайней мере…

Она все время ускоряла шаг, и по очередной лестнице пришлось спускаться почти бегом.

– Куда вы меня ведете? – спросил я, хотя говорить на такой скорости было не так-то легко.

Маргарита же дышала так легко и размеренно, как будто не по коридорам и лестницам носилась, а в гамаке лежала.

– Сейчас увидишь, – отвечала она. – Ты, Феофан, хоть и не глуп, но пока еще очень наивен. Я насквозь вижу, что сейчас творится в твоей голове. Ты думаешь: «Ладно уж, так и быть, сделаю вид, что согласился. А как только с меня снимут ошейник и пустят погулять по острову, найду какой-нибудь способ убежать». Что скажешь, разве не так?

Я промолчал, сделав вид, что задохнулся от быстрой ходьбы. На самом деле мне нечего было сказать, ведь она попала в самую точку.

– Нет, дружок, так не пойдет! – засмеялась Маргарита. – Все будет иначе. Я недаром предложила тебе стать моим другом. А друзья все делят пополам… Впрочем, сейчас сам увидишь. Мы пришли.

За тяжелой дверью находился просторный зал. Если бы не размеры, его можно было бы назвать кабинетом. Неподалеку от входа располагался большой письменный стол с уютным креслом в окружении полок с книгами и папками. На столе царил дорогущий компьютер с гигантским (я таких еще никогда не видел) монитором. У стены напротив и чуть дальше разместились операционный стол и стеклянные медицинские шкафы с инструментами и всевозможными пузырьками. Дальний конец зала терялся в темноте. Освещены были только письменный и операционный столы.

– Отныне, Феофан, ты будешь мне не только другом, но и помощником, – откровенно забавляясь, проговорила Маргарита. – Сейчас я покажу тебе мою коллекцию, а ты поможешь мне ее дополнить.

– Каким образом?

– Смотри сам, – улыбнулась она, беря со стола небольшую коробочку, которая оказалась пультом дистанционного управления…

Из темноты внезапно появилась, точно паря в материализовавшем и пронизывающем ее потоке света, небольшая картина… Нет, не картина! Кусок кожи с татуировкой. Многоглавая Преображенская церковь в Кижах, которой при жизни так гордился «вор в законе» Дед Мазай. В следующее мгновение световой поток неуловимо изменился, и перед рисунком церкви (именно «перед», как в объемной голограмме) засияло лицо Елены Коротковой – веселое, смеющееся, беззаботное…

– Это… – начал я…

Маргарита рассмеялась:

– Какие все-таки молодцы ваши криминальные авторитеты, что распоряжаются бальзамировать свои никому не нужные никчемные тушки. Правда, хорошо, что такая красота в земле не сгниет? Или вот такая…

Свет вспыхнул с другой стороны, и в его потоке «повисла» София Киевская, не иначе как со спины Байбута, а перед храмом – снова Елена, и снова улыбающаяся, но на этот раз не весело, а ласково и нежно.

«Так вот оно что!» – запоздало дошло до меня.

Никто не уничтожал татуировки – ни Маньковский, как думали мы с Викой, ни кто-то другой. Уничтожали только людей, их носивших. А татуировки вырезали и собирали в эту ужасную коллекцию…

В следующем очаге света парила содранная со спины депутата Шевченко-Меньшого церковь Покрова на Нерли, а перед ней – Елена с задумчиво склоненной головой.

Следующая картина была мне более чем знакома – храм Христа Спасителя. Невольно сжав кулаки, я шагнул к Маргарите…

– Напомнить об эффективных методах обучения? – невинным голосом поинтересовалась она, поднося руку к своему кольцу. – Феофан, ну какое тебе дело до этого уголовника?

– Он был не таким уж плохим человеком, – буркнул я.

– А теперь стал моим отличным экспонатом. «Пред кем весь мир лежал в пыли, торчит затычкою в щели», – процитировала она, и я вновь поразился удивительному совпадению – чуть ли не эти же самые строчки из «Гамлета» упомянул как-то Угрюмый…

Спас-на-Крови, грустная Елена Короткова, глядящая вдаль.

– Наверно, он сказал бы: «это жэ шэдэвр», – хмыкнула Маргарита, передразнив Рэмбрандта.

Смольный собор, задумчивая Елена Короткова. Эту татуировку я тоже видел первый раз, но образ ее хозяина, «питерского одессита дяди Бори», до сих пор стоял у меня перед глазами.

А вот следующая татуировка заставила меня вновь дернуться и сжать кулаки, а Маргариту – предостерегающе помахать у меня перед носом рукой с кольцом. Ибо невозможно было не узнать и не отреагировать на изображение церкви Тихвинской Богоматери и Елену с тем выражением лица, которое, наверное, бывает у ангелов. Если они существуют. Но после того, что случилось с отцом Тихоном, мне очень хотелось верить, что ангелы существуют. И охраняют людей. Хотя бы тех, кто этого действительно заслуживает…

И, наконец, Успенский собор во Владимире, который я не видел, но знал, что он украшал спину Лома. И снова лицо Елены, которая смотрела, казалось, с надеждой.

– Но как вам удалось забрать тело Лома? – изумился я. – Мы же вызвали милицию почти сразу же, как уехали с фермы. На вертолете вы, что ли, прилетели?

Моя тюремщица презрительно усмехнулась.

– Ты, похоже, пересмотрел голливудских фильмов, Феофан… И забыл, в какой стране ты живешь. Какие вертолеты, о чем ты? В России никуда не надо спешить, и так все успеешь. Когда вся суета, поднятая милицией, улеглась, я просто договорилась с работниками морга. И получила то, что мне было нужно, всего за несколько светло-зеленых бумажек…

– Но кто убил всех остальных? Неужели Лом? – полюбопытствовал я. Маргарита в ответ только фыркнула:

– Этот дебил? Нет, конечно, у него мозгов бы не хватило. Потолок его возможности – это разрывать могилы. А тут в каждом случае требовалась тонкая, почти ювелирная работа. И я имею в виду не только скальпель. – Она хохотнула, отметив, что меня невольно передернуло. – Лом всего лишь помогал установить первый контакт с объектами. Ему они все доверяли и открывали двери – как в прямом смысле, так и в переносном. А дальше уже за дело брались профессионалы. Я, знаешь ли, Фанечка, предпочитаю брать к себе на службу только лучших специалистов. Впрочем, ты имел возможность в этом убедиться на собственном опыте – когда тебя доставили с Урала прямиком сюда так, что никто ничего не заметил. В том числе и ты сам.

– А Маньковский? – уточнил я, пропустив мимо ушей «Фанечку». – Какое он имеет отношение ко всем этим убийствам?

Маргарита снова усмехнулась:

– Признайся, ты был уверен, что Маньковский окончательно свихнулся и продолжает уничтожать работы Андрея? Но нет. Этот самовлюбленный придурок, выдающий себя за экстрасенса, тут вообще ни при чем.

– Так значит, той загадочной Ритой, которая наняла сначала Лома, а потом его сыновей, чтобы они прибили родного отца, была не секретарша Маньковского, а вы… – запоздало сообразил я.

– Ну да, – кивнула моя тюремщица. – Мне нравится мое имя, и я чаще всего его не скрываю.

Мне оставалось только удивляться собственной тупости. Только сейчас я понял, как мы с Викой были наивны, подозревая Маньковского. Конечно, рассправиться с Угрюмым и его сокамерниками мнимый целитель никак не мог, такое было под силу только опытному убийце или даже, скорее всего, нескольким. А секретарша Ритуся, в которой я уже готов был увидеть жестокую злодейку, оказалась повинна лишь в том, что наставляла своему шефу рога с каким-то молодым любовником…

– Но все же ваши люди не всегда работают так уж профессионально, – не удержался от издевки я.

– Да, с монахом мой человек напортачил, – поморщилась, сразу поняв намек, Маргарита. – За что и был наказан. Но сейчас не об этом. Тебе не кажется, что композиция не закончена?

– И чего, по-вашему, здесь еще не хватает? – Я подал очевидную реплику устало, почти без интонации – мне хотелось, чтобы Маргарита уже, наконец, дала понять, чего от меня хочет.

– Ну как же! – воскликнула она голосом маленькой девочки, убеждающей тупого взрослого в том, что в Новый год непременно – непременно! – придет Дед Мороз, что это столь же очевидно и неизбежно, как восход солнца. – Здесь не хватает модели!

Прежде чем до меня дошел смысл ее слов, еще один прожектор, как минимум вдвое более мощный, чем предыдущие, высветил самый дальний конец зала. И я с ужасом увидел… Вику.

Она была прикована (или лучше сказать – распята?) на Х-образной раме. На Вике было длинное платье цвета венозной крови, оставляющее обнаженными руки и плечи. В широко распахнутых глазах плескался ужас, но говорить она не могла – рот был заклеен пластырем с грубо намалеванными поверх него «плачущими», уголками вниз, губами.

– Это чтобы неуместные звуки не нарушили торжественность момента, – деловито пояснила Маргарита. – Я очень хороший таксидермист, Феофан. Вязание, вышивание крестиком или гладью, даже рисование, если на то пошло, – такая скука. Чучела – вот где художник может показать настоящее мастерство! После я как-нибудь покажу тебе свою коллекцию мадонн с младенцами. Вот это настоящие шедевры! Рафаэль и Леонардо по сравнению со мной – жалкие копировщики природы, не более чем… Впрочем, это все потом. Главное – завершить вот эту коллекцию. – Она поиграла пультом, то высвечивая жуткие экспонаты, то снова отправляя их в темноту. – Это будет центр – объединение и завершение композиции и одновременно – кульминация, замыкающая длинную трагическую историю. Наподобие истории Изиды и Озириса. Смерть, катарсис и – неизбежное возрождение. Но сперва – кульминация. Необходимая жертва. Чтобы завершить круг и дать толчок возрождению, модель, на которую случайно пал свет гения, должна остаться здесь, среди своих портретов.

– Но это не ее портреты! – заорал я. – Не Вики! Вы что, не понимаете!..

Я дернулся к ней, но Маргарита предостерегающе подняла руку с кольцом.

– Это ты все еще не понимаешь, Феофан! – укоризненно покачала головой моя тюремщица. – Маленький глупый мальчик!.. Не имеет значения, как кого зовут и кто кому позировал. Не ее? Это просто смешно! Смотри! – Она опять поиграла пультом: лица Елены Коротковой вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли. Сходство было пугающим. – Она всю жизнь его убивала! Она и меня чуть не убила. Но теперь это не имеет значения. Когда круг будет завершен – когда ее, наконец, не станет, – я освобожусь.

Она говорила радостным, почти детским голосом – так маленькая девочка могла бы взахлеб рассказывать, что завтра у нее день рождения и ей подарят кукольный дом, и лошадку, и новое платье, а потом принесут торт с горящими свечами. Даже лицо ее стало почти детским – как будто ожил тот портрет на фоне линкора «Гангут», он же «Октябрьская революция».

Маргарита завела руку за спину и вытащила из-за спины узкий кинжал. Нет, не кинжал – тонкий трехгранный стилет.

– Я очень люблю оружие, Феофан, – сообщила она радостным, но уже вполне «взрослым» голосом. – Тот, кто придумал наспинные ножны, был, безусловно, гением своего дела. Впрочем, это все пустяки. Этот стилет поистине безупречен. Практически жертвенный нож. Не бойся. Твоя, как ты называешь, возлюбленная умрет мгновенно и безболезненно. Ты сам об этом позаботишься. Я покажу, куда бить. А потом ты разделишь со мной вечную молодость. Возможно, и вечную жизнь.

– Нельзя предлагать то, чего не существует, – процедил я, не сводя глаз с Вики.

Маргарита отмахнулась:

– Глупости! Простейшие живут вечно, а у нас для этого есть разум, с которым просто нужно научиться управляться. Пример – перед тобой. Биологически мне сейчас двадцать пять – двадцать семь лет. Я знаю это точно, ибо раз в квартал прохожу медицинское обследование. Я молода не только внешне – молоды все мои органы, все ткани моего тела. Мой муж был истинным гением. Он нашел ключ к тому, чтобы не стареть. Это вполне реально. Даже если это и не вечная жизнь, то очень, очень долгая. К тому же жизнь без болезней, слабости, увядания, деградации…

– И какой ценой? – Я повернулся к ней.

– Для тебя – специальная скидка. – Она посмотрела мне в глаза. – Тебе все это обойдется в один-единственный удар вот этого кинжала. Бить надо под левую грудь, ближе к середине и чуть выше края корсажа. Не ошибешься. И размахиваться, как в кино, не нужно: установишь острие над сердцем и ударишь сверху по рукоятке. Ну?

Она протянула мне кинжал, я сжал рукоять, еще теплую от ее ладони. Мы стояли почти вплотную. Кажется, моя тюремщица, увлекшись своими мечтами, забыла об осторожности. Судьба давала мне шанс, и я во что бы то ни стало должен был успеть им воспользоваться…

Разряд тока обрушил меня на пол. Такое чувство, что меня огрели по затылку кузнечным молотом. Кинжал отлетел в сторону, все мышцы свело нестерпимо болезненной судорогой, желудок, казалось, сейчас вывернется наизнанку.

– Бедный мальчик! – Маргарита беззаботно, с явным удовольствием рассмеялась. – У меня отменная реакция. Я действительно молода, и не имеет значения, сколько лет прошло с моего рождения. Глупый, ты хотел кого-то спасти? Удар стилетом и есть спасение. Мгновенная безболезненная смерть куда лучше, чем… Впрочем, это, пожалуй, я виновата. Нужно было сразу обозначить выбор. Ты можешь отказаться от моего щедрого предложения. Я не стану тебя заставлять. Но это не спасет твою… скажем… теперешнюю возлюбленную. Это всего лишь означает, что для подлинного возрождения требуется более сильная… жертва. Сейчас ты не в состоянии двигаться. А вон там, за операционным столом, есть прекрасное кресло. Очень функциональное, похожее на электрический стул. В нем ты не сможешь шевелиться, даже когда эффект от электрического удара закончится. И ты будешь сидеть и смотреть, как она умирает… нет, не от мгновенного удара в сердце – от жажды. Это не очень долго – дня два, быть может, три. Ты будешь видеть, как покрываются пленкой ее пересохшие губы – пластырь я сниму, разумеется, он уже сыграл свою роль. А она будет воспаленными глазами смотреть, как ты пьешь чистую, прозрачную, хрустальную воду…

– Я не стану, – прохрипел я.

– Станешь, мальчик мой! Ну, может, денек продержишься, но не больше. Ты просто не представляешь, на что способен инстинкт самосохранения, когда смерть дышит в лицо. Так что ты, конечно, станешь пить. Жадно, захлебываясь. Забыв о том, что на тебя глядит умирающая от жажды… возлюбленная. И, – она вдруг улыбнулась, точно услыхала хорошую шутку, – не только пить, пожалуй. Феромоны, помнишь? Совсем немного – и я буду обладать тобой у нее на глазах, а ты будешь стонать от страсти и просить еще, еще, еще…

– Как вы можете? – Я почти задыхался. – Вы же сами когда-то любили!

– Liebe ist nichts, – презрительно отрезала она. – От того, что люди называют любовью, только боль и страдание. Что такое любовь? Всего лишь замаскированное всевозможными реверансами желание обладать. Но обладать можно и не прикидываясь ласковым и самоотверженным. Обладать можно силой, это мало что меняет, поверь… Так что умирать твоей подружке будет не так скучно, как могло бы. Пароксизмы твоей страсти, думаю, немало ее развлекут… А когда она, наконец, умрет… Конечно, такая смерть попортит кожу, но я хороший таксидермист. Очень хороший. Так что композиция не пострадает. Ну а потом… потом посмотрим. Если ты не оправдаешь затраченных усилий… ну, значит, композиция немного изменится. Вокруг – портреты, а во главе – художник, убивающий ненавистную модель. При изготовлении чучела телу можно придать любую форму. Любую, Фанечка!

– Ненавижу, когда меня называют Фаней, – процедил я сквозь зубы, поднимаясь на четвереньки. – Так вы, значит, решили спустить с нас кожу? Отчего бы уж тогда не живьем, как ваш муж?

– Мой муж? – удивилась она. – При чем здесь мой муж?

– Вы не в курсе, что он проводил свои опыты на живых людях?

– Ну и что? – Маргарита повела плечом. Сейчас ее медицинский наряд пугал куда больше, чем какой-нибудь палаческий балахон. – Врачи тоже живых людей режут, причем те нередко умирают прямо на столе, но при этом восхваляют докторов как пророков гуманизма. То, что Вальтер экспериментировал на живом материале, не имеет никакого значения.

– Как мне думается, очень даже имеет, – я незаметно напрягал и расслаблял мышцы, пытаясь избавиться от последствий электрического удара, – и немалое. Жаль, вы с отцом Тихоном не успели познакомиться, он бы вам лучше объяснил.

– Да что он мог мне объяснить? – фыркнула Маргарита. – Вообще терпеть не могу монахов. Воздержание – худшее из сексуальных извращений. А уж из всех религий христианство – самая рабская, а православие – наиболее отупляющая из его разновидностей.

– Дело не в религии, не в монашестве и даже не в отце Тихоне, – возразил я. – Просто он действительно рассказал бы лучше меня. Точнее, показал бы. Как жаль, что вы не захотели проехаться по местам боевой славы вашего покойного мужа. Тогда бы вы увидели…

– Феофан, хватит болтать! – нетерпеливо бросила она. – Ты действительно думаешь, что можешь сообщить мне что-то новое?

– Уверен, что могу, – настаивал я. Мышцы еще болели, но уже худо-бедно слушались. – Вы знаете, что ваш муж служил в СС?

Маргарита пожала плечами:

– Знаю, конечно. И что с того?

– В Ваффен-СС, – добавил я. – Он даже успел побыть командиром зондеркоманды и оприходовать не абы кого, а ту самую Ильзу Кох, знаменитую Мадам Абажур.

На нашу тюремщицу эта информация не произвела никакого впечатления.

– Ну и что? Это было сто лет назад. Если ты думаешь, что меня может задеть сообщение о том, кого и сколько трахал мой муж на протяжении своей весьма, уверяю тебя, активной жизни…

– Помилуйте, я же не совсем дурачок, каким вы меня считаете, – хмыкнул я, бочком пытаясь подползти к стилету, который отлетел не так уж далеко. – То, что ваш муж, случалось, препарировал живых военнопленных без наркоза, вас, конечно, тоже не удивляет. Да вы и сами, наверное, так можете, правда?

Она кивнула, презрительно усмехнувшись.

– Liebe ist nichts, – повторил я. – Интересная фраза: «любовь – это ничто». Любая любовь, Маргарита? А любовь родителей к детям? Например, отца к дочери? Или дочки к отцу? Скажите, вы притворялись тогда, когда я рассказал вам о судьбе вашего папы? Или когда писали в своем дневнике, что до сих пор чувствуете к нему?

Кажется, я перестарался…

Этот удар был сильнее предыдущего, даже дыхание перехватило, словно меня с размаху ткнули в диафрагму бревном. Во рту было солоно – видимо, я прокусил губу. Впрочем, это не важно. Вдохнуть мне, наконец, удалось (и кинжал теперь оказался практически рядом, но что толку, я и пальцем не мог шевельнуть). И даже заговорить:

– Я знаю, что вы не играли… Что когда-то умели любить по-настоящему. И мне искренне жаль, что никто так и не полюбил вас так, как любил вас отец. Никто не разглядел в вас того очаровательного смеющегося ребенка. Хотя Вальтер, может, и разглядел. Недаром же он старался присвоить именно вас, как вы пытались присвоить Зеленцова.

– Какого еще ребенка? – недоумевала Маргарита. – И при чем тут Вальтер?

– Да вы меня просто убьете этим своим кольцом, если узнаете, – отважно улыбнулся я.

Прикусив губу и не отрывая от меня расширенных потемневших глаз, она медленно стянула с пальца кольцо и бросила его на стол – недалеко, но все-таки не «руку протянуть».

– Говори, – сухо скомандовала Маргарита. Да уж, силы духа она за все эти годы не растеряла. Эх, некстати припомнилось мне, эту бы энергию – да в мирных целях…

– Скажу, конечно. Как вы думаете, за какие таланты он стал любовником Ильзы Кох? У них было гораздо больше общего, чем просто секс. Знаете ли вы, что ваш муж, впрочем, тогда он еще не был вашим мужем, вы тогда пешком под стол ходили, что он сделал с вашим отцом? Да нет, конечно, не знаете, вы его собственноручно бы удавили. Точнее, что он сделал из вашего отца… С помощью Мадам Абажур, разумеется. Настольную лампу. Исключительно натуральные, если так можно выразиться, материалы: часть ноги, ребра, кости пальцев и пясти, ну и кожа, разумеется. Причем взятые у живого человека. Без наркоза, ра-зумеется.

Честно говоря, я боялся, что Маргарита сейчас ринется к кольцу, и тогда уж мне точно каюк. Да что там – боялся. Был почти уверен, вот провалиться мне на этом месте! Но она тихо, еле слышно прошептала:

– Ты лжешь! – Хотя глаза ее говорили, что возражает она чисто механически, а внутренне уже чувствует, что перед ней – правда. Голая, мерзкая, отвратительная правда. – Ты не можешь этого знать.

– О том, что материалы брались у живого человека, рассказывал единственный выживший из того лагеря, – безжалостно продолжал я. – Правда, с ним уже не поговоришь, он недавно умер. Но это ничего не меняет. Я видел эту лампу. И вы смогли бы видеть, если бы поехали к отцу Тихону сами, а не отправили, по своему обыкновению, исполнителя. Впрочем, лампа цела, на нее все еще можно посмотреть. Этого достаточно, чтобы понять, кто послужил материалом для ее изготовления.

– Это ложь… – У живых людей не бывает такого голоса. Так мог бы говорить восставший из гроба древний-древний мертвец. Этот почти беззвучный шелест звучал страшнее иного крика.

– На теле вашего отца была татуировка, – настойчиво продолжал я. – На левой руке, насколько я знаю. Выполненная им самим или кем-то по его же эскизу, но именно в его уникальной манере. Той самой, которую потом перенял Зеленцов. Вы помните ее?

– Нет… – тем же мертвым голосом прошептала она. Но это не был ответ на мой вопрос, это было «нет», адресованное самой судьбе.

– Помните, – повторил я убежденно. – И конечно, узнаете. Уж себя-то точно узнаете…

Вот и настал миг явления на свет главного козыря. Все еще непослушными пальцами я вытащил фотографию и протянул ее Маргарите, которая буквально вперилась взглядом в снимок.

– А-а-а…

Впервые в жизни я услышал тихий крик. Очень тихий, но это был именно крик.

Она, видимо, рефлекторно сжала кулак, в котором по-прежнему держала пульт дистанционного управления – включилась сразу вся подсветка, восемь лиц Елены Коротковой возникли перед восемью величественными храмами.

– Вы достойная ученица своего мужа, – горько усмехнулся я. – Уж не знаю, за что он так обошелся с вашим папой… Может быть, и ни за что, из чистой любви к искусству. Но, может быть, в качестве некоего воздаяния: похоже, Вальтер фон Бегерит хотел что-то получить от Михаила Бланка. Какой-то секрет, возможно, эту самую технику. Но не получил. Он вам никогда не рассказывал ни о чем подобном? И о том, что специально искал девочку, изображенную на той татуировке?

И тут Маргарита завыла. В этом вое не было ничего человеческого, так ревут раненые звери – тягостно, надрывая горло, точно призывая смерть, которая одна может прекратить мучения…

Вдруг она бросилась к столу – но, к счастью, не к тому, на котором лежало кольцо, а к операционному. А я, сунув проклятое кольцо в карман, подобрал стилет и кинулся к Вике.

Дрожащими руками, страшно боясь причинить ей новую боль, я сорвал с ее рта этот жуткий пластырь и стал осторожно разрезать путы, стягивавшие ее руки. Вика при этом с ужасом глядела куда-то мне за спину и вдруг закричала:

– Останови ее! Останови!

Прикрыв Вику собой, я обернулся, полагая, что Маргарита хочет на нас напасть.

Но Маргарите было не до этого. Она напала не на нас, а на себя. В каждой руке у нее сверкало по скальпелю, а на лице и груди уже виделось несколько порезов, из которых обильно струилась кровь. Убийца ее отца был уже мертв, ему она отомстить не могла, и ненависть ее сосредоточилась на уничтожении единственного, что осталось от Бегерита, – себя, его лучшего произведения.

Впрочем, я плохо разбираюсь в мотивации сумасшедших. Может быть, она просто пыталась физической болью затмить душевную. Но скальпели в ее руках не становились оттого менее смертоносными.

– Останови ее! – кричала Вика. – Она же не понимает, что делает!

Изогнувшись, Маргарита со всего маху широко полоснула себя по горлу. Выплеснувшаяся из рассеченной сонной артерии кровь – неправдоподобно алая – ударила струей, такой сильной, что даже до нас долетели брызги.

Вика на миг замолкла, а потом тут же закричала, что надо попробовать спасти Маргариту. Ну да – с перерезанной-то артерией… Впрочем, будь рана менее опасной, признаться, у меня вряд ли возникло бы желание помогать этой женщине.

Так что я просто освободил Вику, а потом схватил за руку и поволок к лестнице. Идти было тяжело, после двух ударов тока я все еще двигался как эпилептик. Но надежда на спасение, пусть и совсем призрачная, придавала сил. Неожиданно вспомнились слова отца, как-то раз ни с того ни сего сказавшего мне: «Ты справишься, сынок. Я верю в тебя!» Я должен был справиться. Я не мог его подвести. Ведь они верили в меня – он, мама… и Вика.

Мы бежали наугад и какое-то время поплутали в бесконечных коридорах, провожаемые все теми же внимательными взглядами камер. Но, к моей великой радости, в замке было тихо, никто не выскочил, не закричал и не погнался за нами. И это значило, что нам сильно повезло – Маргарита не обманула меня, сказав, что отпустила всю охрану.

Наконец, мы оказались в коридоре с окнами, и я воспрянул духом – в крайнем случае, если не найдем выхода, попытаемся выбраться через них. Но этого не понадобилось, очередной поворот коридора привел в огромный холл с высоченными, тяжелыми, но не запертыми дверьми. Я толкнул их и буквально вывалился наружу, таща за собой Вику. Мы выбрались из замка! В лицо ударил свежий морской ветер, слух ласкал шелест волн и крики чаек. Но нам было не до красот природы.

– Думаешь, мы сумеем выбраться с острова? – встревоженно спросила Вика.

– Будем уповать на Бога, что охранники, отправившись на побывку, забрали с собой не все лодки, – отвечал я на ходу.

От площадки перед замком, выстроенным на вершине скалы, сбегала крутая и извилистая каменистая тропинка. Мы спускались осторожно, чтобы не оступиться и не ухнуть со всей дури вниз, смотрели себе под ноги и потому заметили пристань только тогда, когда она уже внезапно появилась перед нами из-за очередного поворота. И если бы на пристани находился хоть один охранник, нам наверняка был бы конец. Но, очевидно, в тот день нам с Викой светила не просто счастливая, а очень счастливая звезда. Людей на пристани не было – но зато покачивалось на волнах несколько яхт и катеров разного размера. А далеко впереди, за дымкой серо-сиреневого тумана, смутно угадывались очертания берега. Скорее всего, как я предполагал, это была Италия.

В этот раз Вика уже не поинтересовалась, умею ли я управлять катером, просто забежала следом на борт облюбованного мной суденышка. По счастью, система управления оказалась несложной, проще, чем в автомобиле. Разобравшить, что к чему, я кивнул встревоженно наблюдавшей за мной Вике, отцепил швартовочный конец и завел мотор. Катер взревел, чиркнул бортом по пирсу (черт с ним, не мое, не жалко) и взял курс «норд-ост».

– Неужели вырвались? – спросила Вика, с трудом переводя дыхание.

– Подожди, не говори «гоп»… – суеверно пробормотал я, поглядывая вокруг. Но все было тихо. Вдалеке, ближе к берегу, виднелись какие-то суда, но им явно не было до нас никакого дела.

– Знаешь, Грек, – неожиданно проговорила Вика таким серьезным голосом, что я тотчас оторвал взгляд от приборной панели и встревоженно посмотрел на нее, – о чем я больше всего жалела, когда эта фашистка держала меня в камере? Даже не о том, что умру… Умирать, конечно, совсем не хотелось, но не это было главное. А то, что мы никогда… Что ты так и не… Что ты так и не узнаешь, как я к тебе отношусь… Как сильно я тебя люблю…

Вика говорила негромко, как будто рассуждала сама с собой, глядя не на меня, а куда-то в море. Или, быть может, в небо. Она сидела боком ко мне, так что я мог видеть только легкую прозрачную прядь над порозовевшей от смущения щекой.

И я тотчас забыл об управлении, выпустил из рук штурвал и обнял ее. На душе вдруг стало на удивление легко. Даже несмотря на все то, что нам предстояло, а предстояло нам как-то добираться до России без документов, без знания языка, без денег… А у меня еще и шокер на шее… Но я уже точно знал, что теперь все самое страшное позади. Вика жива, здорова – а остальное пустяки. С остальным я справлюсь. Мы справимся.

Content

Олег Рой
Тайный шифр художника

Часть I. Тридцать лет спустя

Глава 1. Архивный юноша

Глава 2. Черный человек

Глава 3. Милицейская шестерка

Глава 4. Чудное виденье

Глава 5. Настоящее Искусство

Глава 6. Заказчик-меценат

Глава 7. Арт-шарлатан

Глава 8. Сеанс у целителя

Глава 9. Удивительная встреча

Глава 10. Снова Маньковский!

Часть II. Наперегонки со смертью

Глава 1. Преступление Апостола

Глава 2. Новый заказ

Глава 3. В Питер, в Питер!

Глава 4. «Предводитель дворянства»

Глава 5. Питерский одессит

Глава 6. Тихвинский монах

Глава 7. Абажур ручной работы

Глава 8. Цена искусства

Глава 9. Слишком много Бегеритов

Глава 10. Нежданный поворот

Глава 11. Снежная королева

Глава 12. Змеиная кожа

Глава 13. Коллекция фрау Бегерит