Анна Данилова

Проклятие Клеопатры

1

Она давно уже не обращала внимания на зевак, на удивленные, восхищенные или завистливые взгляды тех, кто окружал ее в московских пробках. Она крепко держала руль своего автомобиля, белого, открытого, и наслаждалась тем, как легкий ветерок развевал ее длинные светлые волосы, приятно холодил лицо. Она давно уже жила в своем мире, где ей было комфортно, хорошо и где она точно знала, что ей нужно от этой жизни и что она может дать этому миру сама.

Мысленно она отгородилась ото всех прозрачным куполом, который сотворила сама и куда практически никого не впускала. Единственный человек, которого она готова была принять в свою жизнь и любовь к которому согревала ее и придавала сил, был очень далеко. Если и вообще был. Быть может, она придумала его сама? Очаровалась им? Все может быть. Но пусть даже придуманный, он наполнял ее жизнь смыслом.

Иногда рядом с ней опускалось стекло какой-нибудь машины, и она слышала очередное предложение или пошлый комментарий. Это были мужчины, особое племя людей, которых она не понимала и считала существами низшего порядка. Конечно, были и исключения, и она воспринимала их как особую касту. Это были талантливые, наделенные особыми способностями и душой личности, и многие из них входили в ее близкий круг, четко очерченный ею. Но их было так мало!

В тот день на ней была белая шелковая блузка, поверх которой она набросила голубой джемпер. Голубые джинсы, белые мокасины. В ушах — яркая бирюза серег, на пальцах — бирюза, оправленная в золото. День был солнечный. Хотя и ветреный.

— Как ты, Лора? — Она повернулась и подмигнула собаке, черному кокер-спаниелю с шелковистой, блестящей на солнце шерстью. Расположившись на заднем сиденье, Лора послушно переносила пробку и мысленно, наверное, злилась на всех тех, кто забил машинами широкий проспект.

— Хочешь арию Царицы ночи?[1] — спросила Зоя и, не дождавшись ответа, включила Моцарта. Тихо, чтобы не дразнить всех тех, кто слушал поблизости режущую ухо попсу.

Сколько еще продлится это мучение? Может, книжку почитать? Карола Агаи[2] выводила свои трели не хуже соловья.

Зоя прикрыла глаза, и почти тотчас Царица ночи словно споткнулась, трели начали искажаться и вот на самой высокой ноте оборвались, уступая место хрипловатому, с эстрадным душком, голосу, который выводил пошловатый текст…

Она распахнула глаза и увидела перед собой грязное, поливаемое дождем ветровое стекло, за которым тянулась серая, в сельских декорациях дорога. Зоя тряхнула головой, снова закрыла глаза и открыла их. Пейзаж не менялся. Она осторожно повернула голову и увидела сидящего на водительском месте мужика. Недельная щетина на впалых смуглых щеках, крупный нос, во рту сигарета. На нем была зеленая куртка, худую шею обнимала горловина серого шерстяного свитера. Салон старого, местами в проплешинах синей изоленты автомобиля заполнялся горьким табачным дымом и вульгарной музыкой.

— Где я?

Мужик, бросив на нее унылый взгляд, хмыкнул и покачал головой:

— Очнулась… Ты кто такая-то? — Голос был неприятный, гнусавый.

— Я?.. — Зоя осмотрелась. На заднем сиденье сидела белая кошка. Зеленые ее глаза глядели на нее встревоженно. — А ты кто?

— Олег.

— И что? Куда мы едем?

— Домой, куда же еще?

— Куда домой? К кому домой?

— Ты чокнутая, что ли? Ко мне домой, конечно!

— А как я оказалась в твоей машине?

— Ну ты, мать, сбрендила окончательно! Что, крышу сорвало?

— Останови машину. Немедленно!

— Да, прямо сейчас и остановлю. А потом кто заводить-то будет? Ты, что ли?

Она ничего не понимала. Совсем.

— Мы знакомы?

— Ну, если ты скажешь мне, как тебя зовут, то будем считать, что мы знакомы.

Она силилась вспомнить свое имя, но так и не смогла.

— Я не знаю…

— Говорю же — крышу снесло! Капитально!

— Как я оказалась здесь?

— На дороге подобрал. Валялась, как труп, блин. Я вообще думал, что не довезу тебя. Но, слава богу, очнулась. Откуда ты такая?

— Ниоткуда.

Зоя была так слаба, что даже говорить не было сил. Голова страшно болела. Она потрогала ее руками — вроде бы раны нет, крови тоже. Слабый аромат духов начал было продвигать ее сознание куда-то вглубь, в какой-то цветной тоннель, но очень скоро все оборвалось.

— Где мы?

— В России, мадам. Вы — в России. Такой ответ вас устроит?

— Ты дурак, что ли? Я спрашиваю, где именно мы находимся?

— Вот приедем в деревню, и увидишь. Километров пять еще ехать.

Она замолчала. Какая еще деревня? Что она здесь делает?

Она осмотрела себя. Красный свитер, джинсы, кеды. Все старое, грязное. Страх душил ее. Куда ее везут? Что еще за деревня?

Он не ответил. Мужик, который назвался Олегом, молча крутил руль, лавируя между рытвинами. Машина — Зоя уже поняла, что это старый «Москвич», — подпрыгивала на кочках, а иногда колеса увязали в глубоких, полных воды лужах.

Указатель, синяя табличка с белыми буквами, показался Зое каким-то нереальным, словно указывающим в призрачную деревню Черная. Может, это все-таки сон? Она захлопала глазами. Потом слегка ущипнула себя. Нет, проснуться не удалось. Она вытянула руки и принялась рассматривать пальцы. Белые поперечные полоски на пальцах указывали на то, что когда-то она носила кольца и что где-то успела хорошенько загореть.

Промелькнул кадр в больной памяти — большой голубой камень на пальце. И все исчезло. Что это за камень? Бирюза?

— Отвези меня в полицию, — сказала она и напряглась. Потому что от ответа могло зависеть многое. В полиции ей помогут, хотя бы попытаются помочь. А может, отправят в больницу, где ей вернут память. Сколько уже таких историй случилось! Люди без памяти — беспроигрышный сюжет любого телевизионного шоу. Губы ее тронула горькая усмешка — она тоже может стать героиней такого вот шоу, и люди будут пялиться на нее и вспоминать, не пересекались ли их пути с этой девицей с безумным взглядом и в красном свитере.

— Неа, не отвезу. Ты мне самой пригодишься.

— В смысле? — У нее от страха свело живот. — Ты чего говоришь-то?

— Да нет! Не боись, я не в том плане. Я не насильник какой. Просто поможешь мне, ну, как баба. Приберешься в доме, пожрать сготовишь.

— Слушай, ты лучше высади меня здесь, ладно? — Она попыталась говорить с ним мирно.

— Да мы уж приехали! Вот если бы раньше мне сказала, я бы, может, и высадил. А сейчас чего? Говорю ж — приехали.

Машина запрыгала по ухабам по довольно широкой деревенской улице, замелькали крыши домов, зеленые мокрые сады, аккуратные участки с грядками.

Она вдруг подумала, что самое важное для нее сейчас — это набраться сил. Он везет ее к себе домой. Вот там она сделает вид, что у нее сил нет совсем и, типа, потеряет сознание. Тогда ему ничего другого не останется, как уложить ее в постель. Может, она сразу уснет, а если нет, то попросит хотя бы хлеба. Надо восстановить физические силы, а уж с головой она как-нибудь разберется.

Машина остановилась перед деревянными воротами, Олег вышел из машины и распахнул их. Вернулся в машину, мотор которой продолжал работать, и въехал в просторный, хотя и захламленный двор. Закрыл ворота.

— Я не могу идти, — сказала она чистую правду. Хотела соврать, что сил нет, а оказалось, что на самом деле не может идти.

— Ну ладно, — Олег невозмутимо вытащил ее за руки из машины и, как мог, неловко поднял и понес к крыльцу.

Дверь дома, серого, старого, неказистого, с голубыми наличниками, он открыл ногой. Внес Зою в темные, пропахшие плесенью и керосином сени, посадил на какой-то сундук, быстро открыл тяжелую деревянную дверь, выкрашенную рыжей масляной краской, и снова поднял на руки. Внес в маленькую, без окон комнатку и опустил на кровать. Ноги ее, неподвижные, уложил поверх голубого покрывала, прикрыл ватным пестрым одеялом.

— Ну ты, это, лежи… Я чайник согрею. Ты голодная?

Она кивнула головой. Что с ней? Почему тело ее не слушается? Но она точно не парализована, в машине-то она двигалась. Значит, не так уж все и страшно.

— Олег, постой…

Он вернулся, посмотрел на нее, обхватив большим и указательным пальцами правой руки свой заросший подбородок.

— Да не спрашивай ты меня ни о чем, не знаю я! — наморщив лицо, сказал он. — Подобрал на обочине, минут сорок тому назад. Больше я ничего про тебя не знаю.

— Может, ты мне врача вызовешь?

— А что с тобой не так? Руки-ноги целы, ты, это, стресс пережила, вот тебя и забуратинило.

— Что-что?

— Ну, ты как буратино стала, не гнешься. Все пройдет.

— Я теперь, типа, в плену? — Она перешла на его язык. — Типа, да?

— Некогда мне с тобой! Вижу, что полы здесь мыть ты еще не скоро сможешь, а это значит, что мне теперь еще придется тебе картошку или яйца жарить, чтобы ты тут окончательно не окочурилась.

— У тебя сердца нет, — попробовала она взывать к его душе.

— Это у вас, у баб, сердца нет.

С этими словами он вышел из комнаты, и Зоя, лежа с закрытыми глазами, пыталась представить себе, чем хозяин этого убогого жилища занимается там, в большой комнате и на кухне.

Судя по звукам, он где-то лил воду, может, в доме нет воды, и он наливал из ведра, предположим, в миску или кастрюлю. Потом по дому поплыл запах жареных яиц. И в какой-то момент стало очень тихо. Зоя начала считать, потом сбилась со счета и на некоторое время уснула.

Открыла глаза — Олег теребил ее за плечо.

— Вот, — он протягивал ей стакан с молоком. — Правда, холодное, из холодильника, соседка дала в долг.

В мозгу сверкнула молния и осветила картинку: белая кухня, на плите кастрюлька с молоком, и звучит детский смех…

— Катя… — прошептали ее губы.

— Что, вспомнила, как тебя зовут? — Он принял из ее рук пустой стакан. Зоя вытерла губы ладонью и снова откинулась на мягкие подушки.

— У меня кольца были, — сказала она и тут же предположила: — Золотые.

— Дура, я не вор, поняла? Еще раз что-нибудь подобное скажешь — выставлю на улицу. Прямо под дождь. А ты и так больная вон какая, схватишь воспаление легких и останешься умирать где-нибудь в луже.

Перспектива безрадостная.

— Ладно, извини.

— Сейчас яйца принесу.

Она съела яичницу из двух яиц, слегка подгоревшую, но оттого показавшуюся очень вкусной. Попросила еще молока, выпила.

— Ты поспи, а я, того, тоже прилягу отдохнуть.

Зоя после ужина снова уснула.

2

— Ты вообще-то представляешь себе, сколько мы уже вбухали в твою балетную школу? Герман Иванович только и делает, что платит за твою учебу, твои наряды. А у нас тоже дети есть, между прочим, и их обучение стоит сама знаешь сколько. Лондон — как прорва, все сжирает.

Она хотела сказать им, что их мальчишки-близнецы там, в далеком Лондоне, наверняка тратят эти деньги на выпивку да девчонок. Она судит по тем видео и фотографиям, которые Егорка и Влад присылают ей на Фейсбук или электронную почту. Знают, шельмы, что она их не предаст, не выдаст. Они нормальные пацаны, добрые, да несерьезные.

Осиротев после смерти матери, Зоя переехала из своей квартиры к тете Ире, родной сестре мамы. Квартиру тетя Ира сразу же сдала квартирантам, а Зою поселила в маленькую комнатку рядом с комнатой своих сыновей-близнецов. Целый год Зоя привыкала и к тому, что осталась одна, без мамы, и к семье тети, с которой была слегка знакома, так как мама не очень-то роднилась с сестрой, и к квартире, где все было чужое и где она боялась до чего-либо дотронуться. Тетя Ирина и ее муж Герман Иванович относились к ней хорошо, заботились о ней, особенно же старались накормить как следует, но для нее важным было другое — занятия в частной балетной школе, где она к тому времени уже проучилась целый год. Занятия были дорогими, но Герман Иванович прямо на поминках, где собрались все их друзья и родственники, торжественно пообещал выучить «племяшку» в школе и постараться помочь ей при поступлении в «нормальный вуз».

Зоя же себя в нормальном вузе не видела. Ей неинтересно было ничего, кроме танца. Безусловно, незрелая в своих планах и фантазиях, она видела себя только на сцене, весьма смутно представляя весь путь танцовщицы от учащейся хореографического училища (куда не поступила) до прима-балерины Большого театра. И напрасно тетя Ира внушала ей мысль о том, что ей нужно получить нормальное образование, получить специальность.

— Я — танцовщица, — говорила она, собирая свой рюкзачок, набивая его до отказа: майка, полотенце, пуанты, моток пластыря, гель для обезболивания, коробочка со шпильками.

— Это не профессия, — увещевала ее тетка, — а так, одно баловство. Кем ты будешь, чем будешь заниматься? Танцульками? Они же не прокормят тебя, а мы с Германом Ивановичем…

Ей было уже двадцать, до окончания балетной школы оставался ровно год, и упреков со стороны родни становилось все больше и больше. Конечно, больше всех Зое доставалось от тети Иры. Если не попрекала балетной школой, так начинала озвучивать суммы, которые тратились на ее пачки, пуанты, купальники, даже сетки для волос! А ведь все это стоило не так уж и дорого, если учесть те деньги, что семейство получало от аренды маминой квартиры. Когда же Зоя попробовала заявить, что хочет жить самостоятельно, в своей квартире, в семье произошел скандал, тетя Ира быстро поставила ее на место, заявив, что несет ответственность за нее перед покойной сестрой и что, пока Зоя не станет зарабатывать сама, ни о какой самостоятельности не может быть и речи. Герман Иванович во время этих ссор все больше отмалчивался или тихо поддакивал жене.

— Зоенька, дочка, да успокойся ты уже! Занимайся своими танцами, а там видно будет, — говорил он ей, когда они оставались одни дома. — Не обращай внимания на Ирочку, она же тебе только добра желает.

Зоя все чаще стала ночевать у подружек, которые жили кто в общежитии, а кто на съемных квартирах. Она завидовала их самостоятельности, в то время как они завидовали ей, домашней девушке, у которой была крыша над головой, бесплатная еда и карманные деньги.

Девушки не тешили себя иллюзиями, все знали, что после окончания школы в лучшем случае устроятся в кордебалет или будут работать в массовках в театрах. Никто не грезил Большим театром, не обольщалась на этот счет и Зоя. Возможно, не будь она в таких сложных отношениях с родными, то послушалась бы их совета и поступила бы куда-нибудь в «нормальный» вуз или хотя бы в театральный. Но как-то уж так сложилось, что она хотела танцевать и ни о чем, кроме танцев, и думать не могла.

Дома, когда никого не было, она танцевала придуманные ею фантазийные танцы, была сама себе хореографом и меньше всего заботилась о том, как этот ее талант можно будет использовать на профессиональной сцене. Конечно, у нее нет имени и вряд ли когда будет, но что-то подсказывало ей, что она на верном пути.

Однажды ее пригласил на разговор преподаватель классического танца Сергей Пастухов. Он сказал прямо, глядя ей в глаза, что во время одной из репетиций на нее обратил внимание один человек, который пожелал познакомиться с ней поближе. Что это означало, ей не надо было объяснять. Девочкам такие предложения поступали довольно часто. Кто-то эти приглашения игнорировал, но большинство все же соглашались и становились любовницами состоятельных мужчин. Все смотрели на это по-разному, но в их среде не принято было осуждать такие вещи.

— Если ты согласишься, — сказал Пастухов, бледный худой мужчина с пышными русыми волосами (поговаривали, что он их наращивает), в черном эластичном костюме, — то я помогу тебе найти хорошую работу. У меня есть кое-какие планы относительно тебя.

— В Большой возьмут? — усмехнулась Зоя. — Не иначе!

Однако, может, настроение у нее в тот день было хорошее, и солнце светило по-весеннему ярко, да и покуражиться ей захотелось. Она согласилась, приехала в ресторан, опоздав на четверть часа, и когда увидела серьезного мужчину в костюме, поджидавшего ее за столиком, то как-то даже запаниковала. Она представляла себе хрестоматийного бабника (приторная физиономия, брюшко, противные губы, влажный взгляд — таким был любовник ее подруги Оленьки), а тут вдруг — солидный мужчина очень приятной наружности, строгий, подтянутый. Ему бы заводами да пароходами руководить, а не девушку балетную в койку укладывать. По его строгому и приличному виду не чувствовалось, что он запал на нее как мужчина.

— Добрый вечер, — сказал он, вставая со своего места, чтобы предложить ей стул. — Я рад, что вы пришли. Шампанское?

Она пожала плечами. На ней была короткая пышная юбка из черного шелка и белая прозрачная блузка. Туфельки, черные чулочки. Она пришла, чтобы поразвлечься, покуражиться над «папиком», но теперь, когда она видела его перед собой, у нее отпало всякое желание вообще иметь с ним дело.

— Вы знаете, я, пожалуй, пойду, — сказала она, вдруг приняв решение уйти сразу, не дожидаясь развязки. Вот просто встать и уйти.

— Пожалуйста, не надо, — взмолился он. — Вы же не знаете, что я собираюсь вам предложить!

— Ну да, я же такая глупая!

— Я не о том… Понимаете, у меня есть жена, но она бесплодна. И я хочу предложить вам родить мне ребенка.

— Что-о-о?! Вы что, шутите? Какой еще ребенок! Я же балетом занимаюсь, какие еще роды? Найдите себе суррогатную мать — и вперед! С песнями! Я вам что, инкубатор?

Если бы ей кто-нибудь сказал тогда, что уже через девять месяцев она станет инкубатором или просто толстухой, носящей огромный живот, она расхохоталась бы в лицо этому смельчаку и дураку.

— Мне нужна женщина, которая родила бы мне наследника, но так, чтобы моя жена ни о чем не догадалась. У нас довольно сложные отношения, но разводиться я с ней не стану. Думаю, что вам и необязательно все это знать. Просто скажите — да или нет?

— Конечно, нет!

— Вас даже не интересуют условия?

— Нисколько. Зачем мне выслушивать ваши условия, когда я не собираюсь рожать вам наследника?

— Да вы будете обеспеченной всю вашу жизнь!

— Во-первых, я вам не верю, все это слова. Во-вторых, даже если бы я согласилась, то рано или поздно о моем существовании узнала бы ваша жена и плеснула бы мне в лицо кислотой или заказала бы меня. В-третьих, я, пожалуй, выпью шампанского и пойду себе. Хорошо?

— Сергей мне так и сказал — она не согласится.

— Знаете, я еще молода, у меня впереди вся жизнь, и я не собираюсь становиться клушей. И вообще, какая же все это глупость!!!

Она все же поднялась со своего места. И в это самое время официант принес шампанское, открыл и разлил по бокалам.

— Но вы позволите мне хотя бы изредка звонить вам?

— Я даже не знаю вашего имени.

— Петр Аркадьевич Захаров, — он протянул ей визитку, тисненную золотом. — Можно просто — Петр.

— Хорошо, что не Петя, — Зоя залпом выпила шампанское. — Ну, хорошо, приятно было познакомиться. Хотя нет… Постойте.

Она снова вернулась за столик.

— Почему именно я?

— Красивая, здоровая, — он пожал плечами, не зная, что и сказать. — Мне сказали, что вы из хорошей семьи.

— И вы бы сделали мне ребенка и испарились из моей жизни?

— Не думаю, — ответил он растерянно.

Зоя посмотрела на часы.

— Мне пора. Скоро закончится одно мероприятие, куда я приглашена.

— А мне можно с вами?

— Да пожалуйста. Это здесь, кстати говоря, не так далеко, через улицу. Там арт-галерея «Анаис». Друг моей подруги, Артем Собакин, устраивает выставку своих странных фоторабот. Хотите, вместе посмотрим?

— Я знаю эту галерею, там мой приятель устраивал выставку. Но, может, вы хотя бы поужинаете?

— Листик салата найдется и у меня дома. А свиные отбивные мне нельзя.

Захаров подозвал официанта, расплатился с ним, и они вышли в ночь.

В мокром асфальте отражался свет уличных фонарей. Воздух был прохладным. Зоя задрожала в своих тонких чулочках и коротком плащике. Захаров набросил ей на плечи свой огромный, просто сокрушительный плащ, и теперь она шла, путаясь в его полах, словно пробираясь по волнам к берегу. Вцепившись в локоть своего спутника, она спрашивала себя: это насколько же нужно потеряться в этой жизни, чтобы просить совершенно незнакомую девушку родить ему наследника?! Какая же чушь! И почему жена не должна ничего знать?

Рука Захарова обнимала ее за плечи, он сопровождал ее до галереи. Между тем его машина была припаркована рядом с рестораном, причем машина огромная, черная и блестящая, под стать своему хозяину. Почему она отказалась, чтобы они поехали в галерею на машине, она и сама не знала. Сказала скорее машинально, настроенная отвечать отрицательно на все его предложения и вопросы, вот и все. И вот теперь семенит на тоненьких каблучках, перепрыгивая через лужи и повиснув на руке нового знакомого, мерзнет.

Галерея была так ярко освещена, что Зоя зажмурилась, едва они переступили порог. Все посетители, среди которых было много знакомых, балетных и художников, театралов и просто посторонних, занимались собой, и никто к Зое не подошел. Даже Собакин, который дважды просил ее позировать ему и однажды вообще объяснился в любви, не обратил на ее приход никакого внимания.

В дальнем углу был накрыт фуршетный стол, все гости ходили с бокалами в руках, останавливаясь возле «шедевров» Собакина, обсуждая их, восхищаясь. На сей раз Собакин выставил не только свои фотоработы, но и картины, причем весьма странные, но как бы модные, эпатажные. Некоторые полотна были прошиты грубыми нитками, которыми крепились самые разные предметы: маленькие деревянные лодки, бумажные солнца, колеса машин, женские волосы, даже белье. Не обошлось и без страннейших конструкций, состоящих из набора мало сочетаемых механизмов, вещей, бумажных фигур, веников и даже бутылок с водкой.

— Не люблю я этот стиль, — пришла к выводу Зоя, изредка поглядывая на своего спутника, с любопытством разглядывающего картины и экспонаты художника. — Какое-то нагромождение предметов. Бред, короче.

— Зачем же пришли?

— Чтобы поддержать Собакина. А вам все это нравится?

— Все сложно, — уклонился Захаров от прямого ответа. — Хотите, я куплю для вас что-нибудь? И у вас память обо мне останется, и Собакину хорошо.

— Нет уж, увольте.

— Извините, я на минутку…

Захаров исчез, растворился в толпе, и уже очень скоро вернулся с высоким худым мужчиной. Русые с проседью волосы коротко подстрижены. Синие джинсы, желтый пиджак. Глаза — разные. Один синий, другой — черный.

— Вот это экспонат… — начала было уже Зоя да вдруг замолчала. Просто онемела. Она узнала этого человека. Была как-то на презентации его книги на книжной ярмарке года два тому назад.

— Вот, Зоенька, познакомьтесь, это…

— Он не нуждается в представлении, — сказала она, не сводя взгляда с его сине-голубых глаз. — Вы же — Александр Шорохофф, писатель-фантаст.

Писатель улыбнулся одними губами. Ему, похоже, было по барабану, узнают его или нет. Не того полета человек, он давно уже привык к своей славе, но относился к ней спокойно, как и подобает гению.

— Надо же, — восхитился Захаров. — Я и не знал, что вы интересуетесь литературой.

— Я интересуюсь писателями, — улыбнулась она, решив, что ей простят эту детскую дерзость. — Особенно такими вот, гениальными. Скажите, Шорохофф, если вы закроете голубой глаз, то все увидите в мрачном, черном свете? И если черный — то все вокруг окрасится в голубой цвет?

— Я дальтоник, — он буквально прожег ее взглядом.

3

От молока отказаться было невозможно. Оно было вкусное, полезное и, главное, придавало сил. Вот только голова не работала — она ничего не помнила.

Олег называл ее теперь Катей. «Что ж, пусть буду Катей», — подумала она.

Олег пил. Пару раз заглядывал вечером в комнатку, где она лежала на подушках, откидывал одеяло, пытаясь взгромоздиться на нее, но она сбрасывала его, грубо матерясь. Понимала, что вежливость — не самый лучший инструмент для общения с этим пьяницей.

— Еще раз подкатишь — задушу, — предупредила она.

Поздно ночью, когда он наконец заснул на своем продавленном диванчике перед столиком, заставленным пустыми бутылками из-под водки и пива, она встала, чтобы помыться. Нашла в сенях заросший паутиной кипятильник, опустила его, предварительно вымыв, в одно из ведер с водой, нагрела и помылась при помощи ковшика и таза. Даже голову удалось вымыть остатками загустевшего и крепко пахнувшего карамелью детского шампуня «Кря-кря».

По дому поплыли сладкие мыльные запахи. Подтерев пол после «бани», она вернулась к себе в комнатку и легла.

Запах. Он слегка приоткрыл дверцу памяти.

— Женечка, — прошептала она.

И тут ее пробило, она вскочила, замотала головой.

Женя! Макс! Ее мальчики. Детки. Что с ними? Она закрыла ладонями лицо — щеки горели.

Ярким полотном предстала перед глазами вся ее жизнь. Сердце подскочило к горлу.

Как она оказалась здесь, в забытой богом деревне? И куда же подевалась та, прежняя ее жизнь? Что стало с ее детьми? Катя… Да, няня Катя. Если дети живы, то они с Катей. В Москве. Да, она жила в Москве.

Она стояла в пробке на Кутузовском проспекте, слушала Моцарта в белом кабриолете. И все. Больше она ничего не помнит. А где Лора, ее любимая собака? Что с ней?

Зоя села на постели. Зоя — ее зовут Зоя. Фамилия — Рыбак.

Постепенно оживали, проступая яркими воспоминаниями, все те, кто окружал ее, с кем она жила, работала, кому улыбалась, с кем проводила время и кого любила.

Слезы хлынули лишь тогда, когда она «увидела» знакомое и так любимое ею лицо. Что с ним? Жив ли? Знает ли, что она исчезла? Что ее нет?

Вся прошлая жизнь цветным, шумным и мощным водопадом хлынула на ее сознание, сметая оставшиеся силы. Зоя повалилась на кровать, закрыв ладонями уши, боясь, что какофония звуков взорвет и без того уставший мозг.

Но прошло некоторое время, звуковой ряд никак не проявился, и постепенно вся информация, которая так напугала ее в самом начале и внесла в ее сознание некий хаос, выстроилась в примерном хронологическом порядке, и она стала успокаиваться. В сущности, пока она жива, можно сказать, что ничего фатального не произошло. Она была уверена, что и с детьми все в порядке и что они по-прежнему с Катей. Катя — подруга, родной, близкий ей человек, и она никогда не бросит мальчиков.

В какой-то момент она вдруг с предельной ясностью поняла, кто стоит за ее похищением, и издала нервный смешок. Никто не желал ей смерти, это точно. Ей предлагалось просто пройти определенные испытания, и все то, что с ней сейчас происходит, — своеобразная игра, замешанная на мести.

Как же это все глупо! Она всегда с недоверием относилась к мужчинам, презирала их за то чувство превосходства, которое они получают с молоком матери и которое культивируется на протяжении всей их жизни. Да все общество работает на это самое чувство превосходства над женщиной! И ведь мало того, что они спокойно пребывают в этом своем комфортном психологическом состоянии, они еще смеют озвучивать это, унижая женщину. Так, стоп! Надо остановиться и прекратить думать об этом. Не самое подходящее время для философствования, когда ты находишься в деревне Черная, в доме пьяницы, в чужой постели, да к тому же еще и без сил, без денег. Надо поднакопить силы, а для этого нужна еда. Пусть это будет молоко, которого вдоволь. Но, может, в буфете, что стоит на кухне, она найдет какую-нибудь крупу? А в саду, даже несмотря на то, что хозяин — пьяница, могут сами по себе вырасти какие-нибудь ранние овощи, зелень. Вот утром она и займется поисками настоящей еды и витаминов. А сейчас — спать.

4

Он не был дальтоником. Он сказал, что у нее глаза цвета меда. А губы, которые он целовал, были калиновые, яркие.

Утром у него был самолет, он жил на две страны, и уже в обед был в Париже, рядом со своей женой.

— Вы беременны, поздравляю, — сказала доктор после того, как Зоя сошла с холодного гинекологического кресла и оделась.

Она вышла из кабинета потрясенная и счастливая. Теперь ей уже было не до учебы. Теперь она была драгоценным сосудом, в котором зародилась жизнь Шорохоффа. И ей было все равно, будет ли это девочка или мальчик. Это будет красивый и невероятно талантливый ребенок.

— Я ухожу из школы, — объявила она в тот же день Пастухову. Тот не понял ее, почему-то обрадовался.

— Я рад за тебя, — сказал он. — Захаров — порядочный человек, он обеспечит твое будущее.

Она не стала ему ничего объяснять, просто забрала из своего шкафчика вещи, сложила их в рюкзачок и покинула школу.

— Я ушла из школы, — сообщила она о своем решении тете Ире.

— Как? — Она опустилась на стул и всплеснула руками. — Почему, зачем? Решила поступать в институт? В какой? Или в университет?

— Я еще не решила.

— Ну, хорошо…

Тетка казалась растерянной.

— Ну, ты уж поскорее определяйся. К чему у тебя есть наклонности?

— Пока ни к чему, — спокойно ответила Зоя и отправилась в свою комнату, легла и закрыла глаза. Ей надо было все хорошенько обдумать. Понятное дело, что ей надо было уходить от родственников. Что ж, у нее есть квартира, вот там она и поселится, будет ждать родов. А зарабатывать она будет танцами, пока здоровье позволит.

Вечером за ужином она сказала, что не собирается и дальше сидеть на шее у родных, что хочет жить самостоятельно. Что в ближайшее время займется поисками работы, будет танцевать.

— Я не поняла, где ты будешь жить? — спросила, густо краснея, Ирина. — Снимешь квартиру?

— Зачем же снимать, когда у меня есть своя? Попросите квартирантов уйти, и все. В чем проблема? Или вы считаете, что у меня нет прав на эту квартиру? — Зоя была в недоумении. Снимать квартиру? Они что, совсем берега попутали?

Герман Иванович быстрым шагом покинул комнату.

— У тебя нет квартиры, — после небольшой паузы сказала Ирина, встала и заняла, как показалось Зое, чуть ли не оборонительную позицию.

— Я понимаю, вам будет трудно договариваться с жильцами, но придется. Мне двадцать лет, понимаете? Я имею право жить самостоятельно, в своей квартире. И вы меня уже не остановите. В крайнем случае, если вам уж так трудно, я могу сама с ними поговорить. Я найду с ними общий язык. Или вы хотите сказать, они заплатили за год вперед?

— Квартиры нет. Давно. Мы продали ее в прошлом году.

Вот этого она никак не ожидала.

— Вы обманываете меня… — начала она бормотать, чувствуя, как ее охватывает нервная дрожь. — Этого не может быть!

— Может.

— Но я — хозяйка этой квартиры. Наследница.

— Ты ничего не докажешь. К тому же ты полтора года тому назад сама подписала доверенность на Германа Ивановича.

— Нет, я ничего не подписывала!

— Подписывала. Просто он сказал тебе, что тебе надо подписать документ, в котором ты не возражаешь против ремонта подъезда вашего дома… И ты подписала.

— То есть вы подсунули мне доверенность… Но как, как вы могли так со мной поступить? — Слезы обиды покатились по щекам.

— А что ты так удивляешься? Ты жила вместе с нами, у тебя была своя комната, мы тебя прописали у себя… Мы тебя кормили, оплачивали твою учебу. А с какой стати-то? Мы что, миллионеры? Мальчиков надо было учить, вот мы и решили, что этих денег хватит на их образование за границей.

— Да вы спятили? Я подам на вас в суд!

— Хоть сто порций! Но мы, наша семья — не благотворительная организация…

Зоя плохо помнила, что было потом. Видимо, с ней случилась истерика, она носилась по квартире, собирая свои вещи и укладывая их в большой чемодан. Поднимать его сама она не стала, понимала, несмотря на то что ей в тот момент было очень плохо и она мало что соображала: такой тяжелый чемодан может навредить ребенку. Поэтому позвонила своему другу и попросила приехать, помочь ей перевезти вещи.

Голова кружилась, ноги не держали Зою, приятель-танцовщик Юра привез ее к себе домой.

Маленькая квартирка с единственной комнатой, большую часть которой занимает кровать, а все остальное пространство — сплошные зеркала и балетный станок.

— Ложись и отдыхай, — сказал Юра. — А я пока приготовлю что-нибудь поесть.

Он не задавал вопросов, и она была ему очень благодарна за это.

— Может, тебе таблетку дать? — спросил Юра, показавшись в дверях в фартучке и с половником в руке.

Зоя улыбнулась. Юра был геем, все это знали, и никто из их компании его не осуждал. Он был приятным в общении, учтивым, щедрым на подарки и переполненный тайнами. Все понимали, что у него есть покровитель, но кто именно — никто не знал.

— Нет, не надо таблетку, голова и так скоро пройдет, я знаю, где помассировать виски, еще около ноздрей… это работает.

— Хорошо. Как скажешь. Спагетти скоро будут готовы.

Он накрыл столик в комнате, Зоя поела с аппетитом.

— Мне нужна работа и немного денег на первое время, я потом отдам.

— Хочешь снять квартиру?

— Конечно. Мою-то они продали. Гады!

— Может, я скажу сейчас очень странную вещь, и ты даже, возможно, подумаешь, что я говорю глупость… Знаешь, думаю, это судьба. Вся эта ситуация. Рано или поздно в жизни надо все изменить. С кем-то расстаться навсегда, с кем-то, наоборот, встретиться. Жизнь не стоит на месте. Понимаю, звучит как банальность, но это действительно так. И то, что ты у меня сейчас здесь, — не случайность. Значит, так и должно было произойти, понимаешь?

— И спагетти твои — тоже закономерность? Судьба? — Она нервно захныкала.

— Да.

— Но я не знаю, как мне вырулить… Я же ничего не умею. И у меня ничего нет.

— Ты молода, красива, у тебя великолепное тело.

— Юра, что ты собираешься мне предложить?

— Совсем не то, во всяком случае, о чем ты сейчас подумала. Клуб. Стриптиз-клуб «Золотая нимфа».

— Я знаю, где это. Там работает Наташа Сурова. Это бордель?

— Ничего подобного. Говорю же: стрип-клуб. Очень дорогой, там хорошо платят. Интима не будет, если сама не захочешь. Я знаю это точно.

— Вообще-то я знакома с Наташей, она ни за что не согласилась бы работать в борделе, это абсурд!

— Правильно! Она воспитывает младшую сестру, ей нужны были деньги, и я помог ей туда устроиться. Ее сестренка учится уже на втором курсе университета!

— Вот бы мне с ней встретиться и поговорить!

— Без проблем. Я устрою вам встречу.

В ту ночь она почти не спала. Лежала рядом с Юрой, правда, под отдельным одеялом и никак не могла осознать, что с ней так подло поступили. Подсунули ей доверенность, продали ее квартиру, да еще и упрекали каждый раз, что тратят на нее большие деньги!

Устремив взгляд в белеющий потолок, по которому скользили голубые тени проезжающих где-то за окном машин, Зоя мысленно обращалась к маме, просила у нее прощения за то, что была так легкомысленна и невнимательна и дала себя обмануть.

— Мама, она же твоя сестра, я верила ей! — обращалась она к теням на потолке.

Как же много всего произошло за последний месяц! Ночь, проведенная в объятиях Шорохоффа, мужчины, о котором она и мечтать не могла. Нежный, ласковый, умный и одновременно очень далекий и принадлежащий своей жене. Там, в арт-клубе, куда она пришла вместе с Захаровым, едва познакомившись с ним, она поняла, что эти сине-черные его глаза достали ее до самого дна. Никогда она еще не была так взволнованна, так счастлива и грустна одновременно. С ней что-то происходило, ей хотелось взять его за руку и не отпускать. Она знала: ему за пятьдесят, он старше ее на тридцать лет, но почему же тогда так молодо и свежо он выглядит? Откуда эти долгие, тягучие и магнетические взгляды, которыми он проникал в нее? Что случилось на той выставке? Почему сердце ее билось так сильно, что она ладонями пыталась сдержать это биение? Она задыхалась. Что это — любовь? Откуда? Конечно, страсть! Желание, и такое мощное, что она словно за один вечер растеряла почти все свои чувства, кроме одного, которое проглотило ее, как зверь. Она почти ничего не слышала и не видела, разум так и вовсе отключился. Она хотела одного — чтобы все покинули галерею, чтобы, как после звонка террориста-идиота, все бросились к выходу и они с Шорохоффым остались вдвоем. Чтобы он обнял ее и поцеловал.

Она даже не помнила, как они расстались с Захаровым. Помнила только горячую мужскую ладонь, которая схватила ее за руку и вывела на свежий воздух. Она пылала. В такси они целовались. Голова Зои при этом не присутствовала. Она осталась где-то там, в галерее… Было только тело, которое ей самой напомнило весенний зеленый бутон. Еще немного солнца, тепла, и она лопнет, распустится цветок, на который сядет золотая пчела… Шорохофф стал ее первым мужчиной.

На другое утро в дверь позвонили, Юра в шелковом халате пошел открывать. Она слышала мужской голос. Спряталась под одеяло, подумав, что пришел любовник и покровитель Юры. А что, если он устроит ему сцену ревности, увидев в его постели девушку?

— Тссс… — Юра провел своего гостя в комнату. — Она спит.

Зоя замерла. Что сейчас будет?

— Давай, показывай… — услышала она и, кажется, перестала дышать.

— Клади сюда, на столик… Матерь Божья, какая красота! Это настоящие изумруды?

Зоя и сама не поняла, как она сдернула с головы одеяло и поднялась, села на постели. Юра и его приятель, невысокий и очень сутулый молодой человек с белокурыми волосами и ангельским лицом, еще не знавшим бритвы, разглядывали разложенное на столике колье с зелеными камнями.

— Нет, конечно, откуда у меня такие изумруды… Это как бы эскиз, стекляшки… — ответил Ангел.

— Доброе утро, — заявила о себе Зоя, выползая из постели в пижаме и усаживаясь напротив молодых людей. — На самом деле, очень красиво!

— Зоя, познакомься, это Вик, мой друг, ювелир. Он учится ювелирному делу у одного человека, тоже моего знакомого. Вот готовит ему сюрприз. Если повезет, то этот эскиз будет использован для работы уже с настоящими, драгоценными материалами.

— Хотите примерить? — Вик взял колье и протянул Зое.

— Розовая полосатая пижама и колье с изумрудами?.. — улыбнулась она. Однако колье приняла и приложила к груди, расстегнув несколько пуговиц. Юра поднес ей зеркало. — Очень красиво. Пообещайте мне, что, когда это колье обретет настоящие изумруды, вы покажете его мне.

— Обещаю, — Вик улыбнулся ей.

Нет, он не был покровителем Юры. Просто друг. Талантливый, как и Юра.

— Ни пуха! — сказал ему перед уходом Юра, закрывая за ним дверь.

— У него руки золотые, — сказала Зоя. — Очень красивое колье получилось. Какое-то необычное, рисунок словно взят из природы, что я очень люблю… Листья, бутоны… и все такое несимметричное, оригинальное… Хорошо бы еще найти изумруды разных оттенков, для бутонов посветлее, а для уже распустившихся листьев — потемнее…

— Ну что, красавица, кофе?

— Нет, чай с молоком, если можно, — сказала Зоя, заботясь о ребенке Шорохоффа.

— Как скажешь!

Вечером Юра уже перевозил ее на квартиру, расположенную на соседней улице. Нашли ее случайно, соседка, заглянувшая к Юре одолжить немного денег, сказала, что ее знакомая, живущая неподалеку, как раз собирается давать объявление о сдаче квартиры, да только все не решается, боится, что ее обманут, не заплатят или вообще лишат жилища.

— Ну как, у тебя остались еще силы, чтобы встретиться с Наташей? — спросил Юра, когда дверь за хозяйкой квартиры, которой Юра заплатил сразу за три месяца, закрылась.

— Да, остались, — сказала Зоя, хотя совершенно не была готова к встрече со своей знакомой, девушкой из их балетной школы, которая сейчас работала в стрип-клубе «Золотая нимфа». — А ты уверен, что она расскажет мне всю правду?

— Ты же знаешь Сурову, она не такая.

— Да мы все сначала «не такие», — зачем-то сказала Зоя, хотя про себя-то она давно уже все решила. Никаких интимных услуг она оказывать не станет ни за какие деньги. Она не так давно отказала Захарову, предложение которого по финансам было более чем привлекательным. А что уж говорить о каком-то там стрип-клубе?

К тому же достанься она ему девственницей, быть может, Захаров и женился бы на ней, чем черт не шутит?!

Но, вспоминая Захарова, их встречу в ресторане, а потом и то, как некрасиво она обошлась с ним на выставке Собакина, ей становилось не по себе. Да, на самом деле, зря она так с ним рассталась. Жизнь-то, она вон как повернулась. Теперь она совсем одна, беременная, без работы.

— Поехали к Суровой.

5

Утром она сделала вылазку в сад. Нашла в молодых, ярко-зеленых сорняках несколько знакомых листьев, потянув за которые вытащила редиску. Побродив по саду, нашла и заросли клубники, сорвала несколько крупных сочных ягод и с удовольствием съела. Лучок рос, оказывается, прямо под окном, рядом с розовыми кустами, усыпанными бутонами.

«Навитаминилась» и вернулась в дом. Олег спал, рулады его храпа разносились по всему дому.

Зоя надела болоньевую куртку, которую нашла на крючке возле двери, коричневую вязаную шапку, скрывшую волосы, нацепила солнцезащитные очки, чтобы уж ее точно никто не узнал — мало ли что, — вышла из дома, открыла калитку и оказалась на улице. «Все ушли на фронт», — подумала она, шагая по совершенно пустынной улице. Было тихо, сады были покрыты розовым пышным цветом яблонь и нежной цветочной пеной вишневых деревьев, на электрических проводах, протянутых наподобие классического нотного стана, живыми нотами-«восьмерками» подрагивали на своих тонких лапках воробьи. Они весело щебетали, глупые, не понимая того, как коротка их жизнь и насколько может зависеть она от какого-нибудь проворного котяры. Цап-царап — и нет воробья. Цап-царап — и Зоя в деревне Черная. Но пока еще живая и относительно здоровая.

Она свернула за угол, увидела магазин, возле которого толпились люди. Рядом стояла машина, из которой выгружали деревянные поддоны с хлебом. Зоя остановилась, разглядывая людей. Все как на подбор — очень странные, словно сошедшие с полотен Босха. «Или же у меня что-то с мозгами или зрением, почему мне все кажется каким-то вытянутым, уродливым?» Один парень — высокий, стройный, в джинсах, с копной темных густейших волос, но как же уродовал его длинный, свисающий каплей нос! Рядом с ним стояла миниатюрная блондинка, широкие скулы которой словно тянулись к ушам, и при этом у нее были огромные голубые глаза и явно натуральные кудри, — да и фигурка была точеная.

Остальные жители деревни были примерно той же, странной масти, некрасивые, но крайне обаятельные. Они переговаривались между собой, обменивались улыбками и вообще показались Зое вполне приятными людьми. Ей вдруг пришло в голову, что они и не замечают своей, далекой от красоты, внешности.

Что было делать в магазине без денег?

Зоя повернула обратно. А как захотелось свежего хлеба!!!

Решив, что в карманах Олега, быть может, завалялась какая-нибудь мелочь, на которую можно купить хлеб, она вернулась в дом. Олег по-прежнему спал.

Поискав деньги в карманах спящего и не найдя ничего, Зоя достала из холодильника, который, к счастью, работал (несмотря на то, что хозяин жил, как птичка, без денег и любого рода ответственности), банку с остатками молока, налила в кружку и поставила греться на плиту. Охота копаться в грязном, с черными зернами мышиного помета буфете в поисках крупы отпала.

Выпив теплого молока с остатками сухого хлеба, она вернулась за свою занавеску и легла.

Проснулась, услышав мужские голоса. Один, блеющий, Олега, другой — мощный, густой, с напором и развязностью — принадлежал лицу властному и недовольному жизнью.

— Если увидишь эту бабу где, ты же везде мотыляешься, сразу же сигнализируй. Понятно?

— Да не смотрю я на баб… — через икоту мямлил Олег.

— Повтори, как она выглядит?

— Ну, баба как баба. Высокая, худая, с белыми волосами, одета в джинсы и красный, кажись, свитер. В кедах. А чего она сделала-то? Чего натворила? Наркоманка, что ли?

— Да нет, мне позвонили из управления и сказали, что она целую семью вырезала в Большой Антоновке.

— Чего-чего? — Олег словно начал просыпаться. — Она? Перерезала? Баба? Тощая и в красном свитере? Да быть того не может!

— Семья фермеров. Богатые, говорят, люди.

В Зою словно выстрелили. Она, Зоя, вырезала семью фермеров?! Замечательно придумано. Ума-то — палата!

И тут произошло неожиданное, невероятное — она чихнула. Раньше она думала, что такие совпадения бывает только в кино, когда в самый неподходящий момент спрятавшийся герой вдруг дает о себе знать чихом или кашлем. Сейчас же это произошло с ней самой.

— Кто это у тебя там? — Полицейский в новенькой форме, этакий толстяк с лоснящейся рожей, распахнул занавеску и, не успев ничего сообразить, получил удар огромной подушкой по лицу, затем кто-то проскочил мимо него, бросился к двери, в сенях раздался шум, грохот, звон опрокинутых ведер, и после наступила тишина.

— Ты… мать твою… кто это был?

— Я не знаю… понятия не имею.

— Баба?

— Какая еще баба? Ты чего, Валерий Иваныч? Чего бабе здесь у меня делать-то? Денег нет, водки, сам видишь, тоже…

— Но не приснилось же мне это?

— Может, собака? Я же, когда за грибами отправляюсь, двери не запираю…

— Какие еще грибы в мае? Ты же металлом занимаешься, все знают, что ты металл воруешь да сдаешь на перекрестке, на площадке…

Валерий Иванович осторожно вошел в темную комнатку, приподняв над головой ситцевую занавеску, огляделся. Кровать с несвежей постелью. Ни одной вещи, указывающей на женщину. Как и на мужчину. Никого.

— Ну… не знаю… Кто-то же был.

— Привидение, должно быть, — не выдержав, растекся в пьяной улыбке Олег. — Ну не знаю я, правда. Баб-то у меня давно не было, я же того… не могу уже… Все пропил. Всю силу мужскую.

— Идиот ты, Олег, понятно? Ладно, я тебя предупредил. Да, кстати… Если увидишь где эту бабу, блондинку-то городскую, сигнализируй, а я тебе за это бутылку поставлю. Понял?

— Да как не понять-то, Валерий Иваныч!

Зоя огородами бежала в сторону магазина. Там — деньги. А деньги — это возможность добраться до Москвы.

Она устроила наблюдательный пункт в лопухах, на участке, прилегающем к магазину, и следила за тем, что происходит. Выяснила, что за магазином есть маленькое строение — уличный туалет. Именно туда уже два раза забегала, постоянно оглядываясь, продавщица. Выйдет, осмотрится и потом, не запирая дверей, бросается в туалет и быстро-быстро обратно, на рабочее место.

Зоя, следуя ее примеру, тоже осмотрелась и быстро пробежала от лопухов к туалету и дальше, к реке, нашла в траве палку, служившую раньше частью лопаты или косы, вернулась к туалету и, изнемогая от мерзкого запаха, стала ждать появления продавщицы. Была жара, женщина, видно, пила много жидкости, поэтому и бегала так часто. Когда она в очередной раз скрылась за кирпичной стеной туалета и заперлась, Зоя подперла дверь палкой, стараясь не шуметь, и бросилась в магазин. Захлопнув за собой дверь, она заперла ее на тяжелый металлический крюк и кинулась к кассе. Вернее даже, это была не касса, а просто картонная коробка в выдвижном ящике прилавка. Схватив пакет, сунула туда всю выручку, потом взяла другой пакет и начала засовывать в него консервы, хлеб, зачем-то сунула пачку масла и халву, вернулась к двери — прислушалась. Тихо.

Она вышла из магазина и спокойным шагом направилась снова к спасительным лопухам. И только спустя несколько минут до нее донеслись крики продавщицы, пытавшейся выйти из туалета: «Люди, помогите! Заперли!!!»

— Ну ты, мать, даешь! — в голосе Олега звучало неподдельное уважение и восхищение. — И как это ты его, подушкой! Вот я бы сроду не догадался!

— А что еще оставалось делать? Ждать, когда меня схватят и отведут в полицию? Надеюсь, ты ему не поверил, что я кого-то там зарезала? Все это чушь собачья.

— Но ты же ничего не помнишь!

— Ладно, Олег, хватит об этом. Ты мне лучше скажи, как ты сам-то до такой жизни докатился? И как вообще живешь? На что?

— Металлом пробавляюсь. Где что увижу — везу на площадку. Там мой кореш работает, платит мне. На эти деньги бензин покупаю, хлеб.

— Ты бы прекращал пить-то! Погибнешь.

— Не лезь в мою жизнь. Скажи спасибо, что тебя не выдал.

— Отвези меня на станцию. Я тебе денег дам. Пять тысяч хватит?

— Ба! Откуда у тебя деньги? — Он вытаращил на нее глаза.

— Не важно. Так отвезешь?

— Да я за такие деньги тебя куда хочешь отвезу.

— Мне в Москву надо. Мы сейчас где? Какая хоть область? Предполагаю, что не так уж и далеко от столицы.

— Владимирская.

— Примерно так я и предполагала. Так что, отвезешь?

— Ну да.

— Ставь чайник, поедим да поедем.

Всю дорогу до станции Олег посматривал на нее с опаской. Может, боялся, а может, просто был удивлен происшедшими с ней переменами. Чай они пили с маслом и халвой, возможно, он догадался, что она наведалась в магазин. Когда вернется, услышит, что магазин ограбили, а продавщицу заперли в туалете. Но будет молчать и молча дома доедать халву.

— Спасибо тебе, Олег, — сказала она ему на прощанье. — Может, когда-нибудь и свидимся.

— Ты это… поторопись… Вон проводница, иди договаривайся. Паспорта-то у тебя нет, может и не посадить.

— Заплачу ей — посадит, куда денется, — с уверенностью сказала Зоя.

— Ты так и не вспомнила, кто ты и откуда? Почему решила, что тебе нужно в Москву?

— Вроде меня Катей зовут, а про Москву сказала сама не знаю почему. Все-таки столица. Пойду в полицию, скажу, так, мол, и так, потеряла память. Может, в больничку положат. Память восстановят. Гипнозом там или еще чем.

— Рисковая ты девка!

— Не жалеешь, что меня подобрал?

— Жалею. Думал, приберешься у меня, поживешь немного… Да ладно, чего уж там! Давай иди к проводнице, а я подожду здесь. Вдруг не посадят, тогда обратно вернемся.

Но проводница, взяв деньги, разместила ее в своем купе. Даже чаю с лимоном дала.

— От мужа сбежала? — спросила она, когда поезд уже тронулся.

Зоя кивнула головой.

— Бил?

Она снова кивнула.

— Все наши беды бабские от мужиков, — озвучила сделанный на собственном опыте вывод проводница, молодящаяся женщина средних лет в синей форме и красивой пилоточке. Лицо ее было так густо напудрено, что, казалось, вот-вот растрескается, как старая штукатурка и начнет отваливаться кусками.

Зоя в третий раз кивнула, забралась под одеяло и закрыла глаза.

Главное теперь — добраться до Москвы. А там уже будет легче. Там Катя и дети. Хотя, возможно, за квартирой следят, но ничего, она найдет способ передать ей записку.

Ее разбудила проводница. Она совала ей в лицо лист бумаги с фотороботом, в чертах которого можно было увидеть сходство с лицом Зои.

— Ты, девонька, это… Я не хочу проблем. Сейчас будет станция, и сойдешь, поняла? Сам начальник поезда был, дал мне вот это. Сказал, что дамочка эта, то есть ты, — проводница ткнула пальцем в фоторобот, — опасная преступница.

— Но это не я…

— Ты это кому-нибудь другому расскажи. Может, и ошибочка вышла, да только повторяю: мне не нужны проблемы. Выйдешь — и все. Тысячу я тебе верну, не хочу грех на душу брать, но остальные останутся у меня. Ты поняла?

Ее высадили в Орехово-Зуево. Город. Что там делать? Если бы не слабость во всем теле, можно было бы договориться с таксистом, чтобы ее довезли до Москвы. Но голова кружилась так, что она в любой момент могла потерять сознание. Надо было где-то отлежаться. Но где? Денег оставалось совсем немного.

Она все же подошла к таксисту, одиноко курившему в сторонке, пожилому мужчине с озабоченным лицом.

— Помогите мне. От мужа сбежала, надо бы спрятаться где-нибудь за городом, снять комнату или дачу…

Мужчина окинул ее внимательным взглядом. Она и сама знала, что выглядит ужасно в старом свитере, бледная, без косметики.

— Я не наркоманка и не пьяница. Просто обстоятельства такие. У меня вот есть одна тысяча рублей, довезите меня куда-нибудь, помогите устроиться хотя бы на пару дней. А потом я что-нибудь придумаю.

— Что с мужем не поделили?

— Пожалуйста… не надо… Если не верите мне, я лучше пойду…

— Постойте. Пойдемте со мной, есть у меня один вариант.

Сели в машину, таксист позвонил кому-то, объяснил ситуацию в двух словах, кажется, договорился отвезти ее в какой-то Новый Снопок.

— Новый Снопок, какое странное название. Что это?

— Поселок. У меня там одна знакомая живет, подруга жены. Хорошая женщина. Думаю, она и денег с тебя не возьмет. У нее недавно муж умер, так ей одной страшно ночевать. Моя жена к ней приезжала, чтобы составить компанию. А сегодня как раз не может, ей в Москву надо, в больницу, к операции она готовится.

— Спасибо вам. Вы мне хотя бы визитку оставьте, я вас отблагодарю, когда приду в себя.

Рассказать ему всю правду, выложить историю с потерей памяти и проживанием у пьяницы Олега в деревне Черная, где ее могли бы задержать по подозрению в убийстве каких-то там фермеров и где она ограбила магазин, она не могла. Все равно не поверил бы. Да что там, испугался бы и уж точно не повез к своей знакомой.

— Ее зовут Лидия Сергеевна, она живет на даче. Хотя какая это дача, большой дом, теплый. Она живет там круглый год. А сын ее, Феликс, работает в Москве, он киношник, то ли оператор, то ли сценарист, точно не знаю. Но парень хороший. Да только редко бывает у матери, работы много.

Голова так болела, что Зоя обхватила ее ладонями, сжала. Затем принялась массировать виски. В свое время одна знакомая показала ей несколько болевых точек, массируя которые можно было облегчить головную боль. Но на этот раз ничего не помогало. Она понимала, что ее отравили, сделали ей какие-то инъекции, которые вызвали кратковременную потерю памяти. Видимо, переборщили, раз так болит голова. Ведь прошло уже два дня. Идиоты! Думают, если у них много денег и они мужчины, то могут позволить себе такое вот развлечение? Совсем страх потеряли.

Интересно, что их так зацепило? Какие именно слова? Ну да, она высказала им в лицо все, что думала о них. Вероятно, наговорила много лишнего, оскорбила их, считавших себя чуть ли не богами. Моральные уроды, кажется, так она их назвала.

— Что — бил? — спросил таксист. Его звали Анатолий. Зоя была благодарна ему за то, что он вел себя сдержанно и вопросы задавал исключительно из сострадания, а не ради любопытства.

— Бил, — ответила она и почувствовала, что краснеет.

Конечно, ей довольно часто приходилось в жизни лгать, и эта ложь была адресована мужчинам, но то были другие мужчины, они сильно отличались от Анатолия. Мужчины, сорящие деньгами в «Золотой нимфе», — это особый сорт мужчин. Они высокомерны, эгоистичны, испорчены деньгами и своим окружением. Входя в стрип-клуб, они оставляют сердца и мозги в своих роскошных авто. Да и то если у них вообще есть, эти самые сердца и мозги. На девушек клуба смотрят как на живых кукол и уж, конечно, не видят в них людей.

Она тряхнула головой, прогоняя возникающие в мозгу картины своего пребывания в клубе.

— Вас не тошнит? Может, сотрясение мозга?

— Да, тошнит.

Она не думала, что ее били. Это не похоже на ее «закадычных» приятелей. Укол — и Владимирская область. Все. Но ее действительно тошнило, от этого укола. Интересно, за ней наблюдают, как в фильме «Игра»? Скорее всего, нет, иначе бы проявились. Значит, снова пари. Они помешаны на своих пари. Уроды! Сидят и ждут, выкарабкается она или нет. Вернется в Москву или нет. Упадет ли перед ними на колени или нет.

Интересно, если бы они знали, что у нее дети, так же повели бы себя? Или просто потеряли бы к ней интерес?

— Остановимся? Подышите свежим воздухом, — предложил Анатолий.

С обочины она сошла вниз, на цветущий луг. Клевер, маки, одуванчики, зеленая трава. Все было теплым, прогретым солнцем, и она легла. Закрыла глаза, и солнце сквозь веки показалось ей раскаленным шаром.

— Что, так плохо? — Анатолий склонился над ней.

— Нет-нет, наоборот, вот полежу три минутки, и сил сразу прибавится. Надо просто расслабиться.

— А то я уж испугался… Может, позвонить и пригласить врача, хотя там, кажется, один только фельдшерско-акушерский пункт?

— Нет-нет, ничего не надо. Я отлежусь, приду в себя и поеду в Москву. Просто сейчас мне надо на время исчезнуть, понимаете?

Лидия Сергеевна встретила Зою у ворот сочувствующим взглядом. Приятная хрупкая женщина, кудряшки скрыты под черной газовой косынкой. Голубые глаза заплаканны.

— Толя, а ты чего ж в дом-то не зайдешь? Я тебе щец налью, хочешь?

— Нет, мне надо обратно, я на работе. Вы уж здесь сами разберетесь, да?

— Спасибо вам, Анатолий, — сказала Зоя, пряча визитку таксиста в кармашек джинсов.

— Пожалуйста, положите меня куда-нибудь… Голова сильно кружится и болит, — попросила она Лидию Сергеевну, понимая, что пугает ее. Но уж очень не хотелось терять сознание прямо здесь, на улице.

Она не помнила, как добралась до постели, и когда открыла глаза, в комнате уже горел маленький ночник, в доме было очень тихо.

Зоя попробовала подняться. Покрутила головой. Головокружения не было. Только остаточная боль в затылке.

— Лидия Сергеевна!

Женщина вошла, легко ступая, тихо, как входят в комнату тяжелобольного.

— Как хорошо, что вы поспали. Вам получше?

— Да, значительно.

— Быть может, поедите?

Зоя улыбнулась.

— Так я согрею?

— Хорошо. Спасибо вам, Лидия Сергеевна.

Зоя поднялась и, пошатываясь, вышла из комнаты. И почти сразу же столкнулась лоб в лоб с молодым человеком.

— Ох, извините, пожалуйста! — воскликнул тот, отпрянув от нее.

— Да ничего…

— Меня зовут Феликс, я сын Лидии Сергеевны.

Высокий, в джинсах и свитере, тонкое лицо, большие карие глаза. На вид лет двадцать пять.

— Зоя, — она протянула ему руку. — Вот, поселилась здесь…

— Да-да, мне мама сказала. Чувствуйте себя как дома. Вас здесь никто не найдет и уж точно не обидит. Пойдемте, я провожу вас к столу.

Он действительно оказался киношником. Оператор.

— Точнее — помощник оператора. Быть может, вы видели сериал «Обреченные любить»? Понимаю, не все уважают сериалы…

— Да что вы! Сериалы иногда если не спасают людей от одиночества, так хотя бы просто отвлекают от проблем! — Она сказала чистую правду. Когда ее мучила бессонница, она спала почти в обнимку с ноутбуком, смотря все сериалы подряд. Особенно любила комедии.

— Ну и хорошо. А то, знаете, такого иногда понаслушаешься!

— Я не киношный сноб. Но кино люблю. Особенно старое, французское. Хотя и Фассбиндера уважаю. Да и еще много кого.

— О, вижу, вы познакомились! — Лидия Сергеевна поставила на стол супницу. По комнате поплыл аромат капусты.

— Я кладу в щи семена укропа, нам так нравится. И Павел Николаевич, покойный мой муж, тоже очень любил. Но если вам не нравится, вылавливайте укроп…

— Нет, что вы, мне тоже нравится, — сказала Зоя, испытывая благодарность к хозяевам этого дома. — Я бы тоже клала, да только никак не куплю…

Она вдруг вспомнила борщ, который варила Катя ее сыновьям. Темно-красный, такой вкусный. И вот только сейчас почувствовала, что готова заплакать.

— Кушайте, вот сметана, черный хлеб. Если хотите, я принесу белый.

— Я тоже черный люблю.

За ужином говорили о разном. Феликс рассказывал о своей работе. О том, как непросто складываются у него отношения с оператором, как тот не доверяет ему, унижает.

— Между прочим, я сам снял несколько фильмов, короткометражек. Да и рекламу снимал. Быть может, помните — молочные продукты «Коза-Дереза»?

— Да, конечно, помню. Очень хорошая реклама.

— А хотите, я покажу вам один свой фильм, он совсем короткий, нет-нет, это не реклама. Просто такая зарисовка.

— С удовольствием!

— Вы сначала доешьте, а потом будете свои фильмы смотреть, — сказала, любуясь сыном, Лидия Сергеевна.

После чая с земляничным вареньем Феликс открыл ноутбук, усадил гостью поудобнее.

— Только, пожалуйста, не удивляйтесь. Сначала вам покажется… Словом, не стану пока ничего говорить, смотрите сами.

Это был короткометражный фильм про девушку, которую бросил парень-красавец. Плача, она брела по улице, падали осенние листья, накрапывал дождь. Чудесная мелодия облагораживала фильм. Навстречу ей шел молодой мужчина, увидев которого Зоя настолько удивилась, что с трудом скрыла это. Мужчина, который с необыкновенной нежностью принялся успокаивать девушку, а под конец фильма поцеловал, был как две капли воды похож на того парня, которого Зоя заметила в деревне Черная, рядом с сельским магазином.

— Ну, как тебе? — Феликс машинально перешел на «ты».

— Мне очень понравилось. И музыка замечательная. Кто композитор?

— Я, — улыбнулся Феликс. — Понимаешь, в чем фишка? Я — автор фильма. Сюжет мой, актеров я сам подбирал, музыку сам написал, все заснял, сделал монтаж…

— Это профессиональные актеры?

— Ой, нет, что вы! Девушка — моя знакомая скульпторша, а парень — просто человек с улицы. Я, когда его увидел, пошел за ним, меня просто потрясла его внешность. Вот он некрасив, по общим меркам, ну совершенно некрасив, но какой обаятельный, согласитесь! И лицо такое мужественное. Мы же привыкли, что на нас с экранов смотрят только красавицы и красавцы, а кто, собственно говоря, придумал все эти эстетические каноны?

— Совершенно с тобой согласна! Да, этот парень, может, и некрасив, но он здоров, у него хорошая кожа, волосы, зубы, он чист, а еще… как бы это сказать… — Она замялась. — Он сексуален, что ли…

— Вот! Именно! Посмотри, как он двигается, как улыбается… Он чертовски привлекателен. Это даже не мое мнение, а многих женщин, которые видели это кино.

Они долго еще сидели и разговаривали о кино, Феликс рассказал много забавных случаев из жизни известных актеров, показал множество своих фотографий со звездами.

Зоя слушала его, рассматривала мелькающие на экране снимки и думала с тоской о том, какая же пропасть разделяет сейчас этого молодого и талантливого оператора и ее с ее проблемами.

Медленно приходя в себя, она вдруг поняла, что в какой-то момент лишилась важной части своей жизни и стала мишенью для двух моральных уродов, и это произошло после того, как она попыталась поставить их на место.

Дети. А что, если и до них добрались? Может, их от нее спрятали?

В какой-то момент она готова была даже рассказать Феликсу о том, что с ней случилось, но уже одно только упоминание о ее работе в стрип-клубе может вызвать у него неправильную реакцию. Что, если он примет ее за проститутку?

Нет-нет, она ничего не расскажет. Да и чем он ей сможет помочь?

Чтобы не дать ему возможности переключить внимание на собственную личность, чтобы не возникло желания расспросить о том, что с ней приключилось и почему она прячется, она сказала вслух то, о чем думала последние сутки и что спасало ее, попавшую в тяжелейшую ситуацию, и давало возможность немного отвлечься.

— Если бы у меня были деньги, — сказала она, чувствуя, как ее отпускает и как ее сердце начинает биться сильно и часто, как это бывало с ней всякий раз, когда она затевала что-то дерзкое, отчаянное и интересное, что захватывало ее и заставляло жить и двигаться дальше, — я бы поставила «Гамлета», где главные роли играли бы некрасивые люди.

— Вау! — мгновенно среагировав, воскликнул Феликс. — Суперпроект!

— Супер — не супер, но такого еще не было, — продолжала она развивать свою еще совсем зеленую, молочной спелости, идею, радуясь тому, что разговора о своих проблемах удалось благополучно избежать. — Вот бы еще продюсера найти, чтобы увлечь его этим проектом!

— Да уж… Это, пожалуй, самое сложное.

— Можно было бы даже организовать такие… как бы это сказать, краткосрочные актерские курсы для тех, кто согласился бы сняться в этом кино.

— Да, ты молодец. Надо же, такое придумать!

— Вообще-то идею эту подал ты своим фильмом.

И они, под домашнее вино, начали фантазировать, мечтать.

Лидия Сергеевна ушла спать, а они проговорили до самой ночи.

— Феликс, возьми меня с собой в Москву, — вдруг попросила она его перед тем, как они разошлись по своим комнатам.

— Ты действительно хочешь этого? Тебя же вроде твой муж ищет.

— Ничего. Надеюсь, что не найдет.

— Да без проблем! Конечно, поедем вместе. Я же на машине, довезу, куда скажешь.

Она обняла его в порыве благодарности, и когда он попытался удержать ее в своих объятиях, она слегка, чтобы не обидеть его резкостью, отстранилась и поцеловала в щеку:

— Спокойной ночи, Феликс!

— Спокойной ночи!

— И думай, кто из твоих знакомых продюсеров мог бы увлечься нашим проектом.

6

— Не захочешь, никто тебя насильно в постель не затащит, — сказала Наташа Сурова.

Они сидели в кафе втроем, Зоя, Наташа и Юра. Пили кофе, Наташа рассказывала о своей работе в стрип-клубе «Золотая нимфа».

— Конечно, все мы люди, все мы человеки, сама понимаешь. Разные бывают случаи, здесь главное — как ты поведешь себя в самом начале. Это в клубе все как бы строго, а за его пределами — кто сможет тебе помешать встречаться с мужчинами? Разные судьбы у наших девушек. Кто-то уходит из клуба и превращается в клушу-наседку, если замуж, конечно, выйдет за одного из наших клиентов. И такие случаи были. Может, ты останешься работать в клубе, но вне клуба станешь постоянной любовницей одного из наших клиентов. Да что там, у нас есть и замужние девушки, мужьям которых фиолетово, что они занимаются стриптизом. Мужики, которые сидят на шее своих жен. Но плюсов все равно много, честно. Тебя там будут холить и лелеять, если ты, конечно, будешь иметь успех у мужчин и зарабатывать для клуба деньги. Все бесплатно — еда, услуги салона красоты, солярий, водитель… Даже жить можешь рядом с клубом, там есть комнаты для наших девушек. Ты должна хорошо выглядеть, танцевать так, чтобы у мужиков срывало крышу, должна быть раскованной, но не вульгарной… Рано или поздно у тебя выработается свой собственный стиль поведения, тебе дадут новое имя. Открой сайт… Вот, держи визитку и посмотри на наших девушек. Ты сразу все поймешь.

— Сколько там платят?

— В среднем сто пятьдесят — двести тысяч, это хорошие деньги. Ну, а если ты будешь выделяться, если на тебя будет спрос, то и до трехсот может дойти.

— Наташа, но это действительно смахивает на бордель!

— Не будь ханжой! Это не бордель. От тебя требуется танец, общение, ну и легкий флирт. Это все. Кроме того, ты в любой момент сможешь уйти.

Звучало заманчиво. Но всего Наташа, конечно, не рассказала. Распалив мужчину, что можно от него ждать? Он что, после клуба отправится прямиком в бордель? Что, если, попав туда, она окажется заложницей, наложницей? Конечно, было страшновато. Но, зная Наташу, девочку из хорошей семьи, которая, потеряв родителей, взяла на себя заботу о младшей сестре и которая ни за что бы не стала работать в борделе, Зоя рискнула поверить ей.

— Хорошо, я согласна. Что мне делать?

— Я договорюсь, чтобы тебя посмотрели, тебе назначат день и час. Приходи и сама все увидишь.

И она пришла. Предложили раздеться, станцевать. Сказали, что мало эротики, дали посмотреть записи приватных танцев других девушек. Она просматривала их дома до тошноты. Хотя, конечно, тошнота была вызвана, скорее всего, токсикозом.

Дома, соорудив из стульев нечто наподобие станка, сначала разминалась, потом пыталась танцевать со шваброй в руках. Получалось смешно. Пришлось прибегнуть к помощи Интернета, нашла видео с шестовой акробатикой. Вечером следующего дня она позвонила Юре и сказала, что, наверное, откажется, что у нее не получается.

— Я сейчас приду, — сказал Юра.

Она танцевала для него, для парня, на которого женские чары не действуют, а потому могла на-деяться на его оценки исключительно в эстетическом аспекте.

— На мой взгляд, просто блеск! — сказал Юра, щелкая пальцами. — Отлично! Конечно, я не специалист, мало что понимаю в приватных танцах, но как девушка, танцовщица ты смотришься просто великолепно. У тебя изумительное тело, ты обладаешь гибкостью, у тебя превосходная пластика. Кроме того, ты музыкальна, ты органично смотришься в танце.

Порепетировав несколько дней дома, Зоя придумала два танца и снова пришла в клуб.

Грузный, не очень-то приятного вида человек с недовольной миной смотрел на нее молча, лицо его ничего не выражало. Зоя станцевала второй танец.

— Завтра приходи, — сказал он, опрокидывая в себя рюмку с темно-коричневой жидкостью. «Коньяк», — подумала Зоя.

Первые дни она не танцевала, а просто сидела в сторонке, наряженная в зеленоватые прозрачные одежды (купальник и газовую юбку она одолжила у Наташи), и чувствовала себя девушкой на продажу. На нее обратили внимание, один клиент, молодой мужчина, заказал ее в отдельный кабинет, где она должна была перед ним раздеваться.

«Давай, Зоя, — сказала она сама себе, — тебе надо платить за квартиру и копить деньги на ребенка».

Вот этот первый приватный танец с раздеванием она помнила смутно. Словно память, жалея ее, стерла почти весь ее ужас и стыд, оставив лишь ощущение того, что в какой-то момент она почувствовала свою власть над мужчиной. Он сразу же после танца дал ей свою визитку и предложил встретиться.

— Ты здесь недавно?

Наташа успела предупредить ее о подобных вопросах и научила, как отвечать.

— Тебя захотят снять, попытаются узнать, новенькая ты или нет. Уходи от ответа или отвечай расплывчато, но не груби. Но пусть мужик поймет, что ты с ним не пойдешь, что ты танцовщица, а не проститутка.

Зоя так и не поняла, какая разница мужчине, давно ты занимаешься стриптизом или нет. Разве что они посчитают тебя неопытной и постараются убедить тебя в том, что ты просто должна повестись на их предложение.

— Будь стервой, улыбайся им в лицо, танцуй, заводи, но не позволяй к себе прикасаться. Это золотое правило. Иначе вылетишь. О тебе среди мужиков пойдет определенная слава, а это нехорошо. Да и из клуба вылететь можешь.

Наташа и сама говорила полунамеками, всего не объясняя. Но Зоя, наблюдая за тем, как работает «Мия» (она же Наташа), довольно скоро разобралась в стиле поведения профессиональных стриптизерш и в какой-то момент почувствовала даже, что не испытывает стыда, раздеваясь.

— Вот скажи, — сказал ей как-то Юра, заглянувший к ней на ужин, — чем ты отличаешься от артистки балета? Количеством одежды? И все?

— У них шест горизонтальный, а пилон — вертикальная штука. И движения мои резко отличаются от балетных… Сам понимаешь.

— И всего-то? Кстати говоря, я тут недавно вычитал о вашей профессии. «Здесь платят, чтобы стояло, а не за то, чтобы трахаться. Здесь покупают не женщину, а мечту». Вот такие вот дела, моя дорогая Зоя. Так что теперь и мне все стало как будто бы ясно. А как там с охраной? Я имею в виду, тебя охраняют?

— Пока — да. А что будет дальше, не знаю.

— И как тебя теперь зовут?

— Лика.

— Невыразительно, но все равно мило. У тебя уже есть постоянные клиенты?

Зоя как раз подсчитывала деньги и раскладывала на столике.

— Вот это за квартиру, это на куртку, это на еду… Что? Постоянные клиенты?

Она ходила по дому в легких брючках и майке и была счастлива, что хотя бы здесь не надо раздеваться и танцевать.

— Да, появились уже постоянные, но какие же они скучные! Думают, что за деньги я расскажу им свою жизнь.

— А что, им это интересно?

— Да просто в душу лезут, когда мы остаемся в кабинете вдвоем. Расспрашивают, почему я пошла в стриптиз, словно я — проститутка и они готовы меня спасти. Короче, ведут себя по-идиотски. Но Наташа предупредила меня, почему они так себя ведут и какая у них цель.

— Даже я понял, — рассмеялся Юра. — Типа в душу лезут, хотят сыграть на твоих чувствах, пообещать горы золотые, а потом назначают встречу за пределами клуба, так?

— Примерно так.

— И что ты отвечаешь им на это?

— Ничего. Улыбаюсь.

Иногда и сам Юра, забывшись, заводил с ней разговоры о ее будущем.

— Вот скажи, ты действительно думаешь, что сможешь зарабатывать этой профессией?

— Юра!

— Но кто еще тебе скажет правду? Я переживаю за тебя, Зоя. Стрип-клуб, как мне кажется, это временная работа. Давай подумаем вместе, где и чем ты могла бы зарабатывать сама, без этого клуба? Быть может, тебе организовать свое шоу? Или договориться и выступать в ресторанах?

— Да чем ресторан отличается от клуба? Пьяные мужики, взглядами раздевающие тебя… Только в нашем клубе я зарабатываю стабильно и могу что-то планировать, а в ресторанах и чаевые меньше, да и заработок тоже.

— Наверное, я сейчас тебя сильно разозлю, если спрошу: почему ты не хочешь нигде учиться? Поступила бы в институт, университет. Ты же умная, способная.

— Точно разозлил! Ну не вижу я себя нигде, понимаешь? Не знаю, чем мне заняться и куда идти учиться. Серьезно. Я не математик, не философ, не художник, не физик или химик… Не менеджер, не таксист… еще продолжать?

— Надеешься выйти замуж?

Зоя вспомнила Шорохоффа и почувствовала, как по щекам ее потекли слезы. Она заставляла себя не думать о нем. Не вспоминать. Но на ее ночном столике лежал его двухтомник. Сюрреалистический роман «Стеклянная гильотина» и пьеса «Реинкарнация поневоле». Роскошные, ни на что не похожие произведения, где он поднимает такие глубины человеческого подсознания, так манипулирует читателем, заводит его, шокирует и затягивает в свои миры, что не влюбиться в него просто невозможно. Шорохофф — это глыба, это сверхчеловек, это дьявол, это будоражащая сладость, которая заставляет твое сердце биться так, что оно готово взорваться в грудной клетке. О чем он пишет? О любви, о смерти, но чаще всего — о бессмертии. И каждый роман — это придуманный им мир.

Шорохофф и вопрос Юры о замужестве. Какая связь? А никакой. Просто она никогда в жизни не выйдет замуж и будет вечно любить своего гения.

Обыкновенного человека из плоти и крови, но с драгоценными мозгами и нежным телом, которое подарило ей ребенка. Пусть это будет его маленький волшебный клон. Мальчик с такими же разными, как у отца, сине-черными глазами.

— Садись, Юра, будем есть салат. Есть еще сыр, творог. Да, и вот еще — крекеры!

— Открой холодильник!

Юра! Оказывается, пока она принимала душ, он забил ее холодильник продуктами. И когда успел? Должно быть, она, впустив его, просто не обратила внимания на то, что он пришел не с пустыми руками.

— Спасибо. Какой же ты милый!

За ужином больше тема образования не поднималась.

— Раз уж мы так часто стали видеться и ты пытаешься направить мою жизнь в нужное, полезное русло, позволь и мне задать тебе вопрос: а у тебя какое будущее? Ты же тоже танцовщик, к тому же без диплома, и все еще продолжаешь заниматься в балетной школе. У тебя у самого какое будущее?

— У моих родителей бизнес, кроме этого, у меня есть друг, мы с ним готовим спектакль.

— Не поняла… Какой спектакль?

— Для гей-клуба, — сказал Юра, глядя ей в глаза в ожидании реакции.

Но реакции не последовало. Зоя сделала вид, что пропустила это мимо ушей.

— Думаешь, это принесет прибыль? — Она сделала акцент на деньгах.

— Уверен. Репетиции идут полным ходом. Мы планируем выпустить спектакль через месяц, а интерес к публике уже огромный. Конечно, не обойдется без скандала, но мы готовы…

Зое стыдно было признаться своему другу, что ее эта тема совершенно не задевает, не интересует и что ей было бы куда спокойнее, если бы Юра вообще не затрагивал тему геев. Но Юра в последнее время принял в ней такое участие, так согрел ее душевно, да и финансово помог в самое трудное время, что ей меньше всего хотелось бы его потерять. К тому же она слышала, что между женщинами и геями, как правило, со временем появляется определенная привязанность, искренняя дружба. В редкие минуты, когда она задумывалась об этом, ей начинало казаться, что идеальные, чистые и крепкие дружеские отношения между мужчиной и женщиной вообще возможны, когда в них нет секса. И эти размышления в какой-то мере угнетали ее, поражая вирусом сомнения ее нежную любовь и привязанность к Шорохоффу, к мужчине, близость с которым доставляла ей такое блаженство, которое, как ей казалось, подпитывалось и ее интересом к нему как к человеку и писателю.

— И что с ним теперь? — прошептала она, мысленно находясь в поиске Шорохоффа, пытаясь представить себе его жизнь без нее. Где он? В Париже? В каких он отношениях с женой? Неужели он и с ней так же нежен и страстен? Думать об этом было очень тяжело.

— Ты о ком? — Юра сразу догадался, что Зоя говорит не о спектакле. — Я же вижу, как ты страдаешь. Кто он?

Она снова мыслями вернулась в комнату. Перед ней сидел Юра — такой заботливый и по-своему нежный, который относился к ней, как брат.

— Жаль, что ты не мой брат, а то бы я тебе рассказала, — она попыталась улыбнуться. — Хочешь, я напеку блинчиков? Ты любишь?

— Зоя, ты не доверяешь мне? У тебя кто-то есть, и этот кто-то, как мне кажется, далеко. И, скорее всего, женат. Я прав?

И Зоя рассказала ему про свою встречу с Захаровым, которую организовал Пастухов, и про вечер в арт-галерее, где она увлеклась писателем Александром Шорохоффым, с которым потом, бросив Захарова, провела ночь.

— Не может быть! — воскликнул потрясенный Юра. Он слушал ее с таким вниманием, пропуская через себя всю информацию, что даже разволновался. — И он был твоим первым мужчиной? Неужели это правда? Ты, танцовщица, и так поздно…

— Не поздно, а нормально.

— Да ты просто уникум! Но это же шикарная история!

— В каком смысле шикарная!

— Прекрасная, восхитительная!

Юра, не в силах скрыть свои эмоции, встал из-за стола, стянул с себя свитер и теперь ходил по комнате в футболке и джинсах, запустив пальцы в копну своих густых темных волос. Зоя с удивлением заметила, что он сильно вспотел, что лоб его мокрый!

— С тобой все в порядке?

— Да я и сам не знаю, что со мной. Это нервы, а еще у меня сильно развито воображение. Я себе все представил. И как ты разговаривала с Захаровым…

— Кстати, ты с ним знаком?

— Нет, но слышал о нем. Богатая сволочь.

Зоя решила воспользоваться случаем, чтобы узнать больше о Захарове. Мысль о том, что рано или поздно они встретятся в «Золотой нимфе», немного волновала ее.

— Мужик очень, повторяю, очень богатый, женатый, но, по-моему, у него есть один пунктик. У него нет наследника. Он сильно переживает по этому поводу. Подумывает о том, чтобы бросить жену и жениться на молодой женщине, которая родила бы ему детей.

— И что же не разводится?

— Все банально — она шантажирует его само-убийством. И не она одна, заметь, действует таким методом, чтобы удержать рядом с собой мужика. Итак, Захаров. Я понимаю, ты, должно быть, слегка нервничаешь и даже побаиваешься его, так? Ведь он может увидеть тебя в «Золотой нимфе». Так вот: он человек порядочный и мстить тебе не станет. Но ты должна знать, что у него есть еще одна странность.

Зоя чуть не спросила, нет ли у него склонности к мужчинам. Но вовремя сдержалась.

— У него есть друг, его фамилия Убейконь. Кажется, они друзья детства. Оба сильно поднялись, финансисты, тот тоже женат, но это не важно. Важно другое. Они, с одной стороны, друзья, близкие, дружат лет двадцать, понимаешь? Но, с другой стороны, они как бы соревнуются друг с другом, как дети. Это забавляет их. Да и вообще, их забавы и забавами-то назвать трудно. Вроде нормальные мужики, правильные, но поговаривают, что они развлекаются очень странным образом…

— В смысле? — Зоя почувствовала, как по спине ее змейкой скользнул страх.

— Шутки у них идиотские. Шутки или спор, не знаю. Однажды, к примеру, они напоили одного своего приятеля, который попытался обмануть Убейконя, там что-то связано с крупной суммой денег. Так вот, этого приятеля они на частном вертолете отвезли в лес и оставили там на сутки! Тот проснулся и ничего не понимает. В лесу, один, кругом ни тропинки, ничего. Его опустили в спальном мешке. Типа пошутили или наказали. Понимай как хочешь. Конечно, через сутки за ним прилетели, но ты только представь себе, что он испытал там, в лесу. Хорошо, что было лето и в спальном мешке была бутылка с водой.

— Он потом подал на них в суд?

— О чем ты говоришь, Зоя?! Он так испугался, что, думаю, ему до сих пор снится этот лес, этот кошмар… Нет, конечно, его потом оставили в покое, но как бы преподнесли урок, повоспитывали молодого и алчного парнишку.

— А ты как об этом узнал?

— Мне знакомый рассказал.

— Ерунда какая-то… Придурки!

— Они, помимо всего прочего, еще и спорщики.

— Терпеть не могу спорщиков! Все это глупо.

— Все началось с Клеопатры… — начал Юра, но Зоя, внезапно почувствовав тошноту, бросилась в туалет, где ее вырвало ужином.

— С тобой все в порядке? — услышала она, умываясь.

7

— Привет, подруга! — Зоя толкнула бедром молодую женщину, выбирающую на полке супермаркета творог. — Как дела?

Женщина уронила пачку творога, быстро подняла, выпрямилась и увидела перед собой высокую девицу в джинсах, красном свитере и черной бейсболке с надписью: «Мосфильм». Козырек бейсболки закрывал половину лица незнакомки.

— Тише, Катюша, это я, — шепнула она няне, откатывая ее тележку в самый угол, в отдел с соками, подальше от других покупателей. — Делай вид, что выбираешь сок.

— Господи, Зоя, как же я рада, что ты жива… — тихо заскулила Катя. Зоя успела заметить, что прежде пухленькая и веселая Катюша сейчас выглядит глубоко несчастной. Осунувшееся личико, слегка растрепанные светлые волосы, круги под глазами. К тому же она явно похудела.

— Я жива и здорова, относительно, правда. Из меня типа подопытного кролика решили сделать, но у них, как ты видишь, ничего не получилось. Отвезли меня, накачав какой-то химией, в глухомань, оставили на дороге, прикинь? Могла бы и умереть, если бы меня не нашли, не подобрали.

У Кати округлились глаза и открылся рот от удивления и ужаса.

— Ты мне главное скажи — как мои мальчики?

— Да все чудесно! Они в полном порядке, здоровы, — Катя пришла в себя.

— Слава богу!

— А я в полиции была, тебя ищут, — с виноватым видом прошептала няня Катя. — Не надо было этого делать?

— Очень даже надо! Ты все правильно сделала, тем более что все твои действия тоже были ими наверняка просчитаны. И мои поиски тоже отслеживаются. Так что считай, что ты меня не видела и со мной случилась беда.

— Зоя!

— Пусть они так думают, пусть понервничают.

— А ты сама-то где будешь?

— Пока еще не знаю, но вот на, держи, это телефон моего друга, Феликса, будем держать связь через него, поняла?

— Почти…

— Не паникуй, Катя! Веди себя правильно. Наведывайся время от времени в полицию, требуй, чтобы меня нашли. Поскольку никто из этих идиотов не знает, что мальчики — мои дети. Захаров же как-то раз увидел, как мы прогуливаемся с тобой и мальчиками в парке, и я сказала ему, что ты моя подруга и это твои дети. Так вот, пока они не знают, что у меня есть дети, за тобой они будут следить лишь постольку-поскольку, ты им интересна исключительно как моя подруга, с которой, в случае если я выкарабкаюсь, я должна встретиться или связаться. Возможно, они будут прослушивать твой телефон, следить за квартирой, поэтому пока что я не могу увидеть детей. Но потом, когда ты позвонишь Феликсу и построишь свой разговор таким образом, будто бы он — отец твоих детей и ты просишь у него денег, вы с ним встретитесь, и ты приедешь на встречу с детьми. Дальше он сам тебе все скажет и привезет тебя ко мне.

— Постой, чего они от тебя хотят?

— Думаю, они поспорили на меня, есть ли у меня мозги и способности или нет. Вырулю ли я из ситуации, которую они мне подстроили, или нет.

— Боже… — Катя прижала ладони к щекам и замотала головой. — И что же теперь делать? Вернее, не то! Я хотела спросить: зачем им это нужно?

— Катя, это очень долгий разговор, и он скорее философский, понимаешь? Мужчины хотят править миром, вот и все объяснение. Это вечное, как мир, соперничество между мужчиной и женщиной. Но этот разговор, я повторяю, не для супермаркета. Вот, держи, — и Зоя сунула ей в руки рулончик денег.

— Постой… — Катя, машинально спрятав деньги в карман курточки, вдруг заговорила, словно только что вспомнила: — Совсем забыла, вернее, растерялась. К тебе приходили. Тебя искали.

— Кто?

— Один мужчина. Высокий такой, худой. Не очень молодой.

Зоя напряглась. Кто бы это мог быть? И кто мог ее искать у Кати? Последние месяцы она жила у Захарова.

— И что ему нужно было?

Промелькнула нехорошая мысль, что ее разыскивал (не без помощи какого-нибудь нанятого им за деньги профессионального сыщика-детектива) кто-нибудь из постоянных клиентов «Золотой нимфы». Мужчин, которые хотели провести с ней ночь, становилось все больше и больше. Мерзость… Выйти на адрес, где она прячет своих детей!

— Ты открыла ему?

— Нет, дверь была на цепочке, и мужчина совершенно спокойно к этому отнесся. Он просто спросил, где ты, и все.

— И все?

— Я хотела сказать, что больше он ничего не говорил. Просто уточнил, здесь ли ты живешь, и когда я сказала, что нет, он спросил, вижусь ли я с тобой, потому что он хочет тебе кое-что передать. И я сказала, да, конечно. Может, конечно, мне не следовало так говорить, но я же не знаю, кто это, подумала: вдруг что-то важное. Тем более что он просто передал мне небольшую коробку, завернутую в оберточную бумагу и заклеенную в нескольких местах.

— Ты ее, понятное дело, не открывала.

— Конечно, нет!

— Хорошо, возьмешь ее с собой, когда соберешься на встречу с Феликсом.

И вдруг Зоя, бросив взгляд на двух маленьких плюшевых мишек, которых Катя бросила в корзинку наряду с фруктами и ряженками-кефирами, заплакала. Тихо так, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не привлекать внимания.

— Как там Женечка? Макс? Как же я по ним соскучилась! Катя, милая, спасибо тебе, что ты не растерялась и продолжала заботиться о них. Кстати говоря, сколько времени прошло с тех пор, как я здесь у тебя была?

— Восемь дней, — отчеканила Катя. — А ты что, не помнишь?

— Почти все помню. Но последнее, что осталось в памяти, это пробка. Я сижу в моей белой машине, светит солнце… Лора! На заднем сиденье машины сидит моя Лора. Боже, где она теперь и что с ней сделали?! Ты не видела ее, может, они выбросили ее где-нибудь по дороге и она вернулась домой?

— Нет, Лорки не было…

— Так вот, я включила Моцарта и закрыла глаза… Пробки — это просто какой-то ужас! За время, проведенное в пробке, оказывается, можно и забеременеть, и родить, и умереть, и даже вот так исчезнуть, вернее, переместиться в пространстве, оказаться заколдованной. Но подробности потом. Мне пора. А ты купи моим деткам все, что они любят, себе что-нибудь приятное, букет цветов, к примеру, помаду и возвращайся. Кстати говоря, с кем сейчас они?

— С соседкой.

— Валентиной Петровой?

— Да. Я попросила побыть с детьми, чтобы сходить в магазин.

— Все нормально. Хорошо, Катя, я исчезаю. Жди звонка. Скоро, думаю, мы увидимся. Ах да, вот что еще: ноутбук! Захвати и мой ноутбук. Думаю, что Феликс сам приедет к тебе. За ним точно следить не будут, потому что он — лицо случайное, его никто из моих палачей не знает.

Катя схватилась за сердце.

— Ты чего?

— Ты сказала — «палачи». Зоя, что же случилось? Было вроде все так спокойно…

— Потом, все потом.

Зоя развернула свою пустую тележку в противоположную сторону и покатила в отдел с овощами.

8

— Вот, смотри, — и Юра уставился в экран ноутбука, где несколько минут потратил на поиски нужного текста. — «Одно из самых древних пари в истории человечества было заключено между Клеопатрой и ее римским любовником Марком Антонием. Царица поспорила, что сможет за один ужин выпить вина на 10 миллионов сестерциев. Перспективы открывались весьма интересные, и Марк с удовольствием принял пари. Однако коварная женщина, естественно, схитрила. В самом начале ужина перед ней поставили бокал с винным уксусом, Клеопатра вынула у себя из уха огромную черную жемчужину, которая была известна своей баснословной стоимостью, и бросила в этот бокал. Карбонат кальция вступил в реакцию с уксусной кислотой, ослабил ее, и под конец ужина образовавшийся коктейль вполне можно было выпить одним эффектным глотком, что царица и проделала. Марк Антоний признал ее победу».

— Да, быть может, ты и прав, и Захаров с Убейконем развлекаются подобным образом, заключают какие-то тайные пари, коверкают жизни других людей, наказывают их, ставят эксперименты, соревнуются друг с другом…

— Вот сейчас ты попала в самую точку! Именно. Соревнуются! Быть может, они только на глазах других людей выглядят закадычными друзьями, а на самом деле кто знает, что они испытывают друг к другу? Так часто бывает, близкие, казалось бы, друзья протягивают тебе руку помощи лишь тогда, когда тебе действительно плохо, тяжело и ты нуждаешься в их помощи. Когда же тебе хорошо, ты добился чего-то, в твоей жизни произошли какие-то позитивные перемены, да ты счастливым почувствовал себя наконец-то, то все твои близкие друзья почему-то не рады. Они тебя любили, когда ты был беден и одинок, а когда, грубо говоря, поднялся и у тебя все сложилось отлично, ты стал их раздражать…

— Ладно, хватит о них уже. У богатых свои причуды.

— Вот! Именно об этом я и хотел тебе сказать, — сказал Юра, захлопывая ноутбук. — Они в какой-то мере опасны. Поэтому держись от них подальше.

На столе стояла баночка с майонезом. Зоя отвернулась — ее снова затошнило. Юра посмотрел на нее с сочувствием. Потом, не выдержав, спросил:

— Ты, случаем, не беременна?

— А что, сильно заметно?

— Мать, да ты что? И какой срок?

— Маленький. Совсем маленький.

— И ты собираешься работать в стрип-клубе?

— Ну да. Пока не видно. Я же не гантели там собираюсь поднимать!

— Но это рискованно.

Он замолчал, и Зоя поняла, о чем он хочет ее спросить.

— Я люблю Шорохоффа и аборт делать не собираюсь.

Юра заметно погрустнел.

— Ты чего?

— Так вот почему ты ушла из дома, от родственников… Был скандал?

— Нет, что ты, они ничего не знают о моей беременности.

— А отец ребенка?

— Тем более. Он — гений. Пусть творит, занимается своими делами, живет как хочет. Оставить ребенка — это было мое решение.

— Но он хотя бы знает, что ты его любишь?

— Думаю, что нет.

— Почему ты не сообщишь ему об этом?

— Не хочу ему мешать. Думаю, он уже забыл меня. У него своя жизнь, я же говорила. Он женат. Правда, жена у него проблемная…

— В смысле?

— Желтая пресса утверждает, что она алкоголичка.

— Понятно. Она француженка?

— Нет, русская. Юра, пожалуйста, давай не будем об этом. Если тебе интересно, сам покопайся в Интернете и все узнаешь. Конечно, если всему этому можно верить.

— Можно вопрос?

— Валяй.

— Когда ты в галерее увидела Шорохоффа, ты что-нибудь о нем знала?

Знала ли она о нем?

Его книги — вот что знала. Она хотела ему рассказать о Шорохоффе, но в последний момент передумала. Она так ясно представила себе их дальнейшие разговоры о Шорохоффе, комментарии, высказанные Юрой после прочтения светской хроники, где бы упоминалось имя Шорохоффа, что ей стало даже как-то не по себе. И зачем она вообще рассказала про беременность? Могла же придумать, что просто съела что-то несвежее.

— Ладно, мне пора, меня ждут, — сказал закрытый на все пуговицы таинственный Юра, поднимаясь. — Что я тебе могу сказать, Зоенька… Береги себя и своего ребенка. Но я бы на твоем месте…

— Ты? На моем месте? — Зоя улыбнулась. — Ты никогда не сможешь быть на моем месте, Юрочка.

— Ты же отлично поняла, о чем я. Так вот, если бы я оказался в твоем положении, то занялся бы чем-нибудь другим, но не стриптизом.

— Вот заработаю денег, осмотрюсь, быть может, и найду себе что-нибудь более безопасное. Но ты же знаешь меня, я ничего не умею. Только танцевать.

— Давай договоримся с тобой, что, когда ты поймешь, что уже не можешь работать в стриптизе, я придумаю для тебя какой-нибудь другой проект. Тоже связанный с танцами. Возможно, это будет театр или антреприза. У меня есть человек, который все проплатит. Ты, главное, не исчезай, не растворяйся в этой новой своей жизни. И не забывай, у тебя есть я. Твой возлюбленный не достоин тебя, и ты это знаешь, иначе рассказала бы ему о своей беременности.

Зоя подошла и обняла Юру, поцеловала в висок.

— Спасибо тебе за все. И ты, Юра, всегда можешь на меня рассчитывать.

На следующий день она уже работала в «Золотой нимфе».

Было ощущение нереальности происходящего. Это как в зной, в самую жару входишь в ледяную реку, бросаешься в нее, и тебе кажется, что сердце сейчас не выдержит и остановится.

Зое казалось, что с лица ее ни на минуту не сходила краснота. Она испытывала жгучий стыд за каждое свое движение в кабинете, где ей заказывали приват-танец. Пожалуй, она, соглашаясь работать в клубе, не до конца понимала, что от нее требуется. И почему-то пропустила мимо ушей, что приват-танец она будет исполнять без трусиков.

— Если гость откажется оплачивать приватный танец, потому что ты не удосужилась снять трусы, то ты сама будешь его оплачивать, — сказал ей ротатор. — Клиент должен видеть тебя всю, понимаешь, всю. А ты должна вызывать в нем желание.

— А если он вдруг набросится на меня? — Зоя в какой-то момент решила, что это будет первый и последний ее танец в «Золотой нимфе». — Если не сдержится?

— Тогда ему здесь делать нечего. К нашим девушкам прикасаться запрещено.

— Но мы же будем только вдвоем в кабинете, кто услышит, если я закричу?

— Не сгущай краски.

«Малыш, это все ради тебя», — настраивала она сама себя перед каждым своим выходом, перед каждым приватным танцем в кабинете, где она, едва сдерживаясь, чтобы не ударить клиента (просто потому, что он мужчина!), танцевала, демонстрируя свое пока еще гибкое и легкое тело. Она, извиваясь и дразня мужчину, подчас заводила его так сильно, что понимала по его взгляду и поведению — еще немного и он не сдержится, схватит ее, поймает в опасном танце, опрокинет на мягкий ковер и возьмет ее… Иногда ей казалось, что она слышит бешеное сердцебиение мужчины, которое колоколом отзывалось в ее раскаленной голове.

Работа была трудная, изнуряющая. Когда мужчина заказывал для нее напитки, она лишь касалась губами бокала, понимая, что уже только этим может вызвать недовольство ротатора, в случае если ему пожалуются на нее. Но жалоб не было. Пока что она своими танцами, своей работой лишь привлекала к себе мужчин, и поскольку была новенькой, то ее стали заказывать даже те мужчины, у которых до ее появления в клубе были свои постоянные девушки. Понятное дело, что возникали конфликты, обиженные на нее девушки устраивали ей в гримерной разборки, грубые, неприятные. Зоя слушала молча, зная, что их подслушивает находящийся за стеной ротатор, и, как правило, все эти разговоры приводили к штрафам девушек. Обстановка накалялась, Зоя начала даже подумывать о том, чтобы уйти из клуба. Но визит к начальству откладывала, потому что каждый вечер приносил ей помимо основного заработка еще и щедрые чаевые.

— Убью тебя, гадина, — набросилась на нее Вероника, красивая блондинка с зелеными глазами, как-то поздно вечером, когда Зоя вышла из клуба и ждала такси. Осенний ветер насквозь пронизывал ее разгоряченное, уставшее тело. Вероника появилась из-за угла, где поджидала ее.

— Что вам всем от меня надо? Я точно так же, как и вы, работаю. Все ваши мужики мне глубоко безразличны.

— Врешь! Я знаю, что Ренат, ты знаешь, о ком я говорю, назначил тебе свидание!

— Может, и назначил, да только я не согласилась. Повторяю: меня ваши мужики интересуют исключительно с финансовой стороны.

— Он предложил тебе содержание?

Зеленые глаза Вероники при свете фонаря казались прозрачными, холодными, как изумруды, черные зрачки буравили Зою ненавистью.

— Я здесь ненадолго, — сказала Зоя, кутаясь в шарф. — У меня ипотека. Как расплачусь, так сразу и уйду.

— Ты врешь. Ты все врешь.

И тут Зоя почувствовала опасность, она вдруг поняла, что Вероника может ее ударить и надо что-то делать. Она уже замахнулась на нее, как Зоя, поймав ее руку, сказала ей, глядя в ее глаза своим уже затуманенным взглядом:

— Запомни сама и скажи всем остальным: попробуйте поднять на меня руку или сделать что-нибудь против меня, вылетите отсюда, как пробки. И не факт, что целые и невредимые. Сломанный нос — это самое малое, о чем я смогу попросить своих друзей. Или вы думаете, что я оказалась здесь случайно? И у меня нет покровителя?

Такси мягко притормозило рядом, знакомый таксист приветственно кивнул Зое. Она отпустила руку Вероники.

— Ты все поняла?

— У тебя кто-то есть?

— Петр Аркадьевич Захаров.

Вероника отпрянула от нее. На самом деле ее звали Саша Ковалева, и в Москву она приехала два года тому назад из Оренбурга. Красивая, гибкая, с прекрасным телом, она полгода проработала моделью в агентстве среднего пошиба, потом, рассорившись с хозяйкой (увела у нее любовника), уволилась и два месяца училась на курсах шестовой акробатики, после чего и пришла в «Золотую нимфу».

— Захаров? Откуда ты его знаешь?

Зоя молча села в такси. Она и сама не могла понять, зачем она это сделала, зачем приплела сюда Захарова. Быть может, потому, что его имя было у всех на слуху? Конечно, она рисковала, ведь могло случиться такое, что в клубе он не появлялся, да и вообще, Вероника могла его не знать. Оказывается, знает. Или же не знает, но сделала вид, что знает. Испугалась, предположив, что Захаров — авторитет и с ним лучше не связываться. Или же вообще проверяла Зою, может, девушки поручили ей узнать, кто стоит за Зоей?

От Вероники пахло алкоголем. Может, она была влюблена в Рената, одного из клиентов, который ей что-то пообещал, может, они встречались за пределами клуба, и вдруг на ее глазах он, появившись в клубе, заказывает приватный танец не с Вероникой, а с Зоей.

Ренат, красивый молодой татарин, страстный и одновременно сдержанный. Лишнего не говорит, только комплименты. И на свидание он ее не приглашал, Вероника это придумала.

Уже дома, в душе, Зоя, наслаждаясь теплой водой и ароматами шампуня, размышляла о том, какой странной жизнью она живет. Всю жизнь мечтала быть танцовщицей и радовать людей красотой танца, а сама показывает под музыку все части своего тела, вызывая в мужчинах желание, обманывая их надежды, дразня их. И получает за этот обман деньги.

Быть может, она бы и не задумывалась над этим и спокойно работала, добывая деньги на беременность и роды, на квартиру и все необходимое, если бы сама в ту ночь, когда они с Шорохоффым сбежали из арт-галереи, не испытала сильнейшее желание. Она вдруг почувствовала, как мозг ее отключается и вместо него в голове закипает какая-то сладкая лава, сжигающая разум и распаляющая тело. Причем желание было направлено именно на Шорохоффа, мужчину, которого вряд ли кто мог назвать сексуальным. Ни прекрасного молодого тела, ни накачанных мышц, ничего такого, что должно нравиться девушкам.

Шорохофф был, конечно, не стар, и тело его было молодым и здоровым. Он был худощав, белые руки его были покрыты шелковистыми черными волосами, ноги — тоже. Но даже если бы его кожа была разрисована разными красками и покрыта чешуей, она все равно бы желала его. И объяснить это чувство к нему Зоя не могла.

Да, она боготворила его как писателя, ей всегда казалось, что ей хватило бы счастья просто находиться рядом с ним, сидеть, скажем, с ним на одном диване и разговаривать, философствовать, размышлять о жизни, расспрашивать о его романах, жизни, рассказывать о себе (хотя и рассказывать-то особо было не о чем), но почему же тогда, оказавшись в одной с ним компании в галерее и почувствовав лишь легкое прикосновение его руки на своей, Зоя потеряла разум? Почему Захаров, очень приятный мужчина, который проявлял к ней внимание и был увлечен ею, как она полагала, не вызывал у нее вообще никаких чувств? Разве что покуражиться над ним, поиграть в кошки-мышки. А вот с Шорохоффым захотелось сесть в самолет и улететь на острова, где провести с ним всю оставшуюся жизнь. Откуда вдруг такое облако счастья, куда она провалилась с головой, как в сугроб?

А как он был нежен…

Она вышла из ванной в махровом халате, с тюрбаном из полотенца на голове, прилегла на диване, вытянув ноги. Кровь быстро бежала по жилам, словно по инерции, забыв вернуться в свое привычное состояние, темп. Зоя закрыла глаза — все вокруг сразу стало красным, как в кабинете, где она танцевала приватный танец. Бесстыдный танец.

Она замотала головой. Надо бы принять снотворное и уснуть. Но снотворное нельзя. Малышу это не понравится.

Она села за стол, открыла ноутбук. Набрала «Шорохофф». Картинки. Появилось великое множество обложек его книг, изредка попадались его портреты, но все какие-то несерьезные, словно вырезанные из контекста кино- или фото-коллекций. Вот Шорохофф за ноутбуком в своем парижском кабинете, слева от него большое окно с белыми решетками, а за ними — зелень сада. Или в парке на скамейке сидит с книгой в руках и читает. Такой неземной, красивый, элегантный, в серых брюках и песочного цвета пуловере. Где это он? А, в Лондоне. Ну да, его часто приглашают на какие-то конференции, встречи. О нем снимают документальные фильмы. Журналисты следят за его жизнью. А вот пожалуйста, полноватая блондинка — его жена Маша Шорохофф. Вот просто Маша. Никто. Алкоголичка. И далеко не его муза. Вышла за него замуж, когда он был студентом-филологом, и вот, повезло же, стала женой известного писателя, автора знаменитого романа «Стеклянная гильотина», переведенного почти на двадцать иностранных языков. А на гонорары от его спектакля «Реинкарнация поневоле», который идет в Париже, эта самая Маня покупает дорогущий виски или ром и напивается в их парижской квартире. Дура. Ведь могла бы воспользоваться своим положением (имеет возможность не работать!) и заняться творчеством. Зачем пить, когда можно, к примеру, рисовать, писать пьесы или рассказы, стихи, да хоть лобзиком выпиливать! Еще раз дура.

И детей у них нет. Что уж совсем непростительно. У такого человека, как Шорохофф, непременно должно быть потомство.

Вспоминать о ночи, что они провели вместе, Зоя заставляла себя фрагментами, какими-то короткими кадрами, чтобы не распахнуть все ворота сразу, а понемногу, небольшими порциями, желая оставить все самое важное, что заставляет так биться сердце, на потом. Какие-то его слова, комплименты, вопросы… Прикосновения — нежные, а иногда властные, неожиданные по своей силе, и следующие за ними ее ощущения. Скромность и нескромность. Сдержанность и пламенеющая раскованность. Страсть, переливающаяся разными оттенками, когда тебя бросает то в жар, то в холод… И боль, слаще которой ничего нет.

Она застонала, уронив голову на руки, обнимающие закрытый ноутбук.

Телефонный звонок резанул по тишине, словно ножом вспоров ночь.

— Ты не спишь, я вижу. Свет горит.

Это был Юра.

— Как ты? У тебя все в порядке?

— Да, а что?

— Через неделю в Доме книги встреча с писателем, угадай, с каким?

— Меня это не интересует.

— Ты что, Зойка, белены объелась? Это же твой Шорохофф!

— У него своя жизнь, у меня — своя.

— Ну и дура, — в трубке раздались короткие гудки.

9

— Раньше это был загородный дом моего приятеля, он уже давно живет в Индии. Увлекся индийской культурой, провалился по уши в индуизм, стал чуть ли не отшельником. Но мне кажется, что он там снимает фильм. Хитрый, бестия, вечно куда-нибудь уедет и возвращается с таким материалом — закачаешься! И все премии документального кино — его!

Феликс сидел на высоком крыльце большого, но слегка запущенного двухэтажного дома, окруженного высокими елями, и следил, как Зоя подметает дорожку, ведущую к калитке.

— Я купил его у него в рассрочку. Так что можешь жить здесь сколько угодно. Тебя здесь никто не найдет, зуб даю, — рассмеялся он.

— Ты привези мне моих детей с Катей — это самое главное.

— Почему ты не хочешь обратиться в поли-цию?

— Я же тебе уже рассказала, как они поступили с одним парнем… Вывезли его на вертолете в лес и оставили там…

— Да помню я все! Но парень-то этот, видать, хотел отхватить какой-то жирный кусок у этих дружков. Надуть их хотел. Вот они его и наказали. А ты-то чем провинилась перед ними?

— Как-нибудь потом расскажу.

— Это связано с деньгами?

— Это связано с их поганой мужской сущностью. Я оскорбила их, вот и все.

— Крепко, видать, оскорбила.

— Возможно. Феликс, ты должен верить мне. Те деньги, что у тебя одолжила, я обязательно верну, причем в самое ближайшее время.

— Да не парься ты! Ты сама-то как бы поступила, если бы оказалась на моем месте?

Она улыбнулась. Какой же он милый, этот Феликс! Мало того что поверил ей, привез сюда, в этот подмосковный рай, и спрятал, так еще и денег дал, чтобы она смогла передать детям.

Она старалась вести себя спокойно, не выдавая своих чувств, на самом деле внутри ее светило огромное теплое солнце.

Мужчина, который приходил к Кате и искал ее, Зою, и который оставил коробку в красивой оберточной бумаге, был… Она глотнула побольше свежего хвойного воздуха и закрыла глаза, тихо прошептала: «Шорохофф».

Вернувшись из Москвы после встречи с Катей, Зоя спрятала коробку под подушку и принялась за уборку дома.

Дом большой, комнат много, у нее целый день ушел на то, чтобы пропылесосить все ковры и перемыть полы. Жалко было засохшие, мертвые комнатные растения, которые она вынесла из дома, размочила землю, из которой они торчали, водой, вычистила горшки, запланировав в самое ближайшее время заполнить их новыми растениями. Цветы в доме — это жизнь.

И только когда все дела были сделаны и она заварила себе кофе, вот тогда позволила себе достать коробку и вскрыть ее.

Захаров не мог знать о том, что у нее есть дети. Не мог. Слишком много времени и сил было ею потрачено на то, чтобы он ни о чем не догадался. Дети были Катины, и точка. И только человек неравнодушный, который очень-очень хотел ее найти и который обратился наверняка к самому лучшему сыщику или детективу, вычислил Катю. Нет, про детей он, конечно же, тоже ничего не знает. Но Катя для него — ниточка, ведущая к ней, к Зое.

А что, если это Убейконь с его деньжищами? Идиот! Думает, что за деньги можно купить все и всех. Что ж, поспорить бы с ним не мешало. На миллион евро, к примеру.

Она дрожащими руками разорвала оберточную бумагу, открыла коробку и увидела там брошь. Удивительную, уникальную, фантастическую! Брошь размером с мизинец представляла собой маску. Узкая, наподобие карнавальной маски из витого золота, усыпанная, возможно, бриллиантами, а в прорезях глаза. На белой эмали один глаз синий, другой — черный…

Она заплакала. От счастья и одновременно от горя, что они не встретились. Эта маска с разными глазами — нежный привет от Шорохоффа. Ну и записка, конечно.

«Зоя, я скучаю». И номер телефона.

— Потом, — она закрыла глаза и приложила записку к губам. — Потом, милый.

Она спрятала свои сокровища обратно в коробку и сунула под подушку.

Дети! Ей не верилось, что она уже очень скоро увидит своих мальчиков. Что они появятся здесь, в этом доме, будут бегать в лесу, она услышит их смех.

Сколько же времени прошло с тех пор, как она забеременела Максом? Пять лет! Максу четыре, Женечке — два. Светловолосые ангелочки. Они и ведать не ведают, что именно они и ее любовь к их отцу придают ей силы и что все, что она делает, абсолютно все работает на них. Конечно, когда они вырастут и начнут понимать жизнь взрослых, то многое из поведения и образа жизни их матери покажется им не очень-то достойным, но у них всегда останется право выбора, и только они будут решать, правильно ли она поступила, могла ли поступить иначе. Стриптизерша, танцовщица — вряд ли можно гордиться такой матерью. Но ведь это было только самое начало. Оценят ли они то, чего она достигла сама, своими мозгами и талантом? Или же она так и останется для них стриптизершей? Сейчас, когда за плечами уже был большой отрезок жизни, которым она могла бы гордиться, она слабо, но все же надеялась, что они простят ее за прошлое. За то, чем ей пришлось заниматься до той поры, когда она научилась зарабатывать деньги иным способом.

Об этом она думала, готовя для них праздничный обед, устраивая спальню. Хотя думать нужно было о другом — как ей выпутаться из той ситуации, куда ее загнали ее «лучшие друзья». Как вернуть себе то, что она заработала, как вернуться в свое прошлое, связав его с настоящим, и как, главное, обезопасить себя и наказать виновных? Мыслей было не так уж и много. Захаров со своим другом оказались очень опасными соперниками, и тягаться с ними нужно осторожно. Полиция ей в этом не поможет. И что же делать?

Грела мысль о том, что хотя бы ее детей не коснулась их месть. И какое счастье, что жизнь свела ее с Катей! Скромная уборщица в «Золотой нимфе» оказалась в сто крат порядочнее и честнее, чем все ее подружки-стриптизерши.

За те несчастные сто евро, которые Катя, краснея от стыда, попросила в долг у Зои, она вот уже почти пять лет платит преданностью. Никто не дал ей денег, ни одна из танцовщиц, да они вообще не замечали скромную девушку, которая прибиралась в гримерках, человеком ее не считали. Деньги ослепляют, развивают в них самые низменные качества. Почему?

Катя разбила два хрустальных фужера, вытирая пыль со столика одной из девушек. Собственно, вот и вся история. Если бы она не выплатила эти сто евро, ее бы уволили. А работой своей она дорожила. Провинциалка в Москве — история банальнее некуда. О приключениях таких вот девушек снимают длинные сериалы. Но в кино как-то все просто. Всегда находится положительный герой, который спасает девушку и после женится на ней. В жизни все иначе. Катя уехала из своей деревни в Тамбовской области, где не было возможности ни учиться, ни работать, приехала в Москву, сняла дешевую комнату и устроилась уборщицей в стрип-клуб. Во всем себе отказывала, на всем экономила, копила на педагогический колледж. Правда, так пока и не поступила. Жизнь повернулась иначе…

Зоя прикрыла салфеткой пирожки и блинчики с творогом, все то, что так любят дети, и вышла на крыльцо. Вдохнула полной грудью свежий хвойный воздух. Кругом было тихо, чисто и красиво, и это явилось таким невероятным контрастом по сравнению с жизнью, в которой она не по своей воле провела несколько дней рядом с опустившимся алкоголиком в грязной избе, что только теперь, возможно, и поняла, как же ей повезло, что она сошла с поезда и попросилась к матери Феликса на постой. А ведь все могло сложиться совершенно иначе.

Сейчас, когда она немного успокоилась и у нее появилось время все вспомнить во всех подробностях и все проанализировать, возникло много вопросов, на которые она так и не сумела найти ответ. И самым главным из них был: откуда взялась история с резней в фермерском доме? Все можно было понять: как ее опоили, вывезли в тьмутаракань и выбросили на обочину дороги. Но вот как можно было заставить местного полицейского прийти к Олегу (если он, конечно, не обошел все дворы деревни Черная) и сообщить ему о девице, которая устроила резню где-то по соседству, в другой деревне? За деньги? Но если так, то уже через пять минут после подкупа полицейского об этой истории узнал бы весь округ. В сельской местности информация распространяется быстро. Даже если предположить, что сам полицейский держал язык за зубами, то уж Олег бы точно не стал молчать, рано или поздно выболтал бы. Каков был их план? Арест «жертвы», предположим, заточение в изолятор временного содержания, пусть. Напугали. И что дальше? Долго бы это продолжаться не могло. Все-таки полиция — не шарашкина контора, и у полицейского есть свое начальство. Если семью фермера действительно вырезали, то об этом где-то да должна быть информация. Зоя, пока находилась у Феликса и имела возможность пользоваться Интернетом, рано или поздно нашла бы эту страшную, кровавую историю. Однако не нашла. Конечно, не обо всем пишут в Интернете, возможно, убийство и было, однако информация была закрытой, тогда ее можно было отыскать в полицейских сводках. Но Феликс обратился за помощью к знакомому следователю, и тот в базе данных полиции ничего о том, что вырезали семью фермера, не нашел. Из этого можно было сделать вывод, что в сговоре с «заказчиками» был только один полицейский. Он взял деньги, чтобы озвучить эту историю Олегу, но тогда как объяснить, что он пришел именно к нему? Откуда «заказчики» могли знать, что ее подберет на дороге именно Олег? Она не верила, что он был сообщником негодяев. Если бы был, то не сидел бы без денег. Да и вообще, с такими, как он, дела лучше не иметь — проколется на мелочах, выдаст себя. Нет, Олег был ни при чем. Однако за ней как-то следили, знали, на какой машине и куда ее увезли. Но почему же тогда дали возможность уехать? Люди, которых наняли для этой работы, наверняка получили много денег, а это предполагает качественно проделанную работу. Значит, прошляпили?

Возможно, потеряли ее из виду в тот момент, когда она вышла из дома и ограбила сельский магазин. Иначе уж точно воспользовались бы ситуацией и сделали все, чтобы ее поймали. Выходит, ее недооценили.

И еще: как бы скверно они к ней ни относились, не могли ее оставить на дороге и забыть. Не те это люди. Ведь их целью было ее наказать. За правду, за ее строптивость, смелость, дерзость! Редко кто мог бы позволить себе так унизить двух преуспевающих мужчин, высказать им в лицо все, что о них думают. А тех, кто пожелал бы это сделать, наверняка немало. Кроме того, она точно знала отношение этих мужчин к женщинам вообще. Женщина — низшее существо, простейшее. Они созданы для того, чтобы ублажать мужчин и рожать. Все. Особое отношение у этих двух мерзавцев выработалось в отношении блондинок. Расхожее мнение о том, что все блондинки глупы, Зоя попыталась опровергнуть своей жизнью, своими поступками. И что получилось в результате? Ее, успевшую за последние пару лет сильно подняться, заработать деньги и хорошо устроиться в жизни, решили в один момент лишить всего и опустить, насколько это было вообще возможно, то есть предложить ей доказать, что она сама, без чьей-либо помощи, способна все себе вернуть.

Горькая усмешка тронула ее губы. Идиоты! Вот сейчас, к примеру, она уже на свободе, практически добралась до Москвы, и что мешает ей обратиться в банк и вернуть свои деньги? Сначала визит в полицию, конечно, — заявить о пропаже паспорта. Восстановить паспорт не так трудно — Зоя изучила этот вопрос по Интернету. Надо написать заявление о его пропаже, о выдаче нового, заплатить пошлину. Но вот один пункт она выполнить не сможет. Требуется «один из документов, подтверждающих личность, например, загранпаспорт, свидетельство о рождении, водительское или пенсионное удостоверение…» Разве что она принесет в полицию свидетельства о рождении детей?

Ладно, все это решаемо. И предположим, у нее все получилось. Что дальше? Она вернется к Захарову за вещами? Сделает вид, что ничего не случилось, улыбнется, извинится, что ей пришлось ненадолго уехать и что она приняла решение уйти от него? Интересно, какая последует реакция? Они по отдельности, Захаров и Убейконь, вроде бы нормальные мужики. Но что с ними происходит, когда они встречаются или просто вспоминают о существовании друг друга? Происходит какая-то реакция на уровне энергетических полей? Или вселенского идиотизма?

Она замерла. Ей послышалось или нет? Звук мотора… Неужели она сейчас увидит своих мальчишек?!

10

Она заметила его сразу. Он вошел, осмотрелся, увидел каких-то знакомых, кивнул им.

В клубе было шумно, суетно, звучала музыка. Красно-синий полумрак скрывал многочисленных посетителей, сидящих на бархатных диванах за мраморными столиками. Красный широкий луч был направлен на извивающуюся на маленьком постаменте девушку, словно насаживающуюся на пилон, она скользила по нему, выполняя сложные движения и демонстрируя удивительную пластику. К тому времени, когда в клубе появился Захаров, на девушке практически ничего не было, кроме едва заметных прозрачных трусиков. Девушку звали Эстер, она была одной из самых лучших стрип-танцовщиц «Золотой нимфы». Поговаривали, что она была женой хозяина клуба, быть может, поэтому она никогда не участвовала в приватных танцах и каждый раз после исполнения своего номера на пилоне исчезала.

Зою же, напротив, держали словно специально для приватных танцев, и это определилось уже через две недели ее пребывания в клубе. Эти две недели были и для нее самой проверкой и стали, пожалуй, самыми тяжелыми в психологическом плане. В моменты, когда ей было особенно противно танцевать перед каким-нибудь неприятным (по разным причинам) клиентом, ее вдруг словно окатывало холодной водой, она словно слышала голоса родственников, твердящих о том, что профессия танцовщицы не сможет ее прокормить, что это несерьезно, что все это временно, что надо получать нормальное образование… Но она тотчас вспоминала о том, как они поступили с ней, как подсунули документы на подпись, после чего она лишилась родительской квартиры, и все снова переворачивалось в ее сознании, и она начинала думать, что танцы — это ее призвание и что когда-нибудь она сможет стать режиссером собственного танцевального шоу. Но вот дальше ее фантазия работать отказывалась. Она не видела этого шоу. Она не понимала, что она еще может придумать, чем удивить публику. И вот тогда она чувствовала себя особенно слабой и никчемной, а потому способной лишь на то, чтобы распалять богатых мужиков в кабинете приватного танца. Она начинала презирать себя, и так гадко становилось на душе, что ей хотелось только одного — забиться куда-нибудь, чтобы ее никто не видел, и разрыдаться.

Но основным ее страхом был страх за ребенка, который уже жил в ней и наверняка находился в шоковом состоянии от того, чем занимается его мать. Беременная стриптизерша — почти как беременный папа римский. Бред.

Каждый день она ждала разоблачения. Старалась ни с кем не заводить дружбу, держалась особняком. Не участвовала в попойках, которые изредка устраивали стриптизерши в соседнем ресторане, не ходила ни к кому в гости, избегала откровений со стороны девушек и сама ни с кем не откровенничала. Знала, понимала, что рано или поздно ей за эту независимость предъявят счет, что наверняка что-то подстроят (она читала о разных штуках на стрип-форумах), но время шло, и, к счастью, пока что ее никто не донимал. Возможно, всех устраивало то, что ее и в зале-то почти никогда не бывало. Кабинет стал ее адом и раем одновременно. В кабинете она пряталась от девушек и ротатора, но не могла спрятаться от взгляда клиента, который ее не то что раздевал (она и так оставалась практически без одежды), снимал с нее кожу и готов был ее проглотить…

Свой вечер она начинала обычно, сидя на диванчике в самом углу зала. Потягивая безалкогольный коктейль, она старалась вжаться в мягкую спинку дивана, чтобы ее вообще не было видно. Конечно, это было нереально, и она просто придумывала себе эту темноту, в которой ее не заметят. Освещение в зале было устроено таким образом, что при желании можно было как следует разглядеть любую девушку.

«Я — проститутка», — говорила она себе в тот вечер, когда ее тошнило и от коктейля, и вообще от самой обстановки. Ей казалось, что даже танцовщица на пилоне движется синхронно с приступами ее тошноты. Настроение было отвратительным, и она, в который уже раз, подумывала о том, чтобы бросить работу в клубе.

— Вот ты где, ласточка… — услышала она возле самого уха, и задумчивость ее разбилась вдребезги, уступив место грубой реальности. Перед ней стоял Петр Захаров. Холеный, красивый, сытый, богатый, и смотрел на нее, как ей тогда показалось, с презрением или даже отвращением.

— Добрый вечер, Петр Аркадьевич, — улыбнулась Зоя, выпрямляясь и принимая томную позу. Играть так играть. Вернее, работать!

— Не ожидал тебя здесь увидеть.

— А я — вас, — она наклонила голову и бросила на него такой взгляд, что он, не выдержав, отвернулся. Она научилась этому взгляду недавно. Смотрела так долго и пристально, словно пытаясь проникнуть в самую душу клиента.

— Что, милая, совсем все плохо? — Нет, он не презирал, он даже как будто бы жалел ее.

— У меня все прекрасно.

— У тебя было бы все прекрасно, если бы ты согласилась тогда родить мне ребенка, — он пересел к ней, и она положила ему руку на плечо. Снова заглянула в глаза. — Еще не поздно, — шепнул он ей на ухо. — Надеюсь, ты не успела здесь подцепить какую-нибудь заразу?

— Петр Аркадьевич, не слишком ли грубо?

— Да слышал я, чем вы здесь занимаетесь!

— Поэтому, наверное, пришли? Не можете в нормальном обществе встретить девушку, полюбить ее и сделать матерью своего ребенка?

— Скажи еще — жениться на ней?

— Почему бы и нет? Вот развелись бы и женились.

— Уже.

— Что «уже»?

— Развелся.

— Поздравляю.

— Ты что здесь делаешь, а, Зоя? Какого ты здесь?..

Ей, и без того страдающей от пребывания в клубе, вдруг захотелось расплакаться. Она читала, что плаксивость — одно из проявлений играющих на нервах гормонов беременных.

— Ты куда тогда сбежала? С кем? Я отвернулся, пока ты разглагольствовала о литературе с этим писателем, как его… Шорохоффым, потом гляжу — пропала.

— Скучно стало, вот и ушла.

— Меня почему не нашла? Я бы тебя прово-дил.

— Знаем мы ваши проводы.

— Бросай работу, переезжай ко мне.

— Закажите мне шампанское, — она снова улыбнулась, да так, что ей показалось, что у нее чуть не лопнула верхняя губа. Еще немного, и с ней случится истерика.

— Да я и так дам тебе денег сколько захочешь.

— Я не проститутка.

— Знаю… Ты думаешь, что я обратился бы с просьбой родить мне наследника к девушке легкого поведения? Уж, наверное, я навел о тебе справки. И вдруг ты — здесь? Признаться, я шокирован. Почему?

— Не ваше дело, Петр Аркадьевич.

— Так, я все понял… Ты можешь сделать вид, что будешь танцевать для меня приватный танец?

— Хоть сто порций, — ответила она серьезно. — Поговорить хотите? В душу залезть своими грязными ногами?

— Нет, поговорить о тебе, вправить тебе мозги.

В кабинете все казалось малиновым от лампы.

— Что вам нужно от меня? Хотите сделать меня своим личным инкубатором? Нет, нет и еще раз — нет!

— Ты нравишься мне, Зоя. Переезжай ко мне.

— Да мы с вами едва знакомы! За кого вы меня принимаете?

Она включила музыку и принялась танцевать. Захаров сидел, потрясенный, и молча смотрел на нее. Она видела, как он напрягся, на лбу его выступил пот. В кабинете было жарко, а на Захарове был тесный костюм.

— Да, я вижу, ты очень хороша… Послушай, Зоя, зачем тебе это? И ты вот так каждый вечер танцуешь для мужиков? Ты себя-то уважаешь? Я понимаю, все это ради денег, хочешь, я дам тебе сколько тебе нужно?

Она, изгибаясь всем телом, откинулась на большой круглый пуф, находящийся на ковре в самом центре кабинета, и сняла с себя красный бархатный корсет.

— Я серьезно. Сколько тебе нужно, чтобы ты отсюда ушла?

— Миллион в месяц, — она расхохоталась, швыряя в него легкую, из дымчатого газа юбку.

Музыка расслабляла, саксофон пел о любви, страсти, страданиях.

— Не вопрос. Я согласен.

— А что взамен? Я не проститутка, не забыли?

— Ты что, ничего не понимаешь?

— Понимаю, поэтому и говорю — нет.

— Ты послушай меня, я знаю подобные места, мне многое рассказывали, да и сам я, когда был помоложе, встречался за пределами вот таких клубов со стриптизершами. Рано или поздно ты согласишься, а потом и вовсе пойдешь по рукам. Так лучше уж у тебя будет один мужчина, чем десятки…

Он задавал ей еще много вопросов, обещал даже, в случае если она согласится бросить клуб и переехать к нему, не притрагиваться к ней, но она лишь качала головой: нет, нет, нет.

Музыка закончилась, Зоя, подняв с пола одежду, молча оделась и присела рядом с Захаровым. Нехорошая мысль поднялась, как грязный песок со дна ее запутавшегося сознания: если бы я не была беременна, то, быть может, и согласилась бы.

«Ты, Зоя, проститутка», — она вынесла себе окончательный вердикт.

— Нет, Петр Аркадьевич, я не перееду к вам. Что касается клуба, то да, вы правы, нужно отсюда уходить. Думаю, если бы вы помогли мне найти более приличную работу, но за такие же деньги, я была бы вам очень благодарна.

Она и сама не поняла, откуда у нее взялась такая смелость, граничащая с нахальством. Возможно, сработал инстинкт самосохранения, который диктовал свои условия выживания с ребенком в животе.

— Хорошо, я подумаю. В ресторане танцевать на сцене — тебя устроит?

— Снова стриптиз?

— Нет. Просто танец. Но я подумаю еще об этом. Ты, главное, уходи отсюда, пока не поздно.

— И я подумаю.

— Да нечего тут думать! Непременно влипнешь в какую-нибудь грязную историю!

— Откуда такая забота?

Она разговаривала с ним, дразнила его, выказывала к нему свое недоверие и в какой-то момент поняла, что он ведь не знает о том, что она ушла в тот памятный вечер из арт-клуба с Шорохоффым. Подумал, что она просто ушла, одна, исчезла, сбежала от него. Что ж, это неплохо. И разговоров будет меньше, да и с Захаровым отношения еще не испорчены окончательно.

— А ты могла бы уйти прямо сейчас отсюда?

— Куда?

— Да ко мне, ты что, ничего не понимаешь? Я предлагаю тебе свою помощь. Скажи, сколько тебе сейчас дать денег, чтобы ты поверила мне?

Взять деньги у Захарова означало попасть к нему в зависимость. А с другой стороны, уж слишком тяжелым оказался день, она и сама себя поедом ела, переживала, поняла, что совершила ошибку, устроившись сюда.

— Завтра. Я уйду отсюда завтра, а сегодня мне нужно работать, — сказала она и вышла из кабинета.

Тремя часами позже она в крови, в разорванной одежде, дрожа всем телом, приводила себя в порядок в дамской комнате. Какой-то подвыпивший сибиряк, соря деньгами в Москве после удачной сделки, не рассчитав свои мужские силы, набросился на нее, распаленный, в кабинете, где она танцевала для него приватный танец. Зоя обрушила на него первое, что попалось под руку, — хрестоматийную бутылку шампанского, разбив ему голову, и закричала так, что прибежали сразу четверо охранников и ротатор.

— Петр Аркадьевич, пожалуйста, заберите меня отсюда, — попросила она, прижимая к мокрой от слез щеке телефон, зная, что Захаров еще в клубе, развлекается где-то в кабинете с девушкой Соней.

— Ты где? — услышала она взволнованное. — Где, твою мать?

— В женском туалете.

— Я буду у дверей через пару минут, выходи. — И запоздалое: — С тобой все в порядке? Ты цела?

Вот так и случилось, как он сказал — Зое пришлось покинуть клуб со скандалом. Захаров все уладил, заплатив за шампанское и просто сунув деньги ротатору, который проводил пьяного клиента до такси и отправил в гостиницу.

— Это вы подстроили? — спросила она его уже в машине. Зубы у нее стучали. На голые плечи был накинут пиджак Захарова. Он сидел рядом с ней на заднем сиденье, за рулем сидел шофер, которого звали Сева.

— Да вот мне больше делать нечего! Просто это судьба.

— Куда мы едем?

— Домой, куда же еще?!

— Я к вам домой не поеду.

— Тогда назови свой адрес.

Она назвала. Захаров проводил ее до квартиры. Она хотела снять пиджак.

— Не стоит. Будет повод тебя проведать.

Он стоял перед ней, такой высокий, красивый, от него крепко пахло алкоголем и хорошим мужским парфюмом. Лицо розовое, кожа гладкая, холеный мужчина, ничего не скажешь. «Ему, наверное, раз в неделю маски делают да ногти полируют», — подумала она.

— Спасибо вам, Петр Аркадьевич.

— Можно просто Петр.

— Договорились.

Она вдруг почувствовала такую усталость, что, казалось, еще немного и она рухнет.

— Вот, — он протянул ей банковскую карточку. — Запомни…

И произнес четыре цифры.

— Зачем это?

— На первое время. А я пока подыщу тебе хорошую работу. Ты правда ничего больше не умеешь, кроме как танцевать?

— Ничего, — сказала она, сама ужасаясь этой правде.

Захаров пожал плечами, притянул на мгновенье Зою к себе, поцеловал нежно, быстро в губы и пошел к лифту.

11

— Сева, я тебе башку откручу, ты понял?! Мать твою, как вы, уроды, могли ее потерять в микроскопичной деревне? Ты что, совсем…

И Петр Захаров разразился площадной бранью, к которой прибегал лишь в исключительных случаях. Жизнь его последних лет была более-менее спокойна, и те острые ощущения, которые они с Марком сами же себе и устроили, поддавшись порыву и находясь в каком-то немыслимом кураже, не предусматривались. А тут — катастрофа! Все, ну абсолютно все пошло не так!

— Или, быть может, это я такой идиот и вместо того, чтобы приблизить к себе настоящего профессионала, подобрал с улицы полное ничтожество? Дал ему кров, еду, деньги, понадеялся на него, а он меня взял да и подставил? Или, может, ты перешел на ее сторону?

Сева, бывший опер, вот уже пять лет как кормившийся с руки Захарова, довольно молодой еще, но опытный в делах подобного рода человек, смотрел на своего хозяина растерянно. Он и сам не мог понять, что произошло и как могло случиться, что они потеряли из виду девушку.

Он знал и понимал, что не имеет права вмешиваться в дела своего хозяина, и время от времени страдал душевно, принимая участие в его жестоких розыгрышах и развлечениях. Но терпел, зная, что рано или поздно очередная история закончится, разрешится благополучно, и что о проделках зажравшегося и пресыщенного Захарова не узнает ни одна полицейская вошь. Но то, что случилось в этот раз, попахивало настоящим криминалом. Да, это правда, ситуация, как это принято говорить в подобных случаях, вышла из-под контроля. Они упустили Зою.

— Еще раз расскажи, когда вы потеряли ее, — приказал, состроив недовольную мину, словно у него что-то сильно заболело, Петр Аркадьевич.

Разговор происходил в гостиной той самой квартиры, по коврам которой еще недавно ступали красивые ножки Зои. Сева, когда ему удавалось увидеть ее, хотя бы мельком, испытывал такое странное чувство, словно ему посчастливилось увидеть инопланетянку. Он и сам не мог объяснить себе, откуда вдруг этот щенячий восторг, это желание разглядывать чужую женщину. Красивых девушек в Москве много, даже в метро встречаются настоящие красотки. Зоя же была необыкновенна. Помимо красоты физической, она была красива как-то иначе, она словно светилась изнутри, и улыбка ее была такой нежной и искренней, что трудно было себе представить, что она, эта чудесная девушка, наверняка добрая, великодушная и искренняя, продалась богатому мужику, согласилась жить с ним ради денег. Он мало что знал о ней до тех пор, пока ему не поручили это последнее дело. Конечно, Захаров несколько раз поручал ему следить за ней, не без этого, и Сева следил, используя спецсредства, но все ее встречи (а их было не так уж и много) носили либо дружеский характер, либо деловой. Единственной подругой, с которой Зоя встречалась, была Катя. Очень милая скромная девушка, которая сама растила двух маленьких сыновей. И ни для кого уже не было секретом, что Зоя помогает подруге, привозит продукты и наверняка дает деньги. Захаров даже гордился тем, что Зоя обладает такими ценными качествами, как доброта и сочувствие. Уж Сева-то знал, проработав после того, как его уволили из органов, на других своих хозяев, какими бывают девушки-содержанки. Хабалки без роду и племени, грубые, злые и жестокие, обозленные на весь мир и не замечающие вокруг себя никого, кто бы нуждался в помощи. Зоя же была совершенно другой. И надо же было такому случиться, что именно она, девушка-ангел, красавица, добрейшей души человек (Сева тщательно скрывал тот факт, что как-то раз ему пришлось занять у нее тысячу баксов на ремонт машины, без которой он не смог бы выполнить очередное поручение Захарова) оказалась мишенью, жертвой двух друзей-придурков — Захарова и Убейконя. Уж что она им такого сделала, чем насолила, как могла настолько разозлить, чтобы они придумали план, в результате которого она могла погибнуть! Нет, конечно, он знал, что они консультировались с доктором Ревиным (это имя довольно часто звучало в моменты, когда друзья планировали какой-нибудь розыгрыш или наказание) и доза препарата, которая должна была на несколько часов выключить девушку, не могла быть смертельной. Но кто не ошибается?

Отказаться? Сбежать? Уволиться? На это Сева бы не решился — ему нужно было помогать матери, да и кредиты душили.

Перейти на сторону Зои, рассказать все и помочь выпутаться из ситуации, в которую он сам же и помог ей попасть, — тоже было невозможно. Он не знал Зою достаточно хорошо, чтобы довериться ей.

И вот сейчас, когда они (он действовал в паре с Егором, человеком Убейконя, которого почти не знал и который, возможно, был специально приставлен, чтобы контролировать и его самого, и ситуацию в целом) потеряли Зою, он испытывал такой стыд и страх, что все остальные его беды и проблемы казались просто ничтожными.

— Мы оставили ее на обочине, как и договаривались. Во Владимирской области, на сельской дороге… Отъехали, спрятались в лесу неподалеку, чтобы машину не было видно, и следили за ней.

— Она не вставала? Я имею в виду, она не могла встать? Все еще спала?

— Да она вообще казалась мертвой… — не выдержал, решив напугать Захарова, Сева.

— Но она же дышала? — нахмурил брови Захаров. Он спрашивал об этом уже в третий раз!

— Да, дышала.

— И?

— Долго не было ни одной машины, потом показался «Фольксваген-Гольф» серебристого цвета. Машина остановилась, из нее вышли мужчины и подошли к Зое.

Он сделал паузу. Ему бы сказать правду, но как? Нет, он не скажет. Пусть Захаров продолжает думать, что девушку увезли на «Фольксвагене».

— Там было плохо видно… Двое мужчин открыли двери машины… Говорю же, там было не разглядеть.

— Что они сделали? Надеюсь, не… Уф… Сева, ты чего такой тупой-то? Они с ней, с Зоей, надеюсь, ничего не сделали?

— Да нет… На это потребовалось бы время… Думаю, они уложили ее в машину и увезли.

— Вы поехали за ними?

— Конечно!

Да, вот здесь он не лгал. Они поехали за этой машиной, но не сразу. Надо же было подождать немного, чтобы не привлекать к себе внимание.

— Прошла еще одна машинешка, старый разбитый «Москвичонок».

— Он не остановился?

— Нет! — поспешил уверить Сева. — Чего ему останавливаться-то?

Вот останавливался ли «Москвич» или нет, они с Егором не знали. Сели в лесу на пеньки и закурили. Уверенные в том, что Зою забрали мужики из «Фольксвагена», они решили, что в той деревне, куда направилась машина, они за пять минут найдут ее и будут следить за людьми уже там, прямо на месте.

— А если они проскочат эту деревню и поедут дальше, а потом где-нибудь в поле ее изнасилуют? — вдруг сказал, тараща глаза, Егор, после чего они вскочили, сели в машину и помчались в деревню Черная.

Изнасилование в их планы не входило.

— Да что ты говоришь, а я и не знал, — огрызнулся Сева, крепко держа руль старенького «Форда». — Она вообще уже должна была проснуться и начать действовать. Так, во всяком случае, сказал Захаров.

— Я вообще не понял, зачем они все это устроили… Что она им сделала?

— Да я почем знаю?

Серебристый «Фольксваген» они нашли быстро в деревне Черная, и от души отлегло. Стали следить за домом. Там жила семья. Спустя полчаса в саду за стол сели обедать двое мужчин, тех самых, что, по их мнению, подобрали с обочины спящую Зою, хозяйка лет тридцати и двое детей. Зои среди них не было. Да и люди вели себя слишком уж спокойно для заговорщиков, решивших спрятать незнакомку в своем доме. Уж женщина бы точно не улыбалась во весь рот, разливая по тарелкам суп, если бы ее муж с другом или братом, к примеру, привезли ей в дом полумертвую незнакомку.

— Ее нет, — сказал Сева, чувствуя, как холодеет в животе от страха. У него язык не поворачивался сказать правду: они ошиблись, и мужики останавливались на дороге либо чтобы отлить, либо чтобы посмотреть колесо или что-нибудь в машине.

— Думаю, они ее не заметили и остановились, чтобы отлить, — сказал Егор. — А вот «Москвичонок» тот, наверное, и подобрал ее, когда мы курили в лесу.

«Вот дурак», — подумал Сева.

— Ты… это… молчи лучше… Поехали искать этот «Москвич».

Таких «Москвичей», красных, старых, в деревне было три. Начали следить за хозяевами машин. Какие-то хмурые мужики, выходили из домов, заходили. Женщин не было ни в одном из трех домов. Подозревать можно было сразу трех. «Форд» спрятали под старыми ивами на берегу речушки. За домами следили по очереди, менялись местами. Иногда возвращались к машине, чтобы перекусить. В магазин идти не решались — опять-таки чтобы не привлекать к себе внимание.

В каждом доме могла находиться Зоя. Но в каком состоянии? Что с ней? Посторонних, то есть доктора, не приглашали ни в один из домов. Значит, лежит она себе, бесчувственная, и с ней можно делать что хочешь.

— Я пойду вон в тот дом, — не выдержал Сева. — Отвлеку хозяина, попрошу его посмотреть машину, а ты в это время войдешь внутрь, проверишь.

— А если она там? Что делать?

— Откуда я знаю?! Говорю же, она должна уже проснуться и начать действовать. Сама, понимаешь?

— А если она того… умерла?

— Да типун тебе на язык!!!

За двое суток успели осмотреть два дома — Зои там не было. Оставался еще один, в котором жил хмурого вида мужик, судя по помятому лицу, пьяница.

Начали следить за его домом.

— Вон она! — почти одновременно воскликнули Сева и Егор, когда увидели, как из калитки выходит Зоя, бледная, в ужасной болоньевой куртке и какой-то шапчонке, половину лица закрывают темные очки.

— Жива, — с облегчением вздохнул Сева, чувствовавший себя настоящим преступником.

— Пункт два — звони.

Сева позвонил Захарову.

— Деревня Черная, — докладывал он. — Она находится в доме какого-то пьяницы.

— Как, говоришь? Постой, я запишу… Все, готово. Теперь жди моего звонка.

Захаров позвонил часа через три. Объяснил задание.

Надо было позвонить какому-то Пузыреву, главе местной полиции, который должен был дать команду участковому, чтобы тот начал шерстить деревню Черная в поисках девушки в красном свитере, которая обвинялась в тяжком преступлении.

— Вот за что ей все это? — Сева курил в машине. Не думать о судьбе Зои не получалось.

— Да тебе какая разница? — Отмахнулся от него Егор, щуплый черноволосый паренек со злыми глазами. — Ну, развлекаются баре. Сделаем свою работу, бабки получим, да и свалим.

— А тебе ее вообще не жалко?

— Меня бы кто пожалел! Влез в ипотеку. Жена вся на нервах, я уж забыл, когда давала. Домой идти не хочется. Все деньги, деньги… А работа, она и есть работа, понял? Ты не парься. Выкрутится эта твоя Зойка. Она баба умная, это видно. Может, поспорили они на миллион зеленых. Может, и не было никакого укола, она просто симулировала.

— Ты — идиот, — сказал Сева, открыл окно и выбросил окурок в мокрую траву. Была ночь, они сидели в машине. Шел уже третий день их пребывания в деревне. Он был голодный, злой и чувствовал, что совершает одну ошибку за другой. — Да и я тоже дурак, что согласился. Думаешь, нас не заметили местные жители?

— Заметили, ну и что? Может, мы грибники?

— Сейчас — грибы? Да ты спятил!

— Ты это… Полегче на поворотах. То идиотом меня называешь, то дураком. Говорю же: я просто выполняю свою работу. Вот заметут ее в полицию, повесят убийство, или чего они там придумали, и мы свободны!

— У тебя и правда мозгов нет, Егор. Ты думаешь, что ее там долго продержат? Их задача ее напугать, понятно?

— А… Ну да. Она должна от страха в штаны наложить и позвонить своему Захарову, так?

— Примерно.

— А я о чем? Позвонит, Захаров приедет, вытащит ее, выиграет спор или что там, я не знаю… И все — финита ля комедия!

«А ведь он прав», — вдруг подумал Сева. Если она барышня умная, то именно так и сделает. Призовет Захарова, упадет к нему в ноги, вернется в Москву, накопит денег да и сбежит от него. «Вот я бы лично именно так и поступил…»

Вечером следующего дня их задержали, обвинив в краже, привезли в местное отделение полиции. Оказывается, днем был ограблен деревенский магазин. Продавщицу заперли в туалете, что находится на улице, украли продукты и деньги. Все жители, словно сговорившись, указали на чужаков, которые прятались у реки в своей машине.

— Два идиота! — орал на Севу Захаров, когда ему позволили сделать один звонок.

Сева, слушая его, почему-то улыбался.

12

Зоя была уже на девятом месяце беременности, когда Катя, с которой они поддерживали дружеские отношения, переехала к ней по ее просьбе. Зоя очень боялась родов, вернее, того момента, когда все начнется и рядом никого не будет.

До тех пор, пока здоровье позволяло, она работала в ресторане «Карамболь», куда устроил ее Захаров, с сольной программой. Три восточных танца и два индийских придумали они вместе с Юрой, который все это время тоже, как и Катя, был рядом, помогал ей. Время от времени они ссорились, он никак не мог понять, почему она, вынашивая ребенка известного писателя, так и не решилась рассказать ему о своей беременности и даже отказалась увидеться с ним на встречах с читателями на ярмарке и в книжных магазинах.

— Ну и что, что ты толстая, — недоумевал он, — это же нормально для беременных! Ты только представь себе, как он обрадуется, когда узнает, что у него будет ребенок! Да к тому же еще и мальчик, сын!

— Юра, ты же мужчина, ты должен понимать такие вещи! — каждый раз начинала она возражать, но тут же, спохватившись, что он мужчина в очень сложном понимании этого слова, тем не менее продолжала: — Да если бы он любил меня, помнил обо мне, то давно бы уже нашел!

— Это ты не знаешь мужчин, — возмущался он, — и не понимаешь, что мужчины, они как дети. Не приспособленные к жизни. Да ему и в голову не может прийти, как тебя искать. Ты же провела с ним всего лишь одну ночь. Думаешь… Ты извини, конечно, что я сейчас это скажу, но… Думаешь, ты у него одна такая, девушка на одну ночь?

— Ударить тебя, что ли… — Зоя от бессилия уже и не знала даже что сказать. Она чувствовала себя огромной, тяжелой и некрасивой. Появиться в таком виде перед эстетом Шорохоффым и объявить ему, что он скоро станет отцом, означало разрушить всю любовь. В этом она была убеждена стопроцентно. Нет-нет, она не хочет походить на тех клуш, которые привязывают к себе мужчину детьми. Это ошибка, за которую потом женщины расплачиваются долгими годами унылого брака, делая и себя, и мужа несчастными. Пусть он живет как хочет, она просто не имеет права навязывать ему свое общество. А вот у нее скоро появится маленький Шорохофф, малыш, может быть, с разными глазами и, подрастая, будет все больше и больше походить на своего прекрасного, талантливого отца. Этими мечтами она и жила, посвятив всю себя последние дни перед родами здоровью. Они с Катей знали уже так много о беременности и родах, словно родили уже не одного, а нескольких детей. Были, конечно, и страхи, куда без них. Но с Катей было все-таки как-то спокойнее. Катя, которую Зоя прочила в няни, помогала Зое по дому, готовила еду, прибиралась. Зоя же откровенно ленилась, много спала, читала и медленно и осторожно передвигалась по квартире, чувствуя себя великаншей с огромным животом. В магазин ходили вместе, Катя боялась оставлять Зою одну из страха, что стоит ей только уйти, как начнутся роды.

Захаров, который первое время навещал Зою, надеясь все же на ее благосклонность, был отлучен от дома. Причину придумали, спровоцировали обыкновенную ссору, после которой Зоя, как будто бы обидевшись на какой-то пустяк, ушла и из ресторана. Она не хотела, чтобы Захаров, активно принимавший в ней участие, увидел ее беременной. Это было бы по отношению к нему слишком жестоко. Когда живота не было видно, Зоя еще позволяла себе появляться в общественных местах, ходила в кино и театр, просто прогуливалась по центральным улицам Москвы, бывала в парках, скверах. Когда же беременность уже невозможно было скрыть, сидела дома, дыша свежим воздухом на балконе, или же они с Катей заказывали такси и уезжали в подмосковный санаторий «Хвойный», где спокойно гуляли по лесу, уверенные в том, что уж здесь-то Захаров точно не появится.

Они спали после обеда, Катя в зале на диване, Зоя в своей спальне, когда в дверь позвонили.

— Для Юры рановато, — сказала Катя, заглядывая к Зое. Она казалась встревоженной. — А что, если это…

— Нет, этого не может быть. Даже если это Захаров, скажешь ему, приоткрыв дверь и держа ее на цепочке, что я уехала, меня нет. Придумаешь что-нибудь.

— Ну ладно.

Катя вернулась буквально через минуту.

— Там какая-то женщина, может, соседка?

— И чего она хочет?

— Спрашивает тебя.

— Постой, я сама посмотрю в глазок. Ты же ее не впустила?

— Нет, конечно!

Тетка Ирина. Пришлось открывать.

— Матерь Божья! — Тетя Ира стояла на пороге, уставившись на дерзко выпяченный живот племянницы. — Так вон оно в чем дело! И кто он?

— В смысле?

Тетя Ира в летнем цветастом платье, со слегка растрепанной прической, словно она бежала, двинулась на Зою, пришлось впустить.

— Я спрашиваю, кто отец? Кто-то из ваших, балерунов? Ты поэтому сбежала?

— Вы бы квартиру мне вернули, тетя Ира, — сказала, не в силах скрыть свое возмущение приходом родственницы, Зоя. — А то как-то некрасиво получилось, вы не находите?

— Так… Что ж, уютненько, чистенько… Квартиру, значит, снимаешь. А на какие деньги?

— Ну уж точно не на ваши.

— Послушай, — тетя устроилась за столом на кухне, и, судя по ее решительному виду, надолго. — Я обещала твоей маме присматривать за тобой, а ты что устроила? Постой… Может. Ты замуж вышла?

— Не ваше дело.

— Так… Понятно. Дотанцевалась. И что теперь будет? На какие деньги ты собираешься растить ребенка? И вообще, ты почему все эти месяцы не звонила? Ничего не сообщала о себе? Обиделась она, видите ли… Может, тебя кто выгонял из дома? Ну да, мы продали твою квартиру, но ты же могла оставаться у нас, сколько тебе будет нужно. Мы же не чужие.

— Я думаю, вам лучше уйти, — сказала Зоя. — Как вы нашли меня?

— В балетной школе подсказали. А что?

Неужели Юра проговорился?

— Значит, так, моя дорогая племянница. Собирай вещи, поедем домой. Хватит тебе скитаться по квартирам. А кто эта девушка?

Катя вышла из кухни, прикрыв за собой дверь.

— Моя подруга, а в чем дело?

— Да просто пытаюсь понять, с кем ты общаешься, кто помог тебе докатиться до такой жизни.

— А вас совесть не загрызла?

— Ладно… Я виновата. Гера меня ест каждый день за это. Но когда мы все это задумали, нам казалось, что мы поступаем правильно. Жила бы спокойно у нас, не знаю, что тебе не нравилось… Ну да, может, я чего лишнего и говорила, но мне до сих пор кажется, что танцы — это не профессия. Вот это все… квартира и прочее, тебе кто-нибудь помогает? На что ты живешь?

— Говорю же, это не ваше дело.

— Но ты же моя племянница! Ты думаешь, я все эти месяцы не переживала? Думаешь, не искала тебя? Прошлась по твоим подружкам и в балетной школе была, никто про тебя ничего не знает… А тут случайно встретила твоего Пастухова, он в больнице лежал в одно время с Герой… Да-да, и у нас все не так уж и благополучно, ему аппендицит вырезали. Так вот, говорю же, они случайно познакомились, и оказалось, что Пастухов — твой преподаватель. Разговорились они с Герой, тот и сказал, что ты в стриптизе работаешь. Это правда?

— Ну, работала. Потом в ресторане танцевала. И что?

— Да то, что это неприлично! В кого ты у нас такая уродилась?!

Зоя вдруг почувствовала резкую боль в низу живота. Застонала. Потом по ногам потекло что-то теплое.

— Вы зачем пришли?

— Разве не понятно?

— Катя! — позвала она. — Кажется, начинается…

— Господи… Только этого еще не хватало! Вызывайте «Скорую!» Вернее… Ой, что это я? Мы же на машине, Гера внизу… Так, собирайся, я тебе помогу…

— Вам лучше уйти, честное слово… — разве могла она предположить, что в самую трудную минуту, которую она так боялась, рядом с ней окажется тетка.

— Щас! Ты что, как я могу тебя оставить, когда ты рожаешь?! Давай-ка поднимайся…

В кухню влетела бледная Катя, в руках у нее была большая сумка, приготовленная специально для родов.

— Мне нужно в частный роддом, у меня там договоренность, меня ждут… — Боль становилась невыносимой. — Отвезите меня, я скажу, куда ехать…

В машине она не знала, как сесть или лечь. Все внутренности ее словно разрывались, она стонала, сдерживаясь, чтобы не закричать.

Катя сидела рядом и поддерживала ее.

Дядя Герман, перепуганный насмерть, вел машину тихо, по лицу его струился пот.

— Вообще-то я не хотела с тобой ругаться. — Тетя Ирина, сидевшая рядом с мужем, постоянно поворачивалась к Зое и говорила без умолку. — Мы бы могли все как-то решить. Полюбовно. По-родственному. Значит, так, после родов — домой. Ты поняла?

— Это ад, Катя. — Зоя улеглась на сиденье, положив голову на колени подруги. — Мне кажется, я умираю.

— Да, вот что еще! Забыла сказать. Примерно в сентябре, где-то в конце, в дверь позвонили. Геры не было дома, но я все равно открыла, — продолжала как ни в чем не бывало тараторить тетка. — Уж слишком интеллигентный вид был у этого человека, я в глазок увидела. Высокий такой, симпатичный, скромный. Тебя спрашивал. Говорю: Зоя здесь не живет. А он мне, мол, дайте мне ее адрес, очень прошу. Короче, он не поверил, что я не знаю адреса. Ушел очень расстроенный. Он ушел, а я все думаю, откуда я его знаю. Такое знакомое лицо. Ты сама-то не знаешь, кто тебя мог искать?

— Нет, не знаю… — Боль ненадолго отпустила Зою, и она притихла.

— Он еще похож на одного артиста… Вернее, что я говорю?! На писателя. Наш, но живет где-то за границей. У него еще фамилия такая странная, типа Шумов или Шелестов.

— Ира, ты замолчишь или нет?!! — не выдержал Герман Иванович. — Не видишь, девочка рожает, больно ей, а ты про каких-то артистов рассказываешь… Да мало ли кто был!

— У него еще глаза разные, один темный, другой светлый…

13

— Никогда бы не подумал, что у тебя аж двое детей! Какие мальчишки! Супер!

За столом в саду сидели Зоя и Феликс, Катя увела детей в дом, укладывать спать.

— Я очень виновата перед ними. Во-первых, я сама приняла решение воспитывать их без отца, причем сделала это исключительно из-за своей гордыни, не знаю, как еще назвать это унизительное чувство, когда ты понимаешь, что любимый мужчина обращает на тебя внимание лишь потому, что ты родила ему ребенка. Я бы хотела, чтобы меня любили просто потому, что я есть. Глупо, да?

— Наверное, у вас, у женщин, какие-то свои представления о любви и ответственности. Но вот сейчас, когда я увидел твоих детей, понимаю, что, прежде чем рожать, надо было, конечно, подумать о том, на какие средства ты будешь их воспитывать, на что содержать.

Зоя вспыхнула. При всей очарованности Феликсом его слова больно задели ее.

— Ты всегда говоришь вот так прямо в лицо?..

— Нет, не всегда. Только в том случае, если человек мне небезразличен. Нет-нет, ты не подумай, я не в том смысле… Я же понимаю, что у тебя своя личная жизнь, любовь и все такое… Я чисто по-человечески.

— Не хочу оправдываться, но с тех пор как я забеременела, я думала только о ребенке, потом о двоих детях… Я же работала. Будучи беременной…

Как же она упадет в глазах своего нового друга, когда расскажет ему о своей работе в стрип-клубе! Что бы она ни говорила, какими бы красивыми словами об искусстве танца ни прикрывалась, стрип-клуб — это не место для порядочной девушки. И стоит ей сейчас только признаться в том, что работала стриптизершей (причем будучи беременной!), как отношение Феликса к ней изменится. А уж если потом он узнает и всю остальную правду, то…

— Давай поговорим о нашем проекте, — предложила она, стараясь не думать о прошлом. — Чтобы ты не подумал, что все это как-то несерьезно, что это лишь слова, я предлагаю тебе хоть завтра отправиться в ту деревню, где я видела этих людей. Надо действовать, понимаешь?

— Я-то понимаю, но вот как практически подойти к этой идее, с чего начать, на самом деле представляю довольно смутно. Ну, приедем мы в деревню, увидим этих людей, и что дальше? Ты подойдешь к ним и предложишь поехать с нами в Москву? Скажешь, что они будут пробоваться на главные роли в масштабном проекте?

— Да, прямо так и скажу. Но только обставлю это таким образом, чтобы они нам поверили.

— Зоя, но для этого нужны деньги! Они должны поверить нам, понимаешь? Если в деревню приедут обыкновенные люди и предложат вот такую странную работу, пробы, а потом, если они подойдут, и учебу, то надо произвести на них впечатление, ну, чтобы они поверили, что ли… К примеру, назвать имя режиссера… А мы его еще не выбрали, не говорили, все действительно висит в воздухе…

— Ты говори прямо уже, как привык. С чего мы должны начать работу, как ты считаешь?

— Понимаешь, чтобы идти к известному режиссеру, мы должны заручиться поддержкой продюсера, спонсора, короче, найти деньги.

— Продюсером фильма буду я, — решительно сказала Зоя. — И деньги найду. Но чтобы выбить их, мне надо заинтересовать человека, изложить идею, показать какой-то материал, назвать имя режиссера… Замкнутый круг получается!

— Тоже правильно. К денежному мешку надо идти действительно не с пустыми руками. Хорошо, мы поедем в деревню, сделаем фотографии и видеоролики с нашими будущими актерами, потом ты напишешь заявку на сценарий, который будет писать сценарист, с которым привык работать режиссер… Но за сценарий, который ты, скажем, предложишь прочесть своему банкиру, надо же будет заплатить… Если это известный сценарист, то это будут немалые деньги. И где мы их возьмем?

— Пусть будет пока что синопсис плюс фотографии. Потом надо будет заинтересовать проектом какого-нибудь банкира, пообещать, что фильм будет снимать известный режиссер… Вот как-то так.

— Хочешь честно?

— Валяй.

— Идея хорошая, но деньги мы не найдем.

— С таким настроением лучше вообще ничем не заниматься.

Но сказала она это вовсе не расстроенным голосом, а даже как-то весело, чем сбила с толку Феликса.

— Я раздобуду деньги, но ты для этого должен будешь отснять хотя бы немного материала, понимаешь? Найдем костюмы, переоденем наших артистов, и ты отснимешь несколько простых сцен…

Он посмотрел на нее с недоверием.

— Я знаю, что говорю.

— Авантюрой попахивает, — снова в лоб, правда, на этот раз улыбаясь, сказал Феликс. По сути, он прочел ее мысли. Но кто сказал, что авантюра — это плохо? Авантюра — это смелость, решительность даже при самых малых шансах на победу. Это надежда, наконец! Разве не авантюрой был в ее жизни стрип-клуб, где она неплохо зарабатывала, где поближе познакомилась с Захаровым, который потом устроил ее в ресторан? Правда, через какое-то время ему пришлось уступить, но уж слишком крепко взяли за горло долги…

— Так, постой… Вот подумай, зачем нам какой-то новый сценарий, когда можно использовать, скажем, сценарий к фильму шестьдесят первого года, там сценарист… дай-ка вспомнить, я же читала… Август фон Шлегель, немец. Мы можем обратиться к его наследникам и попросить продать нам сценарий.

— Постой, я тоже читал кое-что о фильмах, снятых по «Гамлету», и мне тоже встречалось это имя. Но, насколько я понял, Шлегель был не сценаристом, а переводчиком Шекспира, типа шекспироведа, понимаешь? Думаю, что в титрах его указали из уважения к его прекрасным переводам, так что и нам можно будет попробовать написать сценарий, исходя исключительно из самого текста, понимаешь?

— Но я не умею писать сценарии, — развела руками Зоя. — И никогда не смогу. Шекспировский текст, это, конечно, здорово, но сценарий — это все же что-то другое.

— Да я понимаю… Просто хотел сэкономить.

— Феликс, я думаю, ты не совсем понимаешь масштаб нашего проекта. Речь идет о грандиозном проекте, понимаешь? И деньги нам понадобятся тоже очень большие. Да и снимать, возможно, мы будем в Англии.

— Зоя! — нахмурился Феликс. — Я же с тобой серьезно говорю… Какая Англия?! Откуда такие деньжищи?

— А ты думал, что этот проект оригинален лишь своей идеей, чтобы вместо красавца Гамлета был урод? Фильм при всех этих условиях, я имею в виду внешность наших артистов, должен получиться красивым! Роскошные декорации, костюмы.

— И игра деревенских актеров?

— Курсы! Мы оплатим актерские курсы, понимаешь? У нас в Москве много хороших театральных студий. Думаю, я сумею договориться, и с нашими актерами будут заниматься отдельно, чтобы их никто не видел, понимаешь? А с самих актеров возьмем слово, что они будут молчать об этом проекте.

Зоя, произнося эти слова, наблюдала за Феликсом. Конечно, он не верил ни единому ее слову. И все потому, что, во-первых, недостаточно знал ее, во-вторых, не верил, что она может раздобыть большие деньги на проект, в-третьих, и в сам проект не верил и поддерживал этот разговор, лишь желая ей помочь.

— Ты оператором-то хоть готов работать? — вырвалось у нее, и Феликс понял, откуда этот ее тон и легкая усмешка, тронувшая ее губы. Она все поняла. А что ему еще оставалось делать? Если поначалу ее идея показалась ему привлекательной и он восхитился ею, то потом, когда дело дошло до конкретики, он понял, что не готов участвовать, что ничего не знает и не понимает. Да, он может снять малобюджетный фильм, привлечь к работе друзей-сценаристов и режиссеров, молодых ребят, которые ухватились бы за эту идею, но фильм получился бы в лучшем случае просто авторским, для «закрытого показа». Зоя же хотела найти большие деньги и снять большое кино с привлечением знаменитостей.

Зоя — закрытая девушка. Что он о ней знает? Что она влипла в какую-то историю, что ее за что-то там наказали и увезли из Москвы. Теперь вот выяснилось, что у нее двое детей. Скорее всего, этим фильмом она хочет кому-то что-то доказать. Но кому и что? Может, она актриса? Или просто танцовщица?

Судя по всему, раньше она явно ни в чем не нуждалась, но вот чем конкретно занималась, он так пока и не узнал.

— Ты, наверное, слушаешь меня и думаешь, что я, типа, сумасшедшая. Что несу какой-то бред про большие деньги и все такое… А ты просто верь мне, и все!

Он смотрел на нее и даже не знал, какое при этом у него лицо, что выражает. Он запутался. С одной стороны, ему, конечно, хотелось поверить ей, но, с другой, он был реалистом, а потому понимал, что на сегодняшний день в России мало кто даст большие деньги на сомнительный проект, основной оригинальностью которого является приглашение на роль главных героев людей некрасивых, даже уродливых (хотя и не отвратительных, то есть не физических уродов и не больных людей). Нет ни сценария, ни четкого плана действия и, главное, нет денег хотя бы для того, чтобы начать работу.

— Знаешь, у меня есть деньги, да-да, в банке. Да и у одного моего друга тоже есть. Но, поскольку я сейчас как бы пропала, понимаешь, меня наказали, вывезли из Москвы и отдали, что называется, на съедение диким зверям, прямо как в сказке, значит, я и вести должна себя соответственно. То есть прикинуться мертвой. Теперь понимаешь?

— Нет. Что тебе мешает прийти в банк и взять деньги?

— А ты представь, что это тебя двое зажравшихся идиотов, которым все сходит с рук, решили наказать за что-то там… К примеру (грубый пример, конечно), ты пролил кофе на брюки одного из этих господ. И они решили тебя наказать, отвезли тебя куда-нибудь в Мордовию и выбросили из машины на обочине. Без рубля, без куска хлеба. Вот как хочешь, так и выкручивайся. Ты выкрутился, вернулся домой. Скажи, только честно, ты захотел бы им отомстить?

— Конечно!

— Вот и я хочу. Они не хотели меня убивать, решили просто напугать, но сильно, доказать мне, что я — женщина, блондинка, полная дура, которая без их денег пропадет. Но, во-первых, они не знают, что у меня есть свой бизнес, во-вторых, что у меня есть дети, ради которых я живу, а это, поверь, придает сил. В-третьих, я не дура, как это могло показаться. И когда я согласилась жить с одним из них, у меня просто жизненные обстоятельства были очень сложные. Понимаешь?

— С трудом.

— Ты запомни главное — я мертвая. Они потеряли меня из виду, они волнуются и переживают. Повторяю: они не хотели моей смерти. Один из них, возможно, любит меня. Но случилось то, что случилось. И теперь им важно, чтобы я оставалась жива. А если я отправлюсь, как ты говоришь, в банк и сниму деньги, они поймут, что я в порядке. А я хочу, чтобы они помучились. Пусть думают, что со мной произошла настоящая беда. Конечно, у них связи и деньги, но не всегда можно отмазаться. К тому же степень катастрофы можно накрутить, увеличить, понимаешь? Но для этого нужно выждать время, нужна выдержка. Так что ты уж пока потерпи, покорми нас с мальчиками, я тебе потом все верну. В сущности, я могу тебе это доказать прямо сейчас… Мне надо было раньше это сделать. Я же могу открыть свою банковскую страницу по Интернету.

— Зоя! — перебил он ее. — Пожалуйста, не надо. И возвращать мне ничего не надо. Деньги у меня есть. Не унижай меня, пожалуйста…

— Еще и Лора пропала… Вот куда они ее дели?

Он чувствовал себя скверно. Да, безусловно, она нравилась ему, красивая, какая-то таинственная, интересная, которая притягивает его к себе как магнит, но что он может дать ей, простой оператор без имени? Это в самом начале их знакомства, там, у матери в доме, он сначала воспринял ее как жертву, как человека, нуждающегося в помощи, и ему доставляло удовольствие поддерживать ее, дать ей денег, помочь встретиться с детьми, поселить в своем загородном доме, он чувствовал себя героем. Но вот сейчас, когда он видел ее уже в новом качестве, когда она на его глазах плакала от счастья, увидев своих мальчишек, когда строила грандиозные планы, он вдруг почувствовал ее силу. Да, она была хрупкой блондинкой и никак внешне не походила на женщину сильную и волевую. Но что такое внешность? Лишь оболочка. И никто не может узнать, какая она внутри, насколько она умна или глупа и какими талантами обладает.

— Давай так. Ты говори мне, что нужно делать, я все сделаю, — сказал он, признавая тем самым за ней право быть главной в проекте. — Надо поехать в деревню — поедем. И костюмы раздобуду, и материал отсниму, чтобы показывать твоим толстосумам. Ведь ты их собираешься развести на бабки?

— Молодец, — она улыбнулась. — Умница.

— Что еще ты хочешь?

— Крови.

14

— Твой папа не забыл меня, слышишь?

Она прижимала к груди свою кроху, целовала в розовый нежный родничок и пыталась разглядеть в маленьком личике любимые черты.

Роды прошли, по словам медсестры, «как по книжке». Но память боли оставалась еще долго, вплоть до новых родов, к которым Зоя так и не сумела психологически подготовиться.

Значит, Шорохофф ее искал, раздобыл адрес ее родственников. Но как? Как ему это удалось? Значит, очень хотел.

Вернувшись после роддома домой, к себе в квартиру (о возвращении к тетке и речи не могло быть), в компании преданных ей людей — Юры и Кати, она была так счастлива, что улыбка не сходила с ее лица.

— Свяжись с ним, сообщи ему, что он стал отцом, — твердил Юра, кружа вокруг кроватки со спящим Максом. — Вот увидишь, как только он об этом узнает, сразу же примчится из своего Парижа, возьмет сына на руки и будет улыбаться так же по-идиотски, как ты сейчас. Это счастье, ты понимаешь или нет?

— Перестань… Мы с тобой уже об этом говорили, причем много раз. Не хочу я привязывать его к себе ребенком. Это нечестно.

— Тогда просто узнай, когда он будет в Москве, приди на пресс-конференцию, хочешь, я познакомлю тебя со своим приятелем-журналистом, и он узнает для тебя, где и когда твой Шорохофф будет выступать или встречаться с читателями. Ты что, разлюбила его, не хочешь его видеть?

— Юра, что ты такое говоришь?

— Ладно, я сам займусь этим вопросом. Мне кажется, что ты начинаешь уже бояться его… Так нельзя. Если любишь человека, то нужно за него бороться.

— Большей глупости я не слышала. Зачем бороться? Если мужчина любит, то любит, и никакой борьбой его к себе не привяжешь.

Катя, слушая эти разговоры, все больше молчала, но по ее виду Зоя видела, что и она как будто бы на стороне Юры. Катя бросала на Зою такие многозначительные взгляды, что лишь природная сдержанность и скромность не позволяли ей вступить в разговор и высказать свое мнение. Что могли знать они, Юра и Катя, о Зоиной любви к Шорохоффу? Ничего. Но главное, они не понимали, не могли оценить всей величины его личности, не читали его книг, не беседовали с ним, для них он был просто модным писателем, который жил на две страны, был богат и мучился, живя со своей женой, ставшей алкоголичкой.

Спустя полтора месяца после рождения Макса Юра ворвался к Зое и швырнул ей на стол какой-то журнал.

— Страница семнадцать! Читай! — Улыбка не помещалась на его сияющем лице.

В глянцевом женском журнале разместили интервью с господином Шорохоффым. Целую страницу занимал его цветной портрет. Красивая, идеальной формы голова, покрытая короткими русыми с благородной проседью волосами, задумчивый взгляд темно-синих (фотограф поленился обозначить разноокость) глаз, обращенный на далекую сиреневую гору, впалые щеки, розовые, словно подрисованные сепией губы, воротник голубой рубашки. И фон, собравший в себя все оттенки зеленой летней листвы и трав.

— А он и правда ничего, только староват, — хохотнул Юра. — Ты почитай-почитай! Новость — сногсшибательная!

Зоя очень хотела бы в эту минуту остаться одна, совсем одна, чтобы спокойно почитать интервью. Хотя, ну что нового она может там прочесть? Все его интервью она знала наизусть.

— Я пойду, пожалуй, к твоей Кате, — быстро сообразил Юра, — вернее, к маленькому Максу, посмотрю, что они там делают.

И он удалился в другую комнату.

Интервью было пространным, содержащим много пустой информационной воды. Но главное в нем было то, что журналистка откуда-то узнала о разводе Шорохоффа. И спросила его об этом, что называется, прямо в лоб. Правда или нет? Утка ли это или он действительно оставил свою пьющую жену?

И он (если верить журналу) спокойно ответил, что да, развелся. На другие вопросы, связанные с финансовой и имущественной стороной развода, он ответил, что все оставил жене, что снимает дом в пригороде Парижа. Что пишет новую книгу. И нет, у него нет желания снова жениться.

«Быть может, ваш развод связан с появлением в вашей жизни другой женщины?» Но на этот вопрос Шорохофф не ответил.

— Он свободен, ты это хотя бы поняла? — Юра возник словно из воздуха.

— Да, поняла.

— Ты до конца дочитала?

— Нет, а что там еще? Снова женился?

— Он будет здесь через три дня, у него встреча с читателями в Доме книги! Ты пойдешь?

Из спальни показалась Катя, держащая на руках маленького Макса. Она не смогла удержаться и явно вышла, чтобы услышать решение Зои.

— Вы — заговорщики. Вы и сами не знаете, что делаете. Зачем вам это? Если бы он любил меня…

— Да он не может тебя найти! Он же был у твоих родственников, значит, искал тебя, а этот адрес кто ему скажет?!

…

Вдыхая крепкий запах новых книг, а также роз, букеты которых уже теснились в больших напольных вазах, расставленных по периметру небольшого возвышения среди полок Дома книги, Зоя встала позади толпы поклонниц творчества известного писателя и замерла. Она смотрела на Шорохоффа, который подписывал книги и перебрасывался фразами с читателями, и не знала, что ей делать, как быть. Она была в шелковом платье, подаренном ей Юрой. Шелк был бледно-серый, с жемчужным отливом и вручную расписан тюльпанами. Волосы она распустила по плечам, губы подкрасила розовой помадой.

Внезапно ее кто-то обнял за талию и прижал к себе. Она повернулась и увидела мужчину. Его звали Валера, он был одним из ее многочисленных «клиентов», для которых она танцевала приватный танец в «Золотой нимфе». Молодой, спокойный, уверенный в себе, не наглый, но очень сексуальный. Он, как и многие, предлагал ей встретиться вне клуба.

— А ты похорошела, — сказал он ей в самое ухо.

— Уйдите, — прошептала она, чувствуя, как лицо ее начинает пылать. — Я не одна.

— Извини… — И он ушел. Ушел!

Сердце колотилось так, что она едва дышала. Это же надо такому случиться, чтобы какой-то мужик из клуба мог помешать ей встретиться с Шорохоффым! Если бы это был не Валера, а другой, из числа тех, кому она отказала, вызвав у них злость и желание отомстить, навредить? Что было бы тогда?

Время шло, а она так и не решалась подойти к столику, за которым сидел Александр. Ведущая встречи начала задавать ему какие-то вопросы, спросила, как водится, о творческих планах, однако про развод у нее хватило ума не спрашивать. Через полтора часа народ начал расходиться, вокруг столика образовалось плотное кольцо из женщин, которые наперебой продолжали задавать ему вопросы.

Зоя наконец решилась и подошла. Стоящая перед ней женщина как раз отодвинулась, и она встретилась взглядом с Шорохоффым. Он слегка кивнул головой.

— Вам книгу? — Он неспроста задал ей этот странный вопрос, после чего сам взял книгу из стопки рядом с собой, подписал и протянул ей.

— Пожалуйста! — Он не сводил с нее глаз.

Она взяла книгу и, чувствуя, что еще немного, и она упадет, потеряет сознание, отошла в сторону, а потом и вовсе спряталась за стеллажами. Открыв книгу, прочла написанное. Номер телефона, название гостиницы. Надо было действовать. Дрожащими руками она достала свой телефон и позвонила. Он тотчас взял трубку, она услышала отдаленный гул, так шумел книжный магазин, и чуть слышное: «Через полчаса на входе, здесь. Только не исчезай».

Она прикрыла глаза, чувствуя, как потекли слезы. Она даже представила себе, как он сейчас сохраняет ее номер в своем телефоне, чтобы не потерять. Помечает «Зоя» или как? Птица? Облако? Трава? В своих романах он дает своим персонажам такие вот странные имена. Цветок? Шорохофф… Он любит ее, он хочет ее, он не забыл ее!

…Она вернулась домой, переполненная чувствами, любовью, надеждой. Ей хотелось одного — спать.

— Чаю? — спросила Катя, заглядывая на кухню, где Зоя, в пижаме, сидела и смотрела в темное окно.

— Да. Чаю. Катя…

Она никак не могла прийти в себя, ей казалось, что он еще в ней, что его руки обнимают ее, а губы шепчут слова любви, восхищения. Он и сам нервничал, его просто лихорадило, он сбивчиво объяснял ей, что так, как поступает она, нельзя, что не надо было исчезать, что она должна была ему позвонить, найти его страницу в Фейсбуке и написать сообщение, на что она лишь улыбалась, рассматривая его лицо при свете ночной лампы, касаясь пальцем его губ, щек… Прав был Юра: узнай Саша о сыне, обнял бы ее до хруста в суставах, зацеловал бы до смерти. А что было бы потом? Он не готов стать отцом, он живет в каких-то своих мирах, о которых пишет самозабвенно, придумывая новые сюжеты, помещая своих героев в сложные ситуации и окутывая их всех романтическим туманом.

— А я боялась спросить… Значит, вы встретились? Все хорошо? Ты рассказала ему о Максе? — решилась, наконец, спросить Катя.

— Нет, еще не рассказала, потом расскажу. Завтра у него дела, а послезавтра он улетает в Париж, там надо подписать какие-то документы, связанные с разводом. И после он позвонит мне и скажет, когда я могу приехать к нему. Он обещал помочь с визой.

— Все так серьезно?

— Да. Вот только мне не верится. Ну не может быть все так хорошо… Так не бывает. Во всяком случае, со мной.

— Зоя, какие глупости ты говоришь! Вот увидишь, ты приедешь к нему, и он сделает тебе предложение.

Она так и не смогла признаться Кате, вернее, себе, что и сама не готова к таким переменам в жизни. Что она не представляет себе, что будет с ними, с ней и Максом, когда Саша узнает о его существовании, когда, скорее всего, сделает ей предложение. Зная его совсем немного, она могла предположить, что он, возможно, растеряется. И как мужчина благородный и влюбленный в нее (или она все это себе придумала?) позовет с собой в Париж. А возможно, у него есть квартира и в Москве или… Так неприятно и стыдно было думать о таких материальных вещах, словно она собирается замуж по расчету! Но, с другой стороны, она же растит его ребенка, сама платит за квартиру (спасибо Юре, который научил ее копить деньги, и она собрала приличную сумму, работая сначала в «Нимфе», а потом и в ресторане). Хотя зачем она себя обманывает? Что бы она могла одна? Юра активно помогает ей, покупает продукты, подкидывает деньги. К тому же у нее собралось довольно много украшений, которые ей надарил Захаров как раз в то время, когда она только начала работать в ресторане.

О своей беременности она ему так и не рассказала, скрыла, и неизвестно, какая последовала бы реакция, если бы он узнал, что она, отказавшись родить ему ребенка, забеременела неизвестно от кого. Да какая уже разница? Кто он ей, благодетель, влюбленный в нее мужчина или просто «господин Захаров», который ищет живой инкубатор, чтобы получить за деньги готового наследника или наследницу? Скорее, третье. Ему трудно понять, что не каждая женщина, выносив в своем чреве ребенка и родив его, готова расстаться с ним за деньги.

Не рассказала Зоя Кате и о другом своем страхе. Сейчас, оглядываясь назад и вспоминая оправдания, касающиеся ее рода занятий, она испытывала стыд. Да, она любила танцевать и ничего другого не умела и не давала себе труда подумать об этом, хотя бы попытаться найти другую работу. Танцевать можно на сцене театра, и тогда это уже совсем другое, и общество будет к тебе относиться иначе. Но стрип-клуб, ресторан — чем будут гордиться ее сыновья, когда узнают об этом? А что подумает о ней Шорохофф? То же, что и все. И никогда и никому она не докажет, что не занималась проституцией. Она сама придумала себе такое вот прикрытие, мол, деньги не пахнут и танцевать можно где угодно. Но не голой же! Кто так затуманил ее мозги, кто заставил ее так легко отнестись к своей работе в «Золотой нимфе»? Юра? Нет, он как раз собирался предложить ей работу в своем танцевальном проекте. Но о подробностях этого проекта она так ничего и не узнала. И ни о чем его не расспрашивала. Да она законченная эгоистка! Ей было достаточно видеть Юру, чтобы почему-то решить, что у него все хорошо. Но она ничего, совершенно ничего не узнала о его партнере, любимом человеке. Так нельзя. Они же друзья, а она, выходит, никогда и не интересовалась его жизнью. Да, он выглядит вполне довольным, спокойным и при деньгах, но кто знает, что творится в его душе, есть ли у него проблемы?

И почему только все эти мысли полезли в голову именно сейчас, когда она должна думать только о Саше, вспоминать нежность, с какой он ее обнимал и говорил о любви?

Да, она боялась его. Боялась, что он узнает, что она работала стриптизершей, будучи беременной. Что его ребенок, находясь в ее теле, видел мужчин, которые хотели ее. Что она принесла ребенка в стрип-клуб, что осквернила плод этими грязными танцами. Шорохофф, романтик, человек слегка не от мира сего, будет потрясен, когда узнает о ней правду. Его разочарование может повлиять на его творчество, возможно, он на какое-то время перестанет творить, и виновата в этом будет она.

Да, она досталась ему девственной, и это, возможно, сыграло свою роль, возбудило в нем самые чистые чувства и разбудило чувство ответственности. И вдруг он узнает, что она… Нет, этого нельзя допустить.

Все приятные воспоминания, все то, чем она была счастлива, были отодвинуты, вернее, задвинуты в темный угол, куда она теперь просто не имеет права заглядывать. Она не может стать женой такого человека, как Шорохофф. Она недостойна его. А потому ей надо исчезнуть.

— Катя, я недостойна его, — прошептала она, глотая слезы и видя в подруге единственного человека, с которым она могла бы поделиться, тем более что Катя работала в «Золотой нимфе» и знала о клубе многое. — Я беременная танцевала голая перед мужчинами. И даже если я промолчу, правда рано или поздно все равно вылезет наружу.

— Зоя, что ты такое говоришь! Да ты единственная, быть может, кто не спал с клиентами! И ничего стыдного в твоей работе нет. Ты же зарабатывала для ребенка! И не проституцией, хотя если бы ты даже и была проституткой, то я бы лично тебя не осудила.

Зоя горько усмехнулась. Катя — добрая душа.

— Но Шорохофф — мужчина. И теперь, когда остается один шаг до брака, да-да, он говорил мне об этом, даже и не зная о ребенке…

Произнося эти слова, она словно сама открывала для себя новость, которую приберегла, чтобы обдумать его предложение в тишине и покое. Да, он же ей так и сказал, что не представляет себе жизнь без нее, что любит ее. Что они должны быть вместе. Только сначала ему нужно уладить свои имущественные дела. Там, в его гостиничном номере, она словно потеряла рассудок, плохо соображала. Она чувствовала только его тело, его руки, которые обнимали ее, гладили по голове, лицу, его губы, которые целовали ее с такой нежностью, что перехватывало дыхание. И ей там, в постели, было вполне достаточно того, что они просто рядом. Мечтать о том, чтобы быть с ним всегда, она себе не позволяла.

— Он сделал тебе предложение?

— Не знаю… Катя, я уже ничего не знаю… Быть может, он ведет себя так со всеми своими поклонницами…

Произнеся эти слова, она предала его. Зачем? Чтобы было легче отказаться от него?

— Ты только представь себе: вот мы поженились, живем счастливо, и вдруг ему кто-то показывает фотографии, где я в кабинете танцую перед мужчиной… Я не выдержу разрыва. Лучше уж не привыкать к счастью.

— А я бы на твоем месте ему сама все рассказала. Причем как бы между прочим. И про ребенка — тоже.

— Про ребенка — между прочим?

— Нет, ты же все поняла…

— Прости меня, Катя.

Зоя допила остывший чай.

— Пойду спать.

Она закрыла лицо руками и заплакала.

15

Сева так и не признался Захарову, что это Зоя взяла деньги из сельского магазина, что она жива. Это было всего лишь его предположение, но если это не они с напарником ограбили сельпо, то кто еще, кроме Зои, которую оставили совсем без средств к существованию, придумал ей жестокую игру на выживание?

Он хотел, чтобы Захаров нервничал, чтобы думал, что натворил что-то ужасное, непоправимое. Чтобы они с Убейконем поняли, наконец, что так издеваться над людьми нельзя. Понимая, что он не имеет права высказываться по этому поводу, что может просто потерять работу, он молчал, хотя всем своим видом выражал озабоченность, нагоняя опасную тоску на и без того перепуганного Захарова.

Валяясь на хозяйском диване (его присутствие в квартире Захарова на время поисков Зои было обязательным) и то и дело заглядывая в большой холодильник, где он подворовывал деликатесы и пихал в рот то кружок колбасы, то мягкий и соленый ломоть ветчины, Сева пытался представить себе, куда же на самом деле делась Зоя. Скорее всего, прихватив магазинные деньги, она добралась (не без помощи пьяницы Олега) до станции, дождалась московского поезда, уговорила за деньги проводницу доехать до Москвы. Значит, сейчас она в Москве, наверняка встретилась со своей подругой Катей… Хотя нет, какая Катя? За Катей Захаров поставил следить своих людей. А ведь мог бы поручить это Севе. Почему не поручил? Не доверяет? Но зачем же тогда вообще держит на работе и даже оставляет его в квартире? Не поймешь его, этого странного Захарова. И чего он взъелся на Зою, такую красивую бабу? Да если бы у Севы была такая жена или пусть даже любовница, он бы с нее пылинки сдувал, кормил бы ее, исполнял все ее желания, лишь бы только быть с нею рядом. А Захаров? Пресыщенный богатый индюк, возомнивший о себе, что он с помощью денег может как купить кого угодно, приблизить к себе, так и наказать. За что? Первое, что приходило в голову, — Зоя ему изменила. Что ж, это причина серьезная, Сева и сам знал все о ревности — хотел убить, удушить одну свою подружку, когда застал ее со своим лучшим другом. Он и не понял, что с ним случилось, когда он увидел их в своей квартире, на кровати, на скомканных простынях в желтую и синюю полоску. Влажные тела, мокрые волосы, прикрытые глаза… Как же отвратительно они смотрелись, воры, укравшие его любовь и сломавшие его! Он мысленно набросился на Таньку, подмяв ее под себя, всю такую уже чужую, пахнувшую другим мужиком, и схватил ее руками за горячее мокрое горло… Он так хорошо себе это представил, что как будто бы услышал, как это ее горло хрустнуло под его сильными и злыми пальцами.

К счастью, на самом деле он так и остался стоять на пороге комнаты, медленно умирая от ревности и унижения… Старая история, забыть бы уже пора…

Но вот вспомнил, когда гадал, за что Захаров так ополчился на Зою. А Убейконь? Ему-то что она такого сделала? Ведь они вместе все это устроили, сидели, разрабатывали план, попивая коньяк. Хозяева жизни.

Захаров вернулся домой мрачный, достал виски, мотнул головой в сторону Севы, приглашая его выпить с ним.

— Есть новости? — осмелев, спросил Сева.

— Это ты у меня спрашиваешь? — криво усмехнулся Захаров. — Это из-за вас, уродов, мы ее потеряли. Смотри, Сева, как бы в следующий раз тебя не пришлось долго искать.

Сева заморгал глазами. Этой фразы он ждал. И хотя она звучала уже не первый раз, сейчас это было особенно страшно. Он и раньше думал, почему именно его, человека, который не представлял собой ничего особенного, задействовали в этом опасном плане. Либо Захаров обратился к нему именно потому, что за ним никого нет и его временное отсутствие или даже исчезновение никто не заметит, либо (и он на это надеялся) план самому Захарову показался легким, а потому он из экономии не взял человека более опытного и обученного.

— Если она в Москве, то давно бы уже обратилась за помощью к Кате, — Сева попытался повернуть разговор в другую сторону от себя, к реальной проблеме.

— Не было у этой Кати ее, там проверенные люди следят. Какой-то мужик к ней приезжал, вроде бы отец детей. Он и по телефону ей звонил, и приезжал, других же звонков и визитов не было. Да если бы она была в Москве, идиот, она сразу же отправилась бы в полицию. Я знаю ее, она не стала бы прятаться. Не такой она человек. И вообще, скорее всего, сюда, домой бы вернулась, чтобы очередную гадость вывалить на наши головы.

Спустя два часа, когда его развезло от виски, он начал говорить Севе такие вещи, от которых и его самого отпустило. Мол, «проверка на вшивость» была легкая, и Зоя должна была сразу же все понять и позвонить ему. Она наизусть знает его номер, и что ей стоило сразу же набрать его и обратиться за помощью? Но почему она этого не сделала?

— Вот скажи мне — почему? Типа гордая такая? Да она такая же, как и все остальные бабы — жалкая и трусливая. И все, чего она как будто бы добилась сама, на самом деле проплачено мною, понимаешь? Она — просто красивая сука, которая берега попутала. Я помогал ей всегда, ты просто ничего не знаешь. Знаешь, сколько лет она меня динамила? Она вообще кто, знаешь? А… Не знаешь. А я тебе скажу. Проститутка она, вот кто. Обыкновенная проститутка, которую я подобрал в стрип-клубе. Она танцевала стриптиз, приват-танцы, продавала свою красоту за деньги и прикрывалась танцами, мол, я танцовщица и ничего больше. Как же! Она бы до сих пор танцевала там, виляла задом, если бы я не нашел ей теплое место в ресторане. Вот там она точно только танцевала, там за ней следили. А потом, прикинь, исчезла. Я так думаю, что она нашла себе другого спонсора, может, помоложе, и укатила с ним. Ее нигде не было несколько месяцев. А потом этот ее мужик, думаю, бросил ее, и она вернулась зализывать раны. Сидела дома, думаю, у нее была депрессия, иначе почему она снова не вернулась ни в ресторан, ни в стрип-клуб? Подружку себе нашла положительную, Катю эту, стала играть с ней в благотворительность, типа помогает ей. А подружка эта, похоже, тоже еще та сучка… Нагуляла двоих детей… У баб же весь их мозг между ногами находится, они только этим местом и думают. Они — глупые курицы, это всем известно.

— Так у нее же вроде бизнес свой был…

— Заткнись! Много ты понимаешь! Какой еще бизнес? О чем ты? Когда ее припекло, она знаешь что сделала? Когда я однажды оставил свою машину без присмотра, зашел в ювелирный, мне надо было там кое-что купить, камни… Ну, это не важно. Машину я не запер, она стояла возле входа в магазин, охранники меня там знают. Так вот, когда я вернулся, сел за руль, она вдруг как обнимет меня сзади за шею, я от страха чуть не обмочился, правду тебе скажу… Зоя, спрашиваю я ее, ты как здесь? Она в слезы, Петя, говорит, помоги, я в историю влипла, на мне долг большой, что хочешь для тебя сделаю… Кажется, там что-то с наркотой было связано, вроде бы она должна была кому-то что-то передать, но не успела, спустила порошок в унитаз, ну прямо как в кино! И задолжала, причем довольно крупную сумму. А я как дурак поплыл. Обрадовался, что она вернулась. Сразу предложил ей переехать ко мне, пообещал вернуть все долги.

— И она согласилась?

— А куда ей было деваться? Она так плакала, да и выглядела совсем больной…

— Так я не понял, она что, тоже наркоманкой стала?

— Ну уж нет. Как бы я сейчас к ней ни относился, врать не стану, она не пьет и наркотики не употребляет. Да и к здоровью своему относится серьезно. Постоянно какие-то витамины пьет, молоко там…

— И она переехала к вам? — Сева был польщен, что хозяин так разоткровенничался с ним.

— А куда ей было деваться? Жизнь, она штука непредсказуемая. Я ведь ей и раньше предлагал переехать ко мне, хотел, чтобы она мне родила, так она в первый же вечер продинамила меня, потащила на какую-то выставку, а сама потом исчезла… Но это было давно. Я так тебе скажу, Сева, я после того случая ее даже зауважал. Ведь другая на ее месте за такие бабки согласилась бы мне родить кучу детей. А она — нет. Мол, я танцовщица и все такое. Я не инкубатор. Ну ладно, думаю. А потом встретил ее в стрип-клубе, она влипла там в какую-то историю, я помог ей… Короче. Дал я ей тогда денег, а это сто пятьдесят тысяч баксов, она переехала ко мне, но не подпускала к себе целую неделю! А я и не настаивал, видел: девочка в депрессии, пусть придет в себя, потом она стала смирная, но какая-то скучная. Я понимал: насильно мил не будешь, я терпел, ухаживал за ней, дарил подарки, цветы, ну, ты понимаешь… А потом я вдруг понял, что влюбился в нее и что мне вообще достаточно того, что она живет со мной. Нет, ты не подумай, потом-то у нас все наладилось, я даже хотел жениться на ней. Не скрою, Убейконь меня спровоцировал на то предложение, сказал как-то, что она ему нравится и что если я не женюсь на ней, то он женится. Но я понимаю, ему нравится не она… вернее… даже не знаю, как и сказать… Нет, конечно, она ему очень нравится, иначе всей этой истории бы и не случилось… Но это сейчас не важно. Просто если бы она ушла к нему, то он, во-первых, сделал бы меня, понимаешь? Ну, умыл бы меня. Во-вторых, ему было бы приятно появляться с ней везде, она же потрясающая. Я сам по себе это знаю. Когда приходил с ней на какой-нибудь прием, все смотрели на нее и завидовали мне. Да, вот так все и было. Мне льстило это. И тогда я понимал, что деньги — мощное оружие, рычаг — называй как хочешь, и с помощью денег можно купить практически все, кроме здоровья. Ну и обмануть смерть с их помощью невозможно. Как бы ты ни был богат, все равно умрешь. Хотя и здесь есть вроде один вариант… Есть же средство для продления жизни… Но тебе это необязательно знать.

Сева, слушая его, поначалу видел перед собой просто пьяного мужика, которого так развезло, что он опустился до откровения перед своим подчиненным, почти слугой, но иногда как будто наступали минуты просветления, и он словно трезвел и говорил вполне внятно, изрекал вполне правильные вещи. В одном Сева теперь не сомневался — Зою решили наказать просто за то, что она — женщина и решила, возможно, каким-то образом доказать, что и у женщины есть мозги и что она без мужчины справится. Ну и еще, конечно, произошло нечто, что обидело не только Захарова, но и Убейконя. И что-то подсказывало Севе, что двое друзей каким-то оскорбительным образом затронули честь Зои. Да, конечно, к содержанкам в обществе относятся определенным образом, их презирают, им завидуют и все такое. Но вот к Зое и у Захарова, да и у Убейконя, возможно, было другое отношение. Возможно, потому, что она как бы снизошла до Захарова. Ну и, конечно, долги. Или один, но очень крупный долг, который она никогда в жизни не сумела бы выплатить. Вероятно, от уплаты этого долга зависела ее жизнь. Вот почему она забралась в машину Захарова и пошла на то, чтобы стать его любовницей. А где гарантия, что Захаров специально не спровоцировал эту ситуацию с долгами? Он же сам сказал, что влюбился в нее, а потому четко шел к своей цели, возможно, нанял людей, которые и загнали ее в этот угол, в долговую яму.

Захаров раскис, откинулся, расслабленный, в своем шелковом, вишневого цвета, распахнутом халате, под которым были фланелевые домашние штаны и белая батистовая рубашка, и Сева подумал, что, скорее всего, Зоя ходила с ним по магазинам и выбирала для него одежду, следила за тем, чтобы у него всегда было все красиво и чисто. Зоя отказалась от домработницы и все делала сама. Не хотела, чтобы в доме были посторонние люди. Возможно, Петр Аркадьевич уже сто раз пожалел о том, что они с приятелем натворили, и теперь горько сожалеет об этом, тоскует по Зое, и все, что его окружает, напоминает ему о ней, но изменить что-то, исправить он не может. Зоя исчезла. Скорее всего, поддавшись минутному порыву (ну, или не совсем минутному, а эмоциональному, ведь они с Убейконем разработали целый план по забрасыванию Зои в глубинку), он сейчас горько сожалеет об этом. Может, она ему снится — в крови, мертвая…

Сева тряхнул головой, отгоняя от себя страшные картинки. Захаров спал, похрапывая. Пустая бутылка из-под виски, стаканы, разорванная мякоть апельсинов, полная пепельница окурков, нетронутая веерообразная нарезка лимона под подмокшей сахарной коркой, липкий пульт телевизора — такой вот унылый мужской натюрморт на любимом Зоей итальянском столике. Еще недавно она приносила сюда поднос с горячими ужинами Захарову, сидела рядом с ним, они разговаривали, он рассказывал ей, может, о каких-то своих делах, а она слушала, улыбаясь и думая о своем.

Сева, который всегда был у Захарова на подхвате, поди-принеси-унеси, не особенно-то и задумывался, чем занимается Зоя в свободное время. Ну, да, ходит по магазинам, заглядывает к подружке, может посидеть в ресторане или кафе, но чаще всего одна. Хотя нет, в ресторане-то как раз она встречалась со своим приятелем Юрой, геем, к которому Захаров ее, конечно же, не ревновал. Правда, иногда Юра приходил в ресторан не один, со своим другом, совсем даже не геем. Сева навел справки, это был Виктор Абросимов, к которому они обращались коротко — «Вик». Ювелир, которому Зоя заказывала какие-то оригинальные вещицы. К Абросимову Захаров Зою тоже не ревновал и был даже будто доволен, что она покупает у него красивые браслеты и ожерелья, перстни и броши гораздо дешевле тех, что дарит ей он сам. На вопрос, настоящие ли там золото и камни, Зоя всегда отвечала как-то пространно, шутя. Но вещи были на самом деле очень красивы и неповторимы. Появляясь с Зоей в обществе, он замечал, как жены его друзей и знакомых буквально слетаются к Зое, чтобы поближе рассмотреть украшения.

Сева принес пакет для мусора и принялся прибираться в комнате. Снова и снова он задавал себе вопрос, почему для того, чтобы претворить в жизнь очередную игру под названием «наказание Зои», Захаров и Убейконь привлекли не профессиональных людей из собственной службы безопасности, а поручили это двум парням-неудачникам, которых что Захаров, что Убейконь держали для мелких и несложных поручений. Значит ли это, что им эта история не представлялась хоть сколько-нибудь опасной и они отнеслись к ней как-то легко, можно даже сказать, беспечно. Люди, по сути, не глупые, осторожные и меньше всего в жизни рисковавшие своей свободой, они тем не менее совершили уголовное преступление. Похитили человека. Больше того, похитили, предварительно сделав опасную инъекцию. Получается, они были стопроцентно уверены в том, что Зоя прежде всего найдет возможность позвонить Захарову. Возможно, это было даже не наказанием для Зои, а очередным спором Захарова с Убейконем на крупную сумму. Или на что-то другое. Но если учесть, что Захаров любит Зою и тем не менее согласился на эту авантюру, значит, либо Убейконь так повлиял на него, либо поставил в такую ситуацию, при которой он не мог поступить иначе…

Нет, все слишком сложно. Сева бросил в рот ломтик засахаренного лимона, унес мешок с мусором на кухню, вернулся, протер мраморную столешницу в розоватых «венах», затем отправился в спальню, взбил подушки и вернулся за своим хозяином.

— Петр Аркадьевич, — он осторожно теребил его за плечо. — Пойдемте уже спать…

Он уложил его, сняв халат, а сам вернулся в гостиную и устроился на диване.

«Надо бы встретиться с Юрой… Хотя нет, даже если Зоя и у него, он ни за что ее не выдаст. Что делать? Где она?»

С этими мыслями он провалился в сон.

16

Он не позвонил, телефон его не отвечал. Шорохофф исчез. Это потом она узнает, что, вернувшись в Париж, он сразу же попадет в больницу и что ни одна душа из его окружения не будет об этом знать. И только случайность, волшебная случайность, помноженная на соцсеть, даст миру один-единственный снимок, сделанный находящейся там же, в клинике, журналисткой, которая, узнав в полумертвом человеке знаменитого писателя, всколыхнет общественность. На снимке Шорохофф, больной, с запавшими глазами, лежит под капельницей. Журналистка тотчас же настрочила небольшую статью, которую поместила в Интернете. В статье говорилось о том, что писателю срочно нужна помощь, что в результате развода он остался без средств, что те деньги, что он получил от издательства, были потрачены на адвоката и что теперь если не будет собрана сумма в сто пятьдесят тысяч долларов (оказалось, что у него не в порядке медицинская страховка), то мир потеряет «великого писателя».

За столом сидели Юра и Вик. Зоя рыдала в уголке, закутавшись в плед. Ее трясло от всего того, что так не вовремя обрушилось на ее голову. Вот только несколько дней тому назад она была счастлива и строила планы, а теперь тот, которого она любила и кто любил ее, умирал.

— Что за болезнь, ты хотя бы знаешь? — спрашивал Юра. — Какая операция? Что с ним?

— Да какая разница?! Главное — раздобыть деньги и отправить ему. Передать. Возможно, просто перевести на счет клиники, я тут написала название, все можно узнать поточнее… Просто я вся на нервах. Юра, пожалуйста, помоги. Нет-нет, я не имею в виду деньги, мне нужен счет. Понимаешь? Точный счет клиники и уверенность в том, что он находится именно там.

— У меня друзья в Париже, я могу связаться и попросить их все узнать, — предложил Вик. — Но где ты найдешь такие деньги? Я мог бы, конечно, взять кредит, но на это уйдет время… Поверь, мне искренне хочется тебе помочь.

— Я бы тоже мог тебе помочь, но у меня у самого проблемы… Когда-нибудь потом я тебе расскажу, — и Юра, тоже бледный и какой-то больной, бросил на Зою тревожный взгляд.

Катя принесла всем горячего чая. Глаза ее были заплаканны. Она так переживала за Зою, что в свободное время искала по Интернету какие-то благотворительные организации, обзванивала их, договаривалась о встречах, два раза даже ездила и разговаривала с людьми, выслушивала какие-то обещания, пока наконец не поняла, что самое полезное, что она может сейчас сделать для Зои, — это заниматься маленьким Максом.

— Да я просто уверен, что его спасут, — твердил Юра, но выглядел при этом таким растерянным, что всем было ясно — все это только слова, и что он и сам не верит в то, что говорит.

— Кажется, я знаю, что нужно делать, — сказала Зоя. — Катя, подай мне, пожалуйста, свитер. Я поеду.

— Куда? — В один голос спросили Юра и Вик.

В квартире пахло подгоревшим молоком, за стеной плакал Макс. А за окнами бушевала непогода.

— Ты куда? — Катя принесла свитер. — Скажи, чтобы мы хотя бы знали, где тебя искать.

— Все будет хорошо.

Зоя вызвала такси, оделась. Все слышали адрес, который она сообщила по телефону, но не знали, кому он принадлежит. Ни Юра, ни Вик, ни даже Катя не спросили Зою, куда она собирается по-ехать.

— Катя, оставляю на тебя Максика. Все, — она помахала всем рукой — я поехала.

— Ни пуха, — сказал Юра.

— Удачи! — пожелал ей Вик.

— Все будет хорошо, вот увидишь, — сквозь слезы сказала Катя.

Машина Захарова стояла рядом с его подъез-дом. Охранник на воротах, узнав Зою, пропустил ее без слов. Он знал, что с Захаровым лучше не связываться, а потому предпочел его не беспокоить звонком и вопросами относительно посетительницы.

Уже подойдя к подъезду, она поняла, что погорячилась, что не готова к разговору с Захаровым. Декабрьский ветер пронизывал ее насквозь. Надо было надеть шубу, подумала она. Тонкая курточка, отороченная мехом, могла бы спасти от мороза, но не защищала от ветра. Зоя накинула на голову капюшон и спряталась за колонну подъезда, чтобы ее не увидел охранник. Что он подумает, когда увидит, что она так и не пошла к Захарову? Насторожится еще!

Окончательно замерзнув, она все же зашла в подъезд, прислонилась к горячим радиаторам. Вот так-то лучше.

Она простояла так довольно долго в надежде, что Захаров все-таки появится. Было утро, в половине девятого он обычно отправлялся в офис. Это удивительно, что Юра и Вик пришли так рано, как только узнали о Шорохоффе. Ладно Юра, это ее близкий друг, и он живет рядом. Но Вик? Понятно, что ему сообщил о болезни Саши Юра, но что заставило и его так живо отозваться на ее беду? Они знакомы, можно сказать, шапочно. Да и знакомство было странным. Первый раз Вик появился в ее жизни, когда принес показать своему другу Юре эскиз украшения с зелеными камнями, похожими на изумруды. Потом все чаще стал появляться в кафе или ресторанах, где Зоя назначала встречи Юре. Он сидел молча, и Зоя не возмущалась из-за его присутствия, хотя она при встрече с Юрой всегда говорила о своих делах, и любая другая на ее месте восприняла бы Вика как человека постороннего. Она принимала Вика из уважения к Юре, понимая, что тот доверяет ему настолько, что «по умолчанию» предлагает и Зое сделать его своим доверенным лицом. Зоя даже заговаривать с Юрой о том, чтобы тот приходил на встречи один, не посмела. Что-то сдерживало ее. Должно быть, она надеялась, что рано или поздно Юра сам ей расскажет что-то такое, чего она не знает о Вике. Одно она знала точно — Вик не был геем. И их с Юрой связывала просто дружба. Кроме того, у них было очень много общих знакомых, и Юра, как Зоя вскоре поняла, помогал Вику находить деньги для его ювелирных проектов. Возможно, покровитель Юры, которого он скрывал от Зои, был спонсором Вика, потому что прошлой зимой Вик делился своей радостью по поводу окончания ремонтных работ в его новой мастерской. Чувствовалось, что Вик был благодарен Юре за помощь, так же как была благодарна ему и сама Зоя. Вот так и случилось, что в последнее время Юра все чаще появлялся у нее дома вместе с Виком.

Размышляя, зачем это самому Вику, и грея руки на радиаторе, Зоя чуть не пропустила Захарова.

На лифте спустился его помощник Сева, простоватый, но очень верный парнишка, которого Захаров держал и в качестве водителя, и просто как слугу, которому давал мелкие поручения. Увидев выходящего из лифта Севу, Зоя отвернулась, чтобы он не заметил ее, стоящую неподалеку от почтовых ящиков. Она в окно видела, как Сева вышел из подъезда, открыл машину и сначала почистил стекла от тонкого слоя льда, потом принялся вытряхивать коврики. Машина тем временем прогревалась. Потом ему позвонили, и он, захлопнув дверь, метнулся снова в подъезд и вошел в лифт, который за время его отсутствия никто не успел потревожить. Зоя сразу поняла, что его вызвал хозяин, она знала, что Петр Аркадьевич либо сам садится за руль, либо рядом с водителем, а потому рискнула открыть дверцу и сесть на заднее сиденье. Вполне возможно, что Сева останется дома или же отправится за покупками или по делам на другой машине, которая стоит здесь же, рядом, в подземном гараже, и тогда есть шанс поговорить с Захаровым с глазу на глаз. Да даже если Сева сядет за руль, то он уж точно не помеха для разговора. Он умеет молчать, за это Захаров его и держит.

Из подъезда Захаров вышел один, значит, Сева либо продолжил спуск на лифте в гараж, либо остался дома. Захаров устроился поудобнее на подогреваемом сиденье и плавно покатил к воротам. Зоя пригнулась, считая, что покажется Захарову только тогда, когда он уже приедет на работу и припаркуется. Иначе он может испугаться, еще руль крутанет.

В салоне пахло хорошим мужским одеколоном. Зоя смотрела на затылок Захарова, на его густые темные волосы, на розовую полоску выбритой гладкой шеи над синим в красную крапинку шелковым кашне и вспоминала их первую встречу, когда он предложил ей родить ему наследника. Потом память покатила по мрачным закоулкам того времени, когда она работала в «Золотой нимфе», Зоя вспомнила ресторан, где танцевала восточные танцы. Захаров много сделал для нее, а она, неблагодарная, взяла и исчезла. Беременность, роды, теперь вот ребенок, о котором никто, кроме самых близких людей, не догадывается.

Маршрут Захарова удивил Зою. С самого утра он, оказывается, отправился в свой любимый салон якутских алмазов. Значит, его пригласили. Что делать? Сейчас он потратит все свои деньги на камни. Хотя… Откуда ей знать, сколько у него денег? Какие глупости! Пусть себе идет и покупает. А она дождется его здесь. Вот вернется, она и скажет, что он забыл запереть машину… Да и вообще, какая разница, что ему наплести, главное, чтобы он обрадовался встрече, чтобы простил за то, что она тогда исчезла.

В голове не было абсолютно никакого плана. И единственное, на что она могла надеяться, это на его чувства к ней. Пусть это будет просто желание, страсть, главное, чтобы он за эти месяцы, что они не виделись, не успел остыть к ней. Хотя за это время он мог уже найти себе другую девушку и даже обрюхатить ее. А что, если он вообще женился или собирается это сделать? И бриллианты он сейчас покупает к свадьбе? Правда, когда они плотно общались, он как-то обмолвился о том, что время от времени покупает якутские алмазы. Они вместе приезжали сюда, он купил и подарил ей тогда кольцо с бриллиантом, а ему вынесли футляр с крупными алмазами.

Он вышел из машины и отправился в салон. Вернулся минут через сорок. Зоя, разомлевшая от тепла, чуть не уснула.

— Привет! — Она обвила руками его шею сзади и быстро, чтобы он не успел испугаться, произнесла: — Это Зоя, не бойся.

Захаров сначала дернулся в испуге, потом медленно поднял голову и нашел ее взглядом в зеркале. Его сразу отпустило.

— Зоя, ты дура? — хрипловатым от волнения голосом спросил он. — Меня чуть кондратий не хватил.

— Я шла мимо, смотрю — твоя машина, дернула за ручку, дверца не заперта.

— Как это — не заперта? Я же только что разблокировал машину, — он стрельнул в нее удивленным взглядом. — Давай перебирайся ко мне.

— Что, вот так сразу?

— Да нет, я не в том смысле… Садись рядом.

Она села. Улыбнулась ему так, как научилась это делать в стрип-клубе.

— Ты как машину открыла?

— Говорю же, она была не заперта. Иначе как? Или думаешь, что я промышляю гоп-стопом?..

— Да ничего такого я не думаю. Просто недоумеваю, как это я мог оставить машину открытой.

— Считай, что я тебя обманула… или нет, я тебе приснилась, — она нежно провела рукой по его свежей розовой щеке.

— Зоя… — До него вдруг дошло, кто сидит рядом с ним. — Я рад, что ты вообще жива и хорошо выглядишь. Я искал тебя, знаешь? Кто-то из моих знакомых сказал, что ты вышла замуж и беременна… Это правда?

— Нет, не правда. Да и с беременностью кто-то явно погорячился. Я уезжала в Крым. У меня там родственница, пригласила пожить, отдохнуть, ну я и рванула. Надо было привести нервы в порядок. Сам видел, что со мной было, — она решила все свалить на нервы. — Эта «Золотая нимфа», ресторан, сама обстановка…

Затем Зоя, глядя ему прямо в глаза, сказала, что влипла в историю. Она выдала ему порцию такого ледяного истеричного тона обреченной жертвы, что сама чуть было не поверила, что одной ногой в могиле.

— Вот я так и знал, что с тобой что-нибудь да случится! Тебе с твоими внешними данными, с твоим телом, надо беречь себя, иметь, мягко говоря, одного партнера, который заботился бы о тебе, а не вляпываться в разные истории. Ты — чудесная девушка, талантливая… Что на этот раз? Если не разбила очередную бутылку шампанского о голову негодяя, может, пристрелила в сердцах?

Он иронизировал, потому что и понятия не имел, о чем идет речь, не подозревал о масштабах «катастрофы».

— Это связано с наркотиками. Меня попросили передать кое-что кое-кому, но за мной начали следить, а я не знала… Короче — испугавшись, смыла всю партию в унитаз. Все. Теперь «торчу» сто пятьдесят тысяч долларов. Не отдам — убьют. И не посмотрят, что я «чудесная и талантливая».

Так не вовремя зазвонил телефон! Поморщившись, Зоя ответила. Это был Вик.

— Ты извини, что беспокою, понимаю, что и ты занята… — Голос его был взволнованным. — Но это… короче… Юру зарезали.

Зоя перестала дышать. Держала трубку у уха и никак не могла «проглотить» эту новость.

— Что? Что ты сказал? Зарезали?

Она схватилась за ручку, чтобы открыть дверцу, и ей показалось, что она не поддается. Тогда она принялась дергать ее, слезы катились по щекам, она не могла говорить. Даже Захаров на время был забыт, она словно и не понимала, где находится. Юру зарезали!

— Ты куда? Что случилось? — Захаров попытался схватить ее за руку, но она больно ударила по ней, после чего дверь открылась, и Зоя почти вывалилась из машины. Скользя каблуками по ледяному асфальту, она бросилась, сама не зная, куда бежать и что делать. Захаров поймал ее, прижал к себе. — Ты можешь сказать, что случилось?

То, что у нее неприятности, точнее, большие проблемы, он начал понимать только что. Этот звонок, как он понял, имел к ней непосредственное отношение, потому что так играть Зоя вряд ли смогла бы. А это означало одно — то время, что она находилась вне поля его зрения, она провела в окружении людей опасных, и когда ей стало уже невмоготу, когда вопрос встал конкретно — жизнь или смерть, она вспомнила о нем, о человеке, которым когда-то пренебрегла, и обратилась к нему за помощью.

— Да стой ты! — Ему все же удалось схватить ее за руку. — Я помогу тебе! Куда ты, ненормальная?!

— Да отстань от меня! — Она попыталась вы-рваться, но он крепко держал ее. Она же в эту минуту думала только о Юре. Она видела его в луже крови, с ножом в груди. И нахлынула такая волна нежности и жалости к этому странному и непохожему на других человеку, что она чуть не подавилась собственными рыданиями. Замычала что-то и, резко повернувшись к Захарову, уткнулась ему в плечо.

— Ну-ну, не плачь, говорю же — помогу. Как я могу допустить, чтобы с тобой что-то случилось?! Да я никогда, никогда бы себе этого не простил!

Она вдруг отпрянула от него. Вернулась в реальность, поняла, что и от Захарова вот так, прямо сейчас, когда она услышала его слова поддержки и обещание помочь, убежать не могла. Иначе она потеряла бы Шорохоффа. Она часто дышала, сердце ее колотилось где-то в горле. Что было делать?

— Что? Что ты хочешь сказать? Что готов дать мне эти деньги? — Стыд заставил ее щеки запылать. Она чувствовала себя скверно, понимала, что поступает дурно и что за эти деньги ей придется заплатить, и готова была уже на все. Тем более что с Шорохоффым у нее уже вряд ли что-то получится. Мало того что она подпортила себе биографию стриптизом, теперь вот надо будет переспать с Захаровым, и не один раз. Возможно, он прямо сейчас и озвучит свои условия.

— Слушай, это, конечно, хорошо, что ты готов дать мне эти деньги. Но я… Как бы тебе сказать, чтобы ты понял? Я — не проститутка, понимаешь?

Она хотела пообещать ему вернуть деньги, но как? Где она их возьмет? Как соберет такую огромную сумму?

— Ты — женщина, я — мужчина. Что постыдного в том, если ты согласишься быть моей? Я что, такой противный? Совсем не нравлюсь тебе?

Он, мужчина, настаивал на своем и считал, что за такие деньги она должна согласиться. Да и кто на его месте поступил бы иначе? Дураков нет!

— Хорошо, я согласна. Я бы очень хотела вернуть тебе долг, но таких денег у меня нет и не будет… Это так. Поэтому…

— Да я же не монстр какой!

Она стояла, смотрела на него, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Что было делать? Согласиться, взять деньги, а потом исчезнуть? Уехать? Но с Захаровым нельзя так поступать. Это на первый раз он ее простил. К тому же тогда их не связывало вообще ничего, кроме того, что они вместе пришли на выставку. Ну ушла и ушла. А здесь — колоссальные деньги! Кто еще мог бы ей дать, подарить или одолжить такую сумму? Да никто! Возможно, подцепи она в «Золотой нимфе» кого-то другого, богатого мужчину, который взял бы ее на содержание, у нее и появились бы новые возможности, новое окружение, большие деньги, но она принципиально вела себя таким образом, что ничего подобного в ее жизни просто не могло случиться. И она гордилась этим. И вот теперь она стоит перед выбором.

— Условия? — Она хотела подробностей, хотела понять, по каким правилам ей жить дальше. — Назови, что я должна буду сделать, чтобы ты дал мне эти деньги.

— Переедешь ко мне. А я тебя не обижу.

— Ты разведен? — Она должна была его спросить, хотя прекрасно помнила, что еще там, в «Золотой нимфе», он сказал, что развелся.

— Да. Я же говорил.

У него глаза заблестели. Игрушка, о которой он давно мечтал, вот она, достаточно только заплатить за нее и взять. А ведь он все привык покупать за деньги. И уж женщин — в первую очередь (ну, или во вторую, мужчины иногда не знают, чего они хотят больше, новый автомобиль или новую женщину).

— Хорошо, я согласна.

Ну, вот и все. Выбор сделан.

— Тебе нужны наличные?

— Думаю, да, — ответила она, имея самое смутное представление, что делать с наличными, как их переводить за границу, но все-таки лучше наличные, так проще и надежнее. Вот был бы здесь Юра, он бы подсказал. Но Юра…

Она почувствовала, как волосы на ее голове зашевелились. Юра, его больше нет, его зарезали. Так, стоп… А Макс? Пока не поздно, можно же еще отказаться. Как она может жить у Захарова, если у нее маленький ребенок?

— Я должна все двадцать четыре часа находиться у тебя?

— Глупости! Я же целыми днями на работе, ты можешь заниматься чем хочешь, везде бывать, даже путешествовать. Говорю же, я не монстр.

Вот так-то лучше. Катя будет с Максом, а она, его мать, будет каждый день навещать его. В сущности, ничего же страшного не происходит. Сейчас она договорится поконкретнее о передаче денег, отправит их в клинику, где лежит Саша, и заживет другой жизнью. Да, конечно, ей придется спать с Захаровым, но кто знает, может, ей придется делать это не так часто. Да и вообще, у нее еще будет время все хорошенько обдумать. К тому же у нее будут деньги, и ей не придется беспокоиться о том, чем заплатить за квартиру и как содержать Макса и платить Кате.

— Когда ты сможешь мне дать деньги? — Она заставила себя произнести эти слова.

— В три часа тебя устроит? Куда привезти?

Они договорились встретиться в ресторане, находящемся неподалеку от Зоиного дома.

— До встречи!

— А сейчас ты куда? И что это был за звонок? На тебе лица нет…

— Потом, все потом… Увидимся.

Она едва вырвалась и бросилась бежать, сама еще не понимая куда. По дороге чуть не упала, острый каблук процарапал лед, Зоя с трудом сохранила равновесие. Мысли вернулись к Юре.

Как могло случиться, что все последние месяцы она ни разу не спросила его, как дела? Тот проект, который он готовил со своим покровителем-любовником, был заброшен. Причину Юра не назвал, лишь отмахнулся. Она начала припоминать, каким он был в последнее время, о чем говорил, как себя вел. Он наверняка знал о грозящей ему опасности, но ничего ей не сказал. Не хотел, чтобы она волновалась.

Зоя забежала за дерево и разрыдалась. И даже не сразу услышала звонок. Это снова был Вик. Он быстро, глотая слова, назвал больницу.

— Так он жив?

— Конечно, жив! Ему сейчас делают операцию.

— Господи, да что же ты раньше-то не сказал? Я чуть не умерла!

В больнице, кроме Вика, никого из близких Юры не было.

— Как он?

Вик, бледный, сидел на стуле в коридоре и мял в руках шапку.

— После операции скажут.

— А кто его… Кто сделал с ним это?

— Родионов.

— Кто? Не поняла…

— Его уже взяли.

— Это тот его приятель? Близкий друг?

— Ну да.

— А за что? Ты что-нибудь знаешь?

Но Вик ничего не знал.

— Зоя, ты ему сейчас все равно ничем не поможешь. Разве что молитвой. Помолись за него. Он хороший человек.

— Да я знаю, — заскулила она, вытирая слезы.

— Давай я отвезу тебя домой.

В машине он вдруг спросил:

— Помнишь, как-то раз, вечером, когда я пришел к тебе и показал колье из белого золота, ты взяла листок бумаги и нарисовала эскиз колье, которое ты бы сделала, если бы была ювелиром?

— Вик, это-то здесь при чем?

— Ну ты помнишь этот рисунок?

— Да, помню. Венок с маленькими цветами, на котором сидит бабочка…

— Я украл у тебя этот листок и сделал по этому рисунку колье.

— И что? Вик, ты вообще нормальный? У тебя друг при смерти, а ты про колье, бабочек…

— Я продал его за хорошие деньги, а человек, который купил его для своей жены, заказал серьги и перстень. Вот я и подумал…

— Нет, ты точно чокнутый!

— Ты не понимаешь. Тебе же деньги нужны?

— А кому они не нужны?

— Ты снова не поняла… Я про Шорохоффа. Тебе же нужны большие деньги. Если бы мы с тобой придумали эти серьги и перстень, понимаешь, в том же стиле, роскошные, оригинальные, неповторимые, мы бы могли хорошо заработать. Человек серьезный, он разбирается в этих вещах…

— Вик! — Зоя была удивлена. — Но я же просто нарисовала веночек… бабочку…

— Когда-нибудь я приглашу тебя в свою мастерскую, и ты увидишь все, что я сделал. Поверь, то, чем я занимаюсь, дело перспективное. В Москве много богатых людей, причем пресыщенных, которым нужно чем-то выделяться, удивлять публику, свое окружение.

— Но есть же всемирные ювелирные бренды, Вик, ты знаешь это лучше меня. Зачем им покупать какие-то…

— …кустарные вещицы, ты это хотела сказать?

Она промолчала. Да, действительно, это оскорбительное для Вика определение у нее чуть не сорвалось с языка.

— Ладно, потом поговорим. Ты права, не вовремя я затеял этот разговор.

Она надолго замолчала, и когда уже машина остановилась возле ее дома, сказала:

— Ладно, я подумаю над серьгами и перстнем. Тем более что мне сейчас надо отвлечься. Думаю, что уже очень скоро жизнь моя изменится, и не факт, что к лучшему.

17

Вид из окна автомобиля открывался дивный: зеленый холм в самом сердце деревни Черная, на нем магазин — строение из красного кирпича с одним большим решетчатым окном и высоким каменным крыльцом и несколько сиреневых кустов поблизости. В разные стороны от магазина расходилась лучами центральная улица деревни с домиками, садами, палисадниками.

— Видишь, народ подгребает, это значит, хлеб привезли.

Феликс с биноклем устроился за рулем, разглядывая группу сельчан, собравшихся перед магазином.

— Знаешь, если бы у меня было две жизни, — сказал Феликс, — то я параллельно жил бы и в Москве, и в какой-нибудь глухой деревне. И знаешь почему? Здесь все как-то просто и мило. Люди все знают друг друга, по утрам здороваются или вот так встречаются перед магазином, чтобы купить свежего хлеба. Живут они в простых домах, ведут хозяйство, кормят курочек…

— Постой, но у тебя же мама живет в частном доме, хоть и считает его дачей, — напомнила ему Зоя.

— Ну да, поэтому я кое-что об этой жизни знаю. И мне нравится жить именно в доме, причем небольшом, в котором тепло, уютно. И, повторяю, просто. В деревне ты можешь позволить себе быть самим собой. Мне кажется, что так и жить легче. Не надо постоянно куда-то спешить, стараться произвести на кого-то впечатление, кого-то удивить, можно даже позволить себе лениться, много спать…

— Феликс, какое странное у тебя представление о деревенской жизни! Должно быть, это оттого, что ты у маменьки своей в доме всегда отдыхаешь. Но ты можешь себе это позволить, потому что у тебя есть работа и ты живешь в Москве. А если бы не Москва и не кино, а вот просто деревня, дом, курочки… Где бы ты работал, откуда бы брал деньги, чтобы позволить себе лениться, как ты говоришь?

— Не знаю… Яйца бы продавал.

— Но, чтобы содержать кур, нужны деньги для покупки корма. Кроме того, за ними нужно чистить курятник, а это, думаю, не самое приятное. К тому же это сейчас, когда вокруг все так красиво и зелено, когда май, все цветет, деревня кажется чудесным местом отдыха, и эта картинка дышит романтикой. А наступит зима, все дома завалит снег, да ты даже дверь открыть не сможешь, не то что дойти до калитки, придется взять лопату…

Так, стоп. Вон они.

К магазину шел высокий черноволосый парень в джинсах и белой футболке, в одной руке он держал пластиковый пакет, другой обнимал блондинку, ту самую, широкоскулую, с голубыми глазами, которую Зоя уже видела.

Феликс направил свой бинокль на будущих артистов.

— Ничего себе!!! Вот это нос! Да и глаза какие-то странные… А волосы шикарные, что у него, что у нее. Какие густые. Если бы не его нос и эти странные веки, словно их забыли подрезать, был бы вообще красавчик!

— А девушка? Ты видишь, какого цвета у нее глаза? Они как драгоценные камни…

— Да, на самом деле. Между голубым и синим. Огромные глаза, но скулы, их бы придвинуть к носу, кстати, нос маленький, красивый.

— Обрати внимание, с какой нежностью они относятся друг к другу.

— Они женаты? Не знаешь?

— Да откуда мне знать? Я видела-то их один раз. Но раз идут в обнимку, то, видимо, вместе.

И тут произошло нечто удивительное, о чем потом они будут вспоминать часто и с улыбкой.

Они повернулись друг к другу и почти одновременно произнесли: «Ромео и Джульетта».

И рассмеялись. Тема «Гамлета» была тотчас же забыта. Но хотелось Шекспира, хотелось, чтобы картина была серьезная, мощная, зрелищная, с классическим сюжетом, чтобы были построены масштабные красивейшие декорации, чтобы шились роскошные костюмы.

— Послушай, — оживился Феликс, снова направив свой бинокль на будущих Ромео и Джульетту. — Вот я лично никогда не понимал, зачем они враждуют, Монтекки и Капулетти, ведь и девочка, и мальчик чудесные, прекрасные. Зато теперь, когда Джульетта будет вот такой, необычной, Монтекки действительно могут запретить своему отпрыску жениться на ней. Да и сам Ромео с его носом…

— Точно! Феликс… — Зоя сочла, что выбрала самый удобный момент для серьезного разговора. — Ты слышишь меня?

— Ну конечно! — Он переводил свой взгляд с парня на девушку, обратно и качал головой. — Что?

— Ты действительно веришь в наш проект? Скажи, но только честно! Или ты приехал сюда со мной, просто чтобы мне помочь?

Феликс опустил бинокль. Посмотрел на Зою, поджал губы.

— Нет, ты не подумай, я действительно считаю твою идею замечательной, оригинальной. Меня волнует вопрос финансирования. И больше ничего. Это честно. Мы с тобой мало знакомы, я понятия не имею о твоих связях и возможностях, и мне очень хочется тебе верить, но речь-то, насколько я понимаю, идет о миллионах и миллионах евро! Кто из твоего окружения может дать такие деньги?

— Есть такие люди. Это во-первых. Во-вторых, я придумала, как их можно раскрутить на этот проект. Но мне нужен очень хороший юрист. Золотой юрист, который помог бы мне оформить все мои, точнее, наши планы в правильные документы, понимаешь? И человек этот должен быть помимо того, что умный, еще и надежный, и ответственный.

— Но юристу-то нужно платить. И немало, если ты хочешь, чтобы это был серьезный юрист.

— Деньги на юриста у меня есть, другое дело, что я пока не могу ими воспользоваться, но постараюсь занять у одного друга.

— Вот все никак не решаюсь спросить тебя, что ты имела в виду, когда сказала, что хочешь крови.

— То и имела в виду, но об этом потом. Сейчас мы с тобой должны следовать нашему плану. А он таков. Первое — мы разговариваем с нашими Ромео и Джульеттой, уговариваем их принять участие в проекте. Ты деньги, кстати говоря, взял? Те, о которых я тебе вчера вечером говорила?

— Конечно, взял!

— Хорошо. Дальше. Второе. В случае если они соглашаются, мы забираем их с собой, и они живут в твоем доме. Понимаешь, мы должны изолировать их от сельчан, от родственников. Мы не должны допустить утечки информации. Третье. Ты делаешь пробы, наши артисты должны почитать на камеру Шекспира, делаешь хорошие крупные планы. Ты все понимаешь. Четвертое. Я пишу синопсис и заявку на сценарий. Думаю, почитав кое-что в Интернете, я смогу это сделать, тем более что сюжет-то известный. Пятое. С заявкой, синопсисом и твоим материалом мы отправляем Катю к Захарову.

— К кому?

— К первому нашему финансисту. А вот как она себя будет с ним вести и что говорить, над этим я еще поработаю. И дальше мы уже будем ждать результата ее переговоров с Захаровым. У него много денег, очень много, к тому же он человек амбициозный, и для него общественное мнение имеет огромное значение.

— Надеешься, что он даст деньги? Ты хотя бы знаешь сколько?

— Поищу в Интернете, на киношных сайтах, бюджеты известных фильмов. Феликс, у тебя такой вид, будто бы перед тобой полная дура, которая не знает, что творит. Поверь, все получится. Если Захаров даст деньги, а это будет половина бюджета…

— Назови хотя бы примерную цифру.

— Признаюсь, я била по верхам. К примеру, «Титаник», бюджет двести миллионов долларов.

Феликс присвистнул и снова уставился на «артистов», которые сейчас вместе с односельчанами поднимались на крыльцо магазина — приехала машина с хлебом.

— Первый сезон «Игры престолов» оценивается примерно в пятьдесят-шестьдесят миллионов долларов, — продолжала Зоя. — Но так как наша картина будет принципиально другой и в ней нет батальных сцен и всего того, на что тратятся огромные бабки, мы сделаем акцент на участии звезд мирового кино, то есть основные средства будут потрачены на их гонорары, дальше — декорации, костюмы и работа всего творческого коллектива.

Феликс посмотрел на нее со вздохом:

— Бюджет нашей «Матильды» — двадцать пять миллионов долларов.

— Феликс, я все понимаю, все, о чем я сейчас говорила, звучит наивно, и трудно во все это поверить. Но я ставлю высокую планку… Думаю, что в пятьдесят миллионов долларов мы уложимся.

Феликс схватился за голову. Она понимала его. Кому захочется работать, не веря в успех проекта? А он точно не верит. Но говорить с ним опять на эту тему она не собиралась — так можно и поссориться.

— Ты забыла назвать имя режиссера, — Феликс сделал вид, что пропустил эту сумму мимо ушей.

— Да, я еще не выбрала режиссера. Но для начала мы должны заручиться согласием Захарова финансировать, понимаешь?

— Но прежде чем ты пойдешь к твоему Захарову, нужно же выбрать режиссера и поговорить с ним. Кто это будет делать?

— Мне нельзя светиться. Значит, тебе.

— А Катя?

— Она не справится. Ты — оператор, человек профессиональный, у тебя все получится. К тому же не вижу причины, по которой известный режиссер отказался бы от такого предложения. Там же не только деньги, но и престиж, а в будущем — международная слава.

— Да, авантюризм у тебя просто в крови.

— А что делать? Кто виноват в том, что у меня погибла мама, ее родная сестра продала нашу квартиру и оставила меня на улице? Я умею только танцевать, но это, как выяснилось, не профессия. Жизнь посмеялась надо мной и в других очень важных вопросах. Теперь я — мать-одиночка с двумя детьми, над которой решили поиздеваться два жирных толстосума. Просто так, развлечения ради. Ну и приплюсуй к этому мужской шовинизм. Разве могу я оставить это безнаказанным? Если блондинка, значит, дура уже по определению. А я с этим не согласна. Я должна доказать, что не глупее этих уродов. Кроме того, Захаров, с которым я жила последнее время, был настолько невнимателен ко мне, что решил, будто бы я живу исключительно на его деньги. А это не так. У меня свой бизнес с Виком. Как-нибудь потом расскажу.

Феликс улыбнулся. Может, он не верил ей, а может, восхищался. Она не поняла. В любом случае, пока Феликс с ней, у нее еще есть шанс пре-творить свой план в жизнь.

Феликс же на самом деле загорелся. Да, он понимал, что проект нереальный, но от Зои исходила такая уверенность, которая, как он понял, подпитывалась ее желанием доказать мужской половине человечества, что и женщина способна на многое, что он решил помогать ей во всем, о чем бы она его ни попросила.

— Хорошо, я подумаю над кандидатурой режиссера, потом мы с тобой все это хорошенько обдумаем, и я, если этого требует дело, отправлюсь к нему на переговоры.

— Я знала, что ты согласишься, — она похлопала его по плечу. — Вот увидишь, у нас все получится!

Парочка «артистов» с полным пакетом уже удалялась от магазина. Зоя, которая успела заснять их на телефон, показала Феликсу маршрут.

— Ты уверена, что у тебя не будет неприятностей? — спросил он на всякий случай.

— Уверена, — она кивнула головой в сторону заднего сиденья, где был приготовлен подарок для Олега, ее спасителя.

— Можно? — Она приоткрыла дверь в дом, где еще недавно пережила самые страшные минуты своей жизни. — Олег, ты дома?

— Кто там? — буркнули в ответ.

— Пойдем, — Зоя кивнула Феликсу, стоявшему за ее спиной.

Они вошли и увидели картину, которая нисколько не удивила Зою. На диване лежал худощавый мужчина, рядом с диваном на столике стояла батарея пустых бутылок из-под водки и дешевого вина. Здесь же на грязной газетке были разложены вскрытые и тоже пустые консервные банки, съежившиеся куски колбасы и окаменевший ломтик сыра.

— Вот она, деревенская жизнь, — усмехнулась Зоя. — Видишь? Действительно, здесь можно лениться до тех пор, пока у тебя есть хотя бы кусок хлеба или бутылка водки. А что потом — никому не известно.

Олег открыл глаза и теперь смотрел на склонившуюся над ним Зою испуганно.

— Это не «белочка», я живая и реальная. Вставай, разговор есть.

— Ты? Катя?

— Не важно, как меня зовут. Главное, что я жива и здорова, причем благодаря тебе. Кстати говоря, я приехала не только для того, чтобы поговорить, но и поблагодарить.

И Зоя принялась доставать из пакета закуску, водку.

Олег поднялся, сел и уставился на продукты. Сглотнул. Потом тихо засвистел.

— Хватит уже свистеть, все деньги высвистишь, — сказала Зоя.

— Какие деньги, о чем ты? Когда они у меня были? — Олег попробовал улыбнуться. Но словно вспомнив, что они с Зоей не одни, принялся рассматривать Феликса. — А это еще кто?

— Мой хороший друг. Что же касается денег, то я легко могу помочь тебе, если ты, в свою очередь, поможешь мне.

— В смысле?

И тут память подкинула ему, с опозданием, все те страхи, что он пережил после того, как расстался со своей странной гостьей или пленницей, словом, с девушкой, которая сильно всколыхнула его тихую и унылую жизнь.

— Ты знаешь, что тебя ищут? — Он даже вскочил, словно в окно только что постучал вез-десущий представитель закона в форме полицейского.

— Не переживай! Это не меня искали. Успокойся и поверь мне. Теперь все в порядке, но о том, что я у тебя была, лучше никому не рассказывай. Сам понимаешь — ограбление магазина и все такое…

— Ладно, я понял, — он опустился на диван и машинально принялся откупоривать бутылку с водкой. — Так чего надо?

Конечно, была бы она одна, он бы вел себя иначе. Но Феликс напрягал его своим присутствием.

— Олег, да подожди ты со своей бутылкой! Расскажи лучше вот об этих людях.

И она показала ему фото «артистов».

— Кто такие? Вот все, что знаешь.

Олег спокойно объяснил, что его зовут Роман Золотов, ее — Варвара Музыченко. Что они живут в гражданском браке, но собираются пожениться «по-настоящему» и даже мечтают о венчании. Что она — библиотекарь в сельской библиотеке, а Роман — бухгалтер у фермера Маслова. Живут они в доме Романа, а раньше Варя жила вместе с родителями, «рядом с мельницей», потом влюбилась в соседа, Ромку, и переехала к нему. Люди хорошие, скромные.

Зоя осторожно выпытывала, здоровы ли они, кое-что спросила о характере, о материальном достатке.

Здоровы, бедны. «Да нормальные они».

— А зачем они тебе? — не мог не поинтересоваться Олег.

— Понимаешь… Тут такое дело, — Зоя сделала серьезное лицо: — Вроде бы они… только ты не пугайся… инопланетяне.

Олег уронил нож, которым как раз собирался порезать подаренную колбасу.

— Чего-чего? Ты чего, подруга, с дуба рухнула? Или думаешь уже, что я совсем мозги свои пропил?

— Да пошутила я, конечно. Просто мой друг Феликс собирается предложить им работу в Москве.

— Им? Почему именно им? А мне?

— Может, и тебе что-нибудь подыщем. Понимаешь, есть возможность снять их в рекламном ролике.

И тут Олег, окончательно придя в себя после утреннего похмельного сна, вдруг расхохотался, да так заразительно и громко, что и Зоя тоже засмеялась.

— Ой, мама дорогая! — Олег вытирал выступившие слезы. — Реклама! Наверное, реклама прокисшего молока или какого-нибудь лекарства, от которого все люди становятся настоящими красавцами… Ты видела их, а? Видела? Рекламный ролик… Были вот такими уродами, а стали красавцами. Или нет, ой, не могу, сначала были красавицами, а после таблеток превратились в такую вот красотку… жабу… Господи, прости меня, — Олег перекрестился, — как наша Варюха!

Когда он успокоился, Зоя вернулась к разговору, выяснила, где живет пара.

— Олег, только прошу тебя, никому ни слова, хорошо? И вот тебе за молчание, — она отсчитала ему пять тысячных купюр.

Олег вытаращил глаза.

— Ты снишься мне, что ли? — Он попытался пошутить и даже подмигнул ей. — Что ты за баба, никак не могу понять?!

— Так ты обещаешь, что будешь молчать?

— Конечно! Ты почаще приезжай, — он снова улыбнулся и похлопал себя по животу.

— Думаешь, будет молчать? — спросил ее Феликс в машине.

— Даже если проговорится, пусть все знают, что Варвару с другом пригласили сниматься в рекламном ролике. Поговорят-поговорят да поутихнут. Варя будет отправлять своим родителям деньги, и вся деревня будет думать, что она снимается в рекламе. Вот если бы она одна уехала, пошли бы сплетни, причем нехорошие. А так их двое, какое кому дело, где они в Москве устроились.

— Тоже правильно… Ладно, поехали искать твою Джульетту, а заодно и Ромео! — Машина покатила по залитой солнцем ухабистой деревенской дороге в сторону мельницы.

18

Выхаживали Юру у Зои на квартире. Его привезли спустя две недели из больницы и, несмотря на его протесты, устроили на кухонном диване, отгородив ширмой. В спальне обитали Зоя с Максом, в большой комнате, гостиной, спала Катя.

Первые дни Юра много спал, а когда ему стало лучше, ширму убрали, Вик привез небольшую плазму, чтобы «пациент» мог смотреть телевизор. Привезли ему и его ноутбук.

Его история была связана с тем образом жизни, что он вел. Влюбленный гей с нежным сердцем и ранимой душой узнал об измене своего любовника, который много месяцев обманывал его (в том числе обещая финансировать его шоу), и во время выяснения отношений набросился на предателя с ножом. Но тот увернулся, схватил Юру, подмял под себя, и нож вошел Юре в живот. Любовник, он же почти убийца, человек небедный, заплатил следователю, и дело замяли.

— Хорошо, что дело замяли, — говорил Вик вполголоса, когда они втроем, Зоя, Катя и он, сидели в гостиной, а Юра спал в кухне на диване. — Юру могли посадить, а этот, не хочу даже называть его имя, мог бы отделаться условным сроком, а может, и вовсе вышел бы сухим из воды. Ведь он зарезал его, обороняясь. На ноже наверняка отпечатки Юры оставались. Нет, хорошо, что все вот так закончилось.

— Вик, это же этот человек помог тебе с мастерской? — осторожно спросила Зоя.

— Да, он. Но я понятия не имел обо всем этом… В смысле, я знал, что они с Юрой вместе… Словом, меня никогда не интересовала эта сторона их отношений. Для меня Родионов был человеком, которого заинтересовал мой проект и который его профинансировал. Конечно, сначала он хотел, чтобы я работал на него, но у меня друзья-юристы, они объяснили мне, каким образом надо составить договор, чтобы я не остался в дураках. Словом, после того, как я выкупил помещение и закупил новое оборудование, я просто оставался должен ему деньги. Большие деньги. И никаких партнерских отношений с ним. Но поскольку он сам же начал поставлять мне заказчиков, потому что был заинтересован в том, чтобы я вернул ему деньги, причем с процентами, то я практически полностью вернул долг.

И тут Вик так посмотрел на Зою, что она догадалась.

— Послушай, те серьги и перстень… Заказчиком случайно был не сам Родионов?

Вик кивнул.

— Поэтому ты не выдержал тогда, в тот день, когда Юре делали операцию, и попросил меня сделать тебе эскиз?

— Каюсь. Да. Причем у меня к этому времени был готов весь материал, металл, камни… Мне не хватало только идеи. И я сразу подумал о тебе, о том, что ты могла бы развить эту тему.

Разговор плавно перетек в ювелирное русло, и Зоя была даже рада отвлечься от своих мыслей и проблем.

Вик и Катя знали, что она заняла деньги, и Вик помог перевести их своему близкому другу, живущему в Париже, чтобы тот сам, лично отдал их нужному человеку в клинике, где лежал Шорохофф. Зоя согласилась сделать это еще и потому, что не желала, чтобы хоть кто-нибудь в клинике узнал имя человека, по сути, спасшего писателя, чтобы ее имя нигде не фигурировало. Конечно, она рисковала, отдавая деньги Вику, потому что сама была с ним мало знакома и вообще научилась не доверять людям. Но решилась, сделала и потом никогда об этом не пожалела. Возможно, этот жест доверия и решил в дальнейшем ее судьбу. Ведь с определенного момента вся ее жизнь уже неразрывно была связана с Виком.

Но в тот вечер, когда она привезла Вику деньги для Шорохоффа, она дома не ночевала. Вернулась к Захарову. Сначала они ужинали в ресторане, потом поехали к нему.

— Мне надо привыкнуть к тебе, — сказала она ему в спальне, чувствуя себя предательницей по отношению к Шорохоффу. Настроение было отвратительным. От выпитого шампанского мутило — под конец вечера, еще в туалете ресторана ее вырвало.

— Я умею ждать, — сказал он, нежно целуя ее в губы, не подозревая, как ей неприятны его прикосновения.

Всю ночь она не могла уснуть в чужой спальне, на чужой кровати. Боялась, что Петр не выдержит и придет к ней, потребует расплаты. Но не пришел, сдержал слово.

Утром он спросил ее, когда и куда отправить машину за ее вещами, она сказала, что сама решит этот вопрос и что вечером она в любом случае переедет к нему. Он подвез ее до «Макдоналдса», где она пожелала позавтракать, и уехал на работу. Зоя же взяла такси и вернулась домой. Рассказала все Кате.

Катя заплакала.

— Надеюсь, ты не рассказала ему про Макса?

— Нет, конечно. Но если он когда-нибудь выследит меня, я скажу, что Макс — твой сын, хорошо? Не плачь, Катя. Сама видишь, у меня не было другого выхода.

Целое утро ее тошнило, Катя сходила в аптеку, купила тест на беременность.

— Вот, — она протянула Зое коробочку, — проверься. Тебя рвет целое утро. Да и выглядишь ты ужасно. Пока не переспала с Захаровым, проверься. У Шорохоффа, сама знаешь, хорошо дети получаются.

Тест оказался положительным.

— Это Сашин ребенок, — Зоя стояла в ванной комнате и смотрела на Катю в полной растерянности. — Что же это получается? Сначала я, беременная, танцевала в «Золотой нимфе», теперь, снова беременная, должна спать с Захаровым.

— Я бы на твоем месте поехала в Париж, к Шорохоффу, и во всем ему призналась.

— В чем? В том, что провела вчерашний вечер в компании Захарова? Что ночевала в его спальне? Что взяла у него сто пятьдесят тысяч долларов, за которые должна расплачиваться своим телом? Признаться в том, что я проститутка? Ты-то сама понимаешь, что предлагаешь? Он сейчас в больнице…

— Ты узнала, что с ним?

— Да, аневризма головного мозга… Но все это я знаю из Интернета, сама понимаешь. А там могут такое написать!

— А откуда эта бешеная сумма в сто пятьдесят тысяч долларов?

— Да из статьи той журналистки.

— Но это колоссальная сумма, не думаю, что эти сведения достоверные.

— Да что уж теперь… Отправила же.

— Ты извини меня, но Вик… Ты ему доверяешь?

— Да, доверяю. Он друг Юры.

— Зоя! Тот человек, который пырнул его ножом, тоже был его другом…

— Хочешь сказать, что Вик обманет меня?

— Если он и не обманет, то может обмануть его друг там, в Париже.

— Катя, мне и так плохо. Давай уже не будем об этом… Дело сделано, понимаешь? Захаров дал мне деньги. Я поручила Вику переправить их в клинику, а сама я стала любовницей Захарова. Вернее, почти стала… Плюс беременность… Все, колесо завертелось, Катенька. Обратной дороги нет. Что же касается Саши… Зачем я ему такая?

Ей необходимо было побыть одной, слишком много событий за последнее время. Она оделась и вышла из дома, зашла в кафе, взяла кофе с молоком.

Перед глазами почему-то стояла Катя, ее лицо, недоверчивый и вместе с тем испуганный взгляд. Она попыталась поставить себя на ее место и вдруг поняла, откуда это выражение лица, эта паника. И сквозящее во взгляде недоверие.

Сумма сто пятьдесят тысяч долларов, которые Зоя отправила в Париж, — вот что ее поставило в тупик. Катя, пожалуй, самая здравомыслящая, крепко стоящая на ногах девушка. Про таких говорят «обыкновенная» или «простая». Но в самом хорошем смысле этих слов. Она далеко не дурочка, умна, ответственна, серьезная. Но, в отличие от Юры и Вика, не говоря уже про Зою, она начисто лишена потребности творить. Она читает женские романы, с удовольствием просматривает видео, где домохозяйки делятся рецептами, или записи телевизионных шоу, но у нее нет потребности сделать что-то свое, оригинальное. К примеру, будь она портнихой или вязальщицей, то могла бы сотворить какую-нибудь оригинальную вещь, изобрести новый узор или придумать новый фасон. Или же увлеклась бы такими модными видами рукоделия: декупажем, валянием, мыловарением, пэчворком, начала бы мастерить кукол-«тильди» или просто вышивать крестиком. Но нет, в ней этого нет, и именно отсутствие творческой сущности в Кате делает ее в их сложившейся компании самой здравомыслящей, «нормальной». Что Юра с его нездоровой любовью к таинственному и опасному Родионову и страстью к танцам, что Вик, увлеченный созданием оригинальных ювелирных шедевров, что сама Зоя, легкомысленная танцовщица (да к тому же еще и бездомная), влюбленная, как сумасшедшая, в какой-то призрак, фантом по имени Александр Шорохофф, который, появившись в ее жизни на ночь, дарит ей ребенка и снова исчезает, растворяясь в своей или общественной жизни…

У Кати уже сам факт того, что Зоя раздобыла где-то такую огромную сумму, наверняка вызвал удивление. А что, если она не поверила ей, не поверила, что мужчина, которого она в последнее время попросту дурачит, или, как это принято сейчас говорить, «динамит», вдруг согласился дать ей кучу денег? Она даже не попыталась выяснить, какую причину, по которой Зое потребовались деньги, она озвучила Захарову.

Думая о Кате, Зоя вдруг поняла, что боится ее потерять. Что она теперь зависит от нее. Катя — няня Макса и, возможно, будущая няня для второго ребенка. Кроме того, деньги Зоей получены, значит, она точно должна переехать к Захарову, с ним шутки плохи, и надо быть готовой к тому, что он может установить за ней слежку. И когда ему доложат, что она часто бывает по определенному адресу, где проживает молодая женщина с ребенком, то Зое ничего другого не останется, как представить ему Катю самой близкой подругой, матерью-одиночкой. Во-первых, такая дружба в глазах Захарова будет выглядеть невинной, во-вторых, он вряд ли запретит Зое помогать подруге, а это значит, что большую часть выдаваемых ей денег она сможет смело тратить на сына с няней, по сути, на нужды своей маленькой семьи. Так, с Катей разобрались.

Теперь Юра. Думая о Юре, она ненавидела себя. Эгоистка, которую совершенно не интересовала жизнь и судьба самого близкого друга и помощника, человека, который так заботился о ней. Причем совершенно бескорыстно (в отличие от Захарова, к примеру). Хоть бы операция прошла успешно и он остался жив, не превратился бы в инвалида. Конечно, она не оставит его и после того, как его выпишут, она возьмет его к себе. Все, решено.

Теперь Вик. Человек, которому она так легко вручила пакет с деньгами и который ждал от нее какого-то рисунка, эскиза будущих украшений. Вот про серьги и перстень как-то не думалось совсем. В голове был черный дым. Что это? Недоверие к Вику, которое успела ей внушить Катя? На самом деле, если не Вик, а его друг в Париже присвоит эти деньги себе? Возможно ли такое? Конечно!!!

Зоя обняла чашку кофе ладонями, но кофе уже остыл.

— Горячий шоколад, пожалуйста.

Высокий прозрачный бокал с какао, который все дружно почему-то стали называть шоколадом, приятно грел руки. И это тепло словно помогало ей размышлять дальше.

Как узнать, поступили ли на счет клиники деньги для Шорохоффа? Позвонить в Париж? А почему же она до сих пор этого не сделала? Не сделала, потому что боится услышать «нет». Ну и, кроме того, она не знает французский. Разве что собраться духом и отправить туда письмо с вопросом на эту тему, письмо, переведенное гугл-переводчиком? Или же попытаться вспомнить, может, у нее есть кто знакомый, который знает французский и кто бы мог помочь ей в этом деле? Так, стоп. Английский. Можно же спросить на английском. Ее двоюродные братья — Егорка и Влад. Она горько усмехнулась. Куда они все подевались? Почему перестали ей писать, общаться с ней по Интернету? Родители запретили. Точно. Мать. Отрезали Зою от семьи только за то, что она потребовала свою квартиру. Хорошие родственнички, ничего не скажешь.

Ладно, она все переживет, справится. У нее есть Макс. И это главное. А все остальное жизнь сама расставит по своим местам. Зоя допила какао, расплатилась, вышла на улицу и подняла голову к небу. Рваные прозрачные тучи неслись, подгоняемые ветром. Но ветер же утихнет, небо расчистится, и выглянет солнце. Обязательно выглянет. Как и в ее жизни, надо просто немного подождать.

Зоя зашла в цветочный магазин, купила две красные розы и поехала на кладбище — проведать маму. Поговорить, посоветоваться.

19

С Виком она связалась по телефону Феликса.

— Ты жива! — Он поднялся ей навстречу, когда она вошла в кафе. — Зоя, по правде говоря, мы с Юрой уже и не надеялись увидеть тебя живой. Два заявления в полицию подали, и я — от своего имени, и он — от своего.

— Вот и хорошо, — Зоя села напротив.

Вик был бледен и выглядел уставшим.

— Как Юра? Катя сказала мне, что он в Италии.

— Да. У него там друг, они репетируют какой-то спектакль, где Юра танцует.

— Друг, — вздохнула Зоя. — Ладно. Это его жизнь. Вик, ты не представляешь себе, как я рада тебя видеть.

— Ты где была? Что с тобой случилось? Почему ты не давала о себе знать? Даже Катя ничего не знала. Или?..

— Нет, она действительно ничего не знала. А я, Вик, была в самом настоящем аду. Вот представь себе, еду я на своей машине по Москве, вся такая счастливая, спокойная, несмотря на пробку… На заднем сиденье сидит моя Лора, ты знаешь, собака. Солнце бьет в глаза, я слушаю музыку… И вдруг открываю глаза — я на проселочной дороге в какой-то замызганной машине, рядом, за рулем, — сельский алкоголик, а на заднем сиденье — белая кошка!

— Это сюр. Такого не бывает!

— Оказывается, бывает. Нет, ты не подумай, я не сошла с ума. Просто меня решили наказать…

Она рассказывала, а Вик, глядя на нее, терзал своими ободранными пальцами льняную зеленую салфетку, сворачивая ее рулоном, чтобы вставить в металлическое кольцо, с тем чтобы снова вынуть.

— Да это просто чудо какое-то, что тебе удалось сбежать! И этот твой Олег… Хорошо, что оказался безобидным парнем.

— Так что теперь я как бы умерла, понимаешь?

— У тебя есть план, как вернуться?

— Есть, и он грандиозный.

— Нисколько не удивлен.

Она смотрела на Вика и не верила своим глазам. Он прав, это действительно чудо, что ей удалось вернуться. И как хорошо, что в ее жизни есть такие люди, как Катя, Юра, Вик!

Словно это было вчера. Это ужасное время, когда ей удавалось вырваться от Захарова и приехать к себе домой, обнять маленького Макса, встретиться с Юрой, Виком и показать ему свои рисунки, теперь она вспоминала совершенно с другим чувством — с благодарностью. Если бы не эти трудные обстоятельства, возможно, ничего бы и не произошло в ее жизни, и она не достигла бы того, что позже стало большей частью ее взрослой жизни.

Да, терпеть объятия мужчины, которого не любишь, невыносимо. Но мысль, что скоро все это закончится и он уснет, а у нее впереди будет целый день, который она может заполнить тем, что ей дорого и интересно, согревала ее, не позволяла сойти с ума. Было и еще кое-что важное, что встряхнуло ее сильно и словно разбудило, заставило иначе посмотреть на окружающих людей, что сделало ее еще более сильной.

На следующий день после операции Юры, когда Зоя собиралась к Захарову, в дверь позвонили. Это был Вик. Зоя, укладывая волосы перед зеркалом, в одной сорочке и чулках, и совершенно забыв о том, что Вик — мужчина, кивнула головой в сторону стола в гостиной, где были разложены эскизы будущих украшений.

— Посмотри там, Вик, а мне некогда… На Голгофу собираюсь. Ой, извини, как там Юра? Ты же был у него?

— Да, он пришел в себя. Но у него был трудный день. Его допрашивал следователь, Юра нервничал, у него разошелся шов… Но потом следователь ушел, Юре кто-то позвонил и сказал, что его больше не будут беспокоить. Ну, ты поняла… Дело решили замять. Родионов постарался.

— Его самого бы пырнуть ножом, этого Родионова! — в сердцах воскликнула Зоя, накручивая прядь своих золотистых волос на плойку.

Она говорила еще что-то, занимаясь своей внешностью перед зеркалом, пока не поняла, что Вик ей больше не отвечает. В комнате было тихо, слышно было лишь тихое позвякивание посуды, это Катя на кухне варила кашу Максу. Зоя повернулась и увидела Вика, сидящего в кресле и внимательным образом разглядывающего рисунки.

— Ну как? Нравится?

— Зоя, ты — талантище! Это просто невероятно! Я уже вижу, как это все можно сделать, как это будет выглядеть в готовом виде! Ты просто меня спасла.

— Да брось, Вик! Я могу тебе хоть сто порций таких эскизов нарисовать. Вот уж что-что, а это у меня получается.

Она сказала это с легкостью, не придавая своим словам большого значения, просто отметив про себя, что Вик остался доволен ее работой.

В какой-то момент и Вик словно очнулся, поднялся с кресла, сложил и спрятал в кармане рисунки, после чего как-то странно посмотрел на Зою и вдруг широко, радостно улыбнулся.

— Знаешь, а ведь у меня хорошие новости!

— Да что ты говоришь? — Зоя продолжала крутиться перед зеркалом, на время позабыв о том, куда и к кому идет. Она в тот вечер знала, что хорошо выглядит, ей нравилось свое отражение в зеркале. Позже, когда она уже подойдет к двери, до нее дойдет, что она готовилась, оказывается, к свиданию с Захаровым, и настроение сразу же переменится.

— Мой друг… Там, в Париже… Сейчас, постой, мне надо собраться с мыслями. Короче, твоему другу сделали операцию. Мой друг, его зовут Алекс, лично встречался с врачом, тем самым, который давал интервью журналистке, сказал, что в России собрали деньги на операцию Шорохоффа, и спросил, на какой счет перевести. Операция стоит около пятидесяти тысяч евро, и Алекс перевел эти деньги на счет клиники. После этого твоего Шорохоффа сразу же начали готовить к операции. А Алекс оставшиеся деньги перевел на мой счет, и я могу вернуть их тебе хоть завтра.

Помада выскользнула из рук и закатилась под стул. Зоя словно окаменела. Она смотрела на Вика и не могла поверить, что такое бывает. Она, которая так рисковала, доверившись Вику, которого практически не знала, реально выиграла и спасла, быть может, Сашу.

— У тебя есть теперь деньги, поезжай к нему! Я помогу тебе с визой. Решайся!

Он так хотел, чтобы она встретилась с Шорохоффым!

Зоя села. Осмотрелась. Катя вышла из кухни и, ничего еще не зная, улыбнулась и Зое, и Вику и с мисочкой каши проследовала в спальню к Максу.

— А что, если мне вернуть эти деньги Захарову? Может, тогда он отпустит меня? Освободит от обязательств? Господи, Вик, если бы только знал, как же это унизительно — вот так зависеть от мужика!

— Да я, собственно, и хотел предложить тебе кое-что, ну, чтобы ты больше вообще ни от кого не зависела.

— Да? Интересно.

— Поработать со мной.

— В смысле?

— Пока будешь дизайнером украшений, а потом, если дела пойдут, откроем свой маленький салон, ты возьмешь на себя все организационные дела, будешь заниматься рекламой, искать клиентов…

— Ты шутишь? Я же ничего не умею!

Это было начало большого и длинного разговора, который продолжался несколько дней с перерывами — за Зоей каждый вечер приезжала машина Захарова и увозила ее.

Когда Захарову понадобилось уехать в Петербург по делам и у Зои появилась целая неделя свободного времени, она все эти дни провела в мастерской у Вика.

— Ты беременная, тебе нельзя находиться здесь долго… Здесь вредные, ядовитые испарения… — предостерег он ее.

А ей было интересно все. Она так увлеклась идеей помочь Вику в осуществлении его мечты, что сама выразила желание стать ювелиром, имея смутное представление об этой профессии. При слове «ювелир» перед ней возникала картинка: освещенный лампой, сидящий за рабочим столом лысоватый дядечка-еврей в нарукавниках, разглядывающий золотой слиток. Этот образ был впечатан в ее сознание фильмами, потому что настоящих, реальных, живых ювелиров она (кроме Вика, конечно, который вообще не вписывался в эту картинку) не видела.

— Тебе не нужно это, — сказал Вик, беря ее руки в свои и легко дуя на них, словно остужая. — Ты ничего об этом не знаешь, как и многие из тех, кто считает ремесло ювелира легким. На твоих нежных пальчиках после вальцов и штихелей останутся порезы, а твое ангельское личико станет такого же цвета, как и полировальная паста. Очень трудно представить, как ты будешь лить опоки или вязать бисмарки. А твои ногти… Они будут просто сточены!

— Но почему? Какую страшную и неприглядную картину ты нарисовал! Ты хочешь сказать, что все ювелиры ходят с забинтованными пальцами и сквозь бинты проступает кровь?

— Нет, конечно. Со временем пальцы начинают грубеть, на них появляется толстая, жесткая кожа, вот смотри, — и он показал ей свои пальцы, в определенных местах, называемых у музыкантов «подушечками», потемневшие и действительно грубые и шероховатые на ощупь.

— Правда… Как у гитаристов?

— Почти. Ты пойми, я не шучу, стоит тебе только начать работать напильником или шкуркой, как сточишь пальцы до крови! Нет, моя дорогая Зоя, ты просто придумывай дизайн будущих украшений, а я, при условии, что Родионов поможет мне с камнями и металлом, буду делать основную работу. Тем более что оборудование у меня есть, да и опыт немалый.

— А сам ты где учился?

— Я же родом из Одессы, там жил один ювелир, Иза Ромих, просто бог! Так вот, меня моя бабка отправила к нему научиться всему, понимала, что в будущем это может стать моим хлебом. Так я стал его подмастерьем и действительно многому научился. Но поначалу работал как раб, по сто заготовок в день шлифовал и, как ты сейчас пошутила, перед тем, как выйти из мастерской, забинтовывал смазанные специальной заживляющей мазью пальцы. Он был скромным, тихим, влюбленным в свою жену до беспамятства. Говорят, что это она, его помощница, как-то раз, когда наблюдала за его работой, посоветовала ему применить новый способ огранки. И когда Ромих его освоил и понял, насколько это быстрее и качественнее, принял участие в каком-то конкурсе ювелиров и выиграл его. Но, как он мне потом рассказывал, его изобретение просто присвоили себе, то есть огранку эту пустили в производство, и все! И что если бы Ромих жил за границей, то давно стал бы миллионером… Вот такие дела.

Потом, когда он умер и я приехал в Москву, молодой, уверенный в себе, с наполеоновскими планами, и сунулся в одну мастерскую, меня как-то сразу же поставили на место… Оказалось, что мне нужно еще учиться и учиться. Я поступил в ювелирную школу, закончил ее и там же познакомился с человеком, который, в свою очередь, свел меня с одним мастером-греком. Какие он вещи творил!!! Говорят, что эскизы будущих серег и ожерелий ему снились во сне и что будто бы у него под подушкой всегда были бумага и карандаш, чтобы, проснувшись, он успел, пока не забыл, все зарисовать. Но на него я тоже работал как проклятый и почти ничего не получал. Зато я жил при его мастерской, и он кормил меня. Честно говоря, меня до сих пор воротит от брынзы, к которой я так и не сумел привыкнуть. Зато научился разбираться в вине. Ну вот, потом грек этот умер и завещал мне свое оборудование. Печь, гвалтовочное оборудование, оптику, свои титановые пинцеты, которые, как мне казалось, долго еще хранили тепло его пальцев, и многое другое…

Слава богу, что его родственники, которые слетелись сразу после его смерти, чтобы делить наследство, ни слова мне не сказали, когда нотариус прочел завещание, они остались довольны тем, что старик не успел отписать мне хотя бы одну из своих квартир.

— Скажи, ты предлагаешь мне работать вместе с тобой из жалости? — она спросила его прямо в лоб. — То есть ты будешь работать, а я — получать деньги за какие-то там рисуночки, так? Никогда не поверю, что ты, ювелир, у которого и до меня были заказы и удачные продажи, не в состоянии сам сделать эскизы к своим будущим работам.

— Да, ты права, конечно же, я все умею. Да только у каждого художника свой стиль. И мои заказчики, особенно женщины, а их большинство, как ты понимаешь, предпочитают изделия более изящные, с растительными орнаментами, а не сплошную геометрию, как у меня… Да, ты права, то, что ты мне рисовала до этих пор, на самом деле лишь идеи, рисунки деталей, листочки, цветочки и божьи коровки, но мне от тебя нужно будет что-то совсем другое.

— Что? Наверное, рисунок, эскиз всего украшения с размерами, схемами, я правильно понимаю?

— Да, ты все правильно понимаешь. Но и это еще не все. Мне бы хотелось, чтобы ты получила, как бы это выразиться, базовое образование. Ведь наши профессиональные дизайнеры-ювелиры учились в Строгановке или училище Фаберже…

Так Зоя узнала о существовании колледжа декоративно-прикладного искусства имени Карла Фаберже и загорелась желанием учиться там.

— Я знал, что ты захочешь учиться, — сказал Вик. — Знал. Танцы — это, конечно, хорошо и красиво, но, сама понимаешь, каким боком они к тебе повернулись. Ты девушка красивая, и эта красота чуть не погубила тебя.

Конечно, он говорил высокопарными фразами, и Зое было не очень-то приятно все это выслушивать, но разве не он своими разговорами и убеждениями дал ей понять, что помимо танцев или разных наук и направлений в образовании, о которых твердили ей ее родственники, существует кое-что еще, что близко ее творческой натуре? И пусть она не художник и редко когда держала в руках кисть, а все больше карандаш, быть может, какой-то талант художника у нее все-таки есть? И раскрыть его ей помогут преподаватели училища Фаберже.

Один год и десять месяцев учебы в училище — и ты получаешь профессию «ювелир». И Зоя с Виком отправились на улицу Шипиловскую — все узнать и начать подготовку к поступлению.

— Петр, я хочу заняться живописью, — заявила Зоя как-то раз Захарову за ужином. Она нервничала, потому что не знала, как отнесется к ее идее человек, о котором она, несмотря на то, что практически жила с ним под одной крышей, не знала ровным счетом ничего.

— Так займись! — улыбнулся он, отправляя в рот кусок рыбы. — В чем проблема? Тебе нужны краски? Возьми водителя и отправляйся по магазинам, найдешь, где продают всю эту байду…

— Ты не понял, я хочу учиться в училище…

Она не собиралась раскрывать ему все свои планы и решила ограничиться словом «живопись», не касаясь ювелирной темы, поэтому, даже произнося слово «училище», не сказала «имени Фаберже», чтобы не дать ему возможность каким-то образом связать ее желание учиться рисовать с ювелирным искусством.

Она догадывалась, что в случае согласия, если он не будет против того, чтобы она училась, за ней все равно будут присматривать, следить.

— Случайно ветер дует не от того парня, маленького такого, сутулого блондина, у которого мастерская на старом Арбате?

Зоя почувствовала, как лицо ее вспыхнуло, она даже обняла горячие щеки прохладными ладонями.

— Кажется, его фамилия Абросимов, а зовут его Виктор, — Петр Аркадьевич промокнул льняной салфеткой жирные губы и откинулся на спинку стула.

— Ты следишь за мной… Что ж, это очень похоже на тебя. Знаешь что… Я найду деньги, которые тебе задолжала, и уйду. Да-да, и не смотри на меня так… Я хотела по-хорошему, я честно выполняла все то, о чем мы договаривались, спала с тобой, хотя ты знаешь, насколько это… — Она от злости и досады все еще балансировала между назревающей ссорой, которая неизвестно к каким последствиям может привести, и желанием пока все же не рвать с Захаровым. Она боялась его, к тому же чувствовала себя обязанной.

Конечно, она могла бы швырнуть ему в лицо оставшиеся от «операционных» деньги, а это была немалая сумма. Да только теперь, когда у нее появились цель и желание обрести новую профессию, она хотела воспользоваться этими деньгами, чтобы обеспечить с их помощью свое будущее и будущее своих детей.

Он слушал ее и молчал. И даже не улыбался. Возможно, просчитывал возможные ходы и последствия этого разговора. Мужской мозг наверняка в это время подсказывал ему варианты возможного обогащения Зои, точнее, один-единственный вариант, причем опробованный ею с ним же самим, — новый любовник. Безусловно, она его найдет, он и сам испытал на себе ее магнетизм и понимал, что в случае, если она поставит перед собой цель найти нового любовника, который дал бы ей деньги, то могут сработать ее старые связи. Клиентов «Золотой нимфы», которые пожелали бы оказаться на месте Захарова, нашлось бы немало.

— Ты меня извини, — сказал он, не сводя с нее глаз. Она сидела перед ним такая красивая, молодая, в просторной батистовой рубашке мужского покроя, и он не мог, да и не хотел лишить себя того пьянящего чувства собственника, которое возвышало его не только в собственных глазах, но и, что немаловажно, в глазах друга и соперника Убейконя.

— Когда она тебе надоест, продай ее мне, — сказал тот Петру как-то после выпитого виски.

Он, помнится, ответил ему довольно грубо. Тогда Убейконь предложил спор, мол, все девушки, даже самые красивые, рано или поздно надоедают, но Петр резко отказался. Большой любитель поспорить, в отношении Зои он и мысли не допускал, чтобы ставить ее на кон.

— Не думаю, что ты только что узнала, что я присматриваю за тобой, — сказал он.

Он был на своей территории, уверенный в своей правоте, распорядитель ее судьбы, человек, который возомнил, что имеет права на нее. Он сидел за столом, поедая заказанные Зоей для него из ресторана блюда, в этой большой, уютной квартире, где каждая вещь являлась роскошью, начиная от золотой раковины в ванной комнате и заканчивая развешанными по стенам бесценными картинами (среди которых был и купленный им на аукционе цветочный натюрморт самого Огюста Ренуара), и чувствовал себя ее, Зоиным, хозяином.

Но сейчас, когда над ним нависла угроза потери главного атрибута роскошной жизни — молодой и красивой женщины, на которую запал ее близкий друг (в голове вдруг промелькнуло: а что, если Убейконь, нарушив все дружеские принципы, уже предложил ей содержание, и поэтому она держится так уверенно?!!), — он не мог допустить ошибки, ему следовало поступить таким образом, чтобы она не ушла к другому и чтобы, не дай бог, не почувствовала, что имеет над ним хоть какую-то власть. К тому же ее цена повысится вдвое (эта мысль, окрашенная в фальшивое золото цинизма, пришла как-то сама собой, должно быть, сработали его психологические механизмы бизнесмена), если она на самом деле выучится на художницу. Танцовщица, художница, чудесная любовница…

— Конечно, я знала, что ты следишь, я даже понимаю тебя…

«Ну вот, теперь и она дала слабину и расписалась в своей слабости и подтвердила свою зависимость», — подумал он.

— Ты не привык доверять людям, особенно женщинам, которые работали в стриптизе, так? Пожалуйста, следи, но только об одном прошу — не придумывай мне любовников, договорились? Вик — мой друг, так же как и Юра. Еще у меня есть близкая подруга…

— Да-да, знаю, Катя, женщина с ребенком. Ты знаешь, я ничего не имею против дружбы с нею, как и с Юрой. Да и с Виком этим все понятно, он же ювелир, думаю, что ты вьешься рядом с ним, потому что присматриваешь себе какую-нибудь брошку или кольца, правильно?

— Правильно, — она с трудом заставила себя это произнести. Что ж, Захаров сам подсказал вариант связи ее с Виком. Пусть так и думает. Кроме того, теперь, когда он сам это озвучил, пусть и раскошеливается, пусть покупает ей сделанные Виком украшения. — Он сейчас делает один заказ для Родионова, точнее, для его жены. Очень красивые вещи… Но это очень, очень дорого.

— И что же там такого особенного?

И Зоя, поймав его таким вот примитивным образом в ловушку его собственной гордыни, надавив на слабое место, которым являлось непомерное желание во всем превосходить своих друзей и знакомых, с легкостью добилась того, что следующий гарнитур, сделанный руками Вика, выкупит у него Захаров.

А дальше все случилось так, как она и мечтала. Вик помог ей подготовиться к экзаменам в училище, куда она поступила (правда, на платное отделение) с легкостью и какой-то пьянящей радостью, и теперь много часов проводила то в училище, то в комнате, отведенной Захаровым для занятий и оборудованной всем необходимым, что давало ей возможность вечером, сославшись на усталость, избегать близости.

Кроме того, ей повезло — Захаров оказался довольно спокойным мужчиной, не страстным, для которого, как она поняла, важным было обладание ею просто как вещью, и он совершенно спокойно относился к тому, что эта «вещь» просто спит рядом. Зоя подозревала, что такой режим отношений устраивал и самого Захарова, которому в этой ситуации можно было не нервничать перед тем, как лечь в постель с молодой любовницей — страх, что он, как мужчина, окажется не на высоте, Зоя чувствовала с самых первых их совместных ночей. И вот теперь нашелся вариант, при котором обоим партнерам было хорошо. Зоя могла теперь спокойно спать, зная, что ее не потревожат и не потребуют исполнения желаний, а Петр, для которого главным было выглядеть в глазах своего окружения любовником такой молодой и красивой девушки, мог спокойно похрапывать рядом с ней, не боясь стыда и унижения.

Учиться было интересно, да и вообще сама жизнь показалась Зое насыщенной, полной приятных событий и занятий. Макс подрастал, они вместе с Катей на машине Вика выезжали за город, потом к ним стал присоединяться и Юра. Он два месяца прожил в Зоиной квартире, помогал Кате по хозяйству, оставался с Максом, когда Кате нужно было отправиться за покупками, а потом сообщил, что он улетает в Италию. Всем стало ясно — у Юры появился новый друг.

— Вы собираетесь снять фильм, а для этого проекта раскрутить твоего Захарова и Убейконя на бабки? Я правильно понял?

— Правильно. Но окончательная цель — избавиться от них сразу же, как только они переведут деньги.

— В смысле? Убить их? — Брови Вика пополз-ли вверх.

— Да нет! Это было бы слишком просто. У меня есть план. Но прежде нам надо отправить наших артистов на курсы, встретиться с режиссером, заинтересовать его идеей и только после того, как он в принципе согласится работать, заняться добыванием денег.

— Тебе нужны деньги, так?

— Вик, ты знаешь, у меня есть деньги, но я не хотела бы светиться, обращаясь в банк. Одолжишь?

— Не вопрос! Любую сумму. У нас благодаря тебе появились такие клиенты, что даже если я не сумею собрать достаточную сумму из своих денег, то всегда смогу взять кредит.

— А как наш салон? Как думаешь, люди Захарова «пасут» его? Они о чем-то догадались?

— Уверен, что нет. Даже если они раздобыли документы, из которых ясно, что мы — партнеры, что они смогут сделать?

— Ничего, кроме того, что будут ждать моего появления в салоне или у тебя. Ну и прослушивать твой телефон. Вот почему я назначила встречу через Феликса здесь, в Кузьминках.

— Им важно узнать, жива ты или нет, так?

— Да. И пока они не напали на мой след, пока не поняли, что я жива, я смогу ими манипулировать. Я не оставлю все так… Не позволю, чтобы кто-то решил, что смеет распоряжаться моей судьбой. Я еще слишком молода, у меня дети…

— Можешь на меня рассчитывать, — Вик продолжал смотреть, как на призрак, все еще не веря, что она здесь, с ним, что жива. — А идею с фильмом, честно скажу, еще не понял… Не могу представить себе, чтобы вместо главных героев были… словом, некрасивые люди. Быть может, тебе стоит пересмотреть сюжет? Я имею в виду, снять фильм по какому-нибудь другому произведению?

20

— Entrez, monsieur Bull, je vous attendais. J’espère que tu as de bonnes nouvelles pour moi?[3]

Шорохофф закрыл за сыщиком ворота, и они вдвоем зашагали по дорожке к увитой диким виноградом террасе. Солнце припекало, надо было надеть шляпу, как говорил ему доктор, но так хотелось уже настоящего лета, без дождей и гроз, которые просто обрушились на предместье Парижа, что Александр даже притормозил, чтобы дать лучам позолотить лицо, веки.

Он выздоравливал, но силы возвращались медленно. Хотя иногда он чувствовал себя совершенно здоровым.

С тех пор как он видел Зою последний раз, прошло целых четыре года. Так много произошло за это время, что ему казалось, будто бы эта встреча была совсем в другой жизни или вообще в другом измерении. Девушка, которая стала частью его жизни, пусть даже не совсем уже и реальной, продолжала волновать его, будоражить в моменты творческой слабости, придавая силы. Что он знал о ней? Просто девушка, находясь рядом с которой чувствуешь себя счастливым. Люди называют это чувство любовью, Шорохофф же считал, что это больше, чем любовь. Вот если бы они встречались, ели, спали бы вместе, путешествовали, просто находились постоянно рядом, тогда это можно было бы назвать любовью, а так, на расстоянии, чувствуя и не в силах словами объяснить эту тягу к ней, он не знал, что с ним происходит.

Самым простым было бы вернуться за ней после болезни. Простым для него, для эгоистичного Шорохоффа, но трудным для нее. Зачем он ей, старый и больной? А что он сам о ней знает? Красивая девушка, танцовщица. Булль узнавал о ней, она танцовщица, училась в балетной школе, потом работала в стрип-клубе «Золотая нимфа», где о ней не любили вспоминать, слишком конфликтная, не умела найти общий язык с клиентами. Припомнили скандал, связанный с попыткой ее изнасилования. Зоя разбила голову мужчины бутылкой. После «Золотой нимфы» она работала в ресторане, тоже танцевала. И в какой-то момент исчезла из поля зрения. Булль, который подключил к ее поискам своего человека в Москве, сказал, что ее нигде нет. Спустя несколько месяцев вышли на родственников Зои. Это совпало по времени с визитом Шорохоффа в Москву. Он сам пришел по адресу, позвонил, дверь открыла женщина, которая на вопрос, где Зоя, ответила, что и сама хотела бы узнать.

Она появилась неожиданно, он заметил ее, стоящую в толпе его почитателей в книжном магазине. Как красивая статуэтка, как произведение божественного искусства, она стояла одновременно и в толпе, и как бы отдельно от нее. Александр называл подобное перемещением в параллельное пространство. Она, влюбленная в него девочка, конечно же, пришла не ради его книг, а ради него самого. Пожалуй, она и сама бы не могла объяснить, почему ее так тянет к нему. Должно быть, кто-то там, наверху, распоряжается их судьбами и связывает их невидимыми, но крепкими нитями, веревками, приковывает друг к другу кандалами сильнейшего чувства, от которого так сильно бьется сердце, что, кажется, приближает к смерти от переизбытка эмоций.

Он жалел ее, зараженную вирусом этого чувства. Она была похожа на героиню его романа, Лорелею, которая покрылась золотой чешуей, едва взглянув на дракона. Она, единственная, стала возлюбленной этого дракона, и эта ее золотая чешуя выдавала ее, над ней смеялся весь город, ей в спину бросали камни. Со временем между ее пальцами наросли перепонки, вдоль нежного позвоночника, пробив кожу, протянулся ряд пока еще мягких зубцов, начинавшийся от шеи и переходящий в хвост, который она тщательно скрывала под юбками. С каждым днем она все больше и больше начинала походить на самку золотого дракона. В какой-то момент она, забравшись во сне на крышу своего дома, оттолкнулась ногой (уже с когтями и сильными мышцами) и взлетела… Оказалось, что это не сон и что она действительно совершила свой первый полет над ночным городом. В конце романа она находит своего дракона, израненного, умирающего. Она приносит ему сосуд с драконьей кровью, который запрятан на самой вершине «Серебряного ледника», и спасает ему жизнь…

Взрослая сказка, которая на удивление пришлась по душе многим его читателям. А ведь он просто записал свои фантазии. Он, мужчина, который до встречи с Зоей видел в женщинах лишь зло. Его брак стал тому ярчайшим доказательством.

И вдруг эта встреча в галерее, где он оказался совершенно случайно. Бывая в Москве, он, как правило, следовал заранее составленному его литературным агентом плану, но не всегда его визиты носили официальный характер. Иногда, особенно вечерами, он бывал совершенно свободен и тогда просто гулял, заглядывал в бары, пил или заказывал такси и просто катался по ночной Москве. В тот вечер он оказался на незнакомой улице, увидел светящиеся окна, за которыми происходило какое-то действо, вспомнил Гессе и его «Степного волка» и подумал, что, возможно, оказался вот в таком же волшебном месте с дверями, за которыми он может стать счастливым.

«Это наш театр, — объявил Пабло, — веселый театр, надеюсь, вам удастся здесь посмеяться»[4].

Так он попал в арт-галерею «Анаис» на выставку фоторабот Артема Собакина.

На удивление, многие его узнали, подходили, заговаривали, подошел к нему и сам автор, фотохудожник Артем Собакин, принес потрепанный том «Стеклянной гильотины» и попросил автограф. «Вы не представляете себе, как я благодарен вам, что вы оказали честь и пришли на мою выставку!» — сказал Собакин, прижимая к груди книгу. К счастью, он действительно оказался хорошим фотохудожником, и Шорохоффу не пришлось лгать из вежливости, комментируя его работы.

Он не помнил, кто познакомил его с девушкой, у которой был взгляд человека, который зашел туда случайно и сильно пожалел об этом. Ей явно хотелось уйти. Такая тоска и разочарование сквозили в ее взгляде, что он просто не мог пройти мимо. Они потянулись друг к другу сначала взглядами, потом он схватил ее за руку…

«В моем театрике столько лож, сколько вы пожелаете, десять, сто, тысяча, и за каждой дверью вас ждет то, что вы как раз ищете…» Старина Гарри, как же я тебя понимаю![5]

В гостинице, куда он ее привез, с ними обоими случилось какое-то сумасшествие. Оставшись одни, они вели себя как любовники, которые были разлучены и вдруг, спустя годы, встретились и бросились друг к другу. Совсем как Лорелея и Дракон.

Уже в Париже, вспоминая эту встречу, он хотел только одного — чтобы они были вместе. Но дома его ждал ад, истеричка и алкоголичка Мария, сорвавшаяся с оси и летящая в пропасть с огромной скоростью. Она бы и погибла, не появись рядом с ней ее брат Сева, который, быстро сориентировавшись и сыграв на желании Шорохоффа развестись с женой, предложил ему условия: обмен всего материального на свободу. Шорохофф сразу же согласился. В ожидании гонорара, который позволил бы ему снять дом и спокойно работать, удалив из своей жизни пропитанную виски и водкой потерявшую человеческий облик женщину, он почувствовал себя счастливым.

И лишь освободившись от Марии, поселившись в пригороде Парижа в скромном доме с садом, он смог вернуться к начатому роману, и так уж случилось, что он «провалился» в него, забыв абсолютно все.

Он пришел в себя уже зимой, когда роман был закончен и отправлен в Москву и одновременно агенту — для перевода на французский и английский. К счастью, права на перевод принадлежали ему, а это гарантировало ему деньги, которые теперь, когда он остался после развода ни с чем, были ему так необходимы. К тому же он мечтал пригласить к себе Зою. А для этого также нужны были деньги.

Понимал ли он, что все те месяцы, что он не видит ее, она живет своей жизнью? Нет, не понимал. Вернее, он вполне допускал, что она даже вышла замуж, что ж, она молода, и вокруг нее много мужчин, которые мечтают о ней, но никакой брак, по его мнению, не помешал бы их встрече. Но после развода, оставшись без средств, он вдруг запаниковал, когда понял, что не может ей предложить ничего! Совсем ничего! Что он снимает дом, а не владеет им, что у него много расходов, связанных с его образом жизни: на письменном столе копились счета за аренду, электричество, воду, телефон и прочее. Плюс он платил женщине, которая убиралась у него и готовила еду, и садовнику, без которого его скромный сад просто зарос бы сорняками. Да и сам он в последнее время чувствует себя разбитым и усталым. Да что там — он старик! Ему уже пятьдесят три. Он и сам не понял, как так быстро постарел. И хотя внешне это пока никак не проявлялось, он выглядел молодо, у него практически не было морщин, да и тело выглядело почти так же, как и двадцать лет назад, да только силы поубавилось. Слабость накрыла его с головой.

Но там, в книжном магазине, когда он увидел ее второй раз в своей жизни, когда понял, что она пришла к нему, словно кто-то вдохнул в него жизнь, мысль заработала, как запущенный и смазанный маслом механизм: он сделал все, чтобы не дать ей уйти. Они встретились, как родные люди. Ему все время казалось, что она хочет ему что-то сказать, но не решается. Должно быть, в ее жизни произошли перемены, и она колеблется, сообщить ему, предположим, о том, что у нее появился постоянный мужчина. А может, наоборот, она хочет его спросить, есть ли у них будущее, теперь, когда он свободен и живет один. Спросить, не появилась ли в его жизни другая женщина? Он знал, что замужество для молодой девушки — это естественное желание, продиктованное инстинктом, что это нормально. И глупцы те мужчины, которые думают, что девушки хотят брака исключительно из корыстных соображений, чтобы обеспечить себя. Нет, безусловно, есть и такие, но все же в большинстве своем девушка, влюбившись, хочет родить от мужчины ребенка, стать матерью и женой, создать семью. Быть может, об этом она хотела поговорить? Что ж, он готов. Но только разговор этот он хотел бы перенести в другие декорации, в Париж, где они, сидя на террасе, все обсудят в тишине и покое. Ему важно было сделать это на своей территории. Тогда он будет чувствовать себя увереннее.

Кроме того, после ночи, проведенной с любимой, он чувствовал себя обессиленным. И стыдился этого. В минуты, когда ему было совсем уж плохо и когда начинала болеть голова, словно в нее поместили ведро с раскаленными углями, он с трудом мог представить себе приезд Зои и уж тем более судьбоносный разговор с ней о браке.

Вот поэтому он, сославшись на дела, отложил все важное на потом, пообещал позвонить, чтобы обсудить ее поездку и помочь с визой. Он, держа ее в своих объятиях, был и сам уверен, что все так и случится. Он не видел никаких преград для ее приезда.

Внезапная болезнь нарушила все их планы. Вместо того чтобы забрать ее в Париж и поселиться вместе, видеть ее, наслаждаться ее обществом, он много месяцев провел в клинике. Он и сам не мог понять, как так случилось, что его медицинская страховка не сработала, что все его данные и страховые взносы просто исчезли из системы и он, полуживой, был доставлен в клинику, как какой-то бомж. И это просто чудо какое-то, что нашелся человек, русский эмигрант Алекс Муравьев, который просто пришел в клинику и принес деньги на его лечение, на операцию. Господин Булль, к услугам которого Александр обращался по всем своим делам, связанным с поисками Зои, в тот раз довольно долго рыскал по Парижу в поисках этого Муравьева и нашел его в одном подвале, в ювелирной лавке. Муравьев был сдержан, неразговорчив, сказал только, что эти деньги не его, что его просто попросили передать их в клинику. И сказал, что деньги «из России».

— Кому же мне сказать спасибо? — пожимал плечами Александр, узнав про это.

— Вот всей России и скажите. Когда будете давать очередное интервью, поблагодарите всех тех, кто собрал деньги и передал доверенному лицу в Париже. Муравьева не называйте. Он просил. И вообще, был удивлен, когда понял, кого я представляю.

…

— Avez-vous trouvé Zoya?[6]

Булль открыл папку и выложил на стол фотографии, сделанные его человеком в Москве. На них была Зоя, чудесная Зоя, запечатленная в самые разные моменты своей женской жизни. В папке по-русски под каждым номером фотографии имелось описание. «1) В парке, З. прогуливается вместе с молодой женщиной Катей, с коляской с ребенком. 2) На крыльце училища «Фаберже». 3) Перед входом в ювелирную мастерскую Виктора Абросимова. 4) З. в салоне «Алмазы Якутии», примеряет колье. Рядом — бизнесмен Петр Аркадьевич Захаров. 5) З. возле кабинета гинеколога в частной клинике Ляйфера. 6) З. в ресторане «Коломбина» вместе с г-ном Захаровым.

Шорохофф испытал боль. Так больно ему еще никогда не было. Зоя и этот представительный мужчина, бизнесмен Петр Захаров, тот самый, который вместе со своим другом детства (и тоже теперь бизнесменом) Марком Убейконем (Булль узнал это также от своего русского источника) развлекаются тем, что устраивают чуть ли не охоту на людей, которые им перешли дорогу. Одного человека так вообще отвезли в тайгу или в лес и оставили там на неделю! И вот с таким чудовищем его Зоя, этот ангел, живет под одной крышей!

— Tu irais la prendre, tu ne sais jamais ce qui pourrait lui arriver[7], — не выдержав, произнес Булль, плотный маленький человечек с красным потным лицом. Глядя на него, кажется, что он постоянно бежит, не останавливаясь, оттого у него такой взъерошенный и загнанный вид.

— Да? И что я ей скажу? Как объясню, почему меня не было столько времени? Да ни одна девушка не простит такого обмана. Я пообещал, что помогу ей с визой и куплю билет в Париж, мы говорили с ней о будущем, строили планы, а я, получается, повел себя как самый настоящий мерзавец. Переспал с ней, наобещал всего и исчез. Даже не звонил.

Булль проворчал, что Александр сам виноват, что так поступил с ней. Ведь мог бы позвонить и все объяснить.

— Да ты пойми, мне тогда было так плохо, что я не чувствовал в себе силы вообще двигаться… И не хотел, чтобы она сидела возле моей постели. Хотел, чтобы она жила в свое удовольствие.

Булль высказал предположение (причем, произнося это, он спрятался за шкаф, боясь, что Шорохофф запустит в него чем-нибудь тяжелым), что, прежде чем предполагать, что девушка будет жить в свое удовольствие, надо было выяснить, как она вообще живет, на что.

— Vous les Russes ne pensez jamais à l’argent, mais votre petite amie a besoin de manger quelque chose, de payer pour un appartement… Alors, qu’avez-vous fait pour l’aider? Est-ce qu’ils lui ont donné de l’argent? Avez-vous pris soin d’elle? Alors… C’est pourquoi elle est devenue une femme entretenue!..[8]

Шорохофф швырнул в него русско-французский словарь, но промахнулся.

— Я еду в Москву, — сказал он, поднимаясь из-за письменного стола. — Сейчас же попрошу Натали отвезти свои костюмы в химчистку и начать собирать мои чемоданы.

Булль остановил его, обратив внимание на даты, проставленные в отчете московского сыщика.

— Il l’a perdu de vue. Elle est nulle part à être trouvée. Il y a des informations que M. Zakharov la cherche aussi. Peut-être que quelque chose lui était arrivé ou elle lui avait échappé. Mais personne ne s’est adressé à la police[9].

Единственная ниточка, которая могла бы привести к Зое, — это Катя, ее подруга. Но она по-прежнему проживала в съемной квартире вместе со своим маленьким сыном, время от времени ее навещал Виктор Абросимов, особенно часто он стал появляться у нее после того, как его друг Юрий Л. уехал в Италию. Судя по тому, что Катя сильно располнела и стал заметен ее большой живот, следящие за ней и ее квартирой люди (а их было двое, со стороны Булля-Шорохоффа и Захарова) сделали вывод, что Виктор Абросимов и является отцом мальчика по имени Макс и неродившегося младенца, которого Катя носила под сердцем.

Шорохоффу пришло приглашение из Америки, и он, понимая, что ему в жизни ничего больше и не остается, как проводить время со своими книгами и читателями, дал согласие. А вернувшись через полгода, принялся за новый роман, написав который отправился в Москву — он задыхался без Зои и решил во что бы то ни стало ее найти.

Прямо из аэропорта он отправился к Кате.

Молодая женщина открыла ему дверь. Она узнала его. Возможно, Зоя рассказывала подруге о его существовании, да и Интернет был полон его изображений. Иначе разве впустила бы в дом, где двое маленьких детей, самый младший мальчик был совсем крохой, незнакомого мужчину?

— Я правда не знаю, где она, — женщина смотрела на него глазами, полными слез. — Она пропала. Да вы проходите… Я знаю, кто вы. Шорохофф. Знаю, что поступаю нехорошо, но вы должны знать, просто должны. Зоя… Она на самом деле пропала. Если раньше она скрывалась от вас и все ее окружение твердило, что она пропала, на самом же деле она была в определенном месте, ей было что скрывать, поверьте…

Шорохофф сидел за столом на кухне, слушал Катю и ничего не понимал. Что такого могла скрывать Зоя? Какие такие свои дела? От стыда? Или, быть может, она замешала в криминале?

— …а сейчас она действительно пропала. И виноват в этом Захаров, я просто в этом уверена… Это он со своими идиотскими розыгрышами или наказаниями. Ненавижу его! А Зоя… Вы просто ничего не знаете!

И Катя, рыдая, принялась ему рассказывать все, что знала.

Обливаясь слезами, она призналась ему, что решилась все раскрыть исключительно из-за детей, его, Шорохоффа, детей.

— Думаю, что она погибла, — сказала она, уставшая от долгого разговора, нервно потирая покрасневший нос. — Вы просто не знаете Зою. Будь она жива, она нашла бы способ сообщить о себе. Мы в какое время живем — телефоны, Интернет! Любой помог бы ей, дал телефон, если предположить, что ее телефон отняли…

Шорохофф не мог воспринять услышанное — его мозг словно на время заблокировали.

Двое маленьких мальчиков Макс и Женя — его дети? И Зоя скрывала это, чтобы, если верить Кате, «не портить» ему жизнь? Неужели он выглядел в ее глазах таким уродом? Человеком, которому нельзя признаться в том, что он стал отцом?

— Знаете, я и вас тоже ненавижу! — вдруг в сердцах воскликнула Катя и хлопнула ладонью по столу так, что зазвенели чашки. — Она постоянно скрывала свою беременность. И от Захарова, который в самом начале сделал ей предложение — родить ему наследника… Она пряталась от него, все боялась, что он увидит и не простит ей обмана. Кстати, дважды ей пришлось скрывать беременность. Потом от вас, господин писатель… Замучили девчонку совсем!!! А она хотела только одного — быть с вами и воспитывать детей. А еще… еще она стыдилась того, что работала стриптизершей, сильно переживала и очень боялась, что вы об этом узнаете…

Катя, эта маленькая хрупкая женщина, все эти годы находящаяся рядом с Зоей и помогавшая ей во всем (даже носившая какое-то время накладной живот!), сейчас, раскрывая все тайны своей близкой подруги, которую она очень любила, говорила о ней в прошедшем времени, так, словно Зоя действительно умерла.

— Я нисколько не сомневаюсь, что это мои дети, — произнес сильно взволнованный Александр, — и я хотел бы узнать, что я должен сделать, какие документы и экспертизы, может, чтобы забрать их? Макса и Женю? Вы, вы, Катя, отдадите их мне? Я готов забрать их прямо сейчас! Обещаю, что сделаю для них все, что в моих силах.

— Вы что?! Никому я их не отдам! Они мне как родные. И пока я не узнаю, что с Зоей, как я могу их кому-то отдать, даже родному отцу?

— И что же теперь делать?

— Оставьте мне свой телефон или напишите Зое. Я хоть и волнуюсь, и боюсь, что ее нет в живых, но все же надеюсь на чудо…

Шорохофф достал коробку и с опозданием протянул Кате.

— Здесь подарок Зое. И мой номер телефона. Скажите, я могу обратиться в полицию, чтобы ее нашли?

— Конечно, можете! Быть может, вы с вашим авторитетом сумеете расшевелить полицейских и они начнут ее наконец искать.

Александр заглянул в спальню, где на ковре играли дети, прошел, присел рядом с ними, погладил каждого по светловолосой головке.

— Макс… Женя… — Он почувствовал, как по щекам его заструились слезы.

Он вышел на улицу, чувствуя себя лишенным твердой жизненной опоры. Еще недавно он был человеком, писателем, мужчиной, реальным существом, который писал романы, пил по утрам кофе и вечерами следил со своей террасы за полетами бабочек и шмелей. А кем он стал сейчас? Куда пригласила его жизнь, какую волшебную дверь пред ним приоткрыла? Или же он все-таки ошибся дверью? Нет-нет, это молодая прекрасная женщина ошиблась в нем самом. Да он преступник! Это его надо было отправить на ту жестокую «стеклянную гильотину», которую он придумал для своего антигероя.

«Ну вот, Гарри, теперь ступайте и будьте в хорошем настроении. Привести вас в хорошее настроение, научить вас смеяться и есть цель всей этой затеи — надеюсь, вы не доставите мне хлопот. Вы ведь хорошо себя чувствуете? Да? Не боитесь? Вот и прекрасно, вот и отлично. Теперь, без страха и с полным удовольствием, вы вступите в наш фиктивный мир, войдя в него, как это принято, путем маленького фиктивного самоубийства»[10].

Ну уж нет, Гарри, нет… Жизнь только начинается.

21

Двое суток понадобилось Зое и Феликсу, чтобы уговорить «артистов», Романа Золотова и Варвару Музыченко, хотя бы просто поехать в Москву для более подробного, детального разговора об участии в съемках фильма.

— Почему именно мы? — повторял постоянно Роман, который в создавшейся ситуации просто не знал, как себя вести. Ему и перед своей возлюбленной не хотелось показаться трусом или просто нерешительным человеком и одновременно глупым идиотом, клюнувшим на такую легкую приманку, попахивающую дешевым авантюризмом или вообще криминалом, не хотелось предстать. Он так нервничал, что искусал себе все губы. Варвара же, явно польщенная тем, что ее приглашают сниматься в кино, да еще и международного масштаба, просто молча переводила взгляд своих прозрачных голубых глаз с любимого на москвичей, не знала, что и думать. Жизнь в деревне была трудной, грубой, и Москва казалась другой планетой. А тут — возможность хотя бы просто прокатиться в Москву на пробы. Почему бы и нет?

После долгого разговора Зоя с Феликсом решили их оставить одних на ночь, чтобы утром они сообщили свое решение.

Ночевали у Олега. Зоя сварила картошку, приготовила салат, и они втроем поужинали.

Олег тоже казался испуганным, он молча пил, забывая закусывать, и к ночи был уже мертвецки пьян и крепко спал, храпя на весь дом.

Зоя с Феликсом вышли из дома, присели на крыльцо.

— Я не смог бы здесь жить, — признался Феликс. — Такая тишина, тоска… Не знаю, чего они боятся?

— А я, кажется, понимаю. Варвара, к примеру, рада нашему предложению, но и она не глупая и понимает, что с ее внешностью вряд ли пригласят на главную роль, что мы обещали. Вот и недоумевает, боится, что роль будет какая-нибудь сомнительная и уж точно отрицательная. Может, ведьму заставят играть или монстра какого-то. А Роман просто чувствует свою ответственность перед ней и боится совершить ошибку. Боится, что в случае если он согласится поехать с нами и если они попадут в какую-нибудь криминальную историю, то виноват будет он. С другой стороны, ему тоже не хотелось бы упускать свой шанс, хотя ты прав, он ужасно боится нашего предложения и, конечно же, не доверяет. Да я сама бы отказалась, хотя не уродина, — она тихонько засмеялась. — Подумала бы, что меня агитируют в порнофильм. Уж так устроен наш мир, что все сначала предполагают только самое худшее. Знаешь, я даже рада, что они попросили эту ночь, чтобы все хорошенько обмозговать.

— И все же… — завел свою старую песню Феликс. — Предположим, они согласились. Дальше чего? Ну, привезем мы их в Москву. И?..

— Сначала подготовишь фото- и видеоматериал, потом отправим их на курсы. Я найду человека, водителя, который будет их возить с курсов домой.

— Домой?

— Да, к тебе домой, ты что, против?

— Да нет…

— Феликс, ты сейчас стоишь у истоков грандиозного проекта! Не бойся, у нас все получится!

Она улыбнулась. Все правильно, кто-то из них двоих должен сомневаться. Пусть это будет Феликс. Она не могла понять лишь одного — откуда в ней с каждым днем растет такая уверенность в успехе проекта?! Что это? Откуда силы? Неужели все эти чувства замешаны исключительно на мести и желании доказать двум зарвавшимся мужикам, что и женщина может мыслить и действовать, добиваться результатов? Ну и что, что месть? Это сильное чувство, вот пусть оно и поможет ей добиться успеха.

Сутки спустя Зоя уже стелила «супругам», будущим артистам, постель на втором этаже загородного дома Феликса.

В доме царило оживление, мальчики, несмотря на поздний час, носились по комнатам, Катя едва поспевала за ними. Зоя мыла посуду после ужина, а Роман с Варварой, оглушенные биением собственных сердец и открывшимися перед ними перспективами, допивали в гостиной вино, заедая его клубникой.

Глядя на них, так нежно относящихся друг к другу, Зоя ловила себя на том, что даже любуется ими. И уж никогда в жизни не назвала бы их грубым словом — уроды. Они были прекрасны в своей любви, в своей чудесной растерянности и готовности пуститься в плаванье в полную неизвестность.

— Запомни, Феликс, — говорила Зоя своему другу и партнеру после того, как молодожены отправились спать, — когда есть идея, деньги и друзья, которые готовы тебе помочь, то успех гарантирован! И давай хотя бы сегодня ты не станешь сомневаться в нашем проекте, очень тебя прошу.

На следующее утро одну из комнат дома Феликс превратил в площадку-студию, где происходили съемки будущих «звезд».

Зоя же вместе с Катей заказали в интернет-магазине необходимый реквизит для другого, не менее важного проекта, о котором знали пока только они.

Курьер прибыл через два с половиной часа из Москвы и привез пакет.

Зоя с Катей заперлись в сарае, и когда Зоя была готова, Катя позвала Феликса, который в это время отдыхал в саду. Варвара и Роман в это время, вместо того чтобы тоже отдохнуть, принялись приводить в порядок заросший цветник перед домом.

— Сельские, что с них возьмешь, ненавидят сорняки и так легко с ними управляются… — говорила с восхищением Катя, выглядывая в окно сарая. — Феликс, ну ты идешь или нет?

Он вошел и от испуга остановился, ахнул и схватился за сердце.

— Что и требовалось доказать, — улыбнулась Зоя. — Работай, Феликс.

…

Утром следующего дня Феликс остался дома с детьми, а Зоя со своими подопечными и Катей отправилась на его машине в Москву за покупками. Надо было всех приодеть.

Роман и Варвара, глядя на себя в зеркала, выглядели совершенными дикарями, попавшими в рай. И чувствовали себя подавленными, пришибленными. Самым неприятным была реакция продавщиц, которые смотрели на них, одетых во все новое и роскошное, с неподдельным удивлением и презрением. Их реакция на этих людей была отвратительна, и Зоя, не удержавшись, в одном из салонов модной одежды отвела одну продавщицу, которая буквально окаменела, увидев эту пару (и время от времени делая «козью рожу» своей напарнице), в сторону и высказала свое отношение к ее реакции:

— На себя в зеркало посмотри! Возможно, ты работаешь здесь последний день.

Потом своих «артистов» Зоя отправила в салон красоты, чтобы им привели в порядок волосы и ногти. С Катей же она занималась гораздо дольше, выбирая ей дорогую, шикарную одежду и обувь.

— Я боюсь. Что я ему скажу, твоему Захарову? — нервничала Катя уже в машине. На ней были белоснежный костюм, розовые туфли. В руках она держала розовую сумку, из которой выглядывала папка с диском с фотографиями и видеопробами Романа и Варвары. — К тому мы же так и не придумали, кто из наших режиссеров будет снимать фильм. И вообще, этот парик… ну какая я брюнетка? Мне жарко и противно, словно это не я.

— А ты хотела бы, чтобы Захаров узнал в тебе мою няню? Катя, у нас нет другого варианта! Феликс не сможет, а ты — сможешь. Говори с ним просто, как женщина. И главное, будь спокойна. Что же касается режиссера, то так ему и скажешь, что у нас два кандидата, но, прежде чем к ним обращаться, нам нужно быть уверенными в финансировании. К тому же скажешь ему, что у тебя целый список возможных инвесторов, и постоянно делай вид, что ты не собираешься его уговаривать и готова в любой момент уйти.

— Но я никогда в жизни не разговаривала с такими людьми. Он меня сразу раскусит.

— Катя, а что мне делать? Не могу же я пойти к нему сама. Это было бы слишком просто. Даже примитивно.

— Но что я ему скажу?

— Катя, мы с тобой уже все сто раз обговорили. Скажешь, что ваш разговор с ним предварительный, просто интересно ему это или нет. Веером разложишь перед ним фотографии наших артистов, скажешь, что затевается грандиозный проект, что ты — правая рука продюсера, который как раз сейчас находится на переговорах в Лондоне…

— Может, в Париже? — то ли отражение от розовой сумочки окрасило кожу ее щечек в розовый цвет, то ли Катя действительно покраснела. Зоя улыбнулась. Она и сама не понимала, отчего ей так весело, в то время как все вокруг нее нервничают.

— Ну, хорошо, пусть в Париже. Какая разница! Главное, не сказать, что переговоры нашего продюсера проходят где-нибудь в Рязани или Тамбове. Ты не подумай, я ничего против этих славных русских городов не имею, но сегодня тебе нужно упомянуть все-таки Париж или Лондон.

— Ладно, я попробую.

— Вот именно! Попробуй! Даже если переговоры с Захаровым сорвутся, уйди достойно, улыбаясь и давая ему понять, что он — в ряду других, имя которых будет упомянуто в прессе в связи с мировой премьерой. Главное — это легкость, понимаешь? Чтобы он понял, что для тебя такие визиты — дело обычное. Я вообще не понимаю, почему ты так волнуешься. Ты же не заика какая. Хотя если бы ты заикалась, то это придало бы тебе еще больше шарма.

— Ух… Страшновато как-то.

— А ты не бойся. Это ему нужно бояться, ведь это он сейчас не спит, переживает, потому что девушка, с которой он жил, пропала. И, возможно, погибла. Вот чего ему нужно бояться.

— Тогда тем более ему сейчас будет не до кино.

— Он — бизнесмен, он и на смертном одре будет думать о прибыли, а еще о том, как бы ему обойти своего лучшего друга, Убейконя.

Зоя высадила Катю неподалеку от здания, где находился офис Захарова, и вернулась в салон красоты, где ее уже поджидали раскрасневшиеся и причесанные, с идеальным маникюром и педикюром Варвара с Романом.

— Мне все это снится? — наконец подала голос Варя, когда они ехали в машине в ресторан «Макдоналдс», где решено было перекусить. — За мной там так ухаживали, на меня так смотрели… И вообще. Так приятно, когда тебе моют голову душистым шампунем, красят… Говорю же, все было как во сне.

Задавать какие-то конкретные вопросы, связанные с кино и курсами, ни Варя, ни Роман не решались. Просто воспринимали все, что с ними происходит, как сон.

Пройдет время, все в их жизни изменится, но они еще долго будут помнить эти первые дни, проведенные в Москве, первые впечатления, первые восторги и первые страхи…

В «Макдоналдсе» Роман попросил Зою самой заказать им что-нибудь, на ее усмотрение. Зоя не стала спрашивать, были ли они вообще в этом ресторане или только слышали о нем, не хотелось, чтобы они даже из-за этой мелочи краснели.

— Тогда бигмак, картошку фри с соусом и сладкие пирожки с ягодами, идет?

Они закивали головами. Зоя вдруг остро почувствовала свою ответственность перед этими людьми. И только тогда, в ту минуту, когда она ждала заказа в ресторане, ей подумалось о том, что, в случае если даже ничего не получится с кино, она уж точно не бросит этих людей. И жилье найдет, и с работой поможет. Не допустит того, чтобы они вернулись, пристыженные, в свою деревню, где станут на какое-то время посмешищем в глазах односельчан.

— Пирожки ешьте осторожно, начинка очень горячая, — предупредила она своих новых друзей.

И задумалась о чем-то своем.

22

— Петр Аркадьевич, к вам пришли.

Захаров оторвался от своих бумаг и посмотрел на секретаршу поверх очков. Настроение у него было прескверное. Полчаса тому назад он так наорал на своего помощника, столько гадостей ему наговорил, что сорвал голос. Понимал, что сам во всем виноват, что даже в том, что не остановился вовремя, когда они с Марком решили «наказать» Зою, виноват только он, но свалить все на глуповатого Севу было делом святым, почти спасительным. И хотя после крика его и отпустило, все равно на душе было гадко.

— Кого еще принесло? — прорычал он хрипло.

— Господин Шорохофф и его дама.

— Кто-кто? — Захаров поморщился, пытаясь вспомнить, кто такой Шорохов и что у него может быть с ним общего. Ассоциации выдали ряд черно-белых фотографий, размытый профиль Зои и какое-то щемящее чувство досады.

— Вот, — и секретарша, женщина изящная, в элегантном костюме, с каким-то особым чувством, словно вручала ему медаль, положила ему на стол визитку. Золотыми буквами на черном было написано латиницей: «Alexander Shorokhoff, écrivain. Paris, téléphones…»

— Твою ж мать… — он покачал головой и выпрямился в своем кресле. — Надо же, собственной персоной!

— А я тоже сначала не поняла, кто он такой. А потом вспомнила… — с придыханием запела секретарша, блестя глазами. — Вы читали его «Стеклянную гильотину»?

Захаров не читал, но слышал. И от кого?!! От своей маникюрши, которая, полируя его ногти, взахлеб расхваливала этот роман. Он и запомнил название, потому что в этот момент представил себе эту девушку, с ласковым именем Мила, на коленях перед прозрачной и такой страшной, острейшей гильотиной… И вот сейчас именно эта картинка возникла в его голове.

— Это сегодня самый модный роман! — не унималась секретарша. — Так я его зову?

И тут Захаров вспомнил, где видел этого Шорохоффа сам, лично. Ну, конечно, тогда, вечером в арт-галерее «Анаис» на выставке фоторабот Артема Собакина, куда они пришли вместе с Зоей, а ушел он один.

Да, конечно, он помнит этого худощавого, интеллигентного вида, мужчину.

— Да, зови, конечно, — опомнился он. — И приготовь для нас кофе. И коньяк.

Он понятия не имел, что может быть общего у известного писателя с ним, бизнесменом Захаровым. Но раз пришел, значит, ему что-то надо. Интересно, что?

Открылась дверь, и в кабинет, устланный ковром, вошла молодая, очень красивая брюнетка в белоснежном костюме. За ней, слегка касаясь рукой ее талии, вошел Шорохофф. Подошел с улыбкой и протянул руку поднявшемуся со своего места Захарову.

— Добрый день, Петр Аркадьевич.

— Добрый. Какими судьбами? — Захаров растерялся. Он не привык общаться с такими людьми, для него они были «другими», сделанными из другого материала. Он их одновременно и уважал, и побаивался.

— Вот эта молодая дама, Екатерина Андреевна, мой литературный агент и помощница.

— Очень приятно. Присаживайтесь, пожалуйста. Кофе?

Екатерина Андреевна едва заметно кивнула головой, Захаров махнул рукой секретарше, застывшей в дверях, и та, зная, что от нее требуется, тотчас скрылась.

— Не уверен, что вы, Петр Аркадьевич, читали мой роман… Не тушуйтесь, это нормально. Я — такой же писатель, как и другие. Но только в отличие от некоторых живущих за границей авторов являюсь патриотом. И мне хотелось бы, чтобы тот грандиозный проект, который мы сейчас разворачиваем, принес славу и деньги не зарубежным инвесторам, а нашим, российским.

Захаров замер. Проект? Он не был готов к такому разговору. Он ничего не знал о проектах писателей.

— Речь идет о кино… — сказал Шорохофф и начал не спеша, подробно объясняя суть проекта и его неповторимость, рассказывать.

Захаров не мог не понять, что видит перед собой человека неординарного, талантливого, бе-зусловно умного, уверенного в себе, раскованного, тактичного, умеющего держаться на людях. Захаров, слушая его, наблюдая за ним, как-то сразу понял, что сам Шорохофф от него, от Захарова (о котором он знал явно понаслышке или же ему его кто-то посоветовал), ничего не ждет. И заглянул к нему не как к единственной кандидатуре, к которой можно обратиться с предложением вложить двадцать пять миллионов долларов.

— Но у меня нет таких денег, — прокашлявшись, сказал Захаров, внимательно выслушав писателя. — Даже если бы и были, то не факт, что я вот так взял бы и вложил в проект, о котором я так ровным счетом ничего и не понял.

— Бюджет фильма — пятьдесят миллионов, и мне, продюсеру, абсолютно все равно, один ли человек вложится или пять по десять миллионов. Для меня главное — чтобы получился хороший фильм, причем точно по моему сценарию, понимаете? Потому что редко удается снять фильм точно по книге, и на деле выходит, что книга — это одно, фильм, снятый по этой книге или же, чаще всего, по мотивам книги такого-то автора, — это совершенно другое произведение, практически полностью искажающее замысел автора книги, понимаете? Вот почему я решил сам взяться за этот фильм, найти деньги, написать сценарий, пригласить режиссера мировой величины… Словом, вот краткая суть моего предложения, здесь и синопсис, и цифры… Ах, да, извините, совсем забыл…

С этими словами Шорохофф достал из папки, которую ему поднесла его очаровательная помощница («Где-то я ее видел», — промелькнуло у Захарова), пачку черно-белых фотографий, на которых были изображены мужчина и женщина. Молодые, но такие страшные и уродливые, что Захарову стало не по себе. В какой-то момент он подумал, что над ним просто смеются!

— Кто это?

— Наши актеры, которые приглашены на главные роли. Согласитесь, что с такой внешностью нам не придется прибегать к изготовлению силиконовых масок, что привело бы к дополнительным затратам средств и времени.

— Это… артисты? Вы серьезно?

— Да, причем талантливые.

— Так о чем фильм-то, вы можете сказать мне в двух словах?

— О любви, — широко улыбнулся Шорохофф, показывая ряд белых крепких зубов. — Да, это сюрреализм, но он дает такой простор…

Он вдруг сделал паузу, внимательно посмотрел на Захарова и, по-птичьи склонив голову набок, слегка насмешливо (или же Петру Аркадьевичу так показалось) спросил:

— Я так понимаю, вам нужно подумать, да?

И Захаров понял, откуда эта ирония. Нет, ему не показалось. Просто этот писатель, давно уже прописавшийся в Европе и живущий теми масштабами, как и все его творческое окружение — иностранные писатели, продюсеры, артисты, бизнесмены, — понял, что пришел не по адресу. И что он, скорее всего, разочарован полным отсутствием у бизнесмена Захарова интереса к своему проекту. И все потому, что этот самый бизнесмен Захаров — человек, который никогда в жизни не имел ничего общего с культурой и, может, сам не очень-то культурный, по мнению Шорохоффа, далек от тех людей, которые с успехом вкладывают деньги в кино, театр, искусство.

— Да, и вот еще что… Это чтобы вы понимали, с какими деятелями мы сейчас ведем переговоры, — и на стол легла страница со списком, который Захаров начал изучать уже после того, как Шорохофф со своей спутницей откланялся.

Захаров немедленно принялся изучать вопрос инвестиций в кино. Углубился в чтение статей, начал исследовать цифры. «Forbes представляет одиннадцать «киноманов» из числа богатейших российских предпринимателей. Часть из них просто давали деньги «на кино», а некоторые — расчетливо в него инвестировали…» «МИЛЛИАРДЕРЫ-КИНОМАНЫ: КТО ИЗ САМЫХ БОГАТЫХ ЛЮДЕЙ РОССИИ ВКЛАДЫВАЕТСЯ В КИНО?»…

Статей было много, и четкого ответа, выгодно ли вкладывать свои средства в кино, он так и не нашел, но понял одно: никто, ни один человек в мире не смог бы спрогнозировать, какое кино в конечном итоге «выстрелит» и станет модным, на котором можно будет получить прибыль. Но люди, у которых есть деньги, не всегда, вкладывая их в киношные проекты, ждут эту самую прибыль. Им нужно что-то другое, что поднимает их в собственных глазах, что делает их жизнь более наполненной и делает их уважаемыми людьми в обществе. Так, совершенно случайно, изучая таблицы инвестиций, он обнаружил довольно много знакомых имен и только теперь понял, почему именно этих людей чаще всего приглашают на разного рода серьезные тусовки, почему они становятся успешными и в своем собственном бизнесе — их потенциальные партнеры, зная о том, что эти люди вкладываются в культуру, понимают, что они будут иметь дело с людьми серьезными, умными и, главное, настолько богатыми, что для них вложить в кино десять-двадцать миллионов долларов, не надеясь на прибыль, дело обычное и даже приятное. Кроме того, вкладывая свои деньги в российское кино, они как бы признаются в своих патриотических чувствах, что также привлекает к ним людей.

Захаров, который ни черта в этом не понимал, почувствовал себя после визита Шорохоффа, который покидал его кабинет явно без всякого сожаления, уязвленным.

Было и еще что-то, за что уцепился его взгляд в списке инвесторов кино и что задело его и испортило настроение. Он даже не сразу понял, что произошло, но неприятное чувство досады уже овладело им и теперь саднило, как отравленная ранка.

Под номером «8» в списке Шорохоффа значился Марк Убейконь, напротив которого стояла едва заметная (как это бывает, когда стержень в автоматической ручке еще «не проснулся» и царапает бумагу) синяя галочка.

Это означало только одно: «он согласился инвестировать проект». Таких галочек было шесть из двенадцати.

Что это за роман такой, «Стеклянная гильотина»?

Он быстро набрал Марка.

— Привет, что нового?

В последнее время он начинал свой звонок именно этой фразой — результат усилий, направленных на поиски Зои, мог бы успокоить их обоих. Если бы она нашлась, какая тяжесть свалилась бы с груди Петра и Марка! И хотя Марк не снимал с себя ответственности за опасную «шуточку», Петр же не мог не понимать, что в первую очередь виноват, конечно, он сам. Зоя была его женщиной. Хотя разве это не Марк захотел ее и устроил эти торги? Идиоты. Два идиота. Нашли себе развлечение. Хотели доказать девушке, что она дура, и что вышло? Если ее до сих пор нет, значит, она… Он боялся произнести это слово — погибла. Но еще хуже было бы, если бы ее подобрали какие-нибудь мужики и развлекаются с ней вот уже целую неделю. Сначала она была просто спящая, как кукла, с которой можно делать все, что хочется, а потом, когда проснулась… Вот об этом он вообще боялся думать. Зная ее характер, терпеть она не станет, она будет сопротивляться до тех пор, пока ее не убьют. Скорее всего, ее тело уже закопали в каком-нибудь лесу. А убийцами потом, когда дело раскроется, будут считать их с Марком. Или его одного — Захарова. Ведь Зоя была его сожительницей, почти женой. Марк может и отказаться. Хотя… На самом деле, как поведет себя Марк, если обвинение предъявят одному Петру? Друзья-то они друзья, но… когда дело дойдет до суда, тюрьмы… К тому же если действительно дело зайдет так далеко, то процесс будет громким. Он уже видел в зале множество знакомых лиц, многие из которых его просто ненавидят. Да и вообще, кто и что скажет о нем хорошего? Они с Марком, так уж вышло, зарекомендовали себя в обществе как два богатых придурка, которые развлекаются тем, что издеваются над людьми, пугают их до смерти… Не то что Виктор В., стоящий в списке Forbs под номером один. Вот его и после смерти будут вспоминать по тем фильмам, которые он проспонсировал. И у него действительно громкое имя.

— Ладно, Марк, не будем о плохом… Ты мне лучше скажи, ты читал роман писателя Шорохоффа «Стеклянная гильотина»?

Марк помедлил немного, вспоминая, потом, вспомнив, что кто-то и где-то в его присутствии уже называл эту фамилию и название романа, с уверенностью сказал, не желая казаться сундуком:

— Да, конечно, а что? Решил купить книжку?

— Да нет, как раз купил, мне посоветовали тут… Интересная? О чем она?

— О жизни, старик, — философски изрек Марк Убейконь, добавив на всякий случай, чтобы придать достоверности, а заодно и убедить друга в том, что он читал книгу: — И про любовь, конечно. Это модный роман, сейчас все по нему сходят с ума. А Шорохофф — он живет в Париже, я как-то говорил с ним на одной тусовке.

— Я тоже, — оживился Петр, радуясь возможности продемонстрировать свое более глубокое знакомство с известным и модным писателем: — Как-то раз меня пригласили в одну галерею, там была выставка Собакина, его фотоработы… Вот там-то как раз нас друг другу и представили. Если бы Зоя была здесь, она бы подтвердила. Они с ним тоже, кстати говоря, разговаривали. Он произвел, помнится, тогда на меня очень приятное впечатление. Скромный такой, глаза умные, неразговорчивый… Словом, такой, каким и должен быть известный писатель.

— Понятно, — отозвался не сразу Марк, который был не так уж близко знаком с Шорохоффым и не мог с такими подробностями рассказать о своей встрече с ним. — А чего это ты про него вообще вспомнил-то?

— Да так… Прочел о нем, кажется, он собирается выступить продюсером экранизации своего романа, как раз этого, «Стеклянная гильотина». Вот почитаю книгу…

Он не знал, что сказать дальше, потому что и так чуть не проговорился. Ведь он собирался закончить фразу примерно так: «…и попытаюсь представить себе, каким может стать кино».

— Где Зоя? — Вдруг вернувшись в реальность, зарычал Марк. — Я знаю, что полиция ее тоже ищет. Куда она могла деться? Ты же ее лучше меня знаешь, вот как бы она поступила, окажись в тех условиях, куда мы с тобой ее загнали?

Петр опешил. Марк, с которым они договорились еще на прошлой неделе не озвучивать подобные разговоры по телефону, опешил.

— Я вообще не понимаю, о чем ты. Иди проспись.

И отключился. И буквально тотчас же в голове вспыхнула такая яркая и отвратительная в своей правдоподобности и цинизме догадка, что ему захотелось выпить. А что, если Убейконь, согласившись выделить на проект Шорохоффа несколько миллионов долларов и не желая, чтобы Петр оказался причастен к этому культурному акту, услышав о романе Шорохоффа, просто разозлился и не смог скрыть своего раздражения, потому сорвался и начал шпарить про Зою? Захаров прямо слышал, как его друг звонит ему (спустя года два-три), чтобы пригласить на премьеру фильма «Стеклянная гильотина», небрежно так сообщая, что он был одним из генеральных спонсоров проекта и что буквально завтра они уже улетают в Париж, где пройдет мировая премьера фильма.

Но позвонить Марку, чтобы спросить его прямо в лоб, был у него Шорохофф или нет, он не посмел. Нет. Он лучше сам, по-тихому свяжется с писателем и согласится принять участие в проекте.

Он положил перед собой визитку Шорохоффа и принялся набирать номер его телефона.

23

Марк Убейконь отключил телефон. Его просто колотило от злости. Да, он очень любил Петра и считал его самым близким человеком, но отчего, когда он хоть в чем-то приподнимался выше его, в нем закипало это некрасивое и стыдное чувство зависти. Нет, он не стал бы завидовать, скажем, его богатству или положению, не в этом дело. Ему было больно тогда, когда ему давали понять, что он недостаточно умен, недостаточно хорош в каких-то смыслах, что он где-то что-то недотягивает до Петра, что плетется в хвосте, что у Петра есть то, чего нет у Марка, и это почему-то раззадоривало его, вызывало в нем чувство неполноценности, и тогда ему хотелось добраться до уровня Петра и обойти его.

Постепенно, конечно, это чувство притуплялось и даже как будто бы забывалось, и каждый жил своей жизнью, находя удовольствие в со-вместных развлечениях, ужинах, бывая на одних и тех же тусовках. У них в девяноста процентах случаев сложилось как бы даже одно мнение на двоих в том, что касалось их общих друзей или каких-то событий, фактов. Они отлично понимали и ладили друг с другом. И были уверены друг в друге. Убейконь давно уже развелся со своей женой Розой и отправил ее в Крым, купив ей дом, где она могла спокойно жить в окружении своих многочисленных татарских родственников, к которым Марк относился с чувством, которое можно назвать одним словом — «терпение». Да, он почти шестнадцать лет терпел рядом с собой всех ее братьев и сестер, которые, приезжая в Москву по своим делам, оккупировали их особняк на Рублевке и даже заняли две комнаты в городской квартире. Марк кормил и поил их, давал деньги на шопинг, старался улыбаться им, на самом же деле испытывая к ним чувство глубочайшей неприязни — он очень ценил свой покой, с трудом терпел не в меру общительную и громкую жену, а всех ее родственников считал людьми чужими, нахальными и алчными. И вот когда точка кипения зашкалила и когда он был уже на грани, боясь, что скоро сорвется и, возможно, отправит всю ее родню на Северный полюс (он даже связался с начальником полярной авиации, планируя жестокий розыгрыш), ему в голову пришла тихая и ласковая мысль о разводе. Один штамп в паспорте, и весь этот табор, это многочисленное семейство с их галдежом, громкими разговорами, смехом, запахами баранины и дешевых духов, с оголтелым обжорством на кухне, мокрыми полотенцами, забытыми тампонами и черными волосками на обмылках в ванной комнате и многое другое, что так раздражало его и от чего ему было некуда спрятаться, все это сразу исчезнет. И в доме будет чисто и тихо. И в холодильнике будут лежать только те продукты, которые он любит и к которым никто, кроме него, не прикоснется, не откусит, не отломит… Брезгливость его в отношении родственников, а в последнее время и к собственной жене, просто зашкаливала.

Он предложил Розе развод и деньги. Она, недолго думая, согласилась. И в жизни Марка наступил покой. Он был счастлив. Первое время ему было даже лень думать о другой постоянной женщине. Он проводил время со старыми проверенными знакомыми женщинами, преимущественно замужними, с которыми Марка связывала теплая любовная дружба и отношения, которые никого ни к чему не обязывали. Встречи происходили у него дома, поскольку в ресторанах и других общественных местах типа театров или кино он появляться со своей спутницей не мог. Но Марка это вполне устраивало, ему было важно, чтобы женщина была чистая, домашняя, и связь с ней была безопасной с гигиенической точки зрения. Никто из его любовниц не мог остаться у него на ночь — это было условие, которое принималось женской стороной беспрекословно. Он выпроваживал даму тогда, когда хотел, вызвав ей такси, и провожал обычно с подарками. Это могли быть деньги или что-то ценное, приятное. Он любил этот тихий и приятный час послевкусия, когда в квартире он оставался один и мог спокойно принять душ, выпить еще одну порцию виски и лечь в чистую постель. Он не хотел думать о том, что такое вот поведение вызвано страхом привязаться к женщине, как это случилось у него с Розой.

Однако счастье одиночества и покоя, в котором он пребывал несколько месяцев и которое совпало по времени с параллельным послеразводным и не менее счастливым одиночеством Петра Захарова, закончилось в тот момент, когда в жизни его друга вдруг появилась чудесная девушка по имени Зоя. Если бы Марка попросили высказать о ней свое мнение, он, не задумываясь, сказал бы примерно так: сногсшибательная красотка. На другие эпитеты у него фантазии бы не хватило. Но эта «красотка», да еще и чужая (потому как у этой вещи был конкретный хозяин!), на самом деле «сшибала его с ног». Когда он видел ее, у него сердце начинало биться сильнее, да и давление поднималось. Он не понимал, как вообще природа могла сотворить такую красоту. Но и еще кое-что не мог понять: как могла такая красивая девушка поселиться у не очень-то красивого и не очень-то богатого Захарова. Нет, конечно, Петр не был беден, но все же богат не настолько, чтобы купить такую дорогую девушку. А то, что он ее купил, в этом не было сомнения. Ну не влюбилась же она в него! Ей что, делать больше нечего, как спать с этим стариком? Ну, хорошо, не стариком, но все равно…

— Что ты, Петя, можешь ей дать? — часто подтрунивал Марк над своим другом, когда они были одни, когда много пили и искали, чем бы поддеть друг друга.

— Я люблю ее, Марк, — вполне серьезно отвечал Петр.

— Отдай ее мне, я тебе заплачу.

— Ты — дурак, Марк. Она — моя, — конечно, он не принимал всерьез слова Марка. Цинизм стал одной из составляющих их шуток, и никто уже давно не обижался. Более того, время от времени, в моменты куража каждый стремился побольнее задеть другого, и все как бы в шутку. Они знали, были уверены, что их многолетняя дружба, помноженная на сходство характеров, не допустит серьезного разлада, ссоры.

— Сегодня твоя, завтра — моя, — улыбался пьяненький Убейконь, зная, что дразнит друга и злит.

— Ты не лезь, Марк, так лучше будет…

— Как скажешь.

Бизнес, большая занятость не давали возможности Захарову часто появляться где-то вместе с Зоей. Он часто бывал в разъездах, а если никуда не уезжал, то все равно возвращался домой поздно, зачастую, когда Зоя уже спала. Марку это было хорошо известно, поэтому он, испорченный сам и зараженный недоверием к окружающим, легко предположил, что красивая девушка Зоя вряд ли станет скучать в отсутствие своего благодетеля, и даже приставил к ней частного детектива. (Подобный опыт в отношении своей жены ни к чему хорошему не привел — Роза все свободное время проводила в торговых центрах и салонах красоты. Дура.) Зоя же ездила на занятия в училище Фаберже, помогала одному мастеру-ювелиру, рисовала для него эскизы, навещала подружку Катю, мать-одиночку с двумя маленькими детьми, выхаживала друга-гея Юру, которого подрезал его любовник. И, главное, она была верна Захарову. Картинка складывалась прелестная.

Безусловно, она тратила его деньги, пользовалась его благосклонностью, но не так, как это делали зажравшиеся бездельницы-содержанки, которых Убейконь повидал на своем веку немало — многие его друзья вели двойную жизнь и имели любовниц, которыми время от времени хвастались в тесном мужском кругу.

И вот в какой-то момент Марк понял, что больше не может тянуть, что надо что-то делать, предпринимать, чтобы заполучить Зою. И не только потому, что она была красива и умна и обладала многими хорошими человеческими качествами, — надо было уже поставить на место Захарова.

Однажды, проснувшись ночью, Марк, ходя из комнаты в комнату в домашнем халате и размышляя о своей жизни, вдруг понял, что ненавидит своего друга Петра. Что все добрые чувства к нему на самом деле являются фальшивыми, что он никогда не испытывал к нему настоящих дружеских чувств и что единственное, что их сближало, — это долгие годы знакомства. Именно знакомства, а не дружбы. Да и Петр тоже в душе, по мнению прозревшего Марка, никогда не испытывал к нему ничего, кроме зависти или ненависти. Что они оба, не сговариваясь, уже давно вступили в опасную игру, демонстрируя друг перед другом свои успехи, соревнуясь во всем, что имело отношение к бизнесу, образу жизни и вот теперь — к женщинам. У Марка не было детей, у Захарова — по иронии судьбы — тоже. И вот теперь, когда Зоя прочно поселилась в квартире и жизни Захарова, она может в любой день забеременеть и родить ему ребенка. Помнится, однажды он уже предлагал ей это, да она отказалась. Но сейчас-то они вместе! Возможно, та доля свободы, которую Петр ей предоставил и которую Зоя использовала в своих целях, занимаясь тем, что ей нравится, и является его платой за то, что она ни в чем не нуждается, и одновременно считается авансом для будущих, более серьезных отношений — они поженятся, и Зоя родит ему наследника. А с чем останется Убейконь?

— Ты проверь ее, и тебе сразу станет все ясно, — сказал он Петру на следующий день при встрече. Они обедали в ресторане, настроение у Марка было отвратительное, он хотел скандала, хотел причинить Петру боль. Тем более что Захаров, в отличие от него, выглядел довольным и счастливым. Марк, наделенный хорошим воображением, представил себе приятеля, спящего в обнимку с самой прекрасной девушкой Москвы, и с каким-то звериным чувством принялся разрезать отбивную. Он даже увидел ее длинные волосы на подушке рядом с головой Захарова. И всю ее, такую тоненькую, нежную, слегка прикрытую простыней, остывающую после объятий ненавистного ей Петра Аркадьевича. Марк был просто уверен, что Зоя с ним несчастна и радуется всякий раз, когда ей удается избежать близости.

— Ты о чем, Марк? — Петр с аппетитом хрустел салатом из свежей капусты. Витамины ест, сволочь!

— Я говорю, что все женщины — продажные. Быть может, ты возомнил, что твоя Зоя тебя любит, на самом деле она просто удобно устроилась. Живет за твой счет, учится, помогает подруге…

Он не знал, что еще сказать.

— Да, я знаю, и что? В чем дело? Это мои дела, Марк, не суйся. Я знаю, тебе нравится Зоя, но она — моя, понимаешь?

— Говорю же, давай ее проверим. Я пообещаю ей деньги, много денег, и она тотчас бросит тебя и будет со мной.

— Интересно, и сколько же ты ей предложишь? Миллион зеленых?

— Нет. Кое-что получше, посущественнее. Дом на Рублевке. Куплю и подарю ей. И она будет моя. Переселится туда и будет счастлива со мной. А еще — родит мне детей.

— Ты спятил, Марк, — Захаров, откинувшись на спинку кресла, сделал несколько глотков минеральной воды, запивая обед. — Зоя привязалась ко мне. И это мне она родит детей.

— Говорю же — давай поспорим. И если она согласится, то я выиграю спор и ты отдашь мне ее тихо и спокойно. Если же она откажется, то в выигрыше останешься ты и я переведу на твой счет миллион рублей.

— Считай, что ты уже распрощался со своим миллионом, — широко улыбнулся Петр, глядя холодным и злым взглядом на своего недавнего друга. Он, так же как и Убейконь, в какой-то момент понял, что ненавидит его. Но и расставаться с ним пока что не собирался — ему нужен был зритель, свидетель его счастья и успехов. Вот поэтому он тогда, в ресторане не допустил открытого скандала и, больше того, чтобы доказать Марку, что уверен в том, что Зоя останется с ним, принял пари.

Тот день, когда все это произошло, ни Петр, ни Марк вспоминать не любили. Предложение, с которым вышел Марк, прозвучало в квартире Захарова. Зоя накрыла стол, пригласила Марка, который как бы заглянул к другу «на огонек», на ужин, и во время этого самого ужина Марк и произнес то, с чем пришел. Он сначала предложил это как бы в шутку, а потом, призывая Петра в свидетели, сказал, что давно влюблен в Зою и что хотел бы, чтобы она вышла за него замуж. Вот это было ударом для Петра. Любовь, замужество, дом на Рублевке, оформленный на ее имя, дети. Об этом мечтает каждая женщина. И почему он сам не догадался предложить ей все это раньше, Петр и сам не знал. Быть может, он подсознательно хотел этого и просто отложил на потом, зная, что Зоя и так никуда от него не денется, она же должна ему деньги!

— Зоя, ты спишь с ним за деньги, я знаю, что ты задолжала ему. Так вот, я готов расплатиться с ним вместо тебя.

Вот это было уже настоящим предательством, ударом в спину. Откуда Марк знает об этих деньгах? Неужели он сам по пьяни рассказал об этом? Идиот! Нашел с кем откровенничать, с самим Марком Убейконем!

— Петя? — Зоя отодвинула от себя бокал с вином и посмотрела на Захарова. — Что все это значит? Ты рассказал ему о деньгах? Это правда?

— Конечно, правда! — воскликнул Марк, отшвыривая от себя салфетку. — А иначе как бы я об этом узнал? Об этом вся Москва знает!

Он знал, что причиняет боль им обоим, но надеялся, что Зоя, узнав о предательстве Захарова, который разболтал другу истинную причину, заставившую Зою переехать к нему, найдет в лице самого Убейконя защитника, мужчину, с которым ее не связывают никакие денежные долговые обязательства, и поверит в то, что он-то любит ее искренне и готов сделать ее реально счастливой. Что же касается Захарова, то так ему и надо, нечего было обманывать всех, будто бы Зоя живет с ним по любви. Пусть ему будет хоть раз по-настоящему стыдно за свой поступок.

Но того, что последовало затем, не мог предположить ни Марк, ни даже Петр. Зоя мгновенно из ангела преобразилась в настоящую дьяволицу! Она опрокинула стол и принялась оскорблять обоих мужчин. Словно все накопившееся за годы, что она была женщиной, презрение и ненависть к мужчинам, выплеснулось серной кислотой, прожигая все вокруг.

Она вспомнила свои приват-танцы в «Золотой нимфе», непреодолимую тошноту при виде мужчин, затем уже перешла на личности, уничтожила парой-тройкой убийственных словечек своего сожителя, назвав его идиотом и импотентом, которого ей всегда хотелось удушить подушкой, потом досталось и Марку, которого она назвала «придурком-завистником», коротышкой с лысым черепом, внутри которого находятся свернутые рулонами банкноты. Она много чего говорила и сказала бы еще больше, если бы они, моментально вспомнив, что когда-то были друзьями, не стали защищаться, не объединились, чтобы дать отпор ей, потерявшей контроль женщине.

Обозвали ее тупой блондинкой, содержанкой, неспособной прокормить себя, ну а потом (и откуда только взялись такие мерзкие слова!) вообще попытались смешать ее с грязью, назвав самыми ужасными словами.

— И не забывай, ты мне должна еще двести тысяч баксов! — Захаров и сам не понял, как выплюнул эти слова.

Марк вдогонку обозвал ее.

Они пришли в себя, когда поняли, что она ушла. Они даже не услышали, как хлопнула дверь.

— Марк, ты что сделал? Зачем ты так? Что это вообще было? Ты хоть понимаешь, что она теперь не вернется!

— Она сказала, что у меня в носу растут волосы и грибы, — Марк уже и сам не знал, злиться ему или смеяться. Уж слишком комично прозвучала эта фраза. — Ее надо наказать. Кажется, она сказала, что ты импотент и что у тебя ноги воняют.

— Ты все испортил… — Петр чуть не плакал.

— У тебя какая-то очень уж странная реакция на эту особу… Ты ослеп, что ли? Ну да, признаюсь, сказал глупость, вывел ее из себя. Но зато теперь ты знаешь, что она о тебе думает. Мало того что ты дал ей кучу бабла в долг, кормишь и поишь ее, так теперь ты же еще жалкий импотент… Заметь, она сказала это при мне! Она хотела тебя унизить!

Потом они пили. Много. А утром, когда воспоминания о событиях вчерашнего дня нахлынули тяжелой волной, да еще и в искаженном виде, когда они оба почувствовали себя униженными, обоим синхронно и пришла мысль наказать Зою.

У каждого имелась собственная служба безопасности, однако сразу решено было не привлекать к этой «акции» ни одного человека из их числа.

— Дело, можно сказать, семейное. Да и план — простой. Вон, мой Сева, да твой паренек, Егор, справятся. У меня есть один человечек в полиции, он устроит звонок куда надо. Попугаем ее и вернем. Делов-то!

— Ты действительно хочешь ее вернуть? — спросил Убейконь, которому после вчерашнего меньше всего хотелось когда-нибудь вообще встречаться с Зоей. После того как она оскорбила его, и это в тот момент, когда он ей практически сделал предложение, он не мог допустить, чтобы она вернулась к Захарову. Она должна вообще исчезнуть! Не умереть, конечно, но все равно — исчезнуть.

— Не знаю… Ну, поссорились…

— Да она дура отмороженная!

— Марк, мы оба ее оскорбили. Повели себя как настоящие кретины. Ты зачем рассказал ей о деньгах? Я же тебе, как близкому человеку, доверился…

Планировали и готовились три дня. Зоя все это время жила у Кати. Ее белый автомобиль стоял возле подъезда. Перед тем как отправиться утром по своим делам, Зоя имела привычку прямо в машине выпивать кофе. Появившаяся не так давно у Зои собака, английский кокер-спаниель, мерз-кая непослушная собачка Лора, облюбовала заднее сиденье машины и сопровождала ее повсюду. Утром, в день похищения, Сева с Егором разыграли сцену, показав успевшей устроиться в машине Лоре кошку, с тем чтобы отвлечь Зою от кофе. И когда Зоя, оставив стаканчик с напитком в машине, бросилась за своей ненаглядной любимицей, подсыпали ей туда препарат, которым их хозяева пользовались уже не раз во время своих розыгрышей и после которого «жертва» должна была проспать несколько часов. Зоя вернулась с Лорой и усадила ее на сиденье.

Дальше было самое трудное — проследить за Зоей. За рулем был Егор — Севу Зоя могла узнать, поэтому он ехал на заднем сиденье.

«Самое главное, чтобы вы были рядом, когда она уснет», — повторял Захаров, который уже давно готов был отказаться от этого опасного плана, но боялся предстать перед Убейконем слабаком, «терпилой». Подумаешь, обиделся он за свой нос, в котором действительно растут волосы! А что, если она уснет в такой момент, когда на дороге возникнет аварийная ситуация, и она погибнет?!

Но другой возможности подсыпать ей снотворное у них не было. Только утром и только в кофе.

Петр Аркадьевич представлял перевернутую дымящуюся машину и мертвую Зою, и от этой картинки его бросало в дрожь. Но и отказаться от разработанного плана уже не мог — тогда Марк всю оставшуюся жизнь будет упрекать его в слабоволии и трусости.

К счастью, сон сморил Зою, когда ее машина попала в пробку. Уложив ее на заднее сиденье, рядом со скулящей Лорой, Сева занял место за рулем и, дождавшись, когда восстановится движение, отогнал машину за город, где они с Егором переложили девушку в свою машину и поехали в сторону Владимира. Лора бесследно исчезла, в суматохе о ней никто и не вспомнил.

И кто мог подумать, что они потеряют Зою практически в первые минуты после того, как оставили ее, спящую, на обочине проселочной дороги? Потеряли, упустили из виду… Что Сева, что Егор — два урода. И где теперь Зоя? Где?

Убейконь, который за все эти дни, что прошли с момента исчезновения Зои, не находил себе места и клял себя за свою эмоциональность и обидчивость, все чаще и чаще приходил к Захарову, чувствуя свою вину за то, что произошло. Иногда они вступали в спор, кто из них виноват больше в сложившейся ситуации. Получилось, что оба.

— Нас с тобой посадят, — говорил Марк, укладывая толстыми пальцами куски льда в бокал с виски. — Жаль, что не в одну камеру. А так бы, глядишь, в шахматишки сыграли. Или в картишки скинулись бы.

— Дурак! Не понимаю, как можно вот так легко говорить о тюрьме? К тому же никто ничего не знает. Сева будет молчать, он меньше всего заинтересован в том, чтобы все открылось. Ведь он — исполнитель.

— Егор тоже будет молчать, — успокаивал себя Марк. — Но, черт возьми, кто бы мог подумать, что такое вот безобидное наказание может обернуться настоящей трагедией?! Ты же сам мне говорил, что если бы Зоя была жива, то непременно проявилась бы. И уж если бы не заявилась к тебе, то к Кате — как пить дать. Значит, или мертва, или больна. Ужас…

Однако жизнь продолжалась. Марк подолгу сидел в своем офисе и работал с документами. Телефонные звонки стали для него настоящей напастью — он очень боялся звонка Петра, того самого, когда он сообщит ему о смерти Зои.

Когда же ему доложили о визите писателя Шорохоффа, он не сразу понял, о ком идет речь. Подумал, что это очередной русский писатель пришел к нему с просьбой о спонсорстве. Марк не разбирался в литературе, поэтов считал небожителями (потому как не понимал, как это можно вообще складывать слова в рифму) и охотно давал деньги на издание сборников. Ему было приятно, когда авторы дарили ему свои книги, в которых на титульном листе сообщалось, что книгу проспонсировал бизнесмен Марк Убейконь.

За те несколько минут, что Шорохофф шел по приемной до его кабинета, Марк успел набрать в поисковике его имя, и когда увидел его портрет и бегло прочел небольшую справку о нем, то смог по достоинству оценить величину этой личности, его значимость. Вот только зачем он пришел, что ему нужно — это являлось пока что для него загадкой.

24

— Ну что, как все прошло? — спросил Феликс с порога.

Вечер медленно переходил в ночь. Зоя с Катей вернулись уставшие, но довольные. Поскольку Феликса первым делом интересовал вопрос финансирования, то первой начала рассказывать Катя. Зоя к тому времени уже была в курсе, в машине поговорили, и Катя повторила свой рассказ еще раз Феликсу, в то время как Зоя поспешила к детям в спальню.

— Значит, не отказался, да? — Феликс не знал, то ли ему радоваться, то ли сомневаться, уж слишком все это выглядело неправдоподобно. — Сказал, что подумает?

Катя, у которой целый день нервы были на пределе, сославшись на усталость, отправилась в отведенную ей комнату, чтобы переодеться в халат и поскорее скрыться в ванной комнате. Она считала, что только там сможет наконец остаться одна и все хорошенько осмыслить.

Феликс так на нее смотрел, когда она рассказывала ему о своих переговорах с Захаровым, с таким недоверием, словно что-то знал. Но он точно не мог ничего знать. Об авантюре, которую придумал Шорохофф, никто, кроме них двоих, знать не мог.

Лежа в теплой воде, Катя пыталась успокоиться, внушала себе, что она все сделала правильно. Что же касается Шорохоффа, то и он тоже сделал все что мог. Может, он и не так богат, но у него есть имя, и почему бы им не воспользоваться?

Катя, зная Зою и понимая, как ей трудно и как тяжело она переживает ту ситуацию, в которую попала, готова была простить и чрезмерную ее эмоциональность, и желание отомстить Захарову. Но то, что она делала с Феликсом, мороча ему голову сомнительным проектом, она никак не могла одобрить. Сколько раз она собиралась серьезно поговорить с Зоей, признаться, что и она тоже не верит в проект. Что эти двое несчастных деревенских жителей, которых она привезла, отмыла, приодела и поселила в квартиру Вика с тем, чтобы они жили там все то время, что будут учиться на курсах, сойдут с ума, когда узнают, что все то, что им наобещали, — пшик. Что не будет никакого кино. Что их напрасно потревожили, вырвали из привычного мира.

Да Зоя вообще последнее время выглядела весьма странно. Словно была не в себе. Энергия била в ней ключом, да и все действия были не вразброс, а как-то целенаправленны, да только цель была очень уж нереальная. Создать фильм, героями которого будут, мягко говоря, «некрасивые» люди, да еще и сюжет взять классический («А не замахнуться ли нам на Вильяма нашего Шекспира?»). Ну откуда в ней такая уверенность, что все получится? И что деньги найдутся, и режиссер (непременно известный, талантливый) согласится снимать этот фильм?

Визит Шорохоффа, напуганного исчезновением Зои и осознавшего, что он теперь отец двоих маленьких детей, дал неожиданный результат. Экранизация «Стеклянной гильотины» — вот что он предложил, выслушав рассказ Кати о возвращении Зои и ее планах.

— Я сам пойду к Захарову и предложу ему участие в проекте.

По сюжету главные герои книги, люди из другого измерения, влюбленные друг в друга, должны пройти много препятствий, прежде чем соединятся. И кто сказал, что они должны быть красивыми?

— Почему бы вам самому не встретиться с Зоей и не поговорить с ней? — спросила Катя, хотя знала приблизительно ответ.

— Она сама так решила, — ответил со вздохом Шорохофф. — Она даже не сообщила мне о рождении сыновей. Значит, не хотела, чтобы я знал о них, чтобы принимал участие в их воспитании.

И тогда Катя, которая в свое время рассказала ему лишь поверхностно об отношениях Зои с Захаровым, поскольку главным для нее было сообщить ему о любви Зои к самому Шорохоффу и ее нежелании вмешиваться активно в его жизнь, раскрыла еще одну тайну своей подруги, решив, что только таким образом она сможет объяснить истинную причину сожительства Зои с Захаровым.

— Так это она заплатила тогда за мою операцию? — Шорохофф был потрясен.

— Сумма была слишком большой, и Зоя согласилась переехать к Захарову. Но она не любит его, это точно, она ненавидит его… И рано или поздно она все равно ушла бы от него. Все к этому шло. У нее был свой бизнес, о котором Захаров ничего не знал. Они с Виком занимаются ювелиркой, у них свой салон. Уж не знаю точно, что там между ними произошло, что такого могла совершить Зоя, чтобы ее отвезли и бросили, как мусор, на дороге…

Шорохофф слушал, и по его виду можно было понять, что он страдает.

— Она хочет отомстить, точно не знаю как. Хочет доказать ему, что способна на многое без него, но и это еще не все… Я думаю, что она тоже хочет его наказать. Словом, я за нее боюсь…

После долгих раздумий у него и родилась идея экранизации собственного романа. Они договорились, что к Захарову они пойдут вместе с Катей. Обговорили, как это сделать технически. Шорохофф подготовил синопсис романа, переговорил с двумя продюсерами, которые в свое время обращались к нему с предложением об экранизации его книг, заручившись их поддержкой в случае, если Захаров и Убейконь (визит к которому был так же запланирован, поскольку именно на отношениях этих двух мерзавцев и держался план по выкачиванию денег) откажутся принимать участие. И начали действовать.

И вот теперь, когда механизм был запущен и когда появился шанс, что Захаров все же согласится финансировать проект, как поступать с Зоей? Когда рассказать всю правду? Ведь в случае положительного ответа она тотчас бросится на поиски режиссера…

Катя вылезла из ванны, набросила на себя халат и спустилась в кухню. Зоя, увидев ее, бросилась ухаживать за ней.

— Вот, ешь, салат, картошка… Ты так долго была в ванной комнате… Распарилась, как в бане… Ты в порядке?

Катя старалась не смотреть ей в глаза. Она без аппетита поела, потом долго пили чай, говорили. Может, Кате показалось, а может, и нет, но Зоя этим вечером выглядела какой-то неуверенной в себе и даже подавленной. И только когда Феликс ушел к себе, Зоя призналась ей:

— А что, если все, что я придумала, — полный бред?

— И когда тебе в голову пришла эта мысль? — Катя сделала вид, что рассматривает цветы на чашке. А еще она чувствовала, как кровь прилила к щекам.

Но услышать ответ она не успела, позвонил Шорохофф. Выйти из-за стола, чтобы поговорить, она не могла — она прежде так никогда не делала.

— Слушаю, — тихо произнесла она, и Шорохофф, понимая, что ей наверняка неудобно говорить, произнес лишь: — Они согласились.

И отключил телефон.

Ну вот и все! Вот он, момент, когда она уже не сможет молчать. И вдруг, когда она уже собралась все рассказать Зое, ей пришла в голову мысль более разумная.

— Ты что-то сказала… про «полный бред»… Что с тобой? Ты передумала?

— Думаю, что я просто устала. У меня бензин кончился. Понимаешь? Совсем нет сил.

— Конечно, понимаю. Сама такая. Ты иди, ложись. Я приберу здесь.

— Ладно…

И Зоя, покачиваясь, вышла из кухни. Катя услышала, как наверху закрылась дверь.

Она достала телефон и позвонила Шорохоффу.

25

Пожалуй, такую же панику она испытывала, когда узнавала о своих беременностях. Страх за будущее парализовал, и казалось, что у нее закончились силы. Ведь всегда только от нее зависело, как и где она заработает деньги, чтобы прокормить детей. И это просто чудо какое-то, что в ее жизни, жизни танцовщицы, появился Вик со своим предложением сделать ее дизайнером. Вложив деньги, оставшиеся от «операционных», в ювелирный салон, она стала партнером Вика и смогла, наконец, сама уже неплохо зарабатывать. И пусть Захаров считал ее занятия с Виком развлечением, ей это было только на руку. Зато как приятно было теперь мечтать о том, как она его бросит и заживет самостоятельно!

После того как он одолжил ей деньги на операцию Шорохоффа, Зоя прожила вместе с ним почти полгода, до тех пор, пока ее живот не стал совсем уж выпирать. Захаров ничего не замечал — у Зои и в первую беременность живот был небольшой. За три месяца до родов она сообщила Петру Аркадьевичу, что у нее проблемы со здоровьем, и отпросилась в Крым, сказав, что поедет к родственнице. Захаров, у которого как раз в это время начались какие-то проблемы с бизнесом, с легкостью ее отпустил. Его водитель проводил Зою в аэропорт, не подозревая, что она практически сразу же вернется обратно в город, к себе домой, к сыну и Кате. Три месяца она провела дома, время от времени выезжая на такси за город. Все повторялось, как и в первую беременность, — домашний арест плюс небольшие прогулки на свежем воздухе. И только после родов, спустя две недели, она вернулась к Захарову, сказав, что у нее проблемы с гормонами, что ей прописали курс лекарств, словом, нашлась что сказать, чтобы только убедить в том, что ей в течение двух месяцев противопоказана близость с мужчиной. И не удивилась, когда поняла, что Захаров не очень-то и опечалился — у него тоже были проблемы со здоровьем, и он принимает виагру.

Оставался открытым вопрос — сколько еще она должна прожить с Захаровым, чтобы ее долг перед ним считался погашенным? По мнению Кати, посвященной в эту тему, Зоя уже давно все деньги отработала.

— Наберись решимости и скажи ему об этом, — говорила Катя. — Чего ты ждешь? У тебя есть работа, ты учишься, у тебя дети… Захаров тебе чужой человек, понимаешь? У тебя своя жизнь, у него — своя!

— Но если я уйду от Захарова, то он может подать на меня в суд, скажет, что я украла у него эти деньги, или придумает что-нибудь еще…

— Ты что, боишься его?

— Боюсь. И даже не столько за себя, сколько за детей. К тому же он может делать вид, что не знает, что дети мои. Он непростой человек, Катя, и… да, я его боюсь. Судя по тому, как он расправляется со своими врагами, да и друзьями (бывшими, конечно), от него можно ожидать всего, чего угодно. К тому же он злопамятный. И если знает, что я рожала, и не от него, что скрываю от него детей, то рано или поздно он мне в этом признается и будет грандиозный скандал. Нет, он не будет кричать или топать ногами и не ударит меня, просто выставит счет. Вот этого-то я и боюсь!

Теперь все было позади. И никаких компромиссов в отношении Захарова, человека, танком проехавшего по ее жизни, уже не будет. Знает ли он о ее детях или нет, теперь это уже не имеет никакого значения. Оскорбление, которое нанесли эти два мерзавца, она простить никогда не сможет. И даже все то хорошее — забота Захарова, его деньги, которые он на нее тратил, какая-то душевная мягкость и терпение — все было перечеркнуто его грубостью и предательством.

Она так и не поняла, что это было, глупый розыгрыш или на самом деле Марк Убейконь предложил ей содержание (или брак?). Скорее всего, они решили устроить ей проверку, а сами устроили скандал.

Да и ей представилась наконец возможность высказать все то, что накопилось у нее в отношении этих двух немолодых уже мужчин. Если бы ее спросили, что она сама наговорила им в сердцах, она бы и не вспомнила.

Скорее всего, сказала что-то такое обидное (возможно, назвала их импотентами), что стало причиной их унижения.

Зоя лежала в кровати и пыталась понять, когда у нее появилась эта идея с кино и, главное, откуда взялась уверенность в успехе?! Получается, что на эмоциях она не контролирует себя, и все ее планы мести (в которые сейчас было вовлечено четыре человека — Катя, Феликс, Варвара и Роман) — просто бред воспаленного мозга?

Какие еще миллионы долларов? Да кто их даст? И зачем было тревожить Романа с Варварой? Мало того что она привезла их в Москву и поселила в квартире Вика, она успела оплатить им актерские курсы! Уже завтра утром они поедут в студию, где их ждут, все оговорено. А что, если окажется, что никакие они не актеры, не талантливы, что рождены для другого? Хоть бы они сами поняли это как можно раньше и сбежали обратно в деревню!

Сна не было. Зоя встала, набросила на плечи кофту, вышла из комнаты, спустилась вниз, включила чайник. Надо срочно все остановить. Срочно!!!

Вот Катя постоянно говорит о ее будущем. А разве оно есть? Да, конечно, жизнь продолжается, и Зоя будет жить и работать, воспитывать своих мальчиков. Но то, что касается ее личной жизни, все ею уже давно упущено. Она совершила огромную ошибку, когда пошла работать в «Золотую нимфу». Ни один нормальный мужчина не сможет ей этого простить и уж точно не женится на ней. Стрип-клуб, содержанка, авантюристка… Одним словом — продажная женщина.

Пока вода для чая грелась, она заглянула в спальню, где на кровати Феликса (хозяин дома спал в маленькой гостевой комнате) спали ее мальчики. Лунный свет заливал простыни, все казалось голубым и словно светилось в темноте. Они вырастут, подумала Зоя, и когда узнают, какой образ жизни вела их мать, что они ей скажут? Уж точно не будут ею гордиться.

Когда она налила себе чай, ей послышалось, будто бы рядом с домом, за воротами остановилась машина. Она выглянула в окно. Точно, желтый свет фар мазнул по воротам, потом по деревьям в саду — машина уехала. Все стихло.

Зоя выключила в кухне свет и снова подошла к окну. По дорожке к дому шел человек. Высокий, худощавый. Кто бы это мог быть? Может, кто-нибудь решил навестить Феликса? Они оккупировали его дом, совсем заморочили ему голову, а ведь у него до встречи с ней была своя жизнь, работа, друзья, девушки.

Мужчина подошел совсем близко к дому, лампа над крыльцом осветила его лицо, и Зоя, чтобы не вскрикнуть, зажала рот рукой. Этого не может быть! Галлюцинации! Да у нее воспалился мозг, или что там осталось вместо него…

Саша. Она улыбнулась своему видению, своей фантазии. Словно память или душевная болезнь решили сделать ей такой вот подарок напоследок — сотворить образ Шорохоффа как раз тогда, как ей так тяжело и когда она чувствует себя такой слабой.

Что ж, она согласна на такое безумие. Или это все же сон?

Зоя выбежала из кухни, распахнула дверь и оказалась в объятиях Шорохоффа.

— Зоя! Ты моя девочка… — Он обнял ее крепко, и она так явственно почувствовала на своем теле его руки, а нос ее уловил запах его парфюма, что для сна это было слишком натурально.

Она отшатнулась от него. Но это был точно он. Она протянула руку, он поймал ее, схватил и прижал к своим теплым губам.

— Но как ты здесь? Так не бывает…

— Бывает. Ты впустишь меня в дом?

Она привела его на кухню, где сразу же включила свет, чтобы проверить, исчезнет он или нет. Потому что Шорохофф и дом Феликса — это разные измерения. Шорохофф не может знать этот адрес.

— Саша… — Она усадила его напротив себя и теперь смотрела, как на какой-то фантом. — Дай-ка я насмотрюсь на тебя.

По щекам ее текли слезы.

— Не плачь. Теперь все будет хорошо!

Сначала она хотела расспросить его, как он ее нашел, а потом передумала. Зачем? Он здесь, и это главное. Он жив, здоров, во всяком случае, хорошо выглядит.

— Ты прости меня, я тогда заболел и не смог тебе ни позвонить, ни пригласить тебя к себе… А потом ты сама исчезла или же… не захотела меня видеть.

Она прикрыла ему ладонью рот. И даже это прикосновение вызвало в ней дрожь. Он так волновал ее, что она едва справлялась со своими чувствами.

— Я все знаю, — он усадил ее на свои колени и принялся целовать ее. — Все-все.

— Знаешь? Ты уверен? — Она оторвалась от него и посмотрела ему в глаза, все еще не веря, что находится в его объятиях. — Катя? Это она тебе все рассказала?

Он кивнул.

— Вот и доверяй после этого людям, — она почему-то не злилась.

— Где Макс, Женя? Я хочу их увидеть.

— Они спят, — она от волнения с трудом говорила.

— Пойдем уже отсюда, — он решительно поднялся, обнял ее и подтолкнул к двери. — Где тут у тебя спальня?

— Шорохофф… Саша…

— Пойдем-пойдем, мы и так много времени упустили…

26

Марк сразу заподозрил что-то нехорошее, когда за столиком в ресторане «Пушкин», где у него была назначена встреча с писателем Шорохоффым, он увидел Петра Захарова. Тот, увидев входящего под своды ресторана Марка, уронил салфетку. Удивился.

Марк направился прямиком к нему, сел напротив, испытывая странное чувство, в котором смешалась и какая-то горьковатая радость от встречи, и непонятная злость.

— Здравствуй, Петя! — Марк улыбнулся ему нехорошей улыбкой.

— Ну, здравствуй, Марк. Рад тебя видеть.

И тут Марк вдруг понял, что эта встреча могла оказаться случайной — это был их любимый ресторан, и что же тут удивительного, что они здесь встретились, да еще и вечером, Петр в это время обычно и ужинает.

— Как дела? Что у нас нового?

— Если ты о нашем общем деле, то там все глухо, Марк. Ты извини, но у меня здесь деловая встреча.

Так бывало, и не раз, когда запланированная встреча, совместный ужин или обед у них срывались по причине деловой встречи. Оба были бизнесмены и понимали, что дела ждать не могут.

— Хорошо-хорошо, я ухожу. Тем более что и у меня здесь назначена встреча.

Петр ему не поверил, улыбнулся. Марк подумал, что в последнее время они и улыбаются как-то искусственно, словно с трудом сдерживаясь, чтобы не испортить отношения окончательно.

— Ты случайно не шпионишь за мной? — неожиданно спросил Захаров. — Какая еще встреча?

В ресторан вошел молодой человек в строгом костюме, с кожаной папкой в руках. Поискал взглядом кого-то, нашел и быстрым шагом приблизился к столику, за которым сидел Захаров и от которого еще не успел отойти Марк Убейконь.

— Добрый вечер! — Молодой человек жестом пригласил Марка сесть по правую сторону от Захарова. — Господа, я пришел по поручению господина Шорохоффа.

Друзья переглянулись.

— Ты что, тоже решил участвовать в проекте? — усмехнулся Петр Аркадьевич.

— Я, честно говоря, удивлен, что и ты… — искренне удивился сложившейся ситуации Убейконь.

— Почему сам Шорохофф не пришел? — спросил возмущенным тоном Захаров. — Что, не нашел времени поговорить со спонсорами своего фильма?

— Шорохофф в настоящее время находится в Париже и ведет переговоры с финансистами. Проект обещает быть масштабным, дорогостоящим. Я подготовил договора, которые вам следует подписать и перевести деньги по указанному здесь счету. Желательно это сделать сегодня, в крайнем случае — завтра.

Молодой человек достал из папки два пакета и положил напротив каждого.

Подошла официантка, молодой человек заказал бутылку водки и соленых огурцов. Убейконь с Захаровым уставились на него, шокированные таким плебейским заказом.

Ни слова не говоря, представитель Шорохоффа достал из папки еще один пакет и принялся доставать оттуда цветные фотографии. Он то и дело оглядывался, боясь, что их увидит кто-нибудь из посторонних.

— Да, вы все правильно поняли. Это Зоя, девушка, которая погибла по вашей вине. Ее изнасиловали и убили. Ей камнем разбили голову. Она погибла давно, но труп ее нашли буквально вчера вечером.

Петр Аркадьевич дрожащими руками принялся переворачивать фотографии, где крупным планом был изображен окровавленный труп: залитое кровью лицо, заплывший глаз, перепачканные в грязи и крови голые бедра Зои…

Марка стошнило прямо на стол, и он начал терять сознание.

Феликс собрал все фотографии и снова спрятал в папку. Достал еще один пакет, извлек из него два документа и положил перед онемевшими от шока приятелями.

— Это договор, в котором вы, вложившись в проект, отказываетесь от прав на этот фильм. И обратите внимания на суммы. Они вдвое превышают ранее оговоренные. Иными словами, мы предлагаем вам взамен за наше молчание перевести по десять миллионов долларов.

Первым пришел в себя Захаров. После того как официантка принесла водку с закуской и удалилась, он плеснул себе водки, выпил и спросил:

— А вы, собственно говоря, кто такой?

— Я — ваша тюрьма, ваша сломанная жизнь, ваша смерть, если хотите, — весело ответил Феликс, выпивая порцию водки. Он, хрустя огурцом, переводил взгляд с побелевшего Убейконя на вспотевшего от волнения Захарова и в эту минуту сам был готов поверить в то, что эти двое на самом деле убили прекрасную Зою. — Да, вот еще что. Найдите собаку, английского кокера-спаниеля, ее зовут Лора, и она принадлежит подруге Зои, Кате. На этом, господа, все.

Он был доволен своей работой — снимки «трупа» получились впечатляющими.

— Ты должен быть готов к тому, что эти двое уродов откажутся платить, — напутствовала его Зоя. — Тогда просто постараюсь забыть все, как страшный сон. Если же они от страха наложат в штаны и переведут деньги, мы снимем на них фильм!

Феликс еще никогда не видел Зою такой счастливой. Появление в его доме самого Шорохоффа разрядило обстановку, всем сразу стало как-то легче, словно в их компании появился по-настоящему здравомыслящий человек, который знал, что делать и как выкрутиться из создавшегося положения с фантастичным, нереальным киношным проектом. И, главное, он знал, как сделать счастливой Зою, успокоить ее.

Феликс поднялся со своего места, театрально раскланялся и быстрым шагом покинул ресторан.

Убейконь подозвал официантку, сделал заказ.

— Петя, что это было? — Он взял с тарелки соленый огурец и, подражая Феликсу, захрустел им. Это была истерика, он схватил еще один огурец и надкусил, сок брызнул на красную шелковую скатерть.

Захаров сидел с полными слез глазами. Все то гадкое и оскорбительное, что он услышал от Зои в последнюю их встречу и чем он подогревал свою злость и досаду, исчезло, и перед его глазами возникла прелестная молодая женщина, которую он спасал в «Золотой нимфе».

— Ты ничего о ней не знал, Марк. Она никогда не была такой, она просто любила танцевать, вот и все. И в «Золотую нимфу» пошла ради денег. Ее тетка продала квартиру Зои, оставила ее, по сути, на улице. Да, возможно, ей не следовало так уж полагаться на танцы, надо было учиться, получать образование, чтобы зарабатывать чем-то другим, не в стрип-клубе. Но так уж получилось. Я же наводил о ней справки там, в этой «Нимфе», Зоя почему там не прижилась-то? Она ни с кем не спала, понимаешь? И я, когда узнал все это, решил ей помочь. Устроил ее в ресторан, где она танцевала и получала неплохие деньги. Я готов был ей дать все, просто все, я хотел, чтобы она родила мне детей, но что я мог поделать, если она меня не любила и жила со мной… жила со мной, ненавидя, думаю, меня. Да я, по сути, сломал ей всю жизнь. А под конец и убил ее.

— Но…

— Марк, не надо. Я все понимаю. Это я и только я во всем виноват.

— Нет, Петя. Это я спровоцировал тебя, устроил этот скандал. Она была очень красива, и я завидовал тебе, тому, что ты живешь с ней, что она — твоя. Я — идиот. Ты прости меня.

— Кто он такой, этот парень?

— Не знаю. Но, возможно, он каким-то образом связан с Шорохоффым. Или же… А что, если к нам приходил не Шорохофф, а просто человек, на него похожий? Ну не может такой известный человек быть причастен к криминалу.

— Ты снимки видел?

— Да, видел.

— И что?

— Не знаю…

— Наливай…

— А что он говорил про собаку?

— Говорю же — наливай!

27

Вик позвонил в дверь своей квартиры, прислушался к доносящимся оттуда звукам. Послышались шаги, дверь распахнулась, и он увидел Варвару. Ему было ужасно стыдно, что он за те несколько дней, что они были знакомы, так и не успел привыкнуть к ее внешности. Да, она немного изменилась, приоделась и даже дома ходила теперь в голубой рубашке мужского покроя и свободных штанах, такая современная, городская, что ли, выглядевшая ухоженной и счастливой. Все так, особенно если не видеть ее лица. Может, ей дать денег на пластику? Осчастливить?

Роман тоже изменился с тех пор, как Вик увидел его первый раз. Он, как и его обожаемая Варя, сиял, светился изнутри. Он был счастлив, возможно, теми переменами, что наступили в их жизни, а может, просто любил свою Варю и был счастлив этой любовью. А может, все вместе.

Это были скромные ребята. Они запирались в своей комнате, которую выделил им Вик по просьбе Зои, и старались вести себя тихо, не мешать хозяину квартиры. В кухню пробирались тоже чуть ли не на цыпочках, готовили себе макароны или картошку и всегда звали Вика, чтобы он разделил их трапезу. Вик, обедавший и ужинавший в ресторане, отказывался, но иногда ловил себя на мысли, что даже завидует им. Пусть они и едят простую, дешевую пищу, но их двое, у них маленькая семья, они заботятся друг о друге, у них любовь. А что есть у Вика? Только его ремесло, профессия, которая делает его счастливым. Но это другое счастье.

Еще недавно у него была Зоя, которая своим присутствием наполняла его жизнь светом и радостью. Но Зоя любила другого, и чувство ее к этому странному писателю не проходило с годами. Больше того, она растила его детей и делала все, чтобы не «обременять» его ими. Какая глупость! Все ей говорили, и сам Вик, и Юра, и Катя, что так нельзя, что Шорохофф имеет право знать, что у него растут сыновья. Но разве Зое что-нибудь объяснишь?

— Виктор, зачем вы всякий раз звоните, это же ваш дом, ваша квартира! Просто открывайте и заходите. А то нам неудобно, — сказала Варвара, впуская Вика.

— Ну не знаю… — пожал плечами Вик. — Войду, а вы, предположим, выходите из душа или что-нибудь еще… — Он почувствовал, что краснеет.

— Я не хожу по дому голая, — краснея не меньше Вика, ответила Варвара. — Я картошку пожарила, поедите с нами?

— Хорошо, поем.

Он был сытый, но не мог уже отказаться из вежливости. Кроме того, ему хотелось получше рассмотреть своих квартирантов-гостей, пообщаться с ними, понять их настроение.

Когда Зоя обратилась к нему с просьбой поселить их у него, он согласился сразу. Даже если бы она попросила разместить у него цыганский табор, он бы не смог ей отказать. Слово Зои было для него законом.

Да, он не мог не понимать, что то, что она задумала в отношении этих «Ромео и Джульетты», — полная утопия. Но сказать ей это вот так прямо в лоб — тоже не мог. Больше того, он, листая страницы киношных сайтов, думал о том, что все известные фильмы тоже создавались разными путями, с привлечением, быть может, кровавых, бандитских денег. Да и кто знает, как вообще создаются фильмы? Вероятно, сначала у кого-то рождается идея, потом находится предприимчивый человек, продюсер, который находит тех, кто готов вложить в проект деньги, потом выбирают режиссера, художника-постановщика. И вот когда находятся деньги, все механизмы производства фильма приходят в движение, и во время работы никто, даже самые опытные деятели кино, не может спрогнозировать, будет ли фильм успешен или нет. Даже привлекая известных актеров, никто из создателей фильма не может гарантировать успех и кассовые сборы. Все это непредсказуемо. Хотя сегодня бытует мнение, будто бы «кассовые сборы фильмов положительно коррелируют с посещаемостью страниц, посвященных кинокартинам, перед премьерой». Быть может, это и так. Но прежде этот фильм надо все же снять. И почему именно «Ромео и Джульетта»? Что это будет за фильм? Фарс? Комедия? Трагикомедия? И как зрители примут этих актеров — Варвару и Романа?

Картошку, пожаренную Варей на сале, Вик ел с удовольствием. Пища грубая, но вкусная. Был еще салат из свежей капусты. Да, чувствуется, что денег у них нет, раз сидят на одной картошке и капусте, решил Вик. Но как предложить им денег, чтобы они не обиделись? Чувствуется, что люди они хорошие, адекватные, не глупые, могут и обидеться.

— Я напрямую спрошу, у вас деньги есть? — Он все же спросил их.

— Да, конечно, много! Нам Зоя дала. Но мы стараемся их тратить понемногу. Кто знает, что будет дальше, — сказала Варвара просто, считая Вика своим. — Она же за обучение платит, а у нее дети… Словом, мы стараемся не злоупотреблять ее добротой.

— Вы, Вик, наверное, хотите спросить, почему мы решились на эту авантюру? Да? — засмеялся Роман, и Виктор, глядя на эту пару, подумал, что Зоя не прогадала, что пригласила их. Было в них что-то такое, чего не было в других. Какая-то особая притягательность, душевность, оригинальность, они были интересны.

— Да это в общем-то не мое дело…

— Мы приняли это предложение как знак, понимаете? Все в этой жизни не случайно. И почему бы не попробовать себя в чем-то новом? Что мы видели там, в своей деревне? Никогда не поздно будет туда вернуться. А вдруг у нас получится, мы окажемся способными? Во всяком случае, сейчас мы с Варей получаем огромное удовольствие, занимаясь на этих курсах. Там так интересно! А какие люди нас окружают? Такая группа сложилась! Просто блеск!

Варя, убрав грязные тарелки, принесла листок и принялась читать Вику:

— Вот что, нам нужно знать, вы только послушайте! «…значение понятий «если бы…», «предлагаемые обстоятельства», «сценические действия», «сценическая задача», «событие», «публичное одиночество», «сквозное действие», «логика и последовательность», «сверхзадача», «первый план», «второй план», «принципы построения этюда, отрывка», «чувство кадра». Вы представляете, как все это интересно?! Да от одних этих слов голова кружится. Это настоящее счастье! Это вообще какая-то новая жизнь, новые возможности! Или вот, к примеру, что нам нужно уметь: «…видеть, слышать, понимать; снимать индивидуальные зажимы; действовать в сценическом пространстве; выполнять сценическую задачу; существовать в заданных обстоятельствах; оправдать заданную ситуацию, импровизировать…»

— Конечно, когда мы только появились там, на нас все смотрели, как на диковинных животных. Но мы с Варей уже привыкли к такой реакции людей на нашу внешность. Да, мы вот такие, какие есть. Но кто знает, быть может, именно наша внешность и поможет нам в жизни? Ведь обратила же на нас Зоя внимание, привезла сюда, записала на курсы. Предполагается грандиозный проект…

Вик слушал их и испытывал чувство стыда за ту ситуацию, в которую вовлекла их Зоя. Грандиозный проект. Да кто даст деньги-то? И что теперь с ними, с этими наивными и славными ребятами, делать? И когда выяснится, что никакого фильма не будет? Зоя… Нет, она не такой человек, чтобы допустить, что они не завершат свое обучение и вернутся несолоно хлебавши в свою деревню.

— Сколько месяцев длится обучение?

— Три раза по три месяца, — ответил Роман. — Но Зоя сказала, что нас будут брать на съемки, что это без проблем. Больше того, у нас будет свой мастер, который будет готовить нас к съемкам.

Так не хотелось думать, будто бы с Зоей беда, что после того, что с ней случилось, она повредилась рассудком. А иначе как объяснить все это?

Вик решил встретиться с Зоей и поговорить. Но к разговору он собирался подготовиться как следует, то есть придумать, как и куда пристроить Романа с Варварой после того, как они завершат свое обучение. Возможно, сам Вик подключит какие-то свои связи в театрах, словом, придумает что-нибудь. В крайнем случае просто найдет Роману хорошую работу в Москве. Возьмет опеку над этой молодой семьей.

И все же, договорившись с Зоей встретиться в кафе, он в первую очередь беспокоился о ее душевном здоровье. Он очень надеялся, что, увидев ее, поймет, в каком она состоянии. И если она нуждается в лечении, то он, Вик, сделает для нее все, что в его силах, определит в частную психиатрическую клинику…

От этих мыслей ему было так нехорошо, что он почувствовал себя даже предателем по отношению к ней!

В кафе за столиком он увидел Зою. Но не одну. И подумал, что он сам не в себе, и это ему требуется психиатрическая помощь.

— Господин Шорохофф, — Вик подошел к их столику и поздоровался сначала за руку с писателем, затем поцеловал в щеку Зою. Она была прекрасна, свежа, глаза ее сияли.

— Я чего-то не знаю?.. — не мог не сказать Вик, который просто требовал всем своим видом объяснения. Откуда взялся Шорохофф? И что вообще происходит?

— Вик, дорогой, я знаю, что у тебя ко мне масса вопросов. Я готова ответить тебе на любой!

— Рома, Варя… — начал Вик. — Что будет с ними?

— Мы будем экранизировать роман господина Шорохоффа «Стеклянная гильотина», где Варя с Романом будут играть две главные роли.

— Вы переиграли? Я имею в виду «Ромео и Джульетту»…

— Это долгая история, но когда-нибудь я тебе ее обязательно расскажу. Да, все изменилось. Мы заинтересовали проектом наших и зарубежных финансистов, и теперь вот Саша ведет переговоры с одним нашим известным режиссером… У нас все получится, все-все! И если ты сейчас откроешь Интернет, то увидишь, что рекламная кампания уже началась! Больше того, я тебе скажу, мы выложили в Интернет фотографии, сделанные Феликсом, — там крупным планом портреты наших актеров… Это будущие Амфиарай и Стелла!

Вик слушал ее и не мог поверить в услышанное. Шорохофф сидел и улыбался. На нем была розовая рубашка в тонкую полоску, серый костюм. Короткая стрижка, гладкое вытянутое лицо, и эти глаза, один темный, другой светлый — вечный возлюбленный Зои.

Вику почему-то захотелось его ударить. За то, что он так не вовремя заболел и пусть невольно, но заставил Зою влезть в долги, что вынудил ее жить с ненавистным ей Захаровым, а потом и подвергнуться этому «наказанию», которое, если бы не характер Зои, могло бы закончиться трагически.

Но через какое-то время, после выпитой чашки кофе, общаясь с Шорохоффым, слушая его спокойный рассказ о том, как он видит работу над созданием фильма, Вик проникся к нему симпатией и даже сочувствием. Столько времени было упущено по вине Зои, внушившей себе, что она недостойна Шорохоффа! И кто же это так потрудился над ней, занизив планку ее личности? Кто опустил ее до самой земли? Быть может, ее близкие родственники, которые лишили ее собственного угла и внушили мысль, что танцовщица — это проститутка? Или Захаров, развивший в ней чувство вины и относящийся к ней как к вещи? Он, живя рядом с ней, никогда не интересовался тем, чем она занимается, что ее интересует, где она пропадает долгими часами. Ему и в голову не могло прийти, что два очаровательных малыша, которых она навещает, — это ее собственные дети, рожденные от любимого человека, но не от него самого — Захарова.

Шорохофф, извинившись, поехал на встречу, а Вик остался, и между ним и Зоей произошел долгий разговор.

— Вик, здесь все глубже, чем ты можешь себе это представить. Ты — мужчина, и тебе, думаю, этого не понять. Ведь дело не в том, что они унизили меня, обозвав последними словами. Они реально считают, что женщина — безмозглое существо, неспособное мыслить. Что она — предмет, с помощью которого они могут удовлетворять свою похоть. Мужчины зачастую воспринимают женщину как животное, самку, которая должна рожать детей. Что женщина без мужчины не способна ни на что. Ведь они отвезли меня во Владимирскую область и бросили на обочине, как вещь, чтобы посмеяться над тем, что будет со мной дальше. Что я доберусь в лучшем случае до деревни, попрошу у кого-нибудь телефон и позвоню Захарову. А в случае, если я все же попытаюсь самостоятельно вернуться домой, решили усложнить мою задачу и устроили звонок одному продажному полицейскому, который собирался задержать меня, потому что в соседней деревне вырезали семью фермера, и нашлись свидетели, которые описали убийцу, то есть была ориентировка, из которой выходило, что я и есть убийца. Причем никакого убийства не было. Просто в полиции за деньги пошли на преступление, распространили эту чушь. Уверена, что этот ход был ими продуман не до конца, и выглядело все это как грубая работа.

Меня подобрал местный алкоголик, Олег. Он безобидный и даже помог мне. Но ведь на его месте могли оказаться какие-нибудь отморозки. А те парни, которым велено было следить за мной и контролировать мои перемещения, потеряли меня из виду. А ведь у меня дети, маленькие дети… Я постоянно о них думала. Что с ними станет, если я погибну?

Вик слушал и представлял весь ее путь возвращения домой.

— Феликс… Ему памятник надо поставить. Вообще не понимаю, как он меня терпел, как не сорвался и не сказал, мол, ты что, Зоя, сошла с ума? Какое кино? О чем ты? Думаю, что я, поддавшись эмоциям, была невероятно убедительна, и он не выдержал, он, оператор, человек творческий, увидел внутри себя этот фильм… И произошло это, когда мы приехали в деревню и я показала ему Романа и Варвару. Мы с ним решили попробовать сломать стереотипы. Понимаешь?

— А как возникла идея экранизации «Стеклянной гильотины»?

Вик возвращался домой и растревоженный, и успокоившийся одновременно. Спокойный за судьбу Вари и Романа. Но не за Зою. Он долго еще находился под впечатлением рассказа Зои, поскольку до встречи с ней знал о том, что ей пришлось пережить, поверхностно, сейчас же он знал все детали.

«Квартирантов» дома не было, наверняка ушли или в театр, или просто гуляют по вечерней Москве, все никак не нарадуются, что выбрались из своей деревни.

Вик достал виски, налил себе и выпил. Затем взял телефон и позвонил своему хорошему знакомому:

— Привет. Есть одна тема…

28

Так много всего уже было сказано, передумано, выпито, но решение принять было по-прежнему трудно.

— Десять миллионов — это большая сумма, да я лучше часть этих денег заплачу тем, кто меня отмажет от этой истории, чем вот так отправлять неизвестно куда, — говорил Убейконь в моменты просветления или временного протрезвления. — К тому же что мне стоит проверить этот счет, кому он принадлежит, я что, зря плачу такие бабки своим орлам из службы безопасности?

— Ну так и попроси, — пожал плечами Захаров, который, в отличие от своего друга, был настроен перевести деньги. Более того, он считал, что, только если они будут действовать сообща с Марком, если на указанный счет будет отправлено двадцать миллионов, тогда они, выполнив условия, смогут почувствовать себя более-менее в безопасности.

— Я тебя услышал, Петя, давно услышал, ты мне уже два часа пытаешься впарить эту мысль, что лучше заплатить. Но кто эти люди и где гарантия, что нас с тобой оставят в покое? К тому же, быть может, ты еще не понял, что тело нашли. Понимаешь? Нашли! А это значит, что будет заведено уголовное дело по факту убийства, и первый человек, в чью дверь позвонят, будешь ты.

— В том-то и дело… Предположим, что я уже перевел деньги. А в дверь-то все равно позвонят. Не смогут не позвонить. В полиции тоже не идиоты работают, и рано или поздно они узнают имя погибшей… — Захаров глубоко вздохнул, словно ему не хватало воздуха. — Будут искать ее родственников, друзей, окружение и через несколько часов узнают, что она жила у меня.

— А я тебе про что? Придержи деньги, Петя, не спеши так быстро с ними расставаться. Говорю же, мы ничего не знаем о человеке, который нам сегодня показал фотографии.

— В ресторане наверняка имеются камеры, и хоть твои орлы, хоть мои ребята смогут его найти, — вяло произнес Петр Аркадьевич. — И что дальше? Предположим, это какой-то Иванов, мошенник и авантюрист. Пусть. Но у него на руках — фотографии Зои. А это значит, он видел ее труп. И у нас есть шанс, что, если мы ему заплатим, полиция никогда этот труп не найдет.

— Слушай, но при чем здесь Шорохофф?

— Не знаю… Я уже вообще ничего не знаю. У тебя же есть его номер телефона, вот возьми и позвони. Спроси, знаком ли он с девушкой по имени Зоя, справься о ее здоровье.

— Щас! — Убейконь опрокинул в себя остатки виски из бокала. — Я вообще не верю, что он в курсе или тем более знаком с Зоей. Это вообще отдельная история. Просто кто-то решил прикрыться его именем… Слушай, я уже запутался. Я же видел его… вот как тебя!

— Я тоже видел. С ним была еще одна девушка. Его литературный агент.

Так, пытаясь оценить ситуацию, они тянули с обращением в службу безопасности, понимая, что тем самым могут себе только навредить. И что те люди, что требуют от них деньги, узнав о том, что перевода не будет, обратятся в полицию. И тогда шансы, что эта кровавая история их не коснется, будут равны нулю. Колесо завертится, будет следствие, допросы, потом камера следственного изолятора, суд и, наконец, тюрьма.

Убейконь опрокинул пустую бутылку из-под виски, намекая другу, в квартире которого находился, что пора бы откупоривать новую.

Петр Аркадьевич поднялся и, шатаясь, подошел к бару, достал бутылку, открыл ее и разлил виски по бокалам.

Он чуть не уронил бутылку, когда квартира огласилась протяжным и нервным звонком.

— Ты кого-то ждешь?

— Да, жду, — икнув, произнес Захаров. — Зою жду. Вернее, ждал.

— Идиот. Нашел тему для шутки. Иди открывай.

— Не пойду. Это за мной пришли. Я же деньги не отправил.

— Открывай! Ты что, хочешь, чтобы твою дверь взорвали и сюда ворвались люди в форме, масках и с автоматами?

— Тебе, я вижу, смешно?

Захаров подошел к двери, заглянул в глазок. Увидел мужчину в темной водолазке.

— Кто там? — спросил он.

— Из прокуратуры, — ответил мужчина, поднося к глазку удостоверение.

У Петра Аркадьевича заболел живот. Моментально. Подошедший сзади Марк шепнул ему на ухо:

— Ты понятия не имеешь, где она. Она была любовницей, но жила своей жизнью, вот как-то так… Отказывайся, отпирайся…

Марк дышал парами виски, Захарова стало мутить. Он открыл дверь.

— Добрый вечер, — представился посетитель. — Моя фамилия Селезнев. Я следователь прокуратуры. У меня есть к вам несколько вопросов…

29

Поздно вечером в дверь квартиры, где жил Сева, позвонили.

— Лорка, тихо, — погрозил он пальцем собаке, лаявшей на дверь.

Он подошел и посмотрел в глазок. Уф, Егор! Он сразу успокоился.

Сева, как и его хозяин, в последнее время вздрагивал от любого звонка — ждал полицию. Он знал, что Зоя так и не вернулась. Больше того, куда-то исчезла и Катя с детьми. Все куда-то подевались. Но в том, что с Зоей случилась беда, он теперь не сомневался. Задавать вопросы хозяину он не смел и так чувствовал себя виноватым, зачем злить его еще больше?

— Входи, — впустил он Егора. В отличие от самого Севы, Егор вообще не переживал по поводу исчезновения Зои. То ли характер у него был такой легкий, то ли он сам был глуповат и просто не осознал еще того, что случилось.

В пакете Егора звенели бутылки.

— По пивку? — Егор улыбался. — Что-то скучно, дождь. По телику скоро футбол начнется, вот я и подумал, может, вместе посмотрим?

— Хорошо, что пришел.

Сева сказал это искренне, потому что приход Егора хоть немного разрядит обстановку, отвлечет от мрачных размышлений.

— Ты где ее нашел-то? — Егор, не обращая внимания на лай Лорки, присел перед ней и принялся гладить по густой черной блестящей шерсти. Лора притихла и теперь, давая себя гладить, настороженно поглядывала на Егора исподлобья большими карими глазами.

— В том районе объявления расклеил.

— В каком районе?

— Там, где все это и случилось и когда мы увезли Зою… Никто же тогда не вспомнил про собаку. А она же тоже, можно сказать, человек. Хорошая собака, Зоя ее очень любила.

— Так это же не ее собака!

— Катина, знаю, она у них там жила. Представляешь, как дети к ней привыкли. И вдруг — и Зои нет, и Лорки.

— Дурак ты, Сева, честное слово, — вздохнув, Егор принялся выставлять на стол пивные бутылки, упаковку с сухими кальмарами. — А если ее найдут, я имею в виду труп? Твоего хозяина арестуют, и тот сразу же сдаст тебя, можешь не сомневаться. К тебе придут, а у тебя — Лорка. Живое и лохматое доказательство того, что ты в теме.

— Ну и пусть приходят. Я уже все придумал. Давай, открывай…

Друзья расположились на диване, взяли по бутылке и начали пить прямо из горлышка.

— И чего же ты придумал?

— Расскажу все, как есть. Вернее, почти правду. Скажу, что хозяин попросил меня отвезти свою знакомую во Владимирскую область.

— Ты что, спятил? — Егор чуть не захлебнулся пивом.

— Я же не скажу им, что она спала. Скажу, что она была здорова, одета, как обычно, что с ней была собака, но потом она ее взять передумала, сказала, что ее могут покусать местные собаки, и оставила у меня в машине. Я могу и про тебя ничего не рассказывать. Просто скажу, отвез Зою в деревню Черная, к ее родственникам или знакомым, откуда мне знать, и все! Я же просто водитель. Что в этом преступного?

Егор смотрел на Севу, вытаращив глаза. Смотрел и качал головой, осмысливая каждое его слово.

— Ну ты красавчик! — наконец произнес он, выставив вперед большой палец правой руки. Сева заметил, что под ногтями у Егора черная грязь, а вокруг ногтей заусеницы. Да и сам он весь какой-то несвежий, с двухдневной щетиной, и нос его, длинный и красный, оброс мелкими угрями. Отвратительный тип. И как только такой крупный бизнесмен, как Марк Убейконь, мог взять его на работу. — Не скажешь про меня, говоришь?

— А зачем мне тебя вплетать? Если про тебя скажу и они начнут тебя допрашивать, ты им непременно ляпнешь что-нибудь лишнее, а мне это зачем?

— Говорю же: красава!!! Да супер! Ты сам это придумал или кто научил?

— Кто ж меня научит? Захаров, что ли? Да он от страха похудел, сидит на таблетках…

— А… Ну, ладно.

— Егор, ты откуда своего хозяина знаешь?

— Да, долгая история… Мать говорит, что я его сын, но он не верит. Вроде и тест ДНК сделал, и он подтвердил, что я его сын, да только все равно он держит меня как водилу, и все. Ну и по мелочи — по магазинам отправляет, я его баб развожу по домам, короче, сам знаешь… Деньжат, правда, иногда нехило подкидывает, но чаще всего забывает. Короче, жмот он, понятно?

— А ты в «Останкино» позвони, расскажи журналистам, кто твой отец, станешь звездой… Отомстишь своему бате, — зачем-то сказал Сева.

— Неа, не буду. Он мне квартиру оплачивает, деньжат, говорю же, подкидывает, да и работа не пыльная.

— Да он подставил тебя с этой работой!

— А я скажу, что ничего не знаю, ничего не видел…

Начался футбол, и даже Сева, который до прихода Егора был в скверном расположении духа, расслабился — и от пива, и от разговоров. Он и сам не понял, когда его посетила эта блестящая мысль — в случае если к нему придут из полиции по поводу исчезновения Зои, он скажет, что просто отвез ее в деревню Черная. Поначалу он сказал это просто так, как бы шутя, а потом понял, что этой шуткой спас сам себя. И пусть теперь Захаров отдувается! Хотя если разобраться, то он этой версией спасет и своего хозяина.

Ближе к полуночи, когда друзья смешали в своих желудках пиво с водкой, Сева так разошелся и развеселился, что решил сам позвонить Захарову и намекнуть ему, что у него есть «золотой вариант». И что все теперь будет «тип-топ». Но телефоны хозяина были выключены. Не отвечал на звонки и Убейконь, которому пытался дозвониться Егор.

— В стрип-клуб, наверное, пошли, — предположил Сева. — А что им еще остается делать, чтобы не сойти с ума от страха?

— Да с них как с гуся вода, — отмахнулся Егор, залпом допивая свою водку.

Лорка, расположившись у ног Севы, лежала на ковре, положив свою красивую голову на лапы. Когда кто-нибудь из парней брал со стола колбасу или сыр, она поднимала голову и следила за рукой в ожидании, что и ей перепадет кусок. Лакомство она ловила мгновенно.

— Тебе бы в цирке работать, Лорка, — пьяно улыбаясь, говорил Сева. — Знаешь, Егор, я ведь и сам не ожидал, что кто-нибудь откликнется на мое объявление, что позвонят… Ее один пенсионер забрал, она бегала по детской площадке перед домом и скулила…

30

Он открыл глаза — темно. Поморгал, пока не понял, что разницы между закрытыми глазами и открытыми никакой. Холодная и страшная мысль змеей заползла в мозг: я ослеп.

Он вытянул впереди себя руки — пустота. Чувства возвращались медленно. Сначала он испытал ужас от того, что ослеп, потом понял, что его трясет от холода и что он лежит на чем-то очень холодном и мокром. Он пошевелился. Хотя бы руки-ноги двигаются, подумал он со слабым облегчением.

Он снова и снова силился пошире открыть глаза, и вот в какое-то мгновенье где-то высоко над собой он увидел голубое мутное пятно, которое стало разрастаться, прозрачные рваные слои раздвинулись, и показалась, на время, яркая голубоватая луна. И снова скрылась, как он уже понял, в подгоняемых ветром облаках.

Он лежал на сырой земле.

— Эй! — тихо позвал он. — Есть кто-нибудь живой?

Рядом с ним послышались какие-то странные шуршащие звуки, затем к нему кто-то приблизился, крепко пахнущий собакой или кошкой, и начал его обнюхивать. Появившаяся вновь луна осветила узкую морду, блеснули глаза, засеребрился желтоватый мех, и Петр Аркадьевич вскрикнул, увидев лисицу. Отпрянул, повалившись куда-то в сторону, руками принялся шарить вокруг себя, попал во что-то мокрое, должно быть, лужу, потому что сильно запахло сырой землей, и наконец сообразил, и его от этого открытия прошиб пот — он видит. Он не слепой. Просто было очень темно, оттого он решил, что ослеп.

Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел рядом с собой лежащего человека в светлых трусах и ботинках. Человек был полным, лежал на животе, к спине же прилипли трава и ветки. Захаров протянул руку и потрогал человека. Кожа его была холодная, но не настолько, чтобы тело принять за труп.

Он сел, пытаясь вспомнить, кто он и где находится. Он знал только одно — он человек. Ни имени своего не помнил, ни того, что было вчера и раньше. Он замотал головой, замычал.

Человек в трусах тоже зашевелился, тяжело перевернулся на спину, и Захаров увидел большой плотный живот мужчины, волосатую грудь. Луна к тому времени уже светила в полную силу, освещая пространство вокруг. Поле, дорога, кусты.

Мужчина в трусах повернул голову и, увидев Захарова, прошептал: «Матерь Божья!»

— Вы кто? — заикаясь, спросил Петр Аркадьевич.

…Спустя полчаса они уже вспомнили все, и как их зовут, и как пили дома у Захарова, и как к ним пришел какой-то следователь.

— Марк, как мы здесь оказались?

— Если и ты, и я, мы оба помним приход следователя, значит, это было на самом деле. Не может быть одна галлюцинация на двоих. И раз после визита следователя мы с тобой находимся в чистом поле и в одних трусах, значит, это наше положение каким-то образом связано с его приходом.

— Марк, ты сам-то понимаешь, что говоришь?

— Ну тогда ты придумай что-нибудь другое, — пожал плечами, зябко ежась, Марк Убейконь. — Холодно — жуть.

— Может, где-нибудь здесь наши вещи?

Но вещей не было. Ни телефона, ни хотя бы штанов. Только ботинки на ногах.

Решили, раз есть дорога, значит, если по ней идти, то куда-нибудь она их приведет.

Долгое время молчали, ночную тишину нарушали лишь звуки, издаваемые насекомыми и птицами, кто-то стрекотал, ухал и даже кричал. Возможно, этот крик или странный лай издавала как раз та самая лисица, что так напугала Захарова.

— Воспаление легких обеспечено.

— А у меня простатит. Мне переохлаждаться нельзя.

— А кому можно-то?

Шли долго, то принимались говорить, строя предположения, как они могли оказаться на этой дороге, ночью, да еще и почти голые, то просто молчали, оглушенные биением своих встревоженных сердец.

— Петя, а тебе не кажется?.. — Марк остановился и посмотрел на друга. Жалкий, голый, в смешных трусах, он сейчас вызывал у него сочувствие, от прежних чувств, которые питали его и отравляли их дружбу, не осталось и следа.

— Что нас решили унизить? Ты же это хотел спросить, Марк? Здесь не надо быть умным, чтобы понять это. Я тебе больше скажу, смотри…

Они подошли к светящемуся в темноте голубому указателю.

— «Черная».

— Деревня Черная. И что?

— Марк, в этой деревне Зою убили, — прошептал, судорожно дергаясь телом от холода и нервов, Петр Аркадьевич.

Они встали, не зная, что им делать дальше.

— Надо идти, — у Марка зуб на зуб не попадал. — Другого варианта нет. Пойдем в эту деревню. Скажем, что на нас напали, оглушили… Кстати, у тебя что-нибудь болит? Ну голова там или еще чего?

— Нет, по голове не били. Но она все равно болит, и сухо во рту. И тошнит. И холодно. Хоть бы штаны оставили, уроды!

В деревню вошли с рассветом. Сиреневая дымка нависла над крышами домов, верхушками деревьев. Проснулись петухи. Но на улицах не было ни единого человека. Постучали в первый дом. Долго стучали, понимали, что люди еще спят. Какой-то мужчина вышел на крыльцо, увидел двух раздетых мужчин, перекрестился, потом, словно опомнившись, обматерил их и снова скрылся в доме.

— И так будет везде, — сказал Убейконь. — Предлагаю забраться в какой-нибудь сарай, укрыться там соломой и хотя бы согреться. А если повезет, то, может, найдем какую-нибудь куртку или фуфайку.

Решили уйти с центральной улицы, чтобы не пугать местных жителей и не привлекать к себе внимание, свернули в зеленый, густо поросший высоким репейником проулок и вышли к огородам, оттуда открывался вид на исподнее деревни — сараи, пристройки для скота, курятники. Забрались в пустой сарай, набитый свежим сеном, устроились в самом углу, зарывшись в сухую траву, как в одеяло, и попытались поспать. Но головная боль не унималась.

— Я понял, это те люди, тот человек, который приходил к нам и показывал фотографии убитой Зои, — сказал Захаров.

— Да что ты говоришь, Петя, а я и не догадался! — огрызнулся Убейконь. — Давно хотел тебе сказать, Петя, что ты — форменный идиот. И это по твоей вине мы здесь. Это ты, Петя, втравил меня в эту историю. Ты — мерзавец, который рассказал мне о том, что Зоя задолжала тебе деньги, ты предал ее, ты поступил, как последний подлец…

— А ты рассказал ей об этом, — успел вставить Петр Аркадьевич, морщась от боли в затылке.

— …вот она и взбесилась, взорвалась и ушла от тебя, негодяя.

Они ругались, обвиняя друг друга в том, что произошло.

— И этот человек, который, может быть, уже заявил в полицию о том трупе, хорошо знал Зою, иначе она бы не рассказала ему о нас, о том, что мы кого-то там наказывали…

Тема плавно перешла на тему «наказаний», пытались вспомнить, кому из них первому пришла мысль о том, как можно поиздеваться над людьми, как попугать их.

— Теперь вот решили проделать нечто подобное с нами, — сказал Захаров.

— По-моему, это было ясно еще там, возле указателя. Деревня Черная как-никак. Слушай, Захаров, ты бы придумал уже что-нибудь. Чего ты смотришь на меня? Думай!

— Нужен телефон, чтобы позвонить Севе.

— А ты помнишь наизусть его номер?

— Нет, — растерялся окончательно Петр Аркадьевич. — Но все равно надо кому-то позвонить, хотя бы в полицию!

— И что ты им скажешь?

— Всю правду. Ну или почти всю. Что мы с тобой ужинали у меня и вдруг очнулись ночью, здесь… Понятное дело, что про следователя я не скажу.

— Ладно, делать нечего. Надо выбираться из этой истории. Обратимся к местным жителям, не звери же они. Попросим, чтобы вызвали полицию и дали одежду. Ну и поесть.

Контраст между тем, в каком комфорте, тепле и сытости жил Убейконь, и тем, в каком положении он оказался сейчас, был настолько велик, что он, хоть и разговаривал со своим другом, пытался что-то понять, осмыслить и найти выход, все равно считал, что все это слишком страшно, чтобы оказаться реальностью. Ему и раньше снились кошмары, правда, совершенно другого плана, во сне он бывал в только ему известном или придуманном им городе, где стояли дома с темными окнами и незапертыми дверями, через которые он входил, выходил, убегал, выбирался, отстреливаясь или прячась от каких-то врагов, убийц. Он не помнил, чтобы там, во снах, ему было холодно или голодно. Дома у него в спальне стояла удобная кровать с ортопедическим матрацем, прошитым какими-то немыслимыми серебряными нитями, под головой были мягкие итальянские подушки, в комнатах было тепло, и вообще ощущение комфорта давно уже стало для Марка Убейконя привычным. Он как-то рано понял, что ему нужно от жизни, учился в правильной школе и правильном университете, знакомился с правильными и нужными людьми, пока, наконец, не занял свою нишу в бизнесе и не открыл банк. Он умел договариваться с людьми, знал, с кем можно иметь дело, а с кем — нет. Научился обходить закон с помощью друзей, чья деятельность была связана с искусством. Спонсируя сомнительные проекты, он получал большие откаты, к тому же научился переправлять деньги в офшоры. Он был человеком увлекающимся, любознательным, никогда не отказывался поучиться чему-то полезному у других и не стыдился этого. Он считал себя умнее и прозорливее своего друга Захарова, которому по жизни просто везло и который открыл свой первый банк на деньги отца. И вот это самое везение больше всего и бесило Убейконя.

— Послушай, Петя, я сам пойду вон в тот дом, видишь? — Он припал лицом к дощатой стене сарая, чтобы получше через щели разглядеть окрестности. — Дом богатый, там живут нормальные, адекватные люди. Я пойду к ним, повторяю, один, потому что, если нас будет двое, это может их напугать. А там я скажу, что меня похитили. Представлюсь им, назову свое имя. Пусть погуглят, увидят мой портрет в Интернете, а я пообещаю им денег. Много денег, если они отвезут меня обратно домой.

— Ты прав. Иди, а я тебя здесь подожду.

Убейконь ушел, Петр Аркадьевич следил за ним взглядом, пока тот не скрылся за калиткой. Через какое-то время из дома вышел мужчина, открыл ворота, затем вернулся в дом, вышел уже вместе с Марком, они сели в большой серый джип и… уехали.

Марк, понятное дело, был одет. Джинсы, джемпер. Наверное, его и накормили. Но почему он уехал один, без него? Куда? Быть может, в полицию?

Закутанный в колючее сено, голодный, с больной головой, Захаров лежал и думал о том, как он мог так ошибиться в человеке. Марк. Друг. Как он мог с ним так поступить?

Сил не было пошевелиться и начать как-то действовать. Его клонило в сон. Он уснул и видел во сне Зою. Она постоянно ускользала от него, куда-то убегала, и ее волосы, длинные, блестящие, подхваченные ветром, развевались за ее спиной…

Он так и не понял, что с ним произошло тогда, когда он увидел ее первый раз на репетиции в балетной школе, куда заглядывал к своему другу Пастухову. Привыкший получать все самое лучшее, он иногда обращался к нему с просьбой организовать встречу с той или иной девушкой. Редко когда отношения с девушками длились больше месяца. Но в тот раз, когда он увидел Зою, да к тому же еще и услышал мнение Пастухова о ней, что, мол, недотрога, девочка чистая и хорошая, ему захотелось другого. Он вдруг представил себе, что она, молодая и красивая, талантливая и чистая, принадлежит только ему. Фантазия его разыгралась, он увидел ее в своем воображении беременной, нежной и трогательной, носящей под сердцем его ребенка. И эта мысль, это желание настолько увлекли его, что он, отправляясь на свидание с ней, готов был пообещать все, что только она захочет, чтобы только она согласилась. Ребенок связал бы их, и никуда бы она от него не делась.

Он прекрасно осознавал, что видит в ней красивую вещь, которую хотелось приобрести в собственность. Да, это было цинично, грубо, но его действительно интересовала она исключительно как красивая девушка и уж точно не как мыслящее существо. Ему было абсолютно все равно, чем она живет, ее друзья и родные, ее планы, мысли и чувства. Он привык платить за удовольствие обладания, поэтому не видел ничего предосудительного в том, что собирается купить живую девушку. Он и раньше их покупал, развлекался с ними. И не всегда это были проститутки, в последнее время его знакомили с обыкновенными девушками, однако это все больше были балерины или артистки, гимнастки или певицы. Девушки красивые, стройные, с которыми приятно было иметь дело и не стыдно показывать их своим друзьям.

Прекрасно сложена, ангельское лицо с большими глазами и нежным пухлым ртом, густые волосы, чудесные беличьи зубки. Он мысленно наряжал ее в дорогие меха, украшал ее драгоценностями и понимал, что стоит ему появиться с ней где-нибудь в обществе, как все будут ему завидовать. Ведь иметь в любовницах такую девушку означает многое: он богат, он привлекателен, он сильный мужчина, способный удовлетворить молоденькую девушку.

Он был удивлен, когда Зоя ему отказала. Там, в ресторане. У нее, оказывается, есть какие-то планы, и она не собирается превращаться в инкубатор. «Вы что, шутите? Какой еще ребенок! Я же балетом занимаюсь, какие еще роды? Найдите себе суррогатную мать, и вперед! С песнями! Я вам что, инкубатор?» А ведь он пообещал ей, что она будет обеспечена на всю жизнь. Редкая девушка отказалась бы от такого предложения. Хотя, быть может, она тогда просто не поверила? К тому же в какой-то степени она была права — он был женат, и его жена, женщина ревнивая, запросто могла как-то навредить любовнице мужа. Причем не просто любовнице, а содержанке, родившей ему ребенка.

Но, к счастью, его жена сама влюбилась в какого-то преподавателя университета и ушла к нему. Потом был развод. Свобода. «Золотая нимфа», встреча с Зоей. Она и тогда ускользнула от него, хотя он так много для нее сделал. Ее исчезновение и внезапное появление с кучей проблем. И как только ее угораздило влипнуть в эту историю с наркотиками? Все нехватка денег. И в чем же тогда смысл? Она отказалась от его помощи, то есть от денег, а сама согласилась передать кому-то наркотики. Хорошо, что ее не поймали, что догадалась спустить эту дурь в унитаз. Иначе посадили бы девчонку…

Петр Аркадьевич открыл глаза. Он задремал и сквозь дрему думал о Зое. Слезы затуманили все вокруг. А ведь он, оказывается, любил ее, эту девочку с большими глазами и стройными ножками, которыми любовались все, кто только ее видел. Он так ее любил, что в какой-то момент ему начало казаться, что и она его тоже любит, что привыкла к нему, привязалась, как привязывается собака к хозяину. А на самом деле она обманывала его, и ни о какой любви и даже привязанности и речи не могло быть. Она его ненавидела, испытывала к нему отвращение и в момент ссоры выплеснула на него всю свою горечь, обиду, всю свою ненависть и презрение. Она, оказывается, так его ненавидела, что представляла себе даже, как душит его подушкой! И про запах ног вспомнила, добив окончательно и спровоцировав взрыв его возмущения. Он и не помнит, что наговорил ей. Причем говорил явно не то, что думал. А просто чтобы сделать ей больно. Еще эти деньги…

Петр Аркадьевич лежал на мягком сене, весь грязный, исколотый сухими травинками и присыпанный пылью, и смотрел на лучащуюся светом щель в стене. Где-то там кипела жизнь, светило солнце, женщины доили коров и кормили кур, заваривали чай, а мужчины собирались на работу. И никому из них, из этих простых людей, и в голову бы не пришло отвозить кого-то там за двести километров от деревни Черная и бросать на обочине дороги… И кому и что они с Марком доказали? Зое? Да они ее просто убили. Сначала он сломал ей жизнь, а потом убил.

А Марк? Почему он уехал один? Неужели бросил его? Сволочь.

Он думал об этом уже как-то лениво и отчаянно. Конечно, он не останется здесь. Последует примеру Марка и предстанет перед глазами тех же людей, что приняли в нем участие и отвезли в Москву. Его портреты тоже можно найти в Интернете, все-таки он известный в своих кругах человек.

Он снова закрыл глаза, и какие-то рваные черно-красные кадры замелькали перед глазами: фрагменты сцены изнасилования, хрипы, душе-раздирающий крик Зои…

Захаров поднялся, сел, дрожащими руками принялся стряхивать с себя траву. Он словно только сейчас начал понимать, что же могло произойти с Зоей. Ее страдания, боль — все это отозвалось в его теле, и еще больше заболела голова.

Два идиота. Погубили девчонку!

В сарай вошла, крадучись и осторожно поглядывая по сторонам, трехцветная кошка с изумрудными глазами. Села столбиком и прикрыла глаза. Захаров чихнул, и кошку словно ветром сдуло, она шарахнулась куда-то в сторону, затем вскарабкалась по деревянной лестнице наверх, где под навесом подсушивалось сено, и исчезла в траве.

Послышались шаги, Захаров закрыл лицо руками, готовясь к встрече с неизвестным человеком. Дверь открылась, солнце проникло в сарай и осветило все вокруг.

— Вставай, Петя, — услышал он и открыл глаза.

Убейконь бросил ему спортивные штаны и тенниску. В слепящем солнечном прямоугольнике дверного проема Марк смотрелся темным великаном.

— Я уж думал, ты не придешь, — сиплым голосом проговорил Петр Аркадьевич, чуть не плача. Нервы его были окончательно расстроены.

— Дурак ты, Петя. Как это я могу тебя бросить? А ты бы меня разве бросил?

— Нет, конечно.

— Одевайся. Машина здесь, в двух метрах от сарая. Там термос с кофе, бутерброды. Поехали.

В машине он рассказал о том, как договорился с хозяевами дома, рядом с которым прятались, и Максим Иванович, войдя в положение, согласился отвезти Марка в Москву. Марк заплатил ему, так что все в порядке.

— И знаешь, что он рассказал мне, пока мы ехали? Что вчера в деревню приезжал следователь из прокуратуры, искал свидетелей, которые могли видеть какую-то девушку, которую предположительно убили здесь, в деревне Черная.

Петр Аркадьевич, который в это время ел бутерброд, подавился хлебными крошками. Пришлось даже останавливать машину, чтобы он мог выпить кофе.

— Говорят, что жителям деревни фото показывали, на которых девушка, убитая, в крови… Это Зоя, Петя.

— Марк, ты еще что-то хочешь сказать?

— Хочу. Давай уже переведем деньги. Ну, потеряем десять лимонов, зато, может, на свободе останемся.

— Как же останемся, если следователь уже вынюхивает?!

— Значит, перестанет вынюхивать, — Марк ударил ладонями по рулю. — Ты согласен или нет?

— Да, конечно, согласен! Тем более что мы-то лично с тобой ничего не делали.

— Да, забыл тебе сказать. Я встречался с моим Егором, надо было поручить ему кое-что… Так вот, он позавчера был у твоего Севы, они разговаривали. Тоже нервничают. Словом, тема такая. Зоя поручила Севе отвезти ее в эту деревню. Все.

— В смысле?

— В прямом смысле. Никто ее не похищал. Сева и раньше возил Зою, так ведь? Вот и в последний раз она попросила его якобы отвезти в эту деревню, он и отвез! Это все! Мы же ее не убивали, Сева с Егором — тоже. Так что расслабься. Переведем деньги, и все. Забудем эту историю, как страшный сон.

— Я домой хочу, — прошептал Петр Аркадьевич, готовый в эту минуту отдать многое, чтобы только вернуться домой, принять ванну и выпить виски за компанию с другом. — Переведем. Но только обещай мне, что займемся этим Шорохоффым. Все-таки он как-то связан со всей этой историей.

— А я думаю, что вообще никак не связан. А вот те, кто крутится вокруг него и имеет отношение к проекту, могли быть связаны с Зоей.

— Постой… Шорохофф… Они же знакомы с Зоей! Помнишь, я тебе рассказывал? Тогда, в арт-галерее… Может, Шорохофф узнал о смерти Зои, навел справки о ней, узнал, что она жила у меня…

— Но он не может опуститься до шантажа. Он не такой человек.

Вопросов было много, они громоздились один на другой, и, не находя ответов, приятели под конец окончательно запутались.

— Переведем деньги и будем ждать. Если вдруг снова придет следователь и начнет допрашивать, скажем, что мы не знаем, где Зоя. Что предполагаем, что она уехала к своим родственникам в деревню, Сева знает. Все. Если станут проверять наши банковские счета и переводы, скажем, что приняли решение участвовать в проекте всемирно известного писателя Александра Шорохоффа, что вложились в экранизацию его книги «Стеклянная гильотина». К тому же у нас есть свидетели в офисах, которые подтвердят визит Шорохоффа с его агентшей. Так что — переводим деньги и ждем.

…Поздно вечером, когда Захаров во всем чистом, домашнем и уютном сидел на своем любимом диване и ел доставленную из ресторана утку с яблоками, раздался телефонный звонок. Номер был скрыт.

— Слушаю, — сказал он с набитым ртом. — Кто это?

— Ты что, милый, не узнал меня? — услышал он голос Зои и выплюнул кусок яблока на тарелку.

— Ты? Это ты?!!.. Ты… где?

— Там, куда вы меня вдвоем с твоим лучшим другом отправили.

— Зоя!!!

Послышались длинные гудки. Петр Аркадьевич плеснул себе еще одну порцию виски и залпом выпил.

Он буквально подскочил на диване, когда снова зазвонил телефон. На этот раз он узнал номер. Сердце его застучало.

— Слушаю вас, — произнес он сдержанно и затаил дыхание в ожидании подвоха.

— Это Шорохофф. Петр Аркадьевич, деньги пришли. Спасибо. Будем работать. Если будут вопросы, обращайтесь. Возможно, понадобятся средства на раскрутку проекта, рекламу. Так что, если захотите, чтобы ваше имя значилось в титрах и чтобы люди знали, кто является одним из тех, кто финансировал мою картину, сообщите, и мой агент с вами свяжется.

Захаров тотчас перезвонил Марку. Рассказал о звонке.

— Да, и мне тоже позвонил. Знаешь, меня это даже как-то успокоило… Хотя что на самом деле произошло и кто был тот человек, который подошел к нам в ресторане, я так до сих пор и не понял.

— Получается, что деньги мы на самом деле перевели Шорохоффу. Значит, все чисто?

— Да, похоже на то. Да только, если помнишь, там, в ресторане, мы подписали один документ…

— Да черт с ним…

— Вложившись в проект, мы отказались от прав на этот фильм. То есть никакого отношения к фильму мы как бы не имеем. Расшифровываю. Если сборы этого фильма превысят бюджет…

— Марк, я не идиот. Мне не надо объяснять простые вещи. Но лично я, переводя деньги, меньше всего думал о прибыли, знаешь?

— Ладно, Петя, надо все это пережить и забыть. Все. Спокойной ночи.

Два года спустя

— Ну что, Петя, ты поедешь или так и не решил?

— Поеду, — раздраженно проговорил Захаров, разговаривая с Марком по громкой связи. Свободными руками он пытался застегнуть резинку от черной шелковой бабочки. Он свел оба конца резинки на затылке под твердым воротничком новой белой сорочки, ему никак не удавалось застегнуть их, они то и дело выскальзывали из пальцев, а один раз сама бабочка отлетела и упала на ковер. — Ты, как я понимаю, тоже собираешься.

— Я смокинг надел, — вздохнул Марк.

— Напрасно. Нас с тобой не будет в титрах, и уж на сцену точно не пригласят. Да и картина — полная чушь.

— А ты откуда знаешь? Сегодня же премьера! Ее еще никто не видел.

— Да знаешь… Такая мощная реклама, все ждут… Когда такое происходит, как правило, фильм — полная фигня.

— А ты роман-то читал?

— Читал, ты уже спрашивал.

— Ладно, поехали. Встретимся возле кинотеатра.

Все эти два года не думать о Зое не получалось. Радовало одно — их с Марком никто не беспокоил. Не было ни одного визита, связанного с правоохранительными органами. Или уголовное дело не было открыто, и тот человек, представившийся следователем, имел отношение к их похищению. Или же убийство Зои расследовалось вне Москвы, то есть полиция знала, кто ее убил, возможно, кто-то из сельских, из владимирских, и потому след так и не вывел на Москву, на Захарова. Или же их с Марком финансовое участие в кинопроекте Шорохоффа сработало каким-то невообразимым образом, сделавшись одновременно колоссальной взяткой тем, кто прислал им фотографии убитой Зои.

К счастью, все окружение Петра Аркадьевича, словно сговорившись, старалось его не травмировать вопросами об исчезнувшей Зое — все дружно решили (Марк по-свойски передал общее мнение Петру), что Зоя его просто бросила. Чего, собственно говоря, по мнению этого же общества, и следовало ожидать.

Все вещи Зои, все, что могло бы напоминать о ней или же скомпрометировать, Захаров сложил в коробки и попросил Севу оставить перед дверями Катиной квартиры. И это при том, что Сева, которому было поручено проследить за этой квартирой, сообщил, что квартира пустая и что ни Кати, ни детей там нет. Чтобы вещи не пропали, Сева решил, что надо бы оставить эти коробки хотя бы соседям, чтобы бомжи не разворовали.

На самом же деле багаж был благополучно доставлен в мастерскую Вика Абросимова, ювелира, о чем, по мнению Севы, его хозяину знать было необязательно.

Как бы то ни было, и Петр, и Марк, оба успокоились, насколько это было возможно. Дела шли хорошо, деньги, утрата которых не давала долгое время спокойно спать, вернулись. Казалось бы, история должна быть забыта. Но было нечто, что дразнило их обоих и лишало покоя — навязчивая, невероятная по своему размаху и роскоши дорогостоящая реклама картины «Стеклянная гильотина». Кадры из фильма транслировались по Интернету, телевизионные шоу соревновались друг с другом, приглашая для участия в своих программах участников проекта — самого автора книги и сценариста Александра Шорохоффа, знаменитого своими оригинальными картинами российского режиссера Ивана Романова, продюсеров, операторов и, конечно же, актеров. Вокруг фильма журналисты устроили настоящую шумиху. Главные герои картины, молодые мужчина и женщина — Амфиарай и Стелла — влюбленные друг в друга настолько, что они готовы были переместиться в другое измерение и стать чуть ли не газом, чтобы после, воплотившись в другие тела и обретя новую внешность, встретиться и сохранить свою любовь, подкупали своей игрой. Совершенно некрасивые в общепринятом понятии, но подкупающие своей искренностью и нежностью, они стали узнаваемыми, и даже сам Захаров, каждый день просматривавший ролики из фильма, стал воспринимать их как знакомых.

Вот такого эффекта от фильма Петр Аркадьевич явно не ожидал. И даже если представить себе, что эта пара будет просто обниматься в кадре, и так весь фильм, ему все равно доставит это удовольствие — вот такие харизматичные, с магнетической внешностью актеры были выбраны и приглашены на роли.

Сама книга, первоисточник, для чтения была сложная, и Петр с трудом ее прочел, запутался в именах, событиях, закопался в подсознании героев и, главное, ну совершенно не понимал, как все это можно снять! Однако фильм уже ждали! И вот, наконец, работа над картиной была завершена, и премьера ее должна была состояться в России в кинотеатре «Художественный», куда съехалась вся творческая интеллигенция Москвы и просто все те, кто с нетерпением ожидал этот фильм.

Звонок Марка накануне этого события вызвал горькую усмешку Петра Аркадьевича. Он еще спрашивает, пойдет ли Петр на премьеру! Словно издевается над ним. Он вбухал в проект десять миллионов долларов и теперь кусал локти — о его финансовом участии никто и никогда не узнает. Вот как так могло случиться? Хотя, с другой стороны, получается, что он заплатил этими деньгами за свою свободу. Что ж, она того стоила.

Вот с таким настроением, волнуясь, Захаров подъехал к кинотеатру. За рулем машины был Сева — планировалось после просмотра фильма напиться в ресторане «Прага» вместе с Марком. Не надо было быть экспертом в области кино, чтобы предположить провал картины — ее ждал явный успех и грандиозный мировой прокат!

Петр Аркадьевич вышел из машины и слился с толпой нарядно одетых людей, толпившихся перед кинотеатром. Здесь было много знакомых лиц, все друг друга приветствовали, пожимали руки, обнимались. Многие держали в руках букеты цветов. И все почему-то улыбались, словно счастливые лишь тем, что им удалось попасть на премьеру. И только две физиономии (с иронией предположил Петр) априори должны были быть кислыми — его и Марка. Два приятеля-идиота, умудрившиеся так крепко влипнуть в скверную, дурно пахнущую криминальную историю, что отбило у них всякую охоту спорить с кем бы то ни было или развлекаться так, как прежде. Ведь то, что произошло между ними и Зоей, было не чем иным, как негласным спором с ней, с женщиной: сможет ли она выкарабкаться из ситуации, в которую они ее загнали, или нет. Хватит ли у нее ума и сил, чтобы вернуться в нормальную жизнь или нет? Обратится ли за помощью к мужчине или нет? Вообще, женщина обладает мозгами или нет?

И кто выиграл? К несчастью, мужчины и выиграли. Она, женщина, не смогла, не сумела и своей смертью доказала, что целиком и полностью зависит от мужчин, от их силы, денег и мозгов.

Мысли были нехорошие, стыдные, и Захаров уже успел пожалеть, что вообще приехал сюда. Предстоящее зрелище ассоциировалось у него с самыми, пожалуй, трагичными и драматичными моментами в его жизни, связанными со смертью Зои, визитом следователя, угрозами неизвестного лица, потерей больших денег и унизительной прогулкой нагишом по окрестностям деревни Черная…

Но не мог он и не пойти на премьеру — не хотел показаться трусом в глазах Марка. Хотя и подозревал, что и тот, в свою очередь, испытывает такие же чувства.

Поскольку билеты покупались по отдельности, то и в зале два друга заняли свои места в разных рядах. И это обстоятельство почему-то сильно повлияло на Петра Аркадьевича. Он вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, которого родители забыли в большом и страшно многолюдном общественном месте, где можно потеряться. А еще он боялся увидеть Шорохоффа, боялся, что на сцене он увидит настоящего Шорохоффа, а вот тот, который приходил к нему с предложением финансировать кино, совершенно другой человек, мошенник и преступник. И это при том, что он много раз разглядывал его портрет в Интернете, и получалось, что и тот, и другой — одно лицо.

Он продолжал улыбаться знакомым, которые кивали ему или махали рукой, но на самом деле ему хотелось уже одного — чтобы, наконец, погас свет и он просто посмотрел фильм. Чтобы не было никакой торжественной части, чтобы он не видел всех тех людей, что имели отношение к созданию фильма, чтобы не слышал и не видел тех московских крутых киноманов-миллионеров, которые так же, как и он, вложились в этот фильм — он боялся, что этих людей он знает, что они из его круга и что он теперь при каждой встрече с ними будет вспоминать свой провал, свою стыдную историю.

Но стоило всем рассесться на свои места, как под оглушительные аплодисменты перед зрителями появился высокий худощавый мужчина в темном костюме. Коротко стриженные волосы, бледное лицо. Он начал говорить, и, услышав его голос, Захаров понял, что никакой ошибки нет — именно он, этот человек, был у него тогда, два года тому назад, в кабинете, и он — настоящий Шорохофф.

Его речь была короткой и сдержанной, потом он дал слово режиссеру, после снова взял микрофон и представил всю съемочную группу, и когда появилась пара — высокий брюнет с рыжеволосой девушкой, — зал встал и начал аплодировать. И это при том, что фильма-то еще никто не видел! Амфиарай и Стелла. Два влюбленных друг в друга чудовища, от них исходила такая мощная притягательная сила, что зал не сразу стих.

И вдруг слово взяла Стелла. На ней было длинное, в пол, зеленое платье. Она, глядя в зал, начала говорить, и голос ее, очень тихий и проникновенный, заставил сотни людей замереть, вслушиваясь в каждое слово.

Захаров слушал и поначалу не мог воспринять услышанное, и только волосы на его голове зашевелились, реагируя на невообразимое.

— …и ничего бы не случилось и вопрос об экранизации этого прекрасного романа неизвестно когда бы еще возник, если бы не интуиция госпожи Шорохоффой, которая инициировала этот проект, нашла людей, которые поддержали ее идею, ну и нас с Ромой. Зоя, прошу! — позвала Стелла, она же актриса Варвара Музыченко, кого-то из зала. Петр Аркадьевич сначала не понял, в чем дело. Вернее, он понял, что сейчас из зала выйдет жена писателя Александра Шорохоффа, и когда он ее увидел, вот тогда и пошла эта странная реакция. Он понял, что сходит с ума.

С места в первом ряду поднялась высокая молодая женщина в темном кружевном платье, которое не могло скрыть ее большой живот. Волосы ее, длинные, блестящие, украшал золотой ободок. Это была Зоя. Зоя, его Зоя — и она была беременна. Это была она, он узнал бы ее из тысячи, из миллиона других женщин. И она была жива, здорова и носила ребенка Шорохоффа. А этот писателишка, этот мошенник и авантюрист, обнимал ее за талию и нес какую-то чушь о том, что действительно, если бы не эта «чудесная» женщина, то не было бы не только картины, но и его самого, что она в свое время спасла его, а еще — она подарила ему двух прекрасных сыновей. И тут рядом с ними появились мальчики, светловолосые, нарядно одетые, при виде которых Захарову стало совсем уж нехорошо…

…Из кинотеатра он вышел больной. Картина обрушилась на него своей мощной энергетикой, оглушила зрелищностью, непривычными и одухотворенными лицами главных героев, которых часто показывали крупным планом, словно подчеркивая их своеобразие. По нервам, будоража и пробивая на слезы, била и музыка, то щемяще-грустная, то возвышенно-пронзительная, оповещающая о вселенской радости и счастье. Потрясающей была и компьютерная графика, изображающая разные миры и перевоплощения героев. Космос предстал совсем другим, живым, наполненным реальными и совершенно нереальными существами, высшим разумом. Фильм о любви, срывающей крышу навсегда. После того как на экране погасло короткое и подсвеченное золотом слово «Конец», никто не встал со своего места, все продолжали сидеть и ждать продолжения, словно все еще пребывая там, куда позвали их создатели картины, — в других мирах, где существует чистая и вечная любовь.

…

Захарова и Убейконя водители привезли домой пьяных до бесчувствия. Обслуживающий официант, который их хорошо знал, долго смотрел им вслед, не понимая, что же такого могло случиться с этими приличными людьми, что они напились как свиньи.

* * *

Они не могли не пересечься в Москве. Через полгода после премьеры «Стеклянной гильотины» он увидел ее на выставке ювелирных украшений, где она представляла свой бренд — элитную ювелирную бижутерию. Она была так же хороша, на удивление (учитывая ее положение на премьере) стройна и просто светилась от счастья.

Захаров пришел на выставку не один. Его девушку, высокую синеглазую блондинку под два метра ростом, звали Марина, она была студенткой-филологом, и Захаров, общаясь с ней вот уже два месяца, никак не мог понять, то ли ее скромность настоящая, то ли нет. Девушка хотела замуж, Петр Аркадьевич же хотел просто избавиться от затянувшегося одиночества. Пока Марина разглядывала изумруды, Захаров подошел к Зое. Она стояла к нему спиной и с кем-то разговаривала. И ему показалось, что все это с ним уже было. Давно. Она вот так же стояла к нему спиной и с кем-то разговаривала, а потом исчезла. Надолго. Только тогда у нее были другие духи.

— Зоя?

Она обернулась и, увидев его, широко раскрыла глаза, брови взлетели в удивлении или страхе? И вдруг легкая улыбка тронула губы:

— Здравствуйте, Петр Аркадьевич.

— Там, на выставке в арт-галерее… Ведь это же я сам познакомил тебя с ним…

«Вот, Зоенька, познакомьтесь, это…». «Он не нуждается в представлении, вы же — Александр Шорохофф, писатель-фантаст». «Надо же, я и не знал, что вы интересуетесь литературой». «Я интересуюсь писателями, особенно такими вот, гениальными. Скажите, Шорохофф, если вы закроете голубой глаз, то все увидите в мрачном, черном свете? А если черный — то все вокруг окрасится в голубой цвет?»

Как могло такое случиться, что он забыл об этом напрочь? Почему память стерла эту знаменательную для них обоих сцену? Да и как он мог знакомить ее с Шорохоффым, если и сам тогда только что с ним познакомился? Вернее, его тоже кто-то с ним познакомил, а он, Петр, решил блеснуть перед Зоей таким знакомством. Удивительные вещи происходят в этом мире.

Они отошли в сторону, сели за столик, он заказал шампанское.

— Получается, я сам отдал тебя ему…

Она ничего не ответила. Всегда чужая, даже голая в его постели. Даже когда он был в ней, она все равно ему не принадлежала.

— Хочешь поговорить?

— Да! — воскликнул он с жаром. Он жаждал правды, с подробностями, пусть даже с самыми горькими.

— После того как все закончится, я позвоню тебе. К тому же у нас с тобой есть еще одно незаконченное дело.

Его словно током стукнуло. Что еще она придумала?

Выставка закончилась в полночь. Они договорились по телефону, и она, набросив плащ, вышла из сверкающего Экспоцентра и, добежав на каблучках до его машины и ежась от холода, села рядом с ним. Картинка из их прошлого. Сколько раз она вот так же садилась рядом с ним в машину, и они куда-то ехали. То в ресторан, то в кино, то к знакомым, то на очередную тусовку, где ему не терпелось показать всем свою любовницу.

— Куда?

— Деревня называется Черная, — спокойно, не поворачивая головы, произнесла Зоя.

Он резко затормозил.

— Не бойся, Петя, мы же вдвоем. К тому же я не знала, что встречу тебя здесь, и не успела ничего запланировать, так же, как и ты…

Она все-таки повернула голову и посмотрела на него пристально.

— Ну же, поехали!

Она всю дорогу рассказывала. А он слушал и не перебивал ее. Лицо его пылало, возможно, у него даже поднялось давление. Как, как такое могло случиться, что она рожала, а он ничего не знал?!! Да ему и в голову не могло прийти, что она, без пяти минут балерина, танцовщица, стриптизерша, пожелала родить от первого встречного! Нет, главное, от него, от Захарова, отказалась родить, а через час уже зачала от другого, с которым была знакома меньше, чем с ним!

Новость, что она одолжила у него денег на операцию Шорохоффа, вызвала учащенное сердцебиение…

Ему казалось, что машина мчится не в деревню Черная, а в преисподнюю — так ему было тяжело, просто невыносимо.

Их отношения (глазами Зои) были наполнены ложью с обеих сторон. Оба пользовались друг другом. И если она открыто сейчас признавалась в этом, то он — молчал. И когда она начала рассказывать о том, что с ней произошло после того, как ее бросили на обочине дороги, он вообще хотел остановить машину, выйти и подышать воздухом. Что он, собственно говоря, и сделал.

Потом вернулся в машину, и они продолжили путь, свернули вправо, фары высветили яркую синюю стрелку указателя «Черная».

— Вот здесь остановись, — потребовала Зоя.

Он ждал от нее эмоционального всплеска, потока обвинений, но ничего такого не последовало.

— Все понял? — спросила она его.

Он кивнул. Вспомнил, как они с Марком очнулись здесь же, и тоже ночью. Про остальное, что случилось с ними, вспоминать не хотелось.

— Поехали.

Он послушно завел машину. Он не понимал, куда они едут. Она была права, спланировать никто и ничего не сумел бы, их встреча была случайной.

— Я знаю, где это, смотрела спутниковые кадры.

— Ты о чем?

Деревня освещалась ночью редкими убогими фонарями. Машина покатила по основной улице, затем Зоя скомандовала, куда повернуть. Наконец они остановились возле зеленых ворот. Свет фар высветил табличку с номером дома «25».

— Ее зовут Тамара Игнатьевна.

— Да кого, черт побери?! — не выдержал он.

— У тебя деньги есть?

— Есть, конечно, что за вопрос?

— Надо кое-кому долг отдать. Сколько у тебя?

Он включил свет в салоне, открыл портмоне, показал довольно объемную пачку купюр.

— Давай сюда. Здесь живет продавщица из местного магазина, та самая, у которой я тогда украла выручку. Возьму пятьсот евро, пусть будет с процентами.

Он пожал плечами. Она взяла деньги, вышла из машины и направилась к воротам. Ее довольно долго не было.

Петр заметил на сиденье белый золотой корпус телефона. Ее телефона. Не выдержал, взял, открыл папку с фотографиями и принялся листать…

Вся ее жизнь замелькала цветными кадрами семейной жизни: дети — солнечные, смеющиеся; домашний счастливый Шорохофф; размякшая от любви и поцелуев утренняя Зоя (спутанные волосы, хохочущий розовый рот с белыми зубками); красный мяч на зеленой траве; младенец в ворохе кружев на фоне церковного золота икон… Крупный план — детское личико с большими глазами. Один темный, а другой — светлый. Несколько свадебных фотографий. Ну, конечно, Катя. Она же — «литагент» Шорохоффа (и как он ее тогда не узнал?). А рядом с ней молодой мужчина, кажется, он был среди тех, кто снимал фильм… Оператор? Так, что еще? Ах, вот, фотография диплома… Училище им. Фаберже… Понятно. Последний кадр — Зоя с младенцем на руках дремлет на солнышке в объятиях плетеного кресла где-то на даче, а рядом у ее ног спит собака с черной волнистой блестящей шерстью.

Но как ни силился он вспомнить ее кличку, так и не вспомнил…

Примечания

1

Царица ночи — персонаж оперы Моцарта «Волшебная флейта».

2

Карола Агаи — венгерская актриса.

3

Проходите, господин Булль, я ждал вас. Надеюсь, у вас для меня хорошие новости? (фр.)

4

Г. Гессе «Степной волк».

5

Г. Гессе «Степной волк».

6

Ты нашел Зою? (фр.)

7

Вы бы поехали и забрали ее, мало ли что с ней может произойти (фр.).

8

Вы, русские, никогда не думаете о деньгах, а девушке вашей нужно что-то кушать, платить за квартиру… Вот вы чем помогли ей? Дали ей денег? Позаботились о ней? Вот так… Поэтому она и стала содержанкой! (фр.)

9

Он потерял ее из виду. Ее нигде нет. Есть информация, что господин Захаров ее тоже ищет. Возможно, с ней что-то случилось или же она сбежала от него. Но в полицию никто не обращался (фр.).

10

Г. Гессе «Степной волк».

Content

Анна Данилова
Проклятие Клеопатры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Примечания