Владислав Крапивин

Под созвездием Ориона

Неуклюжий опыт бессюжетного «мемуара»

Евгению Ивановичу Пинаеву,

чье умение писать мемуары

восхищает меня.

* * *

Говорят, всех (или очень многих) литераторов при достижении определенного возраста тянет к мемуарному жанру. Сам я поддавался этому соблазну неоднократно. Написал два цикла автобиографических повестей, а потом «Опыт короткого дневника с длинными воспоминаниями» (и часть этих воспоминаний даже опубликовал в «Уральском следопыте» под названием «Однажды играли…»).

Очень удобная штука такой «мемуарный дневник». Допускает «вольное течение мысли», не скованное требованиями сюжета и жанровыми канонами.

О заманчивости подобной прозы и своем желании писать именно так не раз упоминали известные авторы.

Что касается меня грешного, то я отнюдь не помышляю в чем-то сравняться с именитыми мастерами. Просто подобные «писания» — хорошая возможность вернуться в прошлое, вдохнуть воздух давних лет и снова встретиться с друзьями, в том числе и с теми, которых уже нет…

И почему бы и не позволить себе такое дело? Имею право! Вчера отнес в «Следопыт» дискету с только что законченным произведением, написанных в строгих традиционных рамках литературного жанра — с романом «Лужайки, где пляшут скворечники». Это была давняя работа, я обещал ее еще Виталию Бугрову — значит, более пяти лет назад. И теперь… Как там у Александра Сергеевича?

Миг вожделенный настал: окончен мой труд

многолетний.

Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?

Грусть тревожит в основном из-за неизвестности: как там, в редакции, отнесутся к этим самым «Скворечникам»? Но в любом случае есть какое-то время, чтобы отдаться воспоминаниям… А о чем?

Здесь выручают ассоциации…

Эти страницы я начинаю писать 12 августа 99 года. Вчера было солнечное затмение. На Урале — не полное, «на половинку». Глянул сквозь стеклышко, которое закоптила жена. Ну, затмение как затмение, видел такие и раньше. Главное же — то, что предсказанный Нострадамусом и другими вещателями будущего всеобщий конец света не состоялся. Слава Богу! А что касается отдельных и многих признаков Апокалипсиса, то они начались не вчера и кончатся, видимо, не завтра. Стоит включить телевизор и… Да ну его к лешему!

Только что вернулся с очередного совещания в поддержку журнала «Урал». Главная польза от таких совещаний — то, что есть возможность потолкаться среди братьев-писателей и журналистов, узнать новости и отвести душу в суждениях о современных событиях в литературе и политике.

По коридору, махая листом с каким-то текстом, сверкая очками и погонами носился поэт Александр Кердан. Я ухватил его за рукав и попросил объяснить мне, тупому в военном деле прозаику, кое-какие вопросы, касаемые Дагестана..

— Я, Саша, конечно, человек сугубо штатский, но даже мне кажется, что… — Ну и так далее.

Полковник по-офицерски прямо глянул мне в глаза и внятно изложил свое мнение в таких выражениях, которые здесь я приводить не стану. Главное, что мнение это вполне совпадало с моим.

Далее поэт Кердан помчался куда-то дальше, а я, глядя ему вслед, сочинил:

С маханьем белого листа

И вдохновением во взоре

Мелькает Кердан в коридоре

Созвездьем Южного креста.

Я имел ввиду его большие блестящие звезды на погонах.

Саша с удовольствием записал мой экспромт, хотя ни я, ни он не знали, похожи ли три звезды на погонах хоть в какой-то степени на упомянутое созвездие.

…Сейчас, оторвавшись от клавиатуры, попробовал найти Южный крест («Crux») на штурманском звездном глобусе, который давным давно подарил мне знакомый моряк-балтиец. По вечному «закону подлости» именно это созвездие на желтом лаковом шаре оказалось полустертым. Все же разобрал кое-как, что часть его можно сравнить со звездами на полевом погоне своего коллеги.

А «в натуре» Южный крест я никогда не видел. Ни разу в жизни не пересекал экватор. Наименьшее расстояние, на которое приближался к нему, это километров двести. Когда был в Гаване.

Случилась та поездка почти полжизни назад, в ноябре семьдесят второго года. Весьма интересное было время. Тропики, Атлантика, отель-небоскреб «Гавана либре» (бывшая «Гавана Хилтон»), коктейль «Дайкири», мелькание провинциальных городков (Матансас, Пинар-дель-Рио, Канделария, Сан-Кристобаль…), старые экзотические кабачки «Бодегито дель медио», «Лос дос эрманос» и «Ла каса де лос винос»; воспетый Хемингуэем портовый район Гаваны; весьма по-дружески настроенные кубинские поэты и грозовое предощущение чилийских событий, зреющих совсем неподалеку…

Удалось пообщаться даже со всемирно известным классиком и борцом против колониализма Николасом Гильеном. Правда, не столь тесно, как хотелось бы.

Когда мы, четыре члена советской писательской делегации, пришли в Кубинский союз писателей и художником, чтобы поздравить Гильена с недавним семидесятилетием, вручить сувениры и провести часок за дружеской беседой, классик поздравления и сувениры с удовольствием принял, беседой — весьма непринужденной — удостоил, но вынутую нами бутылку столичной распечатать не дал, приобщил ее к сувенирам и спрятал в шкаф. Объяснил, что распивать водку без коллег по кубинскому писательскому сообществу ему неловко, а если этих коллег пригласить, они сейчас, с утра, накачаются и весь день не будут работать. Потом, после визита, нам пришлось компенсировать «сухость» беседы в прохладном подвальчике напротив отеля — уютном заведении с телефоном начала века и старинным портретом неизвестной нам дамы на стене…

Долго собирался описать эту поездку (она стоила того) в документальной повести, да так и не удосужился… А никаких созвездий — ни знакомых северных, ни экзотических южных разглядеть в экваториальном темном небе мне тогда не удалось. Чаще всего по ночам небо затянуто было полупрозрачной дымкой (кубинцы говорили, что это предвестие близкого тропического урагана, который, к счастью, так до нас и не добрался).

Лишь один раз мне показалось, что я заметил в разрыве летящих облаков трехзвездный пояс нашего родного Ориона. Но за достоверность данного факта ручаться не могу, ввиду специфичности условий наблюдения.

Дело в том, что в тот вечер «имела быть» дружеская встреча с кубинскими коллегами в знаменитом кафе «Тропикана». Обещано было весьма смелое (по тем временам и понятием) зрелище стриптизного толка («шоу», как сказали бы сейчас). Однако вместо этого показали ансамбль из дружественной Болгарии, в котором дальше заурядных купальников дело не пошло. И с не оправдавшего наши надежды зрелища мы перенесли внимание на знаменитый гаванский ром лучших сортов.

Друзья-кубинцы учили нас пить, наливая ром на дно фужера и заполняя оставшееся пространство кока-колой (или чем-то вроде). Я же и рыжебородый Игорь Нагаев (зам. редактора журнала «Детская литература»), слегка развеселившись, сообщили друзьям, что российские традиции диктуют иные пропорции: рому полный бокал, а газировки — чуть-чуть, сверху. Кубинские коллеги попробовали и одобрили.

Что с ними стало потом, не знаю. А себя помню уже в машине — в длинном полуразвалившемся «форде», который водил шофер «ихнего» союза писателей (и художников заодно!) по имени Хесус. Кстати бывший капитан армии Фиделя (по кубинской табели о рангах ого-го какое звание!).

Так вот, этот капитан Хесус, не скованный советскими правилами безопасности движения, видимо, тоже кое-чего принял в «Тропикане», на веранде среди черных ночных пальм и цветных фонариков. По крайней мере, злополучный «форд» который вечно ломался («Трансмисьон — крак», — говорил тогда Хесус), на сей раз ехал то боком, то кормой и лишь изредка вперед радиатором. Столь удивительному способу передвижения способствовал скользкий асфальт. Через каменный парапет знаменитой набережной Малекон хлестали штормовые волны. Возможно, это начинался обещанный ураган.

Помню, что у себя на восемнадцатом этаже я вышел из лифта твердой походкой и даже сказал милой горничной-мулатке «буэнос ночес». И отметил про себя, что небоскреб «Гавана либре» слегка раскачивается. В этом не было ничего удивительного: я слышал и раньше, что верхние этажи высотных зданий при ураганных ветрах подвержены некоторым колебаниям.

Однако же следующее мое воспоминание — то, что я лежу (точнее, полусижу) на полу с головою на застеленной кровати. Ураган, видимо, продолжался, поскольку качание не стало меньше. Устыдившись своего состояния, которое недостойно советского писателя и командора парусной флотилии «Каравелла» (это свое звание я настойчиво пропагандировал среди кубинских детских писателей и даже надевал иногда штурманскую куртку), я преодолел качку и вышел на балкон.

Штормовая ночь над Мексиканским заливом мигала огнями и звездами. Проблесковый маяк Морро-де-ла-Гавана на мысу Барловенто каждые пятнадцать секунд бросал во тьму яркие двойные вспышки. А звезды то и дело вспыхивали среди клочкастых летящих облаков (которые почти сливались с тьмой). Вот тогда-то мне и почудилось, что я вижу три яркие, знакомые с детства звезды — среднюю часть созвездия Орион.

Я любил это созвездие. В детстве, в городе Тюмени, когда я, пятиклассник, после шести уроков второй школьной смены возвращался домой по непроглядно-темной улице Смоленской, Орион дружески светил мне в осеннем или зимнем небе, разгоняя страхи и напоминая, что путь недолог…

И вот здесь, на балконе восемнадцатого этажа, я вспомнил школьные годы, темную Смоленскую улицу, где из-за поворота выплывали наконец три желтых окошка моего дома, и меня резанула ностальгия. Та самая, о которой раньше я только читал в книжках про старинные путешествия. Я вдохнул «соленый ветер океана», и он почти полностью выдул из меня ромовые пары, но не смог выдуть тоску по родным краям. И на этой, щемящей мою грешную душу ноте сочинились стихи:

Тоска придет на пятый день,

И вдруг ненужным станет город,

Который раньше был как сон,

Как сказка зюйдовых морей.

Тоска найдет тебя везде —

У старой крепости Эль Морро,

Среди портовых кабаков

И раскаленных площадей.

И снова смотришь на маяк,

Туда, где древние атланты

Готовы сбросить горизонт

В руины вспененных штормов.

И отзвук незнакомых слов

«Tamborileros, adelante!»

Звучит командой «Все наверх

Для постановки парусов!»

В этих скоропалительных виршах была лишь одна фактическая натяжка: день был уже не пятый, а, кажется, пятнадцатый. Но стихотворные размеры диктуют свои правила. А все остальное…

Слово «тамборилерос» означает «барабанщики». Мне его сказал пожилой поэт Элисео Диего, которому я показал фотографию с маленькими барабанщиками своего отряда. «Аделанте» же — это «вперед». «Аделанте!» — вдохновенно восклицал капитан Хесус, когда ему удавалось наконец запустить мотор своего дряхлого темно-синего монстра (и мы мчались под антильским небом до очередного «трансмисьон — крак»). Ну, а «Тамборилерос, аделанте!» — значит, «Барабанщики вперед!» По-русски эта команда в те времена то и дело звучала в отряде «Каравелла». Это, когда наши пацаны с высокими «суворовскими» барабанами — юная и отважная гвардия отряда — на построении выдвигались в передние шеренги. Чаще всего такое бывало на сборах, после которых начинались какие-то интересные дела. А самым интересным были плавания во время парусной практики. «Внимание, экипажи! Пошел все стакселя и гроты ставить!»

Там, на балконе, меня вдруг охватило ощущение несправедливости. Почему я здесь, а мои ребята там, далеко, среди ноябрьской слякоти и снега? Они тоже имеют право видеть пальмовые рощи, бастионы пиратских времен, тропические волны Атлантики и Карибского моря… Если бы можно было притащить их сюда, как таскал в Севастополь и в Ленинград! Ну, пусть не всех, а хотя бы несколько лихих штурманов и матросов из первой «барабанной» шеренги: Сережку Сомова, Сашку Шильникова, Максимку Языкова, своего верного друга и адъютанта Альку со звучной, как у греческого контрабандиста, фамилией Сидоропуло. И самого юного барабанщика — моего первоклассника Пашку…

Да, свободные ассоциации — штука все-таки рискованная. Разве о Кубе я собирался писать, когда сел за компьютер? А повело вдруг от звездочек на погонах до штормовой ночи в Гаване…

Кстати, наутро мне сказали, что ветер был не столь уж силен. По крайней мере, не из тех, что раскачивают небоскребы…

А испанские слова «Tamborileros, adelante!» я привез ребятам в «Каравеллу», и они написали их на эмблеме отряда, сделали своим девизом. Ничего удивительного, кубинская романтика была тогда еще сильна и горяча. К тому же, слово «Каравелла» тоже испанское. Пишется: «Сагаbеlа». Так и вышито на шевронах флотилии. По-моему, именно от этого слова пошло русское «корабль». Некоторые филологи (я читал) объясняют, что «корабль» — от славянского «короб», но это кажется мне притянутым за уши. Тем более, что в допетровские времена слово «корабль» использовалось редко, говорили «ладья», «судно». А при Петре иногда так и писали — «карабель». Почти что испанская «карабела»… Кстати, какой повод для ура-патриотов обвинить меня в низкопоклонстве перед заграницей!

Но опять же понесло меня в сторону, в филологию. А о чем я хотел?

Да! Сидя на совещании в «Урале», я думал, что начну очередные мемуары именно с этой ободранной комнаты на четвертом этаже.

Здесь в начале шестидесятых располагалась редакция «Уральского следопыта». Именно сюда я пришел летом шестьдесят второго, будучи оформлен «переводом» из «Вечернего Свердловска». Перейти просто так было нельзя — не вышел трехгодичный срок после распределения в университете. «Перевод» прошел на удивление гладко. Спасибо Вадиму Кузьмичу Очеретину, который тогда руководил «Следопытом».

Сейчас вспоминаю: до чего же хорошо тогда относились ко мне, «молодому прозаику», все, от кого зависела моя судьба! В «Вечерке» (где я поочередно был литсотрудником разных отделов) добродушно сказали: «Все равно он в рабочее время пишет в основном не репортажи о городских делах, а свои рассказы; ну и пусть уматывает в журнал». А в журнале уже поджидали, считали «за своего». И даже разразились по поводу моего прихода соответствующими виршами:

От «Вечерки», как от жутких пыток

Он бежал, Исетских вод гроза,

И в Уральском нашем следопыте

В.Крапивин подымает паруса.

А Владимир Николаевич Шустов (он вскоре стал главным редактором, сменив на этом посту Очеретина) внес уточнение:

От «Вечерки», как от жутких пыток

Он бежал в объятья следопыток.

Впрочем, любовь к истине требует отметить, что сей шедевр был создан не сразу, а через пару месяцев, к моему 24-летию, которое было отпраздновано в редакции.

То же пристрастие к точности требует от меня указать, что «пытками» свою жизнь в «Вечернем Свердловске» я не считал, хотя случалось «всякое».

Я благодарен газете за недолгую, но основательную журналистскую школу, за репортерскую выучку. А еще пуще — тем людям этой газеты, которые охотно читали и обсуждали мои литературные творения и порой печатали их. Особое спасибо заведующему отделом информации Феликсу Овчаренко, который дважды устраивал мне (тогда еще «нештатнику») вздрючки за опоздания при сдаче репортажей. Вздрючки были крепкие, зато с той поры я ни разу не провалил ни одного редакционного задания. И до чего же горько, что Феликс так рано умер из-за скоропалительной болезни…

Кстати, именно «Вечерка» сорок лет назад напечатала мой первый «настоящий» рассказ «Восьмая звезда», который потом вошел в книжку «Рейс „Ориона“». И с этой даты — 17 октября 1959 года — я начал отсчитывать официальный литературный стаж.

Иногда я набираю знакомый, не изменившийся за сорок лет номер отдела информации — 51-65-34 — и звоню в «Вечерку» давним соратникам: Алику Чудиновских и Эдику Якубовскому. Вот позвонил и сейчас:

— Эдик, можно я помещу в своих бестолковых воспоминаниях твои стихи?

— ?

— Я только что нашел этот листок в старой архивной папке. Пометка — Свердловск. 26. 4. 62. Ред. Газеты «Веч. Свердловск». Надпись — Славе Крапивину с уважением…

— Ну-ка напомни…

Я напомнил. И теперь, с позволения Эдуарда Григорьевича, привожу здесь эти стихи. Как свидетельство того тревожного времени, когда беспрестанно шли речи о происках НАТО, когда мы, молодежь, то и дело находили в почтовых ящиках военкоматовские повестки, призывающие нас то на переподготовку, то на какие-то таинственные перерегистрации, и когда нарастали события вскоре разразившиеся «Карибским кризисом».

Тревога

Над лугом, где кидались мячиком,

Над группою березок тощих,

Два скоро-грозных перехватчика

Ловили ТУ-бомбардировщик.

Мы знали — это всё условно,

Хоть очень грозно и красиво,

И через час, сойдясь в столовой,

Враги закажут вместе пиво.

Но было что-то в этом вое

Такое, бьющее по нервам…

Я бросил мяч, прошел травою,

И на земле уселся первым

Пришел второй, четвертый, пятый.

Среди березок тощих, дохлых

Легли мы рядом, как солдаты,

Застигнутые криком «Воздух!»

Кстати, а что изменилось с той поры? Разве, что типы самолетов…

Да, газету я до сих пор вспоминаю добрыми словами.

И все же я был счастлив, оказавшись в журнале.

Началось славное «следопытское время». На работу можно было приходить хоть в десять, хоть в одиннадцать, хоть к обеду (а в случае чего, можно и вообще денек погулять). Лишь бы дело свое делал к назначенному сроку. Не то, что газета, куда, хочешь — не хочешь, а бреди раным-рано с тяжкой от недосыпа головой и начинай собирать по телефону ежеутреннюю информацию. В журнале — и суеты в сто раз меньше, и работа по душе, над рукописями рассказов и повестей. И вообще жизнь веселее. Часто шел как на праздник.

В редакции, насколько помню, только у главного редактора был свой кабинетик. Остальных объединяла эта самая комната. Здесь были и художественный редактор Александр Соломонович Асс, и зав. редакцией Эвелина Петровна Ермакова, и машинистка Валя Бабушкина, и корректор Галя Стороженко, и литсотрудник Лена Константинова, и шеф отдела прозы Лев Григорьевич Румянцев, и знаменитый краевед и эрудит Юрий Михайлович Курочкин. А еще — Александр Георгиевич Богачев, Стефан Антонович Захаров, писавший стихотворные «драмы» к каждому празднику и юбилею; и бородатый богатырь Евгений Григорьевич Ананьев — зав. отделом семилетки.

Для тех, кто не знает — «семилетка» это не школа с семью классами, а хрущевский план развития народного хозяйства, придуманный вместо традиционных пятилеток.

Евгений Григорьевич, кстати, незадолго до того был руководителем моей дипломной работы в УрГУ. Руководил своеобразно. Сказал: «Слава, я же тебя знаю, пиши спокойно свои рассказы, будет тебе пятерка за диплом». И больше не вмешивался до самой защиты. После защиты мы славно выпили у моей старшей сестры, на Уктусе, где я обитал в ту юношескую пору…

Надо сказать, что и редактор наш, больше отирался в «обществе», чем в своей клетушке. А еще — обязательно кто-нибудь из «заглянувших на минутку» собратьев по перу.

Работа работой, а общие разговоры не умолкали. Бывший артиллерийский разведчик Шустов порой рассказывал фронтовые истории. Лев Григорьевич не прочь был потолковать о загадках вселенной и гипнотизерах. Юрий Михайлович любил вспомнить мало известных в ту пору, а то и запрещенных писателей и поэтов. Однажды он дал мне листок с напечатанными на машинке стихами.

— Слава, мне кажется, это будет вам интересно…

Так я впервые прочитал гумилевских «Капитанов».

Иногда «трёп» становился веселым и шумным. Травили анекдоты. Порой, увы, такие, что Галя пряталась за стопки рукописей, Валя — за машинку, Лена прижимала к щекам растопыренные пальцы, а бедная Эвелина Петровна, давясь от возмущения и хохота выбрасывалась через дверь на лестницу, как десантник в парашютный люк…

Теперь пытаюсь вспомнить, где же в ту пору помещался «Урал». Где-то рядом. Вообще у двух журналов, родившихся почти одновременно, был тогда творческий «симбиоз». Одни и те же люди работали то в одной редакции, то в другой: Вадим Очеретин, Стефан Захаров, Давид Лифшиц… Жаль, что сейчас «Урал» и «Следопыт» далеко друг от друга.

Приятно вспоминать, что впервые «Урал» напечатал меня в шестьдесят втором году. Это был маленький рассказ «Рубикон». Лев Григорьевич Румянцев, прочитав его, сердито критиковал меня за безжалостное отношение к животным: в рассказе пятилетний пацаненок Клякса вышел против громадного зловредного гуся с оружием. С рогаткой… (Сейчас я во многом пересмотрел свои по-юношески экстремистские позиции и признаю критику Льва Григорьевича справедливой).

С тех пор «Урал» при всех редакторах был ко мне благосклонен, печатал часто и безотказно…

Наверно, я местами путаюсь: где, что, как… Кто когда пришел и ушел, кто какую должность занимал… Столько лет прошло. Но я ведь не историю пишу, а пытаюсь передать свое ощущение тех времен. Ощущение молодости…

Чуть позже меня поступил в «Следопыт» (кажется, заместителем редактора) известный наш сатирик Игорь Тарабукин. Сейчас, за давностью времени, трудно мне вспомнить, насколько велик был его творческий вклад в редакционную деятельность (думаю, что достаточно велик). А его вклад в наши общие развлечения был весьма конкретен. Он научил всех делать «мини-ракеты» из спичек, обернутых жестью от плоских кефирных пробок. Запускались эти ракеты с установок, сделанных из канцелярских скрепок.

Несколько дней в редакционной комнате стоял синий дым от «ракетных залпов». Энтузиасты этого дела все увеличивали заряды, усложняли конструкции. Кончилось тем, что мы с Игорем Ивановичем едва не спалили редакцию. Взрослые мужики, но, видимо, школьный запал все еще не угас тогда в нас. Мы соорудили из многослойной бумаги ракету размером с сигару, начинили горючей фотопленкой и решили запустить ее на лестничной площадке.

Ракета поднялась, но не высоко. Затем клюнула и ушла в лестничный пролет. И там изрыгнула желтое пламя и зеленый вонючий дым. Хорошо, что успели сбежать вниз и затоптать. А то ведь… до сих пор жуть берет, как представлю родной четырехэтажный корпус с обугленными провалами окон…

Игорь Иванович ракетную неудачу прокомментировал четырехстрочным экспромтом, но я его не запомнил, а сочинять не хочу…

Вообще-то с Тарабукиным отношения у меня были неровные. На то он и сатирик, чтобы время от времени пускать в ближних своих шпильки. Порой более колючие, чем принято в приятельском кругу. Впрочем, надо отдать должное, всегда остроумные. Пример тому — его комментарий на мое вступление в Союз писателей.

Московская комиссия утвердила решение о моем приеме 3 июля шестьдесят четвертого года. Поздравительная телеграмма пришла через пару дней, и в то время было уже известно, что четвертого числа умер Маршак. Это дало Игорю Ивановичу повод, меланхолично глядя в потолок, заметить:

— Начало июля в Союзе писателей отмечено двумя трагическими событиями…

Я разозлился. Я любил Маршака (особенно его лирику) и сказал, что зубоскалить по такому поводу — свинство. Игорь Иванович уточнил, что зубоскалит не по поводу Маршака, а по поводу вновь испеченного члена СП. Я сказал, что и в этом случае полезно дозировать свое сатирическое вдохновение, а то оно порой перехлестывает через край. И напомнил случай с кинокамерами.

В начале того, шестьдесят четвертого, года Тарабукин купил в «Пассаже» крошечную, размером с портсигар, любительскую кинокамеру «Экран». Очень увлекся съемками, то и дело рассказывал о них и в конце концов «совратил» меня. Но мне тогда не повезло: купленная камера оказалась с браком. Я понес обменивать ее, и разумеется началась волокита. Через несколько дней дело дошло до жалобной книги и объяснений с заведующей торговым отделом. Потом оказалось, что девицам-продавщицам просто доставляло удовольствие изводить молодого журналиста, который «много о себе понимает». И об этом они с удовольствием рассказывали своему знакомому — И. И. Тарабукину. А этот И. И. с не меньшим удовольствием пересказывал ситуацию в редакции, снабжая рассказ язвительными примечаниями и упрекая меня в неумении «строить отношения с людьми».

Помню, что я тогда вскипел. Сказал, что обмен товаров должен производиться не на основе «умения строить отношения», а в соответствии с правилами торговли. И что известному литератору, посвятившему свой поэтический дар беспощадной борьбе с бюрократизмом, хамством и прочим сволочизмом, следовало бы подвергнуть случай в «Пассаже» сатирическому бичеванию, не хихикать с девицами над своим товарищем. Но тот продолжал хихикать…

(Примечание. Слово «сволочизмом» компьютер подчеркнул красной волнистой линией: не знаю, мол, такого термина. Интеллигентная машина).

Впрочем, скоро мы помирились: общее увлечение киносъемками оказалось сильнее обид. А своей камерой «Экран» я через десять лет снял документальный фильм о поездке на Кубу. Камеры давно уже нет, а фильм сохранился. Я перевел его на видеокассету и теперь иногда смотрю, чтобы вспомнить молодость и убедиться: тропики, Гавана и берег Атлантики не были сном…

Но меня опять повело «в дальние края». Возвращаюсь в редакцию… Напомнив Тарабукину историю с кинокамерой, я по инерции пошел дальше и сообщил сатирику, что он до сих пор не может простить мне прошлогоднюю московскую поездку.

Дело в том, что в мае шестьдесят третьего года в Москве проходило Четвертое всесоюзное совещание молодых писателей. В свердловских литературных кругах долго ломали головы: кого послать? Писательский коллектив нашей области молодостью никогда не отличался. Самым «юным» сочли сперва Тарабукина. Почти совсем уже утвердили кандидатуру, но… ведь все-таки далеко за тридцать человеку, член СП уже, как-то «не вписывается». И тогда наконец спохватились:

— А почему бы не послать Крапивина? Есть уже книжка за душой, вторая готовится к печати, чем не «молодой писатель»?

Игорь Иванович активно поддержал эту идею и даже заметил, что «может, и правда выйдет толк из юноши», но его энтузиазм показался мне слегка ненатуральным. И вот сейчас (то есть в июле шестьдесят четвертого) я мстительно напомнил сатирику прошлогодний эпизод.

Игорь Иванович оттопырил губу: чего, мол, я не видал там, в компании литературных салаг?.. На этом конфликт был исчерпан.

А ту поездку я вспоминаю до сих пор с ощущением юношеской радости. Во-первых — вообще молодость и радужные надежды. Во-вторых — свежий ветер «шестидесятничества»: громовые выступления молодых поэтов, песни Окуджавы, победные путешествия в космос, горящий революционным пламенем «команданте Фидель»… Юрий Гагарин, выпустивший книжку о своем полете и потому тоже приглашенный на совещание начинающих литераторов. Подумать только: «наш коллега Юра»!

Я видел его тогда единственный раз в жизни. Он выступал на сцене зала в гостинице «Юность». Очень скромный, с изумительной своей улыбкой, с небольшим шрамом на лице — следом какой-то недавней аварии. Говорил негромко, даже чуть смущенно, словно так и не привык к своей всемирной славе. Я, мол, понимаю, что не из-за книжки меня пригласили, но все равно рад встрече…

Тех, кто писал для ребят, объединили в отдельный семинар (под номером 20!). Было человек пятнадцать, по-моему. В том числе Алик Лиханов, который на два года раньше меня окончил наш Уральский университет. А еще — Анатолий Соболев, уже тогда прославившийся своей книжкой «Грозовая степь»; сибиряк Геннадий Михасенко, чью повесть «Кандаурские мальчишки» очень хвалили. Хвалили и волгоградца Юру Мишаткина, который в каком-то пухлом альманахе напечатал повесть о ребятишках в пионерском лагере. Остальных, по правде говоря, уже не помню.

Какова судьба у Юры Мишаткина, я не знаю. Альберт Лиханов сделался знаменит, выпустил множество книг и собрание сочинений, но в перестроечные годы вдруг ушел в «иную сферу» — стал главой Всесоюзного детского фонда, которым (теперь уже, конечно, Российским) руководит, по-моему, до сих пор. Писал ли он что-то с той поры, мне не ведомо. Геннадий Михасенко, обитая у себя в Сибири, дал нашей детской литературе несколько очень славных книг. Анатолий Соболев — кажется, самый старший из нашей тогдашней компании — тоже писал много и хорошо. Сейчас у меня перед глазами на полке его солидный двухтомник. Мы с Анатолием потом не раз встречались на разных съездах и совещаниях — и в Москве, и в Свердловске.

Последняя встреча случилась теплым солнечным утром недалеко от гостиницы «Россия». Был конец восьмидесятых, по-моему, очередной какой-то писательский съезд (чуть ли не последний из «советских»). Да простит меня Толя, не помню уже точное время и порядковый номер этого съезда. Зато прекрасно помню усталое, бледноватое Толино лицо. Мы поговорили о том, о сем, он пожаловался, что неважно спал ночью. «Что-то сердце прижимало…» Я уехал в тот день домой, а потом узнал, что Анатолий умер в номере гостиницы. Не успел дотянуться до столика с лекарством…

Вообще эти писательские съезды (а мне с начала семидесятых пришлось бывать на них на всех — и на российских, и на всесоюзных) не раз были связаны у меня с какими-то грустными событиями. Уедешь в Москву, а дома — то мама захворает, то местное начальство очередной раз примется разгонять отряд «Каравелла», то с очередной книжкой в издательстве какие-то «тормоза».

В декабре восьмидесятого, во время Пятого съезда писателей РСФСР, мы с со Станиславом Федоровичем Мешавкиным, тогдашним редактором «Уральского следопыта», сидели в гостиничном номере, и вдруг раздался междугородний звонок. Из Свердловска сообщили, что умер Игорь Иванович Тарабукин.

Уехать из Москвы мы не могли. У Мешавкина были в столице какие-то неотложные дела, я должен был выступать на съезде (и по наивности все еще надеялся, что такое вступление может как-то повлиять на литературные дела). Мы помянули Игоря Ивановича горьким чешским бальзамом, который продавался в коробке с приложением фаянсовых рюмочек, похожих на крошечные модели пивных кружек. Эта кружечка — память о том печальном дне — сохранилась у меня до сих пор…

Но что я опять о грустном? Начал-то во здравие, о радостном сборище молодых авторов в шестьдесят третьем. Это было, можно сказать, мое первое погружение в мир «большой литературы». Большой, конечно, не по уровню талантов, а по настроению, по возможности лицезреть знаменитостей, по особому ощущению причастности к литературным делам.

Встречи, конференции, споры на семинаре, стремительные интервью, когда тебя догоняет на лестнице и хватает за рукав корреспондент «Пионерки» или «Комсомолки», твой ровесник… Бутылки сухого вина в гостиничном номере… Автографы на своих книжках, которые даришь новым друзьям — а они тебе дарят свои…

Я привез тогда в Москву свою первую книжку (целую пачку!). Это был сборник рассказов «Рейс „Ориона“». В одном из рассказов двое мальчишек построили самодельный корабль-плот и назвали его в честь любимого созвездия…

Видите, опять «Орион». Словно, кто-то вложил в меня программу с этим именем. Любопытно, что и самое большое парусное судно из тех, что потом самолично довелось водить мне, называлось так же. Это — громадная двухмачтовая яхта, размером с солидную шхуну (только парусная оснастка чуть иная). Мачты толщиною с добрый телеграфный столб.

В восемьдесят втором году меня взял в небольшое плавание на «Орионе» мой друг— севастополец, яхтенный капитан Олег Ветров. Упомянул кстати, что корабль этот немецкий, трофейный и, по слухам, принадлежал когда-то Герингу.

Несмотря на почтенный возраст, красавец «Орион» выглядел прекрасно. При слабом ветре он был тяжеловат на ходу, но, когда засвежело, побежал лихо под своими громадными гротом, бизанью и всеми стакселями.

Мы вышли с севастопольского рейда и увалились направо, в сторону Феодосии. Экипаж «Ориона» состоял из «тёртых» яхтсменов-черноморцев, на вахту к рулю никто не стремился, и мне охотно предоставили возможность несколько часов «постажироваться» у штурвала. Штурвал, кстати, был маленький, несолидный, вроде баранки на тракторе. И перед ним, словно на том же тракторе, устроено было сиденье со спинкой. Это слегка разбивало ощущение полноценной парусной романтики. И потом я с удовольствием узнал, что «баранку» наконец заменили настоящим корабельным штурвалом, а скамеечку выкинули.

В том плавании обошлось без особых приключений и штормовых ситуаций, но я до сих пор помню восхитительное ощущение, когда тебе послушно летящее над пенными гребнями белокрылое, гудящее такелажем судно — хотя и небольшой, но настоящий океанский парусник, на котором при желании можно обойти вокруг света…

Но это было потом. А раздаривая свой «Рейс „Ориона“», я еще не знал, что мне придется ходить под парусами, самому строить яхты и учить мальчишек радоваться струнному такелажному звону при шестибальном ветре… Там, на совещании молодых, все еще было впереди. И надежды, и страхи — получится ли? Чтобы «получилось», недостаточно было данных природой способностей. Требовалось немалое трудолюбие и терпение. Это внушал нам руководитель семинара Лев Абрамович Кассиль.

Подумать только, тот самый Кассиль, чьи книжки мы взахлеб глотали в школьные годы! Человек-легенда, представитель иной эпохи. Казалось, он должен выглядеть седобородым патриархом. А это был сухощавый подтянутый мужчина — джентльмен и спортсмен. С живыми жестами, с быстрым, порой ироническим взглядом. Ну и не мудрено! Ведь (посчитал сейчас) ему тогда было меньше лет, чем сейчас мне, шестидесятилетнему.

Он никого не обошел своим вниманием, досталось несколько добрых слов и мне. Что-то об «энергичных и живых рассказах молодого уральца Владислава Крапивина». Этого мне хватило, чтобы неделю чувствовать себя окрыленным. А вообще-то на семинаре я отчаянно стеснялся и старался укрыться за большущей фарфоровой лампой, украшавшей стол «нашей» гостиной в новом здании ЦДЛ.

Из-за этой лампы я увидел однажды незнакомого пожилого человека, с которым все обращались крайне почтительно. Это был директор издательства «Детская литература» Константин Федотович Пискунов. Человек, знавший и печатавший Гайдара и Житкова, Маршака и Паустовского, всех знаменитых авторов детских книжек… Теперь Константин Федотович сетовал, что Кассиль задерживается. Он принес Льву Абрамовичу только что изданную книгу «Чаша гладиатора» и хотел вручить ее здесь, перед лицом почтительно взирающих на это молодых людей.

Кассиль появился, и вручение состоялось. Под наши аплодисменты. Лев Абрамович был неподдельно рад. А я, признаться, удивлялся про себя: чего уж он так тает-то? Что такое для Кассиля еще одна книжка, при его-то массе изданий и тиражей! (К тому же, переиздание). Глупый был, не знал еще, что для писателя всякая, пускай сотая или двухсотая книжка — так же радостна, как первая. Какая бы ни была, а все равно родное дитя. И берешь ее на руки, как живого ребенка…

Многого еще тогда не знал, не понимал, о многом не догадывался. В голову не приходило, что вскоре Константин Федотович будет здороваться со мной за руку. Помыслить не мог, что когда-то имена Кассиля и мое окажутся на соседних страницах в «Литературном энциклопедическом словаре». Не смел надеяться, что наступит день, когда я увижу свою очередную книжку, изданную в той же заманчивой для себя серии («Библиотека приключений и научной фантастики», золотая «рамка»), в которой напечатали «Чашу гладиатора» Кассиля.

Но такой день настал — напечатали в «рамке». Одну книжку, другую, третью. А теперь их на полке — уже десяток. Правда, не все изданы в «Детлите». Фирменную приключенческую рамку позаимствовали у детского издательства другие фирмы. Целых семь книжек в такой серии выпустил у меня московский «Центрполиграф». И, увы, это не «Детлит». Издалека блестит так же, но бумага скверная, а от иллюстраций оторопь берет. Плюс еще хроническое нежелание этой фирмы платить автору гонорар…

Но это я так, к слову. Чтобы посетовать, какая коварная штука — время. Вернее, главное ее свойство — быстротекучесть. По-моему, физикам пора всерьез поставить перед собой проблему одоления этой быстротекучести. Где-то я читал, что еще в шестидесятые годы какой-то ученый занимался вопросами влияния на временной процесс, но не снискал одобрения властей. Сейчас иные времена, и, может быть, есть смысл вернуться к этой теме?

А сам возвращаюсь к теме издательства «Детлит». Как я стал его автором. Не сразу это вышло и почти случайно.

Мой московский приятель, поэт Володя Коркин (известный своей песней к знаменитому тогда фильму «Сказка о Мальчише Кибальчише») долго убеждал меня, что пора перешагнуть «провинциальные рамки» и попытать счастья в столичных издательствах. Я робел. Но в конце шестьдесят четвертого года решился — отдал Володе свою рукопись, чтобы он «толкнул» ее в «Советскую Россию», где печатался сам. Он гарантировал мне блистательный успех. Речь шла о повести «Та сторона, где ветер», я ее тогда только-только закончил (не всю, а первую часть).

Увы, рукопись осела в «Совроссии» глубоко и прочно. Долгое время не было, как говорится, «ни гласа, ни воздыхания». Наконец я узнал редакторское мнение. Примерно такое: «Конечно, напечатать можно, только надо сократить в два раза и убрать излишнюю ущербность».

Ущербность была усмотрена в том, что один из главных героев — слепой мальчик. Вокруг этого строился сюжет. Мне предложили сделать мальчика зрячим.

— Это все равно, что если бы Короленко предложили сделать зрячим героя в книжке «Слепой музыкант», — сказал я.

— Вы еще не Короленко, — сказали мне.

Не видя возможности опровергнуть этот факт, я забрал папку (в ней, кроме «Той стороны» было еще несколько рассказов) и отнес ее в издательство «Молодая гвардия». Мой приятель Леня Бараев, сотрудник «Мурзилки», работал в том же здании и мог при случае «подтолкнуть».

Но подталкивать оказалось некого. «Детскую» редакцию «Молодой гвардии» переформировали, разделили на две — сугубо пионерскую и сугубо комсомольскую. В первую моя повесть не укладывалась по тематике, во вторую — по возрасту героев, и мне ее вернули, сказав на прощанье хорошие (но, увы, бесполезные) слова. Не помогло даже то, что в начале шестьдесят пятого «Ту сторону» успел напечатать журнал «Пионер».

И пошли они (то есть я) «солнцем палимы». Солнце было апрельское. Погода чудесная. Но куда «им» (то есть мне) идти, было совершенно неясно. Разве что в «Пионер», к моему другу, заместителю редактора Володе Матвееву, и напиться с горя в ближнем ресторане Савеловского вокзала. Но это не решало вопроса. К тому же, денег было в обрез, оставалось только на билет до Свердловска, где меня ждали графоманские (так я думал со зла) рукописи в «Уральском следопыте».

Я не пошел ни в «Пионер», ни в кассу за билетом. Постоял, подумал и (была ни была!) зашагал в Малый Черкасский переулок, где располагалась «святая святых» — «Детская литература».

До того момента мне жутко было представить, что я перешагну порог дома, где царили Носов и Сотник, Барто и Михалков, Кассиль и Маршак. То есть Маршак уже не царил в прямом смысле, но дух его, несомненно, витал в священных коридорах «Детлита».

И вот оказался в этих коридорах и я. На четвертом этаже. Под подозрительным взглядом вахтерши, которая, конечно же, считала себя гораздо более причастной к литературе, нежели долговязый, заикающийся от робости провинциал. Я увидел табличку «Редакция литературы для детей среднего и старшего возраста». Мне казалось, что моя повесть рассчитана как раз на средний возраст, и я осторожно постучал. Потом подергал ручку.

— Там никого нет и сегодня не будет, — осуждающе сказала мне в спину вахтерша.

Я с последней надеждой обратил взор на соседнюю дверь. «Редакция… младшего возраста». Выбора не было. Опять постучал, подергал. Услышал: «Кто там? Входите…»

Прямо перед дверью сидела пожилая (как мне показалось) женщина с утомленным, но славным лицом.

— Садитесь, пожалуйста. Вы у нас первый раз?..

Ну, а дальше обычный разговор: кто, откуда, что принес? Мало помалу перестал заикаться. Все-таки не совсем салага, член СП, три книжки за душой, повести и рассказы в «Следопыте» и «Пионере». Да и говорила женщина очень участливо. Сочувственно покивала узнав о злоключениях моей папки.

— Оставьте ее мне, я прочитаю…

— И… когда мне написать вам, чтобы узнать результат? Или зайти летом, когда снова приеду в Москву?

Она улыбнулась:

— Зайдите завтра.

Я помигал. После многомесячных мытарств по другим издательствам такой поворот казался невероятным.

— То есть… это как завтра?

— Ну, желательно после двенадцати.

— То есть… сегодня я лягу, пройдет ночь, и завтра… после двенадцати… уже можно?

Она засмеялась.

— Конечно. Если меня не окажется в этой комнате, спросите в соседней. Меня зовут Лайна Ричардовна Баруздина.

Я опять обомлел, догадавшись о несомненной родственной связи Лайны Ричардовны с Сергеем Алексеевичем.

Это была жена знаменитого писателя. Кстати, правильное имя ее — Лайнэ (она была эстонка), но я узнал об этом лишь в семьдесят четвертом году, прочитав в «Литгазете» некролог. Однако в тот апрельский день, в шестьдесят пятом, до некролога было еще почти десять лет. И я, окрыленный надеждами, промчался мимо вахтерши (которая теперь показалась мне очень симпатичной) и окунулся в московскую весну.

А назавтра…

Лайна Ричардовна сказала коротко, но мягко:

— Я прочла. По-моему, эти вещи вам удались. Повесть и несколько рассказов я вставила в издательский план, там как раз оказалось «окошко». Книга выйдет к осени.

— Как? Прямо в этом году?

— Да.

Потом, кому ни рассказывал, все говорили «фантастика». Мне и самому казалось невероятным. «Детлит»! Сразу в план! После такой волокиты в других издательствах!

Но в «Детской литературе» того времени привыкли держать слово. Это были люди старой школы, интеллигенция высшей пробы. Уважение к автору было основой их работы. Чувствую, что сбился на какой-то казенный стиль, но зато — правда. «Детгизовский стиль» ощущался даже в мелочах. Немыслимо представить, чтобы Лайна Ричардовна Баруздина, Лидия Игнатьевна Гульбинская или сам Константин Федотович пообещали, скажем, какому-то автору позвонить ему и не позвонили в назначенный час.

Боже, где те времена, те люди?! Сейчас, если кто-то из новых московских издателей клятвенно уверяет меня, что позвонит в такой-то день, в такое-то время. я уверен на девяносто пять процентов, что звонка не будет. И придется самому накручивать диск и узнавать, что «он только что вышел и будет лишь завтра» и что «он позвонит вам позже» (а на самом деле и не собирается). И в конце концов передаешь ему через секретаря или другого редактора, чтобы этот господин «больше не утруждал себя попытками общения со мною», ибо «свиданья были без любви, разлука будет без печали». И так чуть не каждую неделю…

В первых числах сентября шестьдесят пятого года я получил из Москвы авторские экземпляры и «воспарил в небеса» от чувства причастности к той когорте, которая именовалась «авторами „Детгиза“»…

А потом книжки в этом издательстве пошли у меня одна за другой, и в течение нескольких лет Лайна Ричардовна была их неизменным редактором.

Надо сказать, что мне вообще везло на редакторов, особенно в молодые годы. В Свердловском издательстве редактор Ирина Алексеевна Круглик сама сказала мне:

— Слава, мне кажется, вам пора готовить книжку рассказов. — Она имела ввиду мои рассказы из университетской дипломной работы и городских газет. — Вы согласны, Слава?

Боже мой, согласен ли был я!

Так и получился сборник «Рейс „Ориона“».

Ирина Алексеевна «вела» мои книжки много лет, а потом передала эстафету Светлане Владимировне Марченко. Со Светланой Владимировной мы работали до девяносто второго года, когда руководство Средне-Уральского книжного издательства поспешило отправить ее «на отдых», ибо, как объяснили мне, «перестроечному времени нужны новые люди». Не разрешили даже довести до конца нашу очередную с ней книжку, передали другому редактору.

Та книжка оказалась последней и для меня — в том издательстве (с ним я, кстати, сотрудничал тридцать лет). Это был второй том трилогии «В глубине Великого Кристалла». Третий том печатать не стали, хотя готовы были уже макет и сверка. «Перестроечному времени» требовались иные писатели — авторы знаменитой «Анжелики» и детективных романов.

Увы, Анжелика, по-моему, не очень-то помогла издательству…

По сути дела, Ирина Алексеевна и Лайна Ричардовна были двумя моими крестными матерями в литературе — одна на Урале, другая в столице. Я храню теплую память о них.

В моем «авторском» шкафу среди многих изданий стоит альманах «Будь готов!», напечатанный в Свердловске осенью 1962 года, еще до выхода моей первой книжки. Тиражом пятнадцать тысяч. (По тогдашним меркам — «крохи и слёзы», а по нынешним — весьма приличный тираж). В этом альманахе для пионеров — мой рассказ «Самый младший». Речь идет о восьмилетнем Севке, для которого старшие ребята из деталей, найденных в металлоломе, собрали велосипед. (Сейчас это трудно представить, но в ту пору такие отношения между мальчишками были вполне реальны). Ирина Алексеевна — редактор этого сборника — преподнесла мне экземпляр с надписью:

«Самому младшему из моих авторов с надеждой. что из самого длинного он превратится в самого большого. Будь готов!»

Думаю, что не в полной мере, но в какой-то степени я со временем я оправдал надежду Ирины Алексеевны. (По крайней мере, большим стал не только в длину, но и в поперечнике).

Есть у меня и автограф Лайны Ричардовны: «Владиславу Петровичу с чувством большой симпатии. 14. О2. 67. Л. Баруздина». Надпись эта — на… книге «Три мушкетера». Однажды я зашел в «Детлит» и увидел на столе у Лайны Ричардовны новое издание «Мушкетеров» (в «рамке»!). С прекрасными рисунками художника И. Кускова. Видимо, я облизнулся столь откровенно, что Лайна Ричардовна светски сказала:

— Владислав Петрович, позвольте мне сделать вам подарок…

Теперь у книги крайне потрепанный вид, облезшая позолота, заново приклеенный корешок. Ведь больше тридцати лет прошло, и за это время ее прочитали десятки мальчишек и девчонок из «Каравеллы». Я давал им эту книгу, хотя и дорожил автографом. Грешно держать «Мушкетеров» на полке, когда с ними жаждут встретиться столько читателей…

Лайна Ричардовна познакомила меня с мужем, чьи книжки я знал еще со школьных лет. Но это было уже личное знакомство. А как автора, Сергей Алексеевич знал меня, оказывается, раньше. Писал про меня. И однажды, сам того не ведая, оказал мне большую услугу в довольно оригинальной ситуации.

Летом шестьдесят пятого меня очередной раз «загребли» на военные сборы. Предложили надеть погоны младшего лейтенанта и сказали, что отныне я командир взвода. Минометного! До той поры я минометы видел только в кино и разбирался в них, как кролик в квантовой механике. Ладно, что во взводе нашлась пара сержантов, которые до той поры к этим системам имели какое-то отношение. Во время стрельб они предпринимали героические усилия, чтобы наши мины летели куда угодно, лишь бы не в НП с высоким начальством (за это я им благодарен по сей день).

Отношение упомянутого начальства к тощему штатскому «партизану» с повадками хлипкого интеллигента и полным отсутствием способностей в военных делах было соответствующим. До сих пор помню махровое хамство командиров с двумя просветами на погонах и слегка презрительное сочувствие нашего комбата (он был повоспитаннее и поначитаннее своих собратьев по оружию).

Однажды из дома в наш полевой лагерь мне переправили бандероль с корректурой журнала «Москва», где набрана была статья С,Баруздина. В ней он самыми теплыми словами характеризовал мои повести. О, сладкое утешение среди сумрачного ратного быта!.. Я, млея от благодарности, дважды почитал статью, а затем оставил корректуру на своей постели в палатке и пошел разбираться по поводу одного из своих подчиненных — тот чересчур приложился к бутылке, контрабандным путем присланной из дома. (Хлебал бы, паразит, где-нибудь в уголке, а то ведь сразу понесло на глаза начальству; а виноват, конечно, командир взвода!).

Объяснив какому-то майору (не помню его должность), что я не нянька для мужиков, которые старше меня, и, если угодно, пожалуйста, отправляйте этого алкоголика на «губу» («Меня тоже? С полным удовольствием! Хуже, чем здесь, не будет!»), я вернулся в палатку, чтобы утешиться третьим чтением. И увидел своего комбата, который держал оттиски журнала.

— Так это что же… — выговорил он незнакомым, «штатским» голосом. Это, значит, про тебя… про вас?

Я хмуро подтвердил, что «про нас» и подумал: отберут на «губе» корректуру или разрешат оставить?

Но гауптвахтой уже не пахло. Осторожно покинув палатку, комбат тут же отправился к «отцам командирам» и поведал, что среди «партизан» имеется «настоящий писатель». До той поры этот факт начальниками как-то не воспринимался.

Отношение к «товарищу младшему лейтенанту» неуловимо изменилось. «Двухпросветные» офицеры отвечали на мои приветствия с подчеркнутой вежливостью. Несколько раз я слышал, что «нелепо требовать от человека минометных знаний, если у него был иной профиль подготовки» (на военной кафедре в университете я с грехом пополам изучал 122-миллиметровую гаубицу). Один раз кадровые «товарищи офицеры» даже пригласили к себе в палатку выпить водочки… А когда пришел конец сборов, вожделенный «дембель» состоялся без всяких проволочек, хотя до той поры ходил грозный слух о дополнительных пятнадцати днях… Позже комбат признался мне, что сказал командиру полка: «Отпустите вы его на хрен поскорее, этого „мамина-сибиряка“, а то напишет про нас что-нибудь непотребное…»

Этот случай я рассказал Баруздиным осенью того же года, когда они пригласили меня в гости.

Собираясь к ним, я, конечно, робел и признался в этом двум своим друзьям — работникам московской школы-интерната № 58, в которой тогда бывал частым гостем — библиотекарю Елене Николаевне Мурашовой и учителю Сене Аромштаму. Елена Николаевна и Сеня были великими энтузиастами литературы и очень любили книги Баруздина. Узнав, куда я иду, они заявили, что лучшее средство от робости — надежные спутники. И что самые лучшие спутники — это именно они.

Как я ни убеждал, что это «очень неудобно, потому что звали меня одного», ничего не помогло.

Полагаю, что Баруздины не очень возликовали в душе, увидев вместо одного молодого автора «толпу». Но они были исключительно воспитанные и добрые люди. Застолье прошло в милых беседах, литературных дискуссиях, смехе и рассказах о всяких случаях «из жизни». Сеня Аромштам, однако, все же поплатился за свою настырность. Баруздинский песик, сидя под столом, деликатно и незаметно сглодал его штанину почти до колена (Сене-то казалось, что «собачка просто ласкается»).

Когда содеянное псом злодейство открылось, Лайна Ричардовна пришла в ужас и стала искать «способы реставрации». А Сергей Алексеевич даже предлагал свои брюки. Но Сеня сказал, что в темноте и на такси он доберется до дома без проблем, а на милую собачку не держит ни малейшей обиды. Потом он хранил эти брюки, как ценный литературный сувенир…

Да, от братьев наших меньших только и жди чего-нибудь «такого».

Я писал про случай у Баруздиных, когда — бах! Со стола на пол (и на мою упавшую рубашку) полетела кружка с недопитым пивом. Это два моих «любимых, просто р-родных котика» Макс и Тяпа сплелись в летающий клубок в приступе очередной вечерней дури.

Рыжего Макса я выкинул за дверь сразу (он мягок и податлив), а черно-белого строптивого Тяпу долго выколупывал из-за тумбочки с компьютером. Он (Тяпа, а не компьютер) царапался и ругался по-кошачьи. Отправив обормота за порог, я запер дверь палкой, сунув ее в в медные ручки. Кстати, ручки старинные, из какого-то особняка, тульской фабрики Теплова. В восемьдесят четвертом году, переезжая на новую квартиру, я выменял их у любителя старины журналиста Юрия Липатникова на два десятка разрозненных томов энциклопедического словаря «Гранат». Но это так, к слову…

Слушая подвывания котов в коридоре, я занялся рубашкой, развесил ее на спинке стула, настроился на философский лад и процитировал Александра Сергеевича:

И ризу влажную мою

Сушу на солнце под скалою.

Опять Орион!.. Правда, у Пушкина — «Арион», но в школе нам говорили, что это одно и то же (если я ошибаюсь, пусть знатоки мифологии простят меня). И, конечно, раньше, по «пушкинской» орфографии, слово это писалось через «i», а заканчивалось твердым знаком.

Кажется, есть такая книжка — «Клипер „Орион“». Не помню точно… Зато прекрасно помню свой недавний сон про учебный корабль «Орiонъ» (он в был в десятки раз больше того «Ориона», который я когда-то водил наяву).

Сон этот — из тех, которые я вижу с детства, очень часто, и называю «Сны про Город». Такой Город снится мне по-разному, но всегда с ощущением загадочности, с обещанием тайн и приключений и в то же время — с добрым пониманием, что это моя родина. Он изменчив, фантастичен, притворяется то моей родной Тюменью, то Севастополем, Гаваной, Москвой, близким моему сердцу Вильнюсом или даже белорусским городом Молодечно, где жил мой старший брат. Но в любом случае я знаю, что это — Он. И среди фантастических улиц, площадей, крепостных развалин и запутанных лестниц узнаю знакомые с младенческих лет дома и переулки…

На сей раз Город был чем-то вроде Севастополя и гриновского Гель-Гью. Белый, с зеленью запущенных садов, с длинными колоннадами старинных зданий, с горбатыми мостиками над оврагами, в глубине которых журчали в зеленой полумгле невидимые ручьи. Они бежали к морю. Море было рядом. Оно синело за черепичными крышами и пирамидальными тополями, рокотало прибоем под желтыми слоистыми обрывами (и я все это видел сразу в многомерном пространстве сна).

Сплю и вижу себя, десятилетнего, в побеленной, довольной бедной комнатке, где живу вдвоем с мамой. Догадываюсь в глубине души, что это уже какая-то вторая жизнь, но такое ощущение ничуть не омрачает радости приморского лета, детства и ожидания необычных событий.

События не заставляют себя ждать. Сам собой включается старенький телевизор, и узколицый строгий капитан с гладкой седой прической рассказывает зрителям, что завтра его учебный фрегат с курсантами отправляется в Средиземное море, а потом вокруг Африки и в Австралию.

Камера показывает округлую черно-белую корму трехмачтового корабля. На корме надпись: «Орiонъ». Именно так, хотя время-то явно наше, конец двадцатого века.

Пронзительная догадка, что вот он, редкий счастливый шанс, срывает меня со стула.

Мамин голос вслед:

— Ох, Славка, ты опять что-то придумал!

Но я уже на улице. И не один, с друзьями— приятелями из своего детства: Толькой Петровым, Вовкой Покрасовым, Амиром Рашидовым, Семкой Левитиным, Володькой Никитиным. И ничуть не удивляет меня, что они сейчас такие же пацаны, как и я, хотя ого-го сколько лет прошло с нашей тюменской школьной поры. Впрочем, это и они, и не совсем они. Загорелые до бронзового блеска мальчишки в одинаковых белых матросках — дети сказочного приморского Города. Друзья из моих многих снов…

Мы одержимы одним отчаянным желанием: быть с теми, кто уходит в дальнее плавание. Мы носимся по улицам, встречаем штурманов в ослепительной белой форме.

— Вы с «Ориона»? Возьмите нас с собой! Ну, пожалуйста!

И, конечно, слышим в ответ, что нельзя. В отказах нет сердитости и насмешки, есть даже сочувствие, но…

— Сперва надо вам, ребята поступить в мореходку. Да и экипаж укомплектован полностью…

Мы находим новых моряков с фрегата. Упрашиваем опять. Но увы…

Приятели мои откалываются от компании один за другим. Дольше всех со мной ходит Володька Никитин. И вот мы видим того самого капитана.

— Володька, это он! Идем!

Но Володька, самый романтичный из моих друзей, обреченно говорит:

— Да ну, ничего не выйдет. — И уходит. Как-то растворяется в зелени ближних кустов. Я цепенею на месте. Но… сейчас или никогда!

— Господин капитан! Товарищ капитан!

Я стою перед ним навытяжку, и он смотрит на меня с высоты своего роста. С большущей высоты. С легкой досадой, но терпеливо.

— Слушаю вас.

— Товарищ капитан… Ну, пожалуйста… Хоть не на весь рейс, а только до Гибралтара… — Я нарочно говорю так «по-морскому», ударением на первой «а», чтобы показать свое понимание флотской жизни.

— Вы не представляете, сколько ваших сверстников уже просились, — отвечает он.

— Представляю! Но они в конце концов отступились, а я… вот… Я остался последний…

Меня покалывает совесть, что я как бы бросил, не уговорил остаться Володьку. Но он же сам виноват…

— Я последний из всех…

Этот аргумент, кажется, чуть смягчает неприступного командира «Ориона».

— А как же со школой? Рейс будет длинный…

Во мне просыпается память о том, кто я на самом деле. И чуть-чуть не срывается с языка, что какая там школа, у меня университетский диплом. А еще приходит моментальное, как вспышка понимание — если уйду в плавание, то никогда уже не вернусь в ту жизнь, где этот потертый диплом, рукописи, склоки из-за неполученных гонораров, хлопоты по поводу пенсии и остеохондрозная боль в пояснице.

Ну и не на-адо!!

— Товарищ капитан «Ориона»! Я пошел в школу с шести лет и могу свободно пропустить год!

Он чуть наклоняется.

— А мама-то тебя отпустит?

— Да!!

Конечно, она отпустит! И будет терпеливо ждать моих писем с океана, а я привезу ей в подарок груду кораллов и раковин!.. Господи, как хорошо, что мама опять жива…

Капитан снова выпрямляется.

— Ладно. Сейчас я еду на совещание в пароходство, отправляйся туда и дождись меня на третьем этаже у двадцать шестого кабинета. Твердо не обещаю, но, может быть, что-то придумаем…

Вот оно счастье…

Я опять вытягиваюсь в струнку. Подбородок задран, ладони прижаты к мятым парусиновым шортикам.

— Есть! Товарищ! Капитан!

…Теперь главное — добраться до пароходства. Капитан-то укатил на синей «Волге», меня с собой на позвал. Оно и понятно! Не хватало еще, чтобы десятилетний кандидат в юнги-салажата раскатывал с капитаном в одной машине!

Где пароходство, я знаю! Это длинное здание из пористого песчаника с мраморным античным портиком. Там у входа — адмиралтейские якоря с оспинками ржавчины и тяжелыми звеньями цепей. Недалеко от спуска к Кошачьей пристани (вот такое выскочило во сне название). И дорога мне известна. Скорее!

Но… тут вступают в силу законы сна. Вернее, хитрые правила Города, который не прочь позабавиться с мальчишкой, заставить его поволноваться, показать ему, что не все гладко в этом сказочном мире. Улицы запутывают меня. За знакомым поворотам открывается незнакомая площадь с готической ратушей. За нею — (вот радость!) известная мне Колокольная лестница, но она приводит меня не к пароходству, а прямо к морю, на обрыв. Синева с пенными гребешками, чайками и дальним Маячным мысом распахивается передо мной. Ветер дергает воротник матроски. В другое время была бы сплошная радость. Но сейчас-то я отчаянно спешу!

И опять ракушечные лестницы, чугунные ворота портовых причалов, гребни рыжих черепичных крыш. А над крышами — великанские мачты «Ориона» в черных сетях стоячего такелажа. Но мне пока не надо туда. Мне — к капитану!

Теперь я знаю: пересечь овраг, а там уже улица, ведущая прямо к портику пароходства… Но решетчатый мостик обрушен — видимо недавним штормовым ливнем. И я с маху кидаю себя в темень оврага.

Зеленая чаща, холод ручья, запах сырой травы, кинжальная осока… А теперь — вверх!

И все так ясно, отчетливо до мельчайших деталей. Частые удары сердца, кровинки на царапинах, мелкий прилипший к губам листик… Теплые плиты открывшейся солнечной улицы, белый блеск мрамора, сизые голуби на якоре… Солоноватая прохлада громадного вестибюля.

— Скажите… пожалуйста… где… двадцать шестой кабинет… — Сердце стреляет очередями.

— Двадцать шестой? Не знаю, мальчик…

Надо на третий этаж! Но опять эта путаница. Лестницы, коридоры, повороты… Второй этаж, четвертый. А третьего нет…

— Скажите, пожалуйста…

Никто не отмахивается, никто не прогоняет встрепанного мальчишку в раскисших сырых сандалиях. Это ведь не сухопутная чиновничья контора! Все готовы помочь. Но никто не знает, где двадцать шестой кабинет. Многие считают, что на втором этаже, но ведь капитан сказал: на третьем! Капитаны не врут!

Ну, прямо хоть плачь!.. Но наконец-то плавный изгиб коридора выводит меня к высокой двери с номером 26!

Тихо кругом, тихо за дверью. Опоздал?!

Дверь открывается, выходит очкастая худая женщина в черном пиджаке с шевронами.

— Скажите, пожалуйста, капитан «Ориона» здесь? Он велел мне прийти!

— Тише мальчик. Идет совещание. Капитан здесь, но надо подождать. — И стук-стук-стук туфлями по коридору.

Подождать? Да, конечно! Я же понимаю! Счастье не дается так просто! Буду ждать сколько угодно. Буду ночевать здесь, если надо!

Я сажусь на корточки, прижимаюсь лопатками к стене, покрашенной серой («шаровой»!) масляной краской. И сквозь ткань матроски ощущаю прохладу этой краски. Слизываю с запястья красные капельки — во рту солоно. Синим с белыми полосками галстучком вытираю под носом. В носу щекотно… Да, представьте себе, я вижу и ощущаю все эти мелочи с необыкновенной реальностью.

И тем не менее предательская подсказка (будто нашептывание!), что это всего лишь сон, потихоньку просачивается в меня.

Да нет же! Нет!

Не может во сне быть таких подробностей! Вот, я вижу совершенно отчетливо щербинки на каменных плитках пола. Вот беру в пальцы травинки, прилипшие к моей мокрой матросской одежке. Шевелю пальцами в скользкой раскисшей сандалии, на которой расстегнулся ремешок. Вот пролетела совершенно настоящая муха и села на обитую черным дерматином дверь, вблизи белого эмалевого ромбика, на котором цифры 2 и 6. Ромбик привинчен двумя шурупами с крестообразными шлицами, на остром уголке его отскочила эмаль, и там чернеет треугольничек железа. Разве могут быть такие четкие детали во сне? Не могут! Не могут!! Не…

Трах, дзынь! Р-р-р-р! Беспощадный звон! Может, кончилось совещание? Черта с два! Это бесится равнодушный ко всем сказочным мирам телефон.

На круглых корабельных часах (не в пароходстве, а в моей комнате) четверть десятого. Нормальные люди уже работают… Меня все считают нормальным, и деловая, уверенная в себе дама звонит, чтобы узнать: прочитал ли я ее рассказы?

Ну, что ей стоило позвонить чуть позже!

Со скрученной в душе ненавистью говорю, что да, с рукописью я ознакомился, но (к величайшему моему сожалению) написать к ней предисловие не могу, поскольку рассказы (опять же, к сожалению) слишком далеки от тех требований, которым должны соответствовать произведения литературы. Мои слова — правда, а не месть за прерванный сон. Тон мой сух, но вежлив. Но дама, конечно же, обижается. Я, дабы смягчить ситуацию, разъясняю, что, возможно, мнение мое субъективно и неверно, и что никто не мешает ей обратиться к другому рецензенту. Дама благодарит и сообщает, что последует моему совету.

Я кладу трубку и закрываю глаза: может, усну опять? Глупо и наивно. Этот сон не вернется уже никогда. А жаль. Ведь капитан был настоящий. Я даже помню морщинки у его глаз и чуть отпоровшуюся ленточку шеврона на белом рукаве…

Все же кой черт дернул эту авторшу рассказов, словно списанных с мексиканского сериала, трезвонить с самого утра! Не будь звонка, я, наверно, стоял бы уже на теплой палубе «Ориона» и фрегат огибал бы Маячный мыс… И путь впереди был бы бесконечен…

Впрочем, и такому, неоконченному, сну я благодарен от души. Все же это счастье — хоть на миг ощутить себя снова невесомым, обгорелым на солнце, свободным от забот и хворей пацаном, у которого все впереди…

«Орiонъ» давно где-то плавает без меня. А я что? Сижу сейчас и «ризу влажную мою сушу»… нет, не на солнце под скалою, а на спинке стула.

Но память о нагретых солнцем скалах опять уносит меня к Севастополю, к яхте, которая своим форштевнем отваливала на стороны стеклянно-зеленые пологие волны. А отсюда — к гумилевским «Капитанам», с которыми бесстрашно (ведь запрещенный был поэт-то!) познакомил меня Юрий Михайлович Курочкин.

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Мне всегда хотелось сказать не «по изгибам», а «по изломам». Толща морской воды часто виделась мне твердой, будто зеленое стекло, и форштевни раскалывали, ломали эту твердость, отворачивали ее от бортов, как прозрачные глыбы.

Эту твердость морской субстанции (да простят мне столь непоэтический термин) давным давно отметил еще одессит Валентин Катаев. В повести «Белеет парус одинокий» он написал: «Малахитовые доски прибоя, размашисто исписанные беглыми зигзагами пены, с пушечным громом разбиваются о берег».

Прочитав это первый раз, я тут же представил встающие на дыбы блестящие зеленые плиты со светлыми росчерками пузырчатых полос. Они двигались на плоский галечный пляж и рушились, разнося в пасмурном воздухе каменный грохот. В ту пору я — тюменский первоклассник сорок пятого года — ни разу еще не видел моря, но катаевская картина штормовой атаки, показалась мне удивительно достоверной.

Потом я не раз слышал именно такой грохот бурного морского наката. Штормовые волны ворочают на берегу камни и переваливают с места на места груды крупной гальки…

Книга «Белеет парус одинокий» в первые школьные годы была у меня самой любимой. С ней соперничали только «Золотой ключик» и «Том Сойер». Во-первых, в катаевской повести все было пропитано ощущением постоянной близости моря, о котором я мечтал с той поры, как себя помнил. Во-вторых, главный герой, Петя Бачей, казался мне порою почти таким же, как я. Правда, я представлял его темноволосым и тонколицым, а сам был с белобрысой челкой, курносый и с розовыми оттопыренными ушами. Но такой же, как он, дочерна обжаренный солнцем — хотя и не черноморским, а сибирским, но тоже горячим. В таком же, как у этого Петьки, легоньком мальчишечьем костюме, который мне прислал в посылке из Германии служивший там отец. Только на моем костюме не было матросского воротника. Я об этом очень жалел и, случалось, мастерил «гюйс» из бумаги, однако выйти в таком наряде из дома не решался. Две ехидные соседские девчонки — Галка и Лилька — уж отвели бы на мне душу! И без того я только и слышал от них:

Моряк — с печки бряк!..

Растянулся, как червяк!

Ну а главное, мне очень понятен был характер этого одесского «мальчика из интеллигентной семьи», который страдал от детских невзгод за сорок лет до меня. Отнюдь не героя. Порой трусоватого, порой жуликоватого даже, иногда суеверного и, к тому же, двоечника. Ну, чем не я? И утешительно было читать, что в ответственный момент «безответственный» Петя нашел в себе должную меру отваги. Это давало надежду, что «и я когда-нибудь…»

Я полюбил Одессу. Такой любви способствовало и то, что в Одессе некоторое время (в 44-м и 45-м годах) учились в политехническом институте мои старшие брат и сестра. Приезжая на каникулы, они много рассказывали об этом городе — лишь недавно освобожденном, разрушенном, голодном и все же сохранившем свой солнечный блеск и неистребимый юмор.

В нашей Тюмени я искал признаки Одессы, черты приморской жизни. И… находил. На шумном базаре пахло зеленью и рыбой, голосили торгующие барахлом инвалиды — совсем как мадам Стороженко в фильме про Петю и Гаврика. Летнее солнце жарило по-южному. Была и акация. Правда, не белая, а желтая, мелкая, но нам, мальчишкам, нравилась и такая. Цветы ее были сладкими на вкус, а из стручков получались прекрасные свистки и пищалки.

А море… Вместо него была река Тура с песчаными пляжами и заросшими полынью откосами над желтой водой. По Туре ходили пароходы, очень похожие на «Тургенев» из книжки Катаева. Суета пассажирской и грузовой пристаней (я бывал там иногда с отчимом) казались мне похожими на шумную жизнь одесского порта. Над штабелями ящиков и бочек стоял запах соленой сельди, трубно вскрикивали буксиры, сновали хмурые грузчики в чудовищно широких черных шароварах, мелькали белые фуражки капитанов. А солнце жарило, жарило мои многократно обугленные плечи…

Ну и, к тому же, я искренне считал, что наша Тура настоящая частичка моря. Ведь от нее по другим рекам можно было добраться до океана! Эту волнующую истину сообщил мне однажды мой дядюшка — мамин брат, дядя Боря. Это был тихий конторский служащий по образу жизни и романтик в душе. Он не раз открывал мне глаза на необычное в простых вещах. Учил угадывать лесные запахи в пыльной траве у городских заборов, видеть в воздушных змеях из газеты «Тюменская правда» родственников китайских бумажных драконов, а помогая мастерить лук из березовой палки, рассказывал о разбойниках Шервудского леса…

Рассказал он как-то и про путь от пристани Тюмень до полярных морей.

Это «географическое открытие» наполнило меня великой радостью и запомнилось навсегда. Я даже использовал его в раннем рассказе «Самый младший», о котором уже упоминал.

«— Ничего, — сказал Ленька. — Пусть плывет кораблик в океан.

И он рассказал, что вода из канавы попадает в реку, а их река впадает в Иртыш. Ну, а Иртыш впадает, как известно, в Обь, которая течет прямо в Ледовитый океан.

Севка живо представил лунную ночь, черную воду в трещине среди зеленоватых льдов, а в воде свой маленький парусник. На льдине лежат глупые тюлени, таращат на него круглые глаза и от удивления хлопают себя ластами по тугим кожаным животам».

Признаться, мне и сейчас нравятся эти строчки. Особенно про тугие кожаные животы. Видимо, до сих пор я не научился быть до конца самокритичным…

Конечно, Ледовитый океан — не теплое Черное море, но он ведь соединен со всеми другими водами Земли. Так я рассуждал тогда…

Тюменский быт сороковых годов казался мне тоже похожим на одесскую жизнь начала века. А разве нет? Керосиновые лампы (электричества часто не было), водовозы с бочками, пролетки с кучерами на облучках (их было не меньше, чем автомобилей), цоканье подков по булыжникам, чины железнодорожной милиции с шашками, как у царских городовых (столь «крамольное» сравнение я никому не высказывал); круглые рекламные тумбы, оклеенные афишами цирка. И сам цирк — с его клоунами, канатоходцами и отважными мускулистыми борцами!

Цирк! Азарт и праздник наших детских лет! Такой же, как у мальчишек времен Гаврика и Пети.

Здание цирка стояло в сквере на углу улиц Первомайской и Герцена (моей родной!). Оно и сейчас там стоит, но уже другое — кирпичное и с полотняным куполом, поскольку на капитальный, говорят, не хватило денег (впрочем, таким я видел его несколько лет назад; сейчас, возможно, достроили).

А в годы моего детства цирк был деревянный, очень просторный, с длинными «ленточными» окнами под куполом. На куполе — увенчанный корабельным клотиком шпиль.

Он был гулким, этот громадный дощатый «храм веселья и смелости», и музыка вечерних представлений часто долетала до нашего двора.

Особенный ажиотаж у любителей цирка вызывали соревнования по французской борьбе (тогда те, кто искоренял «преклонение перед Западом» еще не переименовали ее в классическую). Это опять же напоминало Одессу времен Пети Бачей. Имена борцов были, как говорится, у всех на устах. За знаменитостями ходили мальчишки.

Самой большой известностью пользовался негр Франк Гуд.

Взрослые говорили, что он не «полностью негр», а мулат. И правда был он не черный, а какой-то серовато-коричневый. Но все-таки достаточно темнокожий. Его появление на улицах привносило в тюменскую жизнь экзотику заморских стран. Словно веял ветер Гаваны, про которую мы знали из песни «Голубка». Франка Гуда любили.

Однажды я сказал своему приятелю Семке Левитину:

— Завтра борются Франк Гуд и Хаджи-Мурат. Ты за кого?

— Конечно, за бедного негра!

Я взял на себя смелость заметить, что сейчас-то Франк Гуд, наверно, уже не бедный. Наверно, успел подзаработать, когда приехал в Советский Союз. Вон какой полный и модно одетый…

— Но зато сколько он натерпелся в проклятой Америке!

Я не стал спорить. Хотя, по правде говоря, у меня копошились сомнения: такой ли уж настоящий этот негр (или мулат) и жил ли он когда-нибудь в страшной стране, где только и знают издеваться над чернокожими и готовить новую войну?

Но эти сомнения держал я глубоко в себе, так же, как мысли о сходстве железнодорожных милиционеров с городовыми…

Естественно, матчи французской борьбы проходили не только в цирке, но и во многих дворах. Юные борцы в замызганных майках и сатиновых трусах до колен, сопя и стискивая зубы, копировали излюбленные приемы кумиров.

Самым известным приемом был «двойной нельсон» (так, по крайней мере, мы его называли). Нужно было напасть на партнера со спины, сунуть руки ему под мышки, завести назад и сомкнуть пальцы замком у него на затылке. А потом крути и ломай соперника, стараясь уложить на живот, а после и на лопатки…

Помню один такой матч у нас во дворе на улице Герцена. В сорок седьмом году.

Арена была устроена недалеко от забора из горбылей, который отгораживал от двора кирпичный магазинчик (он назывался «хлебный распределитель» — хлеб тогда все еще выдавали по карточкам). Круг диаметром метра три обложили, словно клумбу, обломками кирпичей и посыпали опилками. Опилок хватало, потому что неподалеку, у своего сарая, главный человек во дворе, Иван Георгиевич, с помощниками пилил и колол привезенные на зиму дрова. Опилки он уступил безвозмездно.

Забор был украшен двумя цирковыми афишами, которые для этой цели отдал нам мой дядюшка. На одной были перечислены борцовские пары очередного матча. На другой черноволосая фокусница Мария Марчес держала на ладони лилипута — одного из маленьких актеров своей труппы. Улыбка ее была столь плотоядна, что становилось страшно за малыша.

Зрителей собралось довольно много. Народ дошкольного возраста, девчонки наших лет, две любопытных тетушки и вредная коза Липа не менее вредной соседки Таисии Тимофеевны. Кроме того, в щели между горбылями поглядывали те, кто стоял в очереди за хлебом. А по гребню забора ходил петух Ивана Георгиевича, важностью и недовольным «выражением лица» напоминавший хозяина (имя петуха не помню, врать не хочу).

Конечно же, зловредный жребий свел меня для борьбы с моим вечным приятелем-недругом, с рыжим Толькой Петровым (о котором я уже не раз писал в разных повестях). Мы вышли на арену. Я был в своем «трофейном» костюмчике небесного цвета, Толька в рваной тельняшке-безрукавке и широченных трусах той же расцветки, что его апельсиновая прическа-ежик. В общем, выглядели мы живописно, и зрители вправе были ожидать эффектной схватки.

Они не ошиблись в ожиданиях, хотя кончился матч неожиданно.

После недолгого топтания и попыток ухватить друг друга мы сшиблись, я скользнул Тольке за спину и — вот удача-то! — зажал его «двойным нельсоном». Начал гнуть к опилкам. Победа явно склонялась на мою сторону. Но мой противник вероломно пренебрег благородными правилами, изловчился и своей грязной задубелой пяткой саданул меня в коленную чашечку. Я взвыл. Расцепил пальцы и вделал Рыжему по затылку нижней частью ладони — тем движением, которым досылают в канал пушечного ствола застрявший снаряд. Рыжий устремился с арены. Запнулся за кирпичи и врезался в горбыли забора.

Далее — такая картина: я реву, прижимая ладони к колену, а Толька сидит в лебеде и воет, одной рукою держась за ушибленный палец на ноге, а другой ощупывая шишку на лбу.

Эта интермедия длилась полминуты (при неприличном веселье зрителей). Затем оба мы изготовились, чтобы начать новую схватку, уже далекую от борцовских правил. Но судья Пашка Шаклин, который был старше на три года, не допустил кровопролития. Растолкал нас в разные стороны и сообщил, что мы исключаемся из соревнований за нарушение правил.

— Меня-то за что?! — с новой силой взревел я. — Рыжий первый начал!

Пашка снисходительно разъяснил, что если бы я стерпел неправильный прием соперника и не вмазал в ответ, то был бы признан победителем. А теперь — гуляйте оба…

Я (по мнению многих, «культурный ребенок») назвал Пашку нехорошим словом «пидарас», после чего был вынужден долго отсиживаться в каморке дяди Бори. До той поры, когда весь двор взволновало новое событие.

Петух Ивана Георгиевича и коза Липа что-то не поделили и устроили поединок не хуже нашего. На той же арене!

Если дерутся два петуха, ничего удивительного. Когда бодаются две козы, тоже дело обыкновенное. Но сейчас!.. Это было зрелище! Худая бородатая Липа взрывала задними копытами опилки, будто боевой скакун. Черно-огненный предводитель хохлаток с клекотом ходил кругами и время от времени атаковал клочкастый Липин круп.

Мы с Толькой, забыв обиды, уселись рядышком на поленнице и кричали «бойцам» азартные советы. К счастью, Ивана Георгиевича и Таисии Тимофеевны не было поблизости. Мы наслаждались гладиаторской схваткой до той минуты, когда Липа, взлягивая и оскорбленно мемекая, умчалась за сарай.

Вдоволь похохотать и обсудить происшедшее мы не успели. Бывает, что необычные случаи следуют друг за дружкой, как в кино. Мимо распахнутой калитки проскакал про дощатому тротуару белый жеребец!

Мы сразу поняли — сбежал из цирка. Потому что за скакуном с криками мчались униформисты в черно-красных мундирах и узких штанах с галунами. Затем, словно конники-буденновцы, проскакали на гнедых лошадях всадники — то ли служители, то ли артисты-джигиты. Все они очень быстро скрылись за поворотом, мы не успели броситься следом.

А через несколько минут мы увидели, как беглеца ведут под узцы обратно. Конь шел спокойно и гордо, не унижая себя брыканьем и бесполезным сопротивлением.

Нам было жаль этого серебристого красавца с коричневыми клеймами-звездами на бедрах. Мы смотрели на него с тем же чувством, что на заключенных, которые длинной колонной часто ходили по нашей улице из недалекой тюрьмы куда-то на работу. Под охраной сумрачных часовых с длинными колючими винтовками…

Чтобы попасть в цирк, надо было выстоять очередь за билетами. Ребятишек без родителей пускали только на дневные представления, по воскресеньям. Билеты начинали продавать в пятницу. Длинная вереница мальчишек и девчонок извилисто вытягивалась по цирковому скверу. Спорили, толкались, смеялись, гудели стручками акации. Заглушали тревожное томление: хватит ли денег на билет?

Места на самом верху, в десятом и девятом рядах, стоили три рубля (длинные зеленые бумажки с красноармейцами в касках). Средние ряды — пятерка. Первые — червонец. А стулья у самой арены, в ложах-загородках, — страх подумать! — аж двенадцать рублей.

У меня больше пяти рублей сроду не бывало. У моих приятелей тоже. И вот стоишь со скомканной бумажкой в потном кулаке, страдаешь от неизвестности. Повезет — не повезет?.. Ура, повезло! Вот она, вожделенная синяя полоска с чернильными цифрами и милым сердцу значком — акробатом на трапеции, окруженным кольцевой надписью «Госцирк». А потом — два дня радостного нетерпения и наконец — праздник!

Внутри этого большого праздника-представления случались иногда и дополнительные. Сюрпризы! Вот одна такая радость. Казалась бы ерунда, а запомнилась. Клоуны-жонглеры во время выступления иногда бросали в ряды зрителей большие красно-синие мячи. Находились счастливчики — избранники судьбы! — которые ловили мячи в ладони. Я, конечно, тоже мечтал о таком счастье. Ведь мяч был кусочком цирковых чудес! Подержать его в руках — значит, приобщиться к сказке!.. И однажды повезло: мяч полетел прямо ко мне! Я вскрикнул, вскочил, поймал его над украшенной бантом девчоночьей головой…

Мяч оказался тяжелый, потертый, от него обыкновенно пахло резиной. Нет, не обыкновенно, а «по-цирковому»!

Жаль, что счастье мимолетно. Мяч следовало тут же кинуть обратно. Я кинул. Но не добросил со своего шестого ряда до арены. Мяч перехватили внизу, в первом ряду и бросили клоуну. Мне было досадно. Однако потом я рассудил, что так даже лучше: благодаря мне еще один счастливчик подержал в руках разноцветное резиновое чудо…

Теперь еще одно связанное с цирком воспоминание. Отрывочное. Только что кончилось цирковое представление, я с толпой зрителей выхожу в сквер. Весь в радостном возбуждении от всего, что видел. Мне так весело, что, сойдя с изгибающегося дугой деревянного тротуара, начинаю переворачиваться через голову на лужайке среди подорожников и мелких ромашек. Кувыркаюсь, кувыркаюсь, воображая себя акробатом на арене. Пока не начинает кружиться голова.

Но и в этом кружении летнего дня — с его солнцем, облаками, желтыми клювиками цветов на кустах акации — радость…

Господи, неужели это был я? Тощий пацаненок с прилипшими к губам семенами одуванчиков. Мальчик, который боялся уличных собак и хулиганов, постоянно тревожился за маму и отчаянно не любил ходить в школу? Ненавидел скандального отчима, зачитывался приключенческими книжками и мечтал о морской жизни…

Что во мне осталось от того мальчика? Внешность? Ха!.. От нее — только крошечный шрам на правой руке, ниже большого пальца: решил как-то с дуру пофехтовать с одноклассником на перочинных ножиках. Да и в шраме клетки уже не те. Говорят, во соответствии с обменом веществ, состав человека меняется каждые шесть лет до последней молекулы… Тогда что же?

Пристрастия? Но в детстве страдал о мороженом, а теперь, когда могу лопать его сколько угодно, — не хочется. Когда был маленький, то даже в голодные годы не мог есть винегрет, а сейчас нет для меня лучшей закуски. Обмирал от фильмов про шпионов, а теперь зеваю и выключаю телевизор. Цеплял на курточку бумажные погоны и обожал играть в войну, а теперь понимаю, к чему приводят такие «игры»…

И в цирк не хожу давным-давно. Скучно мне в цирке. Я люблю только память о нем. О том давнем, дощатом, украшенном громадными фанерными афишами с участниками состязаний по борьбе, которая в те годы называлась французской. В ту пору, когда мне было девять лет…

Что же еще осталось? Пожалуй, лишь некоторые привязанности. К морю, к кораблям. Те, что дали мне возможность писать книги о парусах и капитанах и построить два с лишним десятка парусников с мальчишками из флотилии «Каравелла», которой я командовал тридцать лет…

Да, еще по-прежнему люблю созвездие Ориона. Зимними вечерами иногда смотрю на него и представляю, как скрипят в темноте мои валенки по Смоленской улице, а среди заснеженных тополей возникают три желтых окошка…

Иногда на встречах с читателями я слышу умиленный вопрос (чаще всего от учительниц, которые привели ребятишек пообщаться с «живым писателем»):

— Ах, Владислав Петрович, чтобы сочинять книжки для детей, надо, наверно, не забывать, как вы сами были ребенком? Сохранять в себе «ощущения детства»…

Что верно, то верно. Ощущения детства я в себе сохранил. Хуже другое: «ощущений взрослости» не набрался в полной мере до старости. До сих пор боюсь швейцаров в ресторанах. Боюсь суровых вахтеров и и чиновников в разных учреждениях. Поэтому так и не выхлопотал себе полновесную пенсию — нужно было обивать пороги, требовать всякие инструкции, писать в Москву… Не обзавелся машиной (хотя были времена, когда мог), потому что вздрагивал при мысли о зависимости от разных чинов ГАИ. Не смог остаться на учете в старой привычной поликлинике, у знакомого лечащего врача, когда меня, почетного гражданина Екатеринбурга, поперли оттуда «на общих основаниях» (опытные люди советовали: «Сходите к главному врачу, подарите ему книжечку…» Но не умею я…) И в Москву не езжу уже пять лет, потому что там по приезде надо где-то как-то регистрироваться, иначе могут задержать и оштрафовать. Говорят, Конституционный суд признал всякие такие регистрации и прописки незаконными, но чиновникам-то что до того!

Некоторые «добрые советчики» восклицают:

— Да это же ерунда! Купи на вокзале самый дешевенький билет на электричку, покажи его милиционеру, скажи: «Я только что приехал и сегодня же уезжаю обратно…»

Господи, да я все это могу! В конце концов, и зарегистрироваться могу. Но противно же! Почему я, гражданин России, не имею права ходить по своей столице без оглядки, без риска быть остановленным и подвергнутым проверке, а то и штрафу? Почему должен «прикрепляться» к отделению, будто политический ссыльный или гражданский пленный времен Первой мировой войны? По Риму, по Парижу, по Вене и Лондону можно гулять без боязни, а по родной «златоглавой» — увы… Вот и видел я только по телевизору столичные новшества: храм Христа Спасителя, вновь отстроенные Красные ворота, сооружения Церетели и разные нынешние диковинки. И ни разу не сказал в лицо московским издателям, зажимающим мои гонорары, все, что о них думаю… Ну и ладно. Как говорится, «свобода дороже».

Наверно, это всё — «ощущения детства». Мальчишкой никогда не совался туда, где мое пребывание могли счесть незаконным. Ни разу не пробирался в цирк без билета, «на протырку», хотя дело было не хитрое. И не потому что боялся криков и пинков контролерши, если поймает, а просто не умел радоваться празднику и сказке с оглядкой… И сейчас не умею.

Слышу на читательских конференциях иногда и такой вопрос (конечно, опять же от взрослых, дети — они умнее):

— Владислав Петрович, наверно, это очень приятно чувствовать себя знаменитым? Когда вас узнают на улицах…

Боже мой! Ни в какой степени, никогда я не чувствовал себя знаменитым. Кто я, Иосиф Кобзон или Михаил Боярский? И узнают меня лишь знакомые продавщицы в магазине «Дом книги» — чтобы поздороваться и посетовать: «Покупатели опять спрашивали ваши книжки, а их нет…» Узнают иногда давно выросшие матросы и капитаны «Каравеллы» — те, кому сейчас около тридцати или сорока. Я их не всегда вспоминаю, а они помнят. Но здесь мои писательские заслуги ни при чем…

Еще читательский вопрос из той же серии:

— Скажите, а вы, со многими известными писателями знакомы?

Ну, что значит «знаком»? Встречался со многими, был, как говорится, «представлен». Жали друг другу руки, говорили «очень приятно». Таким образом, лет двадцать назад, на какой-то международной конференции по детской литературе, познакомился даже с Астрид Линдгрен. Уже тогда была она старенькая, но бодрая и очень славная. Подержал я в руке ее сухонькую ладонь, она ответила мне слабым пожатием пальцев. Вот и все. Через минуту она уже, наверняка, забыла про меня, потому что книжек моих не читала, в Швеции их не издавали…

Со знаменитостями нашей детской литературы был знаком (в той или иной степени), пожалуй, со всеми. С Агнией Львовной Барто дарили друг другу книги и не раз вели деловые беседы о делах Союза писателей. О Кассиле уже писал, о Баруздине тоже. С Юрием Сотником, над чьими рассказами хохотал еще в сороковых годах, не раз пили водку у общих знакомых. С Марией Прилежаевой мы многократно заседали вместе на редколлегиях (и банкетах) в журнале «Пионер». В «Пионере» же и в «Детлите» встречался и с Виталием Коржиковым (помните «Путешествия Солнышкина»?), и с Сергеем Ивановым, и с Юрием Ковалем, и с прославленным Носовым, и со многими-многими другими.

Сергей Михалков до сих пор при случае шлет приветы. Анатолий Алексин тоже недавно передавал привет и говорил добрые слова — в телепередаче, где речь шла о его юбилее. Я во встречной телезаписи ответил ему тем же. Живет Анатолий Георгиевич сейчас в Израиле и, судя по передаче, неплохо живет. Хотя… в душу ведь не заглянешь.

Один мой хороший знакомый (даже не мой, а «наш», поскольку знают его многие уральцы) написал недавно в ответ на суждение, что там, в краю предков, он «нашел свою нишу»: «Любая щель на родине лучше ниши в чужой стране»…

Ну вот, это я о московских знакомствах, многие из которых можно назвать «шапочными». Хотя даже про отдельные, иногда случайные встречи, тоже интересно вспоминать.

Однажды, в конце семидесятых, свела меня судьба со известным Львом Разгоном. Журнал «Пионер» решил почему-то нас двоих отправить на выступление в подмосковный пионерский лагерь. Мы поехали на электричке. Дорога была длинная. Я стеснялся знаменитого спутника, который был чуть не вдвое старше меня. Он это почуял и взял «вожжи беседы» в свои руки.

Я боялся, что Лев Эммануилович начнет повествовать о Гулаге, где он провел долгие годы. Боялся, потому, что, в отличие от большинства «наивных деток-пионеров» еще в детстве наслышан был про это немало — от своего отчима, который перед войной и во время войны дважды побывал «в тех краях» и чудом избежал высшей меры. Выпив четвертинку, он начинал рассказывать, ничего не скрывая от меня, от пацана, о жути одиночных камер, лагерных нравах и способах, которыми из него выбивали показания…

Но Разгон, к счастью, стал говорить не о том. О писателях и артистах, которые были для меня легендой. О своей юности. О забавных случаях из жизни знаменитостей.

Так я услышал рассказ о портрете Корнея Чуковского, принадлежавшем перу Репина.

Не ручаюсь за достоверность фактов, но суть истории вот в чем. В 1910-м году Илья Ефимович написал портрет критика Чуковского, который (в смысле, портрет) был признан всеми весьма удачным и даже побывал на Всемирной выставке в Риме. Затем, в тридцатых годах, портрет оказался на выставке репинских произведений в Третьяковке. То ли он тогда принадлежал Корнею Ивановичу, то ли попал в галерею из фондов художника, я не понял. Но, насколько помню, считался он, вроде бы, собственностью писателя. Чуковский гордился тем, что он «выставлен» и несколько раз ходил с друзьями в Третьяковку.

Но однажды он портрета не увидел, хотя выставка еще не закрылась. Пошел к начальству галереи. Начальство ответило уклончиво. А еще через какое-то время Чуковский увидел портрет (свой во всех отношениях!) в одной из столичных комиссионок. В ответ на возмущенные требования вернуть полотно мастера, Корнею Ивановичу посоветовали не возбуждать излишнего ажиотажа («не возникать», как сказали бы сейчас). И он не стал, поскольку выяснились любопытные детали.

Оказывается, где-то за границей (а не у нас, естественно) вышли полные, без «главлитовских» купюр мемуары Ильи Ефимовича. И там будто бы Репин вспоминал, как в двадцатых годах у него, в Финляндии, побывал в гостях Чуковский и в ответ на вопрос художника, стоит ли возвращаться в советскую Россию, заявил: «И думать не смейте!»

Опять же за достоверность не ручаюсь. В некоторых источниках я читал, что будто бы, наоборот, Корней Иванович горячо уговаривал классика-живописца вернуться под родные российские небеса. Но в тех «заграничных» мемуарах якобы излагалась иная версия. Она и послужила причиною мстительного изъятия портрета и отправки оного в розничную торговую сеть.

Выкупать полотно Чуковский не стал: то ли счел такой поступок в ту пору неразумным, то ли денег на нашел. Разгон не знал, я тем более не знаю. Известно только, что портрет «ушел» за границу и всплыл в пятидесятых годах в Израиле. Его владелец оказался большим любителем русской литературы и поклонником творчества Чуковского. Он, будто бы, всячески искал случая безвозмездно вернуть портрет законному владельцу, присовокупив к подарку излияния любви и уважения. Корней Иванович, по слухам, в свою очередь всячески уклонялся, ибо время было еще такое, когда в каждом израильтянине полагалось видеть «агента Тель-Авива».

Настойчивый «агент» не отступал и однажды прикатил в Москву. И отправил какого-то мальчика к Чуковскому на квартиру с письмом, где у «г-на Чуковского» испрашивалось разрешение посетить и вручить. Ну, почти как в старинном романсе: «Я возвращаю ваш портрет…» Корней Иванович, однако, знал, что ситуация пахнет «романсами» в другом месте. Он дал мальчику три рубля и поручение передать настойчивому поклоннику, что он, «г-н Чуковский», уехал из Москвы и вернется очень нескоро…

— Так и не попал к нему этот портрет, — погоревал в заключение Лев Эммануилович. — И боюсь, что едва ли мы его когда-нибудь увидим…

Вот такая история. Еще раз хочу подчеркнуть, что не уверен в ее достоверности. Возможно, я что-то напутал (четверть века прошла!). Не исключаю, что и Разгон разбавил ее своей фантазией. Но надо было слышать, как он рассказывал! И Корней Иванович, и Репин, и даже продавцы комиссионки и гонец-мальчишка виделись как живые! И мне никогда не передать насмешливую жизнерадостность и неповторимые интонации рассказчика. Тогда я подумал: «Это надо же! При такой биографии сохранить такой юмор…»

Я пожалуй, не стал бы вспоминать рассказ Разгона, если бы не один неожиданный поворот. Лев Эммануилович ошибся. Я все-таки увидел тот репинский портрет. Правда, не в оригинале… Вскоре после того разговора я купил в подарок маме подшивку «Нивы» за 1912 год. Мама очень любила старые журналы. Они были спутниками ее детства, так же, как «Пионеры» и «Затейники» сороковых-пятидесятых — друзьями моих школьных лет. Мама сразу принялась листать пухлый том и вдруг улыбнулась:

— Смотри-ка, каким красавцем был молодой Корней Чуковский…

Я посмотрел. Почти всю страницу занимала фотокопия с подписью «И.Репинъ. Портретъ критика К. И. Чуковскаго» (слово «Репин», естественно, было напечатано через «ять», которую я не могу сейчас выудить из обоймы компьютерных шрифтов).

Корней Иванович был изображен в профиль, с устремленным вперед слегка улыбчивым взглядом и растрепанными волосами. Сидел откинувшись, левой рукой трогал галстук, а правую положил на поставленную торчком книжку. Сделан был портрет в эскизной манере, энергичными мазками (жаль, что красок не угадать).

Темноволосый и темноусый молодой человек был совсем не похож седого долговязого «дедушку Корнея», который любил с переделкинскими ребятишками плясать вокруг костра — таким я несколько раз видел его в кинохронике.

А вот так, «наяву», Чуковского я никогда не видел. Хотя одна маленькая ниточка все же связывает меня с ним. В далеком шестьдесят шестом году, мой первый редактор Ирина Алексеевна Круглик сделала удивительно доброе дело. Послала Корнею Ивановичу мою вышедшую в Свердловске книгу «Палочки для Васькиного барабана». И Чуковский ответил ей очень славным письмом. Так по-доброму отозвался о моих рассказах, что у меня аж сердце запрыгало. Покритиковал только за пристрастие к длинным заглавиям: «Львы приходят на дорогу», «Белый щенок ищет хозяина». И ошибся он в одном. Подчеркнув живость диалогов у моих героев, написал: «Вообще все его очерки так драматичны, что ясно: быть Крапивину драматургом».

Да простит меня Корней Иванович, драматургом я не стал. Правда сочинил несколько пьес и сценариев (кое-что даже поставили), но «презренная проза» оказалась мне милее. Более всего мои драматургические склонности пригодились при сочинении режиссерских планов для любительской киностудии «FIGA» в отряде «Каравелла». Эх, какие были фильмы! «Вождь краснокожих-83», «Хроника капитана Саньки», «Жили-были барабанщики», «Мальчишки из картонного города», «Манекен Васька»… Я уверен, что Корней Иванович посмотрел бы их с интересом…

Спасибо Ирине Алексеевне… Я думаю сейчас: найдется ли в наше время где-нибудь редактор, который возьмет на себя труд и смелость беспокоить всемирно известного классика просьбой оценить книжку «своего» молодого автора. И найдется ли такой классик, который в свои восемьдесят четыре года станет добросовестно анализировать писания какого-то провинциального сочинителя, по сути дела еще мальчишки?

Классиков, по-моему, не осталось. Редакторам, как поглядишь, начхать на молодежь: пробивайся сам, если можешь. А не можешь, тогда — «пусть проигравший плачет». Время — не жить, время — выживать…

Кстати, Ирина Алексеевна писала про меня, грешного, не только Чуковскому, а еще раньше — Радию Погодину. Послала мою первую книжку «Рейс „Ориона“». Погодин тогда становился известным, я зачитывался его «Кирпичными островами». Радий Петрович отозвался по-доброму, хотя местами не обошлось без критики. А потом мы с ним познакомились довольно близко, стали даже «на ты». Звал он меня погостить в своей мастерской (поскольку был еще и художником) где-то под Питером. Я говорил «ладно, ладно», да так и не собрался. А теперь уж не погостишь. Только книжки Радика иногда беру с полки, словно опять встречаюсь с ним. Кажется порой — наши герои-мальчишки чем-то похожи друг на друга…

Есть у Радия Погодина в повести «Ожидание» десятилетний персонаж, которого зовут так же, как в детстве звали меня — Славка. Этому Славке повезло больше — он уже в такие ранние годы увидел море. Но в общем-то он, почти совсем как я где-то в сорок девятом году. Так же ищет друзей и неумело пытается стать героем, так же хочется ему в дальние края, так же уязвим он среди неласковой взрослой жизни и страдает от семейных неурядиц… И теперь, вспомнив этого погодинского мальчугана, я возвращаюсь в памяти к «своему» Славке — он прыгнул с дощатого тротуара и кувыркается в подорожниках, одуванчиках и городской траве-ромащке, у которой нет лепестков, но которая зато пахнет земляникой. В сквере у городского цирка…

Сквер был обширен, он занимал два квартала в длину и два в ширину. Я помню, как ходил гулять туда с отцом (когда он еще не ушел на фронт). В сквере стоял памятник Ленину. Кто такой Ленин (в тогдашней интерпретации), я уже знал. Но белая — видимо, гипсовая — скульптура сама по себе казалась мне, трехлетнему, почти живым существом (как бы «дублем» Ленина, если использовать известный термин братьев Стругацких). Этакий неуклюжий лысый дядечка в большой круглой, словно короткие валенки, обуви. Он как-то неловко шагнул, откинулся назад и вытянул руку, словно просил, чтобы его поддержали. И замер так…

Как я сейчас понимаю, памятник был несколько модернистского стиля (возможно, поэтому его потом, уже в мои «взрослые» годы, заменили на другой, более стандартный).

Постамент был «конструктивистский», как бы составленный из трех параллелепипедов. Я называл его «домик». Мне казалось, что поздно вечером белая фигура слазит с домика и уходит в него спать. Однажды, гуляя в сквере с мамой, я спросил: правда это или нет. Мама охотно сказала, что так и есть. Она считала, что полезно развивать у ребенка фантазию.

В сквере у памятника пахло влажным песком. Песок лежал кучей. В нем можно было играть. А рядом с кучей густо цвели одуванчики — такие солнечные, что я весело жмурился. Иногда вставал на коленки, наклонял голову, как теленок, и касался одуванчика щекой. Отчетливо помню щекотание пушистого цветка и его запах. Одуванчики и влажный песок — первые запахи моего детства…

Летом сорок седьмого года территорию у цирка отгородили, а на остальном, заросшем дикими яблонями и сиренью пространстве стали оборудовать Сад пионеров.

Старую деревянную изгородь (чей нехитрый узор я помню и сейчас) снесли, заменили ее высокой узорной решеткой — продукцией местного чугунолитейного завода. Она, эта решетка, и в наши дни там…

Мне часто приходилось шагать вдоль сада, в глубине которого свершались какие-то таинственные изменения. Интересно было видеть, как за решеткой появляются павильончики, столбы для качелей, киоски, полукруглая крыша эстрады… Особенно меня радовал фанерный домик с фигуркой черного вздыбленного кота на трубе. Кот вздыбился, потому что пролил молоко — оно белым языком стекало по фанерным «кирпичам». Это было забавно, только непонятно — кто поставил посудину с молоком на трубу. А кот на трубе похож был на моего знакомого полубеспризорного кота Степу, о котором речь впереди.

Особенно интересное дело свершалось у самой решетки, рядом с улицей — там вырастал новый памятник. Сперва появился кирпичный постамент, потом его оштукатурили. Затем на постаменте возникли металлические сапоги, окруженные полами такой же шинели. Через день над сапогами появилась часть корпуса с засунутой за пазуху ладонью (после чего уже не оставалось сомнений, кто это будет). Еще через день — плечи и усатая голова «лучшего друга пионеров и школьников».

Стыки и швы зачистили, фигуру покрыли «серебряной» краской из алюминиевого порошка.

Прошел слух, что должны покрасить и белую фигуру Владимира Ильича. И вот забавная деталь. Как бы ни велик был в нашем представлении тогдашний «вождь и учитель», по сравнению с Лениным он все равно представлялся вторичной личностью. Я и мои сверстники считали, что, поскольку Сталина покрасили «серебром», Ленина обязательно покроют «золотом» (то есть бронзовым порошком). Интересно, что и некоторые взрослые рассуждали так же.

Теперь-то я понимаю: ох, сколько голов полетело бы, если бы кто-то в самом деле вздумал подчеркнуть «золотое» естество В. И. по сравнению с «серебряным» И. В. Но в ту пору мы не сомневались, что ленинский памятник вот-вот покроют «золотинкой». Эта уверенность был так велика, что подвигла меня на разработку одного остроумного плана.

И здесь в мои «цирковые», «корабельные», «литературные» и прочие воспоминания вплетается еще и пушкинская тема. Думаю, это вполне логично в год 200-летия Александра Сергеевича.

В сорок седьмом году я обитал уже не в родном дворе на улице Герцена, а на Смоленской, куда мы переехали с мамой и отчимом. Но в старом доме остались дядя Боря, старшая сестра, а по соседству — привычные друзья-приятели. Я к ним бегал почти каждый день, расстояние-то было — всего три квартала. Но на новом месте тоже нашлись приятели: живший неподалеку Володька Никитин и две соседские девчонки, двоюродные сестры Галка и Лилька, мои ровесницы. Сестры были довольно вредные особы. Но неглупые. Как и я, любили книжки и порою склонны были к «поэтическому восприятию мира». Володька, кстати, тоже. Он был лирик по натуре и фантазер пуще меня.

И вот однажды в наши головы пришла идея — устроить «уголок у Лукоморья». С дубом, цепью и котом! Пролог к «Руслану и Людмиле» мы все знали наизусть, и захотелось «чего-то такого же».

Дуба не было, у нас в Тюмени они не росли. Но в соседском заброшенном саду стояли старые клены, и один из них — толстенный. Вполне мог сойти за дуб. Цепь мы отыскали на свалке в глубоком логу, что тянулся в квартале от Смоленской. Это была могучая тракторная цепь длиною метров шесть, мы вчетвером с великими трудами приволокли ее в Володькин дровяник. Цепные кольца отнюдь не сияли золотом, а были бурыми от ржавчины и черными от грязи. Мы вымыли цепь в корыте с дождевой водой, но и после этого она не обрела сказочного вида. Тем не менее, мы решили, что, за неимением лучшего, сойдет и такая.

Главное, что был кот!

Речь идет о плешивом пыльно-черном Степе. Он официально принадлежал Галкиному семейству, но жил свободно, гулял по окрестностям, ночевал у разных жильцов, и кормили его все понемногу. Лилькин и Галкин отец занимались рыбалкой на окрестных озерах, поэтому рыбы Степе доставалось вдоволь, и он при тощих лапах и тонкой шее обладал круглым, похожим на надутую волейбольную камеру пузом. По причине тяжелого пуза и преклонного возраста Степа был ленив и снисходительно позволял делать с собой что угодно: таскать на руках и плечах, спускать с крыши на парашюте из наволочки и учить прыгать через скакалку (что, впрочем, не имело должного результата).

Главное же достоинство Степы было то, что он, по Галкиным словам, был «почти говорящий». В самом деле! Если Галка спрашивала Степу «скажи, миленький, что ты больше любишь», он сипловато отвечал:

— Мя-а…

Это, конечно же, означало «мясо», поскольку рыба ему осточертела.

— А скажи, Степочка, какой у нас самый любимый праздник? Ну?.. Первое…

— Мяу…

— Умница! Конечно, Первое мая!

Лингвистические способности Степы мы прославляли и непомерно возвеличивали в разговорах друг с другом. Нам нравилось иметь в приятелях такого талантливого кота. Тем более, он и петь умел! Когда я начинал пиликать на игрушечной дудочке, Степа вертел хвостом и подвывал…

Мы надеялись, что, если он, гуляя вокруг «дуба», не научится рассказывать полноценные сказки, то что-нибудь про девочку Машу («М-мау») или про волшебный мячик («М-мяк») он произнесет. А в том, что заведет «песнь», когда «идет направо», мы вообще не сомневались.

Сад (вместе с развалившимся необитаемым домом) принадлежал вредной старухе. Не исключено, что она могла появиться у дуба (то есть клена) и заорать на нас. Но ощущение риска лишь прибавляло «приключенческих» ощущений.

— Сначала надо научить Степу просто ходить по цепи, — решила толстая рассудительная Лилька.

Мы несколькими витками цепи обмотали кленовый ствол — от верхней развилки (куда забрался Володька) до подножья. Ну и началось…

Описание событий вокруг «кленового дуба» можно было бы развернуть в длинный драматический сценарий. Когда-нибудь я, возможно, это сделаю. А пока — коротко… Упирающийся Степа. Ласковые уговоры. «Не ори на него, а то он совсем не захочет…» Бурная стычка между Галкой и Лилькой, которые вдруг не к месту взялись выяснять, кто будет русалкой, которая «на ветвях сидит». (Изящная худая Галка заявила, что Лилька годится лишь для Бабы Яги в ступе, которая «идет, бредет сама собой»; надо ли говорить о последствиях?!) Примирительные речи Володьки — самого умного из нас. Кусок ливерной колбасы на длинной нитке, которым Володька приманивал сверху Степу. Неожиданные коварство и прыть этого сонного существа: Степа кинулся не по цепи, а прямо по стволу, сорвал колбасу и укрылся с нею в густой кленовый зелени. А сожравши добычу, нагло требовал, чтобы его «сни-мя-а».

Потом «сни-мя-а» пришлось Володьку. Он зацепился рыжей вельветовой курточкой за крепкий обломанный сук, качал ногами в рваных брезентовых полуботинках в и хладнокровно объяснял нам, какие именно кости поломает, когда «сбрякает с этой высоты».

Лилька сбегала домой и принесла тупую ржавую ножовку. Я, изнемогая от страха за собственные кости, стоял в развилке и пилил Володькин сук. Лилька и Галка держали внизу растянутое одеяло. Степа сидел на ближнем заборе, облизывался и ждал добавки, не сознавая всей жути происходящего. Дополнительную остроту событиям придавал страх перед возможным появлением старухи-хозяйки. Выбитые окна заброшенного дома смотрели зловеще, как глазницы черепа. Свет пасмурного дня тоже был зловещим.

Сук затрещал, Володька упал мимо одеяла и замер. Мы решили было, что «капут». Но Володька сел, обвел нас взглядом мыслителя и сокрушенно изрек:

— Дело в том, что цепь не та. Нужна золотая, как у Пушкина.

Галка строптиво заявила, что «коту какая разница». Мол, он, Степа, Пушкина все равно не читал.

— Не читал, а чувствует. В золотых цепях, наверно, особая сила. Потому коты на них и говорят…

Не найдя контраргументов и видя бесполезность дальнейших усилий, мы покинули заброшенный сад и занялись другими делами. Цепь оставили на дереве. Идея заглохла.

Она, идея эта, умерла бы совсем, если бы не возникшая надежда на «золотое покрытие» Ильича. После такой процедуры рядом с памятником наверняка останутся комки бронзовой краски и банки, в которых можно кое что наскрести. «Аккуратность» маляров была известна.

Мне казалось, что покрытая бронзой цепь вполне сойдет за золотую (по крайней мере, для кота) и Степа, ступив на нее, раскроет все подспудно дремлющие в нем таланты. Разнузданное воображение уже рисовало мне восхищение многих зрителей, известность в масштабах окрестных кварталов, а потом и выступления в настоящем цирке. Степу, гуляющего посреди арены вокруг специально сооруженного дуба; Володьку, который в богатырских доспехах летает под куполом, держась за бороду чучела Черномора; Галку и Лильку в платьицах с блестками — помощниц главного дрессировщика. Этим дрессировщиком буду, конечно, я — в атласном клоунском костюме и с дудочкой, под которую Степа исполнит популярные в ту пору песни «Артиллеристы, Сталин дал приказ» и «Первым делом — самолеты».

Поскольку именно в то время у меня прорезалась неистребимая страсть к стихоплетству, я без усилий прокомментировал свои мечты рифмованными строчками:

Я в саду заброшенном

Цепь позолотил

И кота хорошего

По цепи пустил.

Ходит кот волшебнистый

Дерева вокруг.

Хоть четвероногий он,

Но всем людям друг.

Смотрит Степа с ласкою

С дерева на всех.

Дам ему колбаски я,

Чтобы песню спел.

Читать эти стихи Галке, Лильке и Володьке я не стал. Во-первых, сознавал их некоторое несовершенство. Во-вторых, мне хотелось сделать друзьям сюрприз. Покрашу цепь, а потом позову их: вот, смотрите! Я надеялся, что такой поступок укрепит мой авторитет в глазах девчонок, которые довольно часто (и, увы, не без оснований) упрекали меня в боязливости, плаксивости и стремлении подменять болтовней решительные дела. Володька — тот был благородной личностью, не способной унизить кого бы то ни было…

В глубине души я сознавал, что поэтические образы далеки от суровой реальности и мои «цирковые» фантазии едва ли претворятся в жизнь. Но даже борьба за их осуществление была полна романтики. И кроме того, само видение золотистой цепи на стволе, в полутьме заброшенного сада, представлялось мне сказкой. И уж такая-то сказка была вполне осуществима!

Не желая посвящать в свои планы Володьку и девчонок, я решил привлечь к добыче краски приятелей с улицы Герцена. Этот народ не воспринял бы поэзию Лукоморья, но склонен был ко всяким авантюрам, связанным с игрой в партизан и мушкетеров. Я расписал Вовке Покрасову, Амиру Рашидову и Семке Левитину, как будет здорово, когда мы покроем бронзой наши фанерные щиты. Идея нашла отклик. Оставалось ждать, когда Владимира Ильича из белого сделают золотистым.

С улицы Герцена памятник не был виден. Приходилось бегать на Первомайскую, чтобы разглядеть его над изгородью и кустами. Не красили! Фигура вождя первозданно белела в синеве июльского неба.

Но однажды дядя Боря, вернувшись с рынка, заметил мимоходом, что «Владимир Ильич блестит как новенький». Мы рванулись в сад, с ходу преодолели новую решетку и остановились только перед самым памятником…

И рухнула моя надежда!

Ленин был того же алюминиевого цвета, что и его «ученик и продолжатель».

Вовка, Рашид и Семка не видели, однако, в том беды. Они рассудили, что «серебрянкой» можно выкрасить не только щиты, но и деревянные мечи. Комки этой краски были густо раскиданы по траве. Мы начали собирать их в заранее припасенное ведерко.

Чтобы скрыть свое огорчение, я старался больше всех. Ползал по жирным комкам «серебрянки» коленками, бездумно вытирал руки о живот и грудь, потому что в тот жаркий день был в одних трусах. И, когда мы бегом вернулись с добычей в свой двор, оказалось, что я перемазан с головы до ног.

Это вызвало лишенное сочувствие веселье и всякие шуточки, которые казались мне глупыми.

Попытки отмыться холодной водой у ближней колонки привели к тому, что краска лишь размазалась более ровным слоем. Пашка Шаклин, ехидно наблюдавший эту процедуру, посоветовал мне покраситься полностью и поступить в аттракцион «Живые скульптуры», который был в том цирковом сезоне гвоздем программы (видите, опять разговор о цирке!). Я чуть-чуть снова не назвал Пашку нехорошим словом. Краситься, как он предлагал, было самоубийством. Мама однажды рассказала мне историю мальчика, которого во времена Леонардо да Винчи покрыли слоем золота для какого-то карнавала, а потом забыли, и бедняга умер, потому что кожа его не могла дышать (об этом грустном случае читал я во взрослые годы у Мережковского, когда он перестал быть запрещенным).

Идти домой, когда тощая ребристая грудь блестит, как оцинкованная стиральная доска, а колени, как новые алюминиевые ложки, я боялся. Конечно, мама ототрет, но как посмотрят прохожие и что скажут Галка и Лилька, от которых не скроешься!

Самое время было зареветь. Но добрый мой дядюшка пришел на выручку. Обрядил меня в свой пиджак и повез на автобусе (вернее, на открытой полуторке, которые тогда служили в Тюмени общественным транспортом) на улицу Ленина, в одноименную, Ленинскую, баню — круглое, похожее на цирк здание. Там дядя Боря, в гулком дугообразном помещении, полном пара и грохота жестяных шаек, содрал с меня безжалостной мочалкой не только «серебрянку», но и половину загара.

Обратно мы пошли пешком. И здесь, на улице Ленина, мы стали свидетелями зрелища, которое я счел наградой за все недавние огорчения!

Едва мы вышли из бани, как грянул оркестр! Оказалось, что по улице движется пестрая колонна. Прямо целый карнавал!

Шли акробаты в пестрых костюмах, танцовщицы, клоуны. Гарцевали наездники. Жонглеры швыряли над собой цветные мячи и факелы. Резвились лилипуты. В грузовике с открытыми бортами принимали разные физкультурные позы и размахивали красным флагом те самые «живые скульптуры», в которые меня хотел зачислить Пашка Шаклин. В другом грузовике размалеванный клоун бил в огромный барабан и в перерывах между оркестровыми пассажами выкрикивал приглашения на новые цирковые гастроли.

Восторженно задыхаясь от неожиданно свалившейся на меня сказки, я замаршировал рядом с колонной, впереди дяди Бори. Левой рукой придерживал сползавшие трусы (в бане я почем-то разом отощал больше прежнего), а правой делал старательные отмашки. Путь до цирка был долгий, и радости мне хватило сполна. До сих пор благодарен судьбе за эти полчаса ликования. Словно фейерверк взорвался тогда над улицами сонного городка, с его размеренной жизнью, с полынью и бурьяном над откосами длинного лога…

Ржавая цепь так и осталась висеть на клене, а Степа зажил прежней кошачьей жизнью и был счастлив, ибо уж он-то никогда не помышлял стать пушкинским персонажем.

Что касается памятников, то о них еще несколько слов. К Ильичу я потерял всякий интерес: покрытый «серебрянкой», он перестал быть таинственным существом из моего раннего детства. А мимо «вождя всех народов», который возвышался над садовой решеткой Первомайской улицы, я проходил со смущением. Казалось, Иосиф Виссарионович знает мое досадное приключение с краской и поглядывает ехидно: «Что, голубчик, решил, будто Ильич — золотой, а я — второсортный? Вот и получил!..» Чтобы избавиться от стыдливого чувства, я (убедившись, что рядом нет прохожих), быстро показывал «вождю и учителю» язык.

Уже в ту пору мое отношение к «гению человечества» было двойственным. С одной стороны, я знал, что он самый мудрый, родной и любимый и без него мы — никуда. А с другой…

Надо сказать, что в моем семейном окружении не было восторженного отношения к Сталину. Конечно, никто не считал его кровавым монстром (нынешняя точка зрения была бы тогда выше понимания), но доля здравого скептицизма в разговорах о И.В. всегда ощущалась Причем, отчим, мама, старшая сестра и ее муж не стеснялись меня, знали, что я приучен держать язык за зубами, когда речь идет о таких делах.

Отчим, дважды побывавший в «объятиях НКВД», тем не менее позволял себе высказывания, за которые на третий раз вполне мог лишиться головы. И анекдоты в своем кругу рассказывал, в том числе и неприличные.

Когда встречали 1950-й год, сестра вдруг провозгласила тост — холодный и немыслимо дерзкий:

— За то, чтобы дождаться, когда он помрет.

Признаться, я обмер. Сказал полушепотом:

— Ну, чего ты такое мелешь-то…

За столом были не только родные, но и соседи. Хорошие люди, но все-таки…

А сестра, видать, подумала. что мне жаль вождя. Сказала пренебрежительно:

— А что такого? Неужели он должен пережить нас, молодых?

Выпили. И, слава Богу, никто не донес. Может быть, потому, что все выпили за это. Соучастники, значит.

Кстати, за один случай в своей жизни я все-таки был благодарен Сталину. Незадолго до рискованного тоста, седьмого ноября, он дал мне возможность попасть на октябрьскую демонстрацию.

Я был тогда пятиклассником, и нас впервые решили допустить на это праздничное действо. Во мне в ту пору была жгучая страсть ко всяким шествиям, парадам, где играли оркестры и полоскались флаги. Однако, на сей раз участие в демонстрации мне «не светило», поскольку в конце октября я стал виновником скандала с учителем рисования.

Учитель был довольно молодой, язвительно-вежливый тип, любивший позлословить по нашему поводу. Однажды он придрался, что у меня нет красок. Ответ мой: «Где я их возьму, если нет в магазинах?» счел он дерзким, отобрал у меня портфель и унес в учительскую. Там они с завучем Анной Борисовной выпотрошили содержимое портфеля и хихикали над моими рисунками с кораблями и матросами и над тетрадкой со стихами. Я возмущенно ревел у дверей учительской и требовал вернуть «мою частную собственность». (Уже тогда во мне жило интуитивное желание прав человека — в ту пору бесполезное и опасное).

Портфель не отдали и послали техничку за мамой. Мама после беседы за закрытыми дверями вышла слегка возбужденная, сунула мне портфель и сгоряча произнесла привычную угрозу: «Немедленно поедешь к отцу в Белоруссию». Но через минуту остыла и призналась, что завучу и «этому вашему рисовальщику» сказала: «Так не обращаются с детьми, а шарить в чужих портфелях непорядочно». (Кажется, я где-то уже писал об этом происшествии; в таком случае прошу прощения у читателей).

Конфликт остался неразрешенным, поскольку извиняться «неслыханную дерзость» я не стал.

И вот накануне тридцать второй годовщины Октября я предчувствовал, что меня попрут из праздничной колонны как «недостойного». Прямо этим не угрожали, но я догадывался: Анна Борисовна готовит такой сюрприз.

Я пошел в магазин «Когиз» и за два рубля купил большущий типографский портрет Иосифа Виссарионовича. Наклеил его мучным клейстером на листы картона — сшитые суровыми нитками и прибитые к палке от швабры. По краям украсил веточками от домашнего цветка-елочки, который безжалостно обкорнал для этой цели. И с таким вот праздничным атрибутом явился на школьный двор.

Естественно, никто не осмелился погнать меня прочь! Портрет был щитом от всех невзгод. И я, в составе нашего пятого «А» школы-семилетки номер десять, торжественно промаршировал мимо кумачовой трибуны по покрытой ошметками застывшей грязи булыжной мостовой на улице Республики.

Кстати, в моей родной Тюмени никогда не было улицы Сталина. Сей «крамольный» факт я сейчас вспоминаю с некоторой гордостью…

Вернувшись с демонстрации, я засунул портрет за печь, потому что больше некуда было девать. Там он пылился до Нового года, а потом мама, велев мне молчать «про это», отодрала его от палки (которая могла пригодиться в хозяйстве) и пустила на растопку.

…Он не пережил «нас, молодых». Через три с небольшим года я, восьмиклассник, прибежал к сестре в дом на краю лога (она с мужем и дочкой Иринкой снимала там комнату).

— Чего прискакал? — усмехнулась она. — Хочешь сообщить «историческую весть»? Знаем уже…

— Исполнился твой тост, — сказал я. Она отозвалась без эмоций:

— Ага…

Я понимал, что, как советский школьник и юный гражданин СССР, обязан скорбеть по поводу громадной утраты. И даже совесть царапала, что не скорбелось.

Да, было тревожно. Было страшновато: как там дальше-то будет, без него? И еще было ощущение надвинувшихся исторических событий. И потому — интерес и возбуждение (почти радостное). А скорби — никакой.

В школе в тот день я был дежурным на лестничной площадке между вторым и третьим этажами. Стоял, «бдил», чтобы не скакали по ступеням легкомысленные пятиклассники. Впрочем, они не скакали. На втором этаже между двух толстых колонн поставили магнитофон-сундук «Днiпро», и он траурным голосом диктора повторял и повторял правительственное сообщение о кончине вождя. Уроков не было, все готовились к общешкольной линейке-панихиде.

Во время линейки один восьмиклассник (отличник и активист) грохнулся в обморок. По поводу этого события мой одноклассник Юрка Елисеев сумрачно заметил:

— Вот придурок.

Мне сразу стало легко. Значит, не я один такой, лишенный гражданской скорби.

…А памятник Сталину в саду (давно уже превратившемуся из «Пионерского» в «Городской») стоял еще долго. Его убрали, когда я уехал учиться в Свердловск.

Закончив повествование о памятниках и «золотой цепи», ощутил я какую-то незавершенность сюжета. В плане пушкинской темы. И пришла в голову мысль поведать еще об одном случае из тех же сороковых годов. Есть в этом эпизоде снова и стихи Пушкина, и мое собственное стихотворчество, и любимые кораблики. Смущает то, что недавно я использовал этот сюжет для сказки, написанной по просьбе детского журнала «Ёжик».

Сначала подумал: перескажу те события по-новому, но стало жаль сказку. И я решил привести ее здесь целиком. Тем более, что журнал до сих пор не вышел и неизвестно, выйдет ли вообще. Да и читатели у «Ёжика» и взрослого журнала совершенно разные.

Все, что касается истории со стихами и корабликом — в этой сказке правда. Только я изменил фамилии, себя назвал Стасиком Репьёвым, старшего брата Пашки Шаклина Володю — Сашей Пантюхиным, а Тюмень превратил Тугулай.

Ветер по морю гуляет…

От окраины города Малые Репейники до дачного поселка Бубенец дорога идет по кудрявым перелескам. Начинающий поэт, второклассник Генка Репьёв шагал по этой дороге. Над Репейным островом, над всей страной Ёжкин Свет, сверкало июньское солнце. В его лучах прыгали и свистели всякие птахи, переливались красками бабочки, а в кустах шебуршала мелкая волшебная живность.

У моста через Стеклянный ручей Генке встретился Ёжик.

— Привет! — сказал Генка.

— Привет! — заулыбался Ёжик. — Далеко ли идешь?

Генка объяснил, что идет в гости к дедушке.

— Хочешь со мной?

Ёжик хотел. Генка посадил его в корзину с яблоками, которые послала дедушке Генкина мама.

Дедушка, Станислав Сергеевич Репьёв, обрадовался внуку. А еще больше обрадовался, когда заглянул в корзинку:

— О, да здесь еще один гость!

— Здрасте, — сказал Ёжик и застеснялся. Ему редко приходилось разговаривать с незнакомыми взрослыми.

Станислав Сергеевич удивился снова:

— Здравствуй, голубчик… Сколько себя помню, не встречал говорящих ежей. С говорящими попугаями, скворцами и воронами знаком, помню одну говорящую обезьяну, видел в цирке говорящего кота, а чтобы ёжики разговаривали… Вот чудо.

— Ну, дед, ты забыл, что ли, в каком краю живешь? — упрекнул его внук. — Это страна всяких сказок. Здесь кто угодно может разговаривать, если захочет, даже старые пни. А уж ежи-то — в первую очередь. Недаром эта земля называется Ёжкин Свет.

— Да, — вздохнул Генкин дедушка. — Видимо, я в самом деле отстал от нынешней жизни. Дело в том, что я по уши залез в свои воспоминания о прошлом.

Станислав Сергеевич много лет работал редактором газеты «Вечерняя колючка», которая печаталась в Малых Репейниках. Кроме того, он был известен, как автор нескольких книжек с интересными рассказами. А в прошлом году он вышел на пенсию и теперь писал «Колючие воспоминания».

— Ну, как движется работа? — деловито спросил Генка. — О чем нынче пишешь?

Дед поправил очки и строго сказал:

— Об Александре Сергеевиче Пушкине.

Тут удивился даже Ёжик. Но молча. А Генка изумленно сказал:

— Разве ты был с ним знаком?

Станислав Сергеевич глянул на внука с упреком.

— Я думал, Геннадий, что ты образованный человек… Сообрази, в какие времена жил наш великий поэт! Я родился через сто лет после того, как Александра Сергеевича смертельно ранили на дуэли!

— Я это знаю. Потому и странно мне: что ты можешь про него вспоминать?

— Я вспоминаю не о встречах с Пушкиным, а о том, как он своими стихами и сказками помогал мне в жизни…

— А как помогал?

— Хочешь послушать?

— Конечно! И Ёжик тоже…

И вот какую историю услышали начинающий поэт Генка Репьёв и Ёжик.

Когда Станислав Сергеевич был совсем маленьким Стасиком и не ходил в школу, по всей Земле шла Большая война. Стасик жил тогда в северном городке с названием Тугулай. Фронт гремел далеко от Тугулая, но здесь война тоже чувствовалась. В Тугулай привозили множество раненых, которые лечились в госпиталях. В таком госпитале работала и мама Стасика. А папа воевал.

Мама приходила со своих медицинских дежурств поздно. Стасик целыми днями скучал дома один, слушал, как за бревенчатыми стенами скребется поземка. Мама говорила:

— Если бы ты научился читать, тебе было бы гораздо веселее жить. — И по вечерам учила пятилетнего Стасика грамоте. По старому, еще довоенному букварю.

В букваре Стасику нравилась одна картинка: кораблик среди синих, отороченных пенными гребешками волн. Под картинкой были строчки:

Ветер по морю гуляет

И кораблик подгоняет.

Он бежит себе в волнах

На поднятых парусах.

Мама сказала, что эти стихи написал Пушкин. Стасик сразу выучил их наизусть.

Днем, когда в деревянном доме никого не было и только черный бумажный репродуктор неразборчиво бормотал в углу, Стасик строил из табуреток корабль и распевал:

Ветер по морю гуляет…

А вечером, когда мама брала букварь и говорила «ну-ка, почитай что-нибудь», Стасик тут же предлагал:

— Я про кораблик!

— Какой хитрый! Про кораблик ты читаешь по памяти, а надо по буквам. Ну-ка, вот это…

И Стасик со скрипом разбирал строчки, как «мама мыла Лушу», а «Луша мыла раму».

«Что за Луша! — сердился он про себя. — Таких имен даже и не бывает!» Луша представлялась ему противной неумытой девчонкой.

И, видимо, чтобы избавится от этой Луши, Стасик наконец научился читать. К шести годам он прочитал уже немало книжек: и про Гулливера, и про Айболита, и про русских богатырей, и всякие другие. А однажды мама купила на рынке потрепанные «Сказки» Пушкина с цветными картинками. И тогда-то Стасик узнал, что строчки о кораблике — не просто стихи, а частичка «Сказки о царе Салтане».

От пушкинских сказок Стасик отрывался теперь только вечером, когда возвращалась мама.

Однажды мама стряхнула со своего полушубка снег и пожаловалась:

— Ох и погода! Такой лютый мороз.

— А что такое «лютый»? — не понял Стасик. Он впервые услышал это слово.

— Значит, злой, свирепый, беспощадный…

— Как фашисты? — тихо спросил Стасик.

— Да, — вздохнула мама. И обняла Стасика. — Но фашистам скоро конец. Всей войне скоро конец. Слышишь, по радио опять передают салют…

И правда, в репродукторе грохали залпы московского салюта — в честь еще одной победы нашей армии.

Стасик устроился у керосиновой лампы и задумался. Вспомнил строчки о кораблике: «Пушки с берега палят, кораблю пристать велят». Когда он прочитал это первый раз, то расстроился: «Мама, а зачем они стреляют по кораблику? Он же ничего плохого князю Гвидону не сделал!» Мама объяснила, что такая стрельба — мирная. Это просто сигнал, приглашение к берегу. «И салют!» — подумал сейчас Стасик.

— Мама, послушай! Я придумал продолжение Пушкина:

Пушки с берега палят,

Кораблю пристать велят.

Князь Гвидон совсем не лют,

Вся его стрельба — салют!

Мама похвалила Стасика. А он с той поры начал сочинять стихи. Иногда они получались, иногда не очень. Зависело от настроения.

Когда Стасик пошел в школу, про его «талант» узнала учительница Елена Ивановна. Иногда просила придумать что-нибудь для стенной газеты.

Один раз, когда Стасик учился уже в третьем классе, Елена Ивановна сказала на уроке чтения:

— Ребята, скоро мы будем отмечать сто десять лет со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. Вы все знаете что это наш великий любимый поэт. У нас будет литературный утренник. Давайте придумаем, что интересного мы сможем для этого утренника приготовить.

Придумали прочитать всякие пушкинские стихи. Показать сценку из сказки про Балду. Устроить бой Руслана с великанской головой. Ну и много еще всякого…

— Можно, я буду Русланом? — спросил Стасик. — У меня есть деревянный меч и щит из фанеры.

Но Елена Ивановна предложила другое:

— Пусть Репьёв лучше придумает стихи на пушкинскую тему… Стасик, ты ведь умеешь.

— Ну, я не знаю. Это же не всегда получается. Когда как…

— А ты попробуй. Вдруг получится.

По дороге из школы Стасик стал пробовать. Но ничего не приходило в голову. Только вертелась в памяти строчка: «Ветер по морю гуляет…»

Дома Стасик с досады стукнул себя по затылку и решил, что никаких стихов не будет. Потом он пошел в гости к девятикласснику Саше Пантюхину. Саша был сосед, жил за стенкой. В комнате у него было очень интересно. На стенах висели географические карты и картинки с кораблями — Саша собирался в моряки.

В тот день Саша и его приятель Витя мастерили из большого куска сосновой коры модель кораблика. Кораблик получался красивый, старинного вида. Володя сказал, что такой корабельный тип называется «галеон».

Галеон был похож на кораблик из букваря. Стасик посмотрел на него, закусил губу, свел брови, и… стихи стали придумываться строчка за строчкой.

Вот что получилось

Ветер по морю гуляет,

Это Пушкин написал.

Про кораблик про отважный

Он мне сказку рассказал.

Из куска коры сосновой

Я построю галеон.

Будет он совсем как новый

И красивый будет он.

Он, конечно, будет мал,

Потому что он игрушка.

Но зато его назвал

Я прекрасным словом «Пушкин».

Стасик вырвал из тетрадки листок, синим карандашом, печатными буквами написал стихи на клетчатой странице и утром показал Елене Ивановне. Он очень смущался, но Елена Ивановна похвалила. Сказала, что Стасик прочитает это стихотворение на утреннике.

На пушкинский утренник Стасик собирался как на большой праздник. Мама дала ему новые суконные брюки, которые недавно прислал в подарок сыну папа. Война давно кончилась, но папа так и не вернулся домой. Сначала мама говорила, что он продолжает армейскую службу за границей, но в конце концов призналась: едва ли папа когда-нибудь вернется. Он остался жить в далеком городе и там у него теперь другая семья. Стасик погоревал, а потом подумал: «Ну ладно, это все-таки лучше, чем убили бы на фронте»… А брюки были замечательные, как у краснофлотцев. Конечно, очень подошла бы к ним матроска, но ее не было. Был только медный значок-якорек, который недавно подарил Саша Пантюхин.

Стасик прицепил якорек к белой рубашке. И пошел в школу не в валенках, а в ботинках, чтобы у него был более флотский вид.

Стихи Стасик прочитал громко и с выражением, и ему хлопали не меньше, чем Вовке Савостину, который изображал Руслана и воевал с головой.

А потом эти стихи поместили еще и в школьной стенгазете. Но радости от этого у Стасика не было. То ли из-за стихов о кораблике, то ли из-за флотских брюк кто-то назвал третьеклассника Репьёва моряком. И пошло с того дня: «Моряк» да «Моряк». И если бы просто «Моряк» — тогда ничего плохого. Но ведь приклеивали всякое: и «Моряк — с печки бряк», и «Капитан с разбитого корыта». Потому что были в классе несколько вредных пацанов, которые любили изводить тех, кто не очень сильный и не очень смелый. А Стасик, надо признаться, был как раз таким в ту пору. Случалось, он даже плакал от всех этих дразнилок, тумаков и щипков.

Суконные брюки Стасик больше не надевал, ходил в старых байковых шароварах с заплатами на коленях. И однажды он жалобно сказал Серёге Сумову — самому вредному из всех дразнильщиков:

— Ну чего вы пристаете! Я те штаны давно уже не ношу, а вы все одно и то же! Какой я вам моряк!

Серёга был вредный, но не глупый. Он ехидно сощурился:

— Да ходи ты хоть совсем без штанов, все равно будешь «Моряк — немытый хряк». Пока все помнят твои дурацкие стихи про дурацкий кораблик…

— Почему это они дурацкие? — спросил Стасик. И начал понемногу злиться.

— Потому что дурацкие! От первой до последней строчки!

— Чего-чего? — Стасик тоже прищурился и разозлился посильнее. А у него было такое свойство — чем больше сердится, тем меньше боится. — Ну-ка повтори!

— От первой до последней строчки, — с удовольствием повторил Серёга Сумов.

— Да ведь первую-то написал не я, а Пушкин!

— Ну и что? Все равно дурацкая, — необдуманно заявил Сумов.

По отношению к себе Стасик мог стерпеть многое. Но когда такое говорят о Пушкине!..

Елена Ивановна растащила Репьёва и Сумова через минуту. У каждого под глазом было по лиловой дуле. К тому же, у Серёги в носу краснело что-то похожее на ягоду-клюкву.

Девчонки-третьеклассницы тут же сообщили учительнице подробности ссоры. Елена Ивановна сказала, что никак не ожидала от воспитанного Стасика Репьёва такого поведения. И ей придется записать ему в дневник замечание. А Сумову она поставит двойку по чтению, чтобы не говорил глупых слов об Александре Сергеевиче.

Серёга заревел. Девчонки тут же его начали жалеть и просить Елену Ивановну, что не надо ставить двойку, а то Сумова дома взгреют дважды: не только за синяк, но и за плохую отметку.

— Так и быть, — сказала Елена Ивановна. — Но в следующий раз не говори глупостей.

Тут девчонки вспомнили про Стасика. Это же несправедливо: Сумову ничего, а Репьёву замечание.

— Ладно, не стану на этот раз писать, — решила Елена Ивановна, — Идите сюда оба, я припудрю вам синяки…

…— И больше вас не называли моряком? — смущенно спросил Ёжик, который сидел сейчас у Генки на коленях.

Станислав Сергеевич сказал, что называли. Но никаких дразнилок к этому слову уже не прибавляли. Драка с Сумовым укрепила его авторитет.

— А почему ты не стал писать стихи, когда вырос? — спросил Стасик.

— Потому что у каждого свои склонности. С годами мне все больше нравилось писать смешные рассказы и фельетоны. Но я всегда любил Пушкина и люблю до сих пор. Читаю почти каждый день. И это мне помогает в жизни… А Сумов, кстати, сделался артистом драматического театра. И в течение нескольких сезонов играл роль Александра Сергевича в пьесе «Сказки в Михайловском». Вот такие бывают повороты судьбы…

— Вот такие бывают повороты судьбы, — заметил Генка, когда они на обратном пути решили шагать напрямик и оказались в колючем кустарнике. Шипастые ветки царапались, как сердитые коты.

— Ничего. «Не бывает сказок без колючек», — напомнил Ёжик Генке строчку из его собственных стихов.

— Да, — согласился Генка. И добавил две новые:

Пусть шиповник этот лют,

Все равно его стерплю…

И он, стиснув зубы ринулся напролом. Ёжик — за другом.

И почти сразу они оказались на берегу Стеклянного ручья.

— Смотри-ка! — воскликнул Ёжик. — Путешественники!

В половинке выдолбленной тыквы плыли по ручью два ежевичных гнома — Федя и Бутон.

— Прямо как в галеоне! — обрадовался Генка. — Ну-ка, давай позовем их!

Он надул щеки и громко сказал:

— Бум!

— Бах! — поддержал его Ёжик.

— Бум!

— Бах!

— Эй, вы чего?! — крикнул с «галеона» Бутон.

— Стреляем, — сказал Ёжик.

— Зачем? — огорчился Федя. — Мы же с вами не воюем.

— Это не для войны! Это приглашение к пристани! — объяснил Генка.

— А! Как в «Сказке о царе Салтане»! — обрадовался Федя. Он был начитанный гном.

— Да! — крикнул Генка. — И о его сыне Гвидоне!

Князь Гвидон совсем не лют,

Вся его стрельба — салют!

— А зачем нам к вашей пристани? — спросил подозрительный Бутон.

— Мы вас орехами угостим! — И Генка запустил руку в карман.

Он и Ёжик дали гномам орехов. Гномы сказали спасибо, поболтали о том, о сем и поплыли дальше по своим делам. Вниз по течению. По пути они грызли крупные лесные орехи, а скорлупу бросали в воду. В эти скорлупки забирались всякие водяные личинки и головастики. И плыли следом за гномами. Тоже будто в корабликах. Но Генка и Ёжик шагали к дому и этого не видели. А не то начинающий поэт Репьёв наверняка сочинил бы стихи о таком путешествии…

* * *

Вот такая сказка. Галка и Лилька, услышав ее, наверняка обозвали бы меня «Врунгелем» (по крайней мере за ту часть, где Ёжик и гномы). Они тогда не читали книжки Андрея Некрасова о приключениях знаменитого капитана, и это прозвище следует отнести на счет их собственного словотворчества. Врунгелем они обзывали меня неоднократно — за всякие мои фантазии (хотя слушать их любили).

Однажды на каком-то банкете (кажется, по поводу пятидесятилетия журнала «Пионер») мы сидели рядом с Андреем Сергеевичем Некрасовым и, слегка поддав, веселились и говорили, что вдвоем представляем «объединенные морские силы славного журнала». Там я и рассказал ему, каким прозвищем награждали меня в пору начальной школы. Андрей Сергеевич обрадовался. Он сказал, что поставит вопрос о моем приеме в Клуб капитанов, куда входят разные знаменитые моряки. Сам он был, по-моему, председателем этого клуба. По крайней мере, носил его значок — черный прямоугольник с капитанским шевроном торгфлота (я на этот значок смотрел с нескрываемой завистью).

Я возразил, что у меня нет никакого морского диплома, только удостоверения яхтенного рулевого и командира шлюпки. Андрей Сергеевич утешил меня, что я имею право на почетное членство, как автор книг про морские дела и руководитель флотилии «Каравелла». Некоторое время я жил надеждой на приобщение к славному сонму капитанов, но увы… не все планы сбываются.

А жаль. Мне иногда кажется, что в этом клубе я встретил бы того пожилого высокого капитана, который командовал учебным фрегатом «Орiонъ». Он спросил бы:

— Что же вы не дождались меня тогда у двадцать шестого кабинета?

— Извините, капитан, так получилось. Может быть, еще не поздно?..

Нет, поздно уже…

Зато я только сейчас (честное слово, не вру — за час до того момента, как пишу эти строчки) получил письмо другого капитана — своего давнего друга Захара Липшица, который словно специально позаботился о том, как мне закончить эти мемуарные заметки.

Потому что он тоже пишет об Орионе.

Но сначала — о непрошибаемости чиновников, которые, видимо, одинаковы во всех странах..

С Захаром мы познакомились ровно тридцать лет назад, в Риге, на борту учебной шхуны «Кодор» (она потом снималась в роли яхты «Дункан» в многосерийном фильме о детях капитана Гранта). Он был тогда на «Кодоре» вторым штурманом, а я привел на этот парусник ребят из «Каравеллы», которые приехали на Балтику для участия в морской игре.

С тех пор завязалась у нас переписка, стал Захар приезжать в Свердловск — ко мне и в нашу флотилию. Присылал сувениры и письма из разных заморских стран, и каждое письмо было готовым рассказом из серии «Приключения на море и на берегу».

А в девяностом году, приплыв в Питер на туристическом теплоходе, я узнал, что Захар уезжает за границу.

Так сложились обстоятельства у капитана дальнего плавания, которого в пароходстве считали одним из лучших судоводителей и отпускать не хотели. Что за обстоятельства и каковы причины, говорить не мне, знаю только, что они были вескими.

Мы горько попрощались, будучи почти уверенными, что расстаемся навсегда. К счастью, оказалось — не навсегда. Но до новой встречи прошло несколько лет.

Захар писал и оттуда: не жалея красок, повествовал о нравах в израильском флоте и в стране. Так, как он все это видел. Дай Бог удачи тем, кто нашел там свою судьбу. К Захару же формула нашего знакомого, что «любая щель на родине лучше ниши в чужой стране» оказалась применима стопроцентно.

Нет, он не жаловался на бедность. Отнюдь… Но «приключения» начались сразу. Уезжал отсюда он с великими трудностями, пришлось даже… оформить развод с женой — единственной и любимой Любой, которая уехала отдельно.

Естественно, там они сразу же пожелали оформить брак заново, тем более, что по ортодоксальным иудейским законам нельзя жить в одной квартире мужчине и женщине, ежели брак не зарегистрирован.

Казалось бы, чего проще! Но нет! Чиновники отказали под тем предлогом, что «невеста» — не «чистокровная» еврейка. Порядочки, да? И это в стране, где многие из нынешних ее жителей в свое время пострадали от «борцов за чистоту арийской расы»…

Кстати, в одном из писем Захар рассказал о трагической судьбе мальчика Гриши, который погиб на иерусалимском рынке в момент террористического акта и которого не хотели хоронить на «нормальном» кладбище, поскольку он был тоже не «стопроцентный» еврей. Дело дошло чуть ли не до правительства. Но похоронить позволено было лишь на кладбище «для лиц с сомнительным еврейством»…

Однако вернемся к семейным проблемам капитана. Что было делать? К счастью, знающие люди подсказали, что парагвайское посольство за определенную мзду регистрирует браки всех желающих. (Так сказать, одно из средств пополнения бюджета. Пример для наших чиновников!). Зарегистрировались у парагвайцев (с чем я своевременно и поздравил «молодоженов»).

А год назад Захар и Люба вернулись в Питер. Не вынесла душа коренного ленинградца жизни в южных краях. Теперь капитан Липшиц вышел на пенсию и преподает английский язык в морском колледже. При встречах и в телефонных беседах говорит, что счастлив. Юные курсанты осаждают его вопросами не только по грамматике и произношению на «инглише», но и по навигации и морской практике, однако, судя по всему, капитана это лишь радует.

Но нет счастья без ложки дегтя. Об этом и письмо.

Совершенно

секретно

Здравствуй, Слава!

Это письмо действительно большой секрет от Гиннеса. Если меня кто-нибудь выдаст, то Гиннес, я боюсь, может поместить мой снимок в свою Книгу, тогда каждый сможет показывать на него (т. е. на меня) пальцем и говорить: «посмотрите на этого трижды (ТРИЖДЫ) женатого уникума и, поверите ли, ведь в это же невозможно поверить, потому что такого по правде не бывает: он 3 (три) раза женился все на одной и той же женщине. И только поэтому попал в „Книгу рекордов“, ибо в нем нет никакой другой добродетели, которая бы тянула на рекорд „Книги“…»

Да, Слава, это так.

Когда мы с Любой вернулись в Л-д, то мы, конечно же, предъявили там, где это требовалось, наше парагвайское брачное свидетельство с официальным переводом с испанского на русск. яз., с заверением Главной израильской нотариальной конторы и подтверждением аж самого Министерства юстиции Израиля. Но ничего не помогло.

Бюрократы никак не могли уразуметь: как у бывших сов. граждан, у бывших израильских граждан может быть брачное свидетельство той страны, гражданами которой они никогда не являлись и в которой вообще никогда не бывали, даже проездом, даже пролетом…

И что же мне, Слава было делать?.. По-моему. только одно: идти на рекорд…

И в третий раз (неужели не последний?! Ск. можно? Цыпун мне на язык!)… И в третий раз я и Люба вышли на ковер Дворца бракосочетания… И у меня, Слава, в душе было (и есть) такое ощущение, что моя третья жена ни в чем не уступает первым двум…

ВАШЕ БЛАГОРОДИЕ, ГОСПОЖА ЧУЖБИНА!

ЖАРКО ОБНИМАЛА ТЫ, ДА ТОЛЬКО НЕ ЛЮБИЛА.

В ЛАСКОВЫЕ СЕТИ БОЛЬШЕ НЕ ЛОВИ,

НЕ ВЕЗЕТ МНЕ В СМЕРТИ, МНЕ ВЕЗЕТ В ЛЮБВИ.

Захар

12 авг. 99.

P.S.

Это письмо еще не секрет только для Жени Пинаева и для тех читателей, которым ты доверяешь, как ему.

Прости, Женя, грешную душу многоженца и не откажись при следующей встрече пожать ему руку, обнять его и, как прежде, по-дружески постучать кулаком по спине.

Еще древние греки заметили, что боги не любят человеческого совершенства. А один из церковных постулатов утверждает, что браки заключаются на небесах — и каждый получает то, что заслуживает. Так что, как видишь, Женя, не я такой, боги такие.

Орион — возлюбленный богини Артемиды, убитый ею из ревности и помещенный богами на небо в виде созвездия. Холодно ему, наверно, там.

А тебе я желаю тепла и счастья.

Захар.

Наш друг Евгений Иванович Пинаев — моряк, живописец и писатель — еще не читал этого письма. А я позвонил в Питер, вновь поздравил «молодоженов» и слезно умолял Захара позволить мне опубликовать его письмо, ибо оно, как по заказу, логично завершает мои бестолковые воспоминание неожиданными словами о созвездии Ориона.

Захар сдался.

К тому же, я узнал, что капитанский портрет, написанный Женей Пинаевым еще в давние годы, наконец-то доставлен Захару и обрел в его квартире законное место. История этого портрета — отдельный сюжет, и я пообещал, что когда-нибудь напишу повесть «Портрет капитана Липшица». Она будет заключительной частью трилогии. Предыдущие две части давно напечатаны. Первая — «Портрет капитана Румба» — посвящена моему сыну Алешке и Евгению Пинаеву. Вторая — «Пистолет капитана Сундуккера» — Захару Липшицу. Остается придумать — кому посвятить третью повесть…***

Мой бессюжетный «мемуар» почти окончен. Слово «мемуар» очень нравится Жене Пинаеву. Он торопил меня с этой работой, чтобы «скорее ознакомиться», и однажды ревниво спросил: «А о Вите Бугрове ты напишешь?»

Виталий Бугров появился в «Следопыте» почти сразу после того, как я в шестьдесят пятом году ушел из редакции «на свободные хлеба». Он занял в штате мое место. Но на этом самом месте он совершил то, чего я не сумел бы никогда в жизни — создал великолепнейший отдел фантастики и сделал журнал знаменем «фэнов» во всей стране.

Я виновато сказал Жене, что о нашем друге Виталии Ивановиче я писал не раз, а теперь, как-то «не укладывается в сюжет».

Но нет, укладывается.

Я писал эти заметки в те несколько свободных дней, когда в «Уральском следопыте» решалась судьба моего нового романа. Сейчас, вроде бы решилась…

Роман «Лужайки, где пляшут скворечники» посвящен памяти Виталия Бугрова. Именно Вите, в отдел фантастики, я обещал его еще в июне девяносто четвертого, при нашей последней встрече…

Три дня назад, желая достать письмо Чуковского, я полез в старую архивную папку. И там, (вместе со стихами Эдуарда Якубовского, которые уже поместил в этих заметках) нашел очень давние, студенческие, Витины стихи. Мы жили тогда, в пятьдесят девятом, в одной комнате, и Витя подарил стихи мне.

Посвящены они не мне (в школьные-то годы мы не были знакомы). Может быть, кому-то из Витиных одноклассников, а может быть, просто придуманному лирическому герою. Не все ли равно. Теперь кажется, что и мне в какой-то степени…

Навсегда ли расстались мы,

Друг мой, дружище?

Если детства

растают сны —

Где их разыщешь?

Редко-редко припомнится,

Как

буденновской конницей —

Летним солнцем сжигаемы —

По полянам скакали мы.

Под лихими ударами

Цветы осыпались:

Соколами

недаром мы

Меж собой прозывались…

После боя частенько ссорились,

Каждый раз — навсегда:

Кто смелее — до боли спорили —

На врагов наседал?..

Только чётче другое

помнится.

Не забыть никогда,

Как с буденновской нашей конницей

Приключилась беда…

Детство кончилось

и минутами

Больно-больно кололо иглами:

Тайны все оказались

дутыми,

Игры —

играны-переиграны…

И на смену булатной стали,

Всю былую затмив

романтику,

Незаметно пришли и встали

Между нами

косички с бантиками.

Прежде мы их упорно дергали,

Лишь затем их и замечая…

Делать это —

недолго, долго ли? —

Продолжал сгоряча я.

Но однажды

(её — «дразнючку» —

Я не сильно, но дернул все же)

Ты мне задал такую взбучку,

Что, припомнив, — невольно ёжусь.

Я тогда ничего не понял.

Вновь при встрече

не утерпел…

Ты — спасибо тебе — напомнил

Мои знания о тебе…

Мы и прежде

нередко спорили,

Кипятились, мирились-ссорились…

Разве знал я, что этим —

кончится

Соколиная наша конница?

Может статься, что

в тысячах

Километров отсюда

Вспомнил детство и ты сейчас

В рубке судна.

Исчезает последний мыс

Легендарного Мурмана…

Неужели

исчезнем мы

Из памяти штурмана?..

Уплывая в Атлантику,

Вспомнишь — верю, что вспомнишь! —

О косичках, о бантике.

О клинках наших конниц…

В синей дымке растает мыс, —

Глаз не разыщет…

Навсегда ли

расстались мы,

Друг мой, дружище?..

Витя мог бы стать замечательным поэтом и прозаиком. Он выбрал другую дорогу — стал исследователем и знатоком фантастики и этим сделался знаменит среди множества любителей книг о непостижимых тайнах и запредельных мирах.

А что касается его вопроса: «Навсегда ли расстались мы?..» Если он ко мне, то думаю — не навсегда. Хочется верить, что еще встретимся — где-нибудь на грани тех Безлюдных пространств, о которых я написал в посвященном Виталию Бугрову романе. Под вечным созвездием Ориона…

12–19 августа 1999 г.

Content

Владислав Крапивин
Под созвездием Ориона
Неуклюжий опыт бессюжетного «мемуара»

* * *

Тревога

Ветер по морю гуляет…