Владислав Крапивин

Мальчишки, мои товарищи

Ранние рассказы. 1957–1963 г.г.

Страна Синей Чайки

Предисловие

Горы — отроги Южных Саян — лежали по краю степи и в сумерках были похожи на припавших к земле динозавров. Сумерки густели быстро, и ночь растворяла силуэты гор в непроглядной черноте. Зато в небе разгорались небывало яркие звезды… Посреди этой таинственной — с древними хакасскими могильниками и отбившимися от табунов конями — стояла мазанка. Она гордо именовалась «полевой стан Карасук».

В мазанке, вместе с несколькими товарищами по студенческому отряду жил автор этой повести. В августе и сентябре далекого 1957 года.

Целина это вам не фунт изюма. После полновесного рабочего дня — на току или в поле — гудела спина, болели руки. Но физическая усталость ни коим образом не убавляла творческие силы и энтузиазм будущего литератора. Он брал карандаш и тетрадку…

Да, творческих сил было много. А умения мало. Опыта — никакого. Писать же хотелось отчаянно. Причем, писать о необычном. О море (которое автор знал лишь заочно, по книжкам А.С.Грина), о парусах (которые автор изучал лишь по иллюстрациям, чертежам и морским словарям), о приключениях и о мальчишках с рыцарскими характерами — дань собственному недоигранному детству.

И автор вдохновенно сочинял. У свечи, у керосиновой лампы, а иногда и у костра. А бывало, что и в кузове тряского грузовика, когда бригаду перебрасывали с одного поля на другое.

Иногда на смену энтузиазму приходило отчаяние. Автор в свои почти девятнадцать лет был не совсем глуп, и порой его настигало трезвое понимание, как беспомощна его первая в жизни повесть. Но остановиться не было сил. Казалось невозможным уйти из страны, где ослепительное море, опасности и друзья. К тому же, страна эта (в тощей тетрадке с красными корочками) в те нелегкие дни просто помогала автору жить…

Лишь исписав сорок три страницы, автор окончательно решил, что работать дальше нет смысла, и спрятал тетрадку подальше. И взялся за другую, более реалистическую (как ему тогда казалось) повесть.

А тетрадка лежала, лежала, и вдруг теперь, почти через сорок лет, автору стало жаль ее. Так бывает жаль свою юность. И он вытащил маленькую недописанную повесть на свет. Как архивный документ…

Вот, что я сочинял в 1957 году…

* * *

Есть на свете страна — Страна Синей Чайки. Мало кто знает о ней. Она лежит на юге, на полуострове, который очертаниями напоминает голову чайки. А воздух там всегда синий-синий…

От материка полуостров отделяют горы Гранитного Ожерелья. Они совершенно непроходимы, и поэтому в Страну Синей Чайки можно попасть лишь по морю.

Весь год согревает Страну теплое южное солнце. От мыса Белый Зуб и до Зеленых Отрогов Гранитного Ожерелья покрыли ее густые заросли и темные южные леса…

Страна Синей Чайки — страна моряков. Днем и ночью приходят в ее порты и уходят из них в океан гиганты-теплоходы и маленькие парусные шхуны.

Самый большой порт и столица Страны — Город Острых Крыш. Он называется так потому, что прежде всего в нем бросаются в глаза разноцветные острые крыши старинных домов, их жестяные флюгера и кружевные блестящие флажки. Но это лишь в старой части города, в той, что лежит у самого моря, на перешейке, который соединяет небольшой полуостров Нижней Губы с сушей. С одной стороны Старый Город выходит своими улицами к бухте Чайкин Зоб, с другой — к скалистому берегу океана.

А в новой части города совсем другая картина: там нет ни старых домов, ни узких запутанных переулков, где между плитами мостовой буйно растет трава; улицы там широкие. а дома настолько высоки, что крыш и не видно…

Здесь, в Городе Острых Крыш, и начались события, о которых я хочу рассказать. А события эти были тревожны, потому что не все благополучно в Стране Синей Чайки. Чудесна эта земля, но по-разному живут здесь люди.

И даже в ранний час, когда город еще спит, а на море ложится первый отблеск розового утра, когда от тишины стоит в ушах тонкий звон, кажется, что это — отголосок тревожных сигналов.

Тревожно в Стране синей Чайки…

Открытие профессора Аргона

Темная южная ночь нависла над Городом Острых Крыш. Флюгера и шпили уже не вырисовываются в небе, потому что ночь чернее их. Светятся в темноте желтые квадраты окон с кружевными переплетами.

Вдали горят огни и рекламы Нового Города. И еще — в глубоком необъятном небе горят яркие звезды.

Звезды больше всего интересуют сейчас профессора Бенэма Аргона, доктора физических, астрономических, химических, математических и многих других наук. Он то смотрит в окуляр небольшого телескопа, то что-то записывает в клеенчатую тетрадь.

Профессор Аргон — замечательный ученый, известный как многими научными открытиями, так и странным характером. Все знают, что, когда профессор чем-нибудь раздражен, он бьет стеклянную посуду, но когда ему везет в работе — не найти в Городе Острых Крыш человека добрее и веселее Бенэма Аргона.

Профессор живет один со своей десятилетней племянницей Нэви. Но сейчас Нэви гостит у друга профессора, художника Веста. Это очень опасно, потому что в случае какой-нибудь неудачи профессор перебьет в доме всю посуду. Но у девочки каникулы, и ей нужно отдохнуть.

Впрочем, пока профессор спокоен. Он даже что-то мурлычет себе под нос, довольный наблюдениями…

И вдруг Бенэм Аргон вздрагивает и в течение получаса смотрит в телескоп не отрываясь: в кружке звездного неба, видимом в телескопе, появляется новое небесное тело. Это звезда зеленоватого цвета. Она медленно передвигается среди других звезд. Откуда взялась эта новая планета? Открытие необычайно волнует профессора Аргона, и он всю ночь проводит в маленькой башенке у телескопа, а утром спускается в кабинет, чтобы вычислить путь, по которому движется планета…

На следующую ночь профессор вновь был у телескопа. Он следил за зеленой планетой до тех пор, пока надвигающийся шторм не покрыл тучами небо. Но наблюдений было достаточно. Сидя в кабинете, профессор покрывал листы цифрами. Он уже не напевал себе под нос, а один раз запустил графином в зазвонивший некстати телефон. Постепенно профессору Аргону становилось ясно, что «Зеленая Искра» (так назвал он планету) на своем пути должна столкнуться с Землей.

На седьмой день, сломав одиннадцать карандашей, разбив еще один графин и восемь стаканов, профессор вычислил, что катастрофа произойдет через шестьдесят семь суток, восемнадцать часов и девять минут. Страшные результаты столкновения нетрудно было представить. Спасти Землю не мог никто… Никто, кроме профессора Аргона.

Недавно профессор закончил работу над изобретением, которое назвал «Розовый Луч». Особый аппарат испускал необычайно мощный поток атомных частиц, который в темноте казался розовым лучом. Даже с помощью маленькой модели аппарата, построенной профессором, можно было разнести в пыль любую из гор Гранитного Ожерелья. Но, разумеется, для уничтожения далекого небесного тела нужно было иметь громадное сооружение; построить его на свои средства профессор не мог. Для возведения гигантского аппарата «Розовый Луч» в короткий срок нужна была работа всех предприятий электроаппаратуры и металлургических заводов.

Владельцем всех этих заводов был самый богатый человек в стране, миллиардер Биром Бахбур. Его называли Железным Бахбуром.

Он не был членом правительства, но с помощью денег держал в кулаке парламент и президента.

Железный Бахбур создал тайный Совет Восьми; в этот Совет входили миллионеры, «короли промышленности». Совет фактически управлял страной, а Советом управлял Биром Бахбур.

Основой политики Бахбура была война. В любое место земного шара, где народы поднимались за свободу своей земли, Совет Восьми направлял войска. Сражались на стороне поработителей и гибли за неправое дело отважные легионы Страны Синей Чайки; днем и ночью с конвейеров заводов господина Бахбура сходило новейшее оружие; с каждым днем пополнялись сейфы миллиардера и его компаньонов.

Профессор Аргон понимал, как опасно доверять такому человеку свое изобретение. Розовый Луч, с помощью которого можно было с быстротой молнии бурить шахты, проложить многочисленные туннели в горах Гранитного Ожерелья, чтобы соединить полуостров с материком, мог стать в руках Железного Бахбура страшным оружием.

Но не было ни выбора, ни времени. Кроме того, профессор был уверен, что опасность, нависшая над человечеством, заставит миллиардера принять все меры для предотвращения катастрофы, хотя бы ради спасения собственной жизни.

Профессор взял трубку чудом уцелевшего телефона:

— Алло… Дом господина Бахбура. Секретарь? Говорит профессор Аргон.

— Чем могу быть полезен? — осведомился секретарь.

Крайне раздраженный профессор пояснил, что полезен ему может быть не секретарь, а сам господин Бахбур, к которому он имеет разговор по важному и секретному делу.

— Масштаб дела?

— Мировой, черт возьми!

— Профессор шутит?

— Профессор не склонен шутить в данный момент, так как это весьма опасно…

Не верить столь известному ученому и пренебрегать разговором с ним было нельзя. На вопрос, когда господин Бахбур сможет принять господина Аргона, последовал ответ, что господину профессору не следует беспокоиться. Если дело действительно столь важное, господин Бахбур приедет сам.

— Угодно господину Аргону принять его завтра утром в девять ноль-ноль?.. Великолепно! — Это говорил уже сам Биром Бахбур, подошедший к телефону.

Положив трубку, профессор открыл вделанный в стену сейф и достал прямоугольную пластинку из светлого металла. На этой пластинке, величиной с тетрадку, были выгравированы микроскопические чертежи и формулы — результат многолетней работы ученого над «Розовым Лучом». Бенэм Аргон не доверял бумаге.

Он взял лупу и, подойдя к раскрытому окну, стал рассматривать пластинку. Было около восьми часов вечера. За окном моросил мелкий теплый дождик. По небу бежали низкие рваные облака — остатки бушевавшего несколько дней шторма. Было довольно темно. Профессор положил пластинку на подоконник и повернулся к столу, чтобы зажечь лампу. При этом он задел пластинку рукавом, и она полетела со второго этажа на улицу.

Схватив карманный фонарик, ученый бросился вниз по лестнице.

Стоит ли говорить, как старательно искал он то, что было для него дороже всех сокровищ! Напрасно обшаривал он каждый квадратный сантиметр на тротуарах и мостовой не только у своего, но и у соседних домов. Часа через полтора, мокрый насквозь, профессор вернулся в кабинет. Копий чертежей и расчетов у него не было Построить гигантский аппарат по модели, оставшейся у профессора, было нельзя: слишком проста и несовершенна была она. Убедившись в этом, профессор грохнул бесполезный аппарат об пол и лег на диван.

За окном ударил ливень…

Находка Эника

Эник любил свой город. Ему нравилось смотреть, как вечерами на фоне желто-розовых безоблачных закатов, словно нарисованные тушью, чернеют острые крыши, башни, шпили и флюгера. Он любил широкие улицы Нового города и старые переулки с могучими тополями, высокими крышами домов и мостовыми, поросшими травой. Любил Эник густые сады, кружевные мосты над рекою Птичьей Слезы, веселый шум приморского базара, корабли, заходящие в порт, ночные огни и старые дома, хотя своего дома у него в городе не было.

Он был одним из тех, кого горожане называли уличными мальчишками.

Их было немало в Городе острых Крыш. Этих ребят, выброшенных жизнью на улицу, можно было встретить в садах, на бульварах и в переулках; но больше всего их было в порту. Оборванные, худые, но всегда гордые и независимые, они искали работу. Только нестерпимый голод заставлял их выпрашивать мелкую монету у прохожих. Что поделаешь, работы не хватало и для взрослых…

Эник не помнил матери. Его отец, шкипер маленькой парусной шхуны, год назад не вернулся из плавания. Денег от проданных вещей хватило на месяц. Родных не было. Целый год Эник жил на случайный заработок. Чтобы поесть вечером, он целый день ворочал в порту тяжелые тюки, помогал грузчикам. Ночевал он, как и большинство других бездомных мальчишек, в больших пустых ящиках из-под разных товаров. Их было много в порту.

В штормовые ночи, когда волны кидались на каменный мол, как цепные псы, Эник уходил в город. Прижавшись к стене дома, он смотрел на другую сторону улицы, где в окнах зажигались желтые огни, и старался представить, как живут там люди. Эник не завидовал. Просто мальчику становилось теплее, когда он смотрел на светящиеся окна.

Так было и на этот раз. Прислонившись к забору, Эник смотрел на двухэтажный дом с маленькой башенкой над острой крышей. Это был дом профессора Аргона. Глядя на два светлых окна, мальчик думал: «Интересно, чем занят профессор? Вот бы он придумал машину, которая делает хлеб из воздуха! Нажал кнопку — раз, и каравай… Можно было бы накормить всех ребят в порту…» — Голод с утра не давал Энику покоя.

«Или придумал бы профессор такую штуку, которая облегчает вес у корабельных грузов, — мечтал мальчик, — взвалишь на плечи мешок с мукой, а он ничего не весит. Вот было бы здорово!..»

Теплый ливень хлестал по голым плечам мальчугана, мочил непокрытую голову, но Эник не обращал внимания. Он не боялся дождя.

Наконец Эник встряхнулся. Нужно было идти спать. Завтра могла придти шхуна капитана Румба — единственный корабль, на котором всегда была работа для маленьких жителей гавани.

Не успел мальчик сделать нескольких шагов, как что-то острое впилось ему в босую ногу.

Закусив губу от боли, Эник опустился на колено и вытащил из щели между плитами мостовой большую металлическую пластинку с острыми краями. Зажимая порез на ступне, он подскакал на одной ноге к фонарю и стал рассматривать находку. Струи дождя смыли грязь с серебристой поверхности, и Эник рассмотрел чертежи и цифры. «Вдруг эту штуку потерял профессор Аргон, — подумал он. — Если так, то нужно отнести. Пожалуй, можно получить пару монеток на хлеб». Однако, поглядев на свои босые ноги, мальчуган заколебался. Представил, сколько мокрых следов наделает он в доме у профессора. «Выгонят еще», — подумал он. Но голод пересилил робость. «Кроме того, вдруг это что-нибудь важное», — подумалось мальчику, и он направился к дому. Удивившись, что дверь открыта настежь в такой поздний час, Эник поднялся на второй этаж…

Стук в дверь вывел профессора из оцепенения. Он сел на диване, поправил очки и крикнул:

— Войдите!

Когда Эник вошел, профессор увидел не мальчика, а лишь то, что он держал в руках. Радостно вскрикнув, он выхватил у Эника пластинку и бросился к лампе: ни одной царапинки не было на серебристой поверхности.

Бенэм Аргон положил пластинку на стол и повернулся к своему гостю. Перед ним стоял мальчик лет двенадцати, голый по пояс, в старых, больших не по росту брюках. Капли дождя запутались в густых каштановых волосах. Широко раскрыв большие темные глаза, мальчик с удивлением наблюдал за профессором. А тот был полон благодарности к мальчугану, вернувшему изобретение. Обняв Эника за плечи, профессор Аргон немного торжественно произнес:

— Друг мой, ты даже не представляешь, какую услугу оказал человечеству.

Он усадил мальчика на диван и хотел уже расспросить подробнее, как была найдена пластинка. Вдруг он заметил на полу красные пятна.

— Что это такое?

— Извините, господин профессор, но на улице дождь, — оробел Эник, думая, что речь идет о мокрых следах.

— Дождь, но не кровяной, надеюсь, — возразил профессор, — у тебя нога поранена.

Острая боль напомнила мальчику о порезе, и он объяснил, как наткнулся на свою находку.

— Что же ты молчишь!

Профессор принес йод и бинты.

— Больно? — спросил он, смазывая порез йодом. Эник закусил губу, но мотнул головой. Разве он скажет, что ему больно!

— Ты совсем вымок, — сказал профессор, окончив перевязку. — Тебе нужно согреться. Сейчас мы напьемся чаю, и я отвезу тебя домой.

— Домой? У меня его нет…

Профессор смутился. Черт возьми, ему следовало догадаться. Родители не отпустили бы мальчишку вечером под проливной дождь, да еще раздетого.

— В таком случае переночуешь у меня, — говорит он преувеличенно весело, стараясь загладить ошибку.

Эник пробует отказаться, но профессор не слушает его. Он включает электрокипятильник собственной конструкции.

За окном дождь. Эник не боится дождя, но здесь, на мягком диване, все же лучше, чем на улице или в старом ящике из-под табака.

Упоминание профессора о чае решило дело. Пустой желудок Эника требовал подкрепления.

Через полчаса профессор отвел Эника в комнату Нэви, и тот впервые за целый год заснул в постели…

А Бенэм Аргон не спал. Он думал о Зеленой Искре и о предстоящем разговоре с Железным Бахбуром.

Приобретение Бирома Бахбура

Биром Бахбур приехал в две минуты десятого. Профессор встретил его на лестнице и проводил в кабинет. Когда миллиардер расположился в кресле, Бенэм Аргон обратился к нему:

— Господин Бахбур, дело, по которому я обращаюсь к вам, весьма важно. Поэтому я начну без предисловий.

— Прошу вас, господин Аргон.

— Неделю назад, двадцать седьмого мая, я заметил в телескоп неизвестное небесное тело. По моим подсчетам, его масса немного меньше Луны. Я мог бы назвать его новой планетой, но это светило движется не вокруг Солнца, а почти по прямой линии, навстречу Земле.

— Извините, господин профессор, но я не астроном и не понимаю…

— Одну минуту… Примерно через два месяца это светило столкнется с нашей планетой. Произойдет катастрофа.

— И велики ли будут ее масштабы?

— С р а в н и т е л ь н о велики — от Земли ничего не останется.

Бахбур не заметил иронии. Хотя глаза его были скрыты за дымчатыми очками, видно было, что он испугался: его маленькая нижняя челюсть с оттопыренной губой отвисла и начала мелко дрожать.

— Вы шутите?

— Я не стал бы тревожить вас ради шутки.

Вдруг у Бахбура мелькнула мысль:

— Вам не кажется странным, что эта звезда никем больше не замечена? Иначе были бы сообщения в печати…

Действительно, профессор был так увлечен своим открытием, что не подумал об этом. Но он тут же нашел объяснение.

— Вам, вероятно, известно, господин Бахбур, что единственная обсерватория Страны Синей Чайки прекратила работу из-за отсутствия средств.

Напоминание пришлось не по вкусу миллиардеру. Он возразил:

— Но за границей…

— Там, вероятно, не успели сделать окончательных расчетов. Я сам закончил их лишь вчера вечером. А для сообщения нужно время.

— Но чем я могу помочь? Разве можно предотвратить столкновение?

— Можно. И только с вашей помощью. С помощью Розового Луча — моего изобретения — можно уничтожить Зеленую звезду. Но для этого нужен гигантский аппарат, который можно построить только на ваших заводах. Это единственное оружие против надвигающейся опасности.

— Оружие? Я его покупаю у вас.

У Бирома Бахбура возникает чудесная мысль: когда будет уничтожено опасное светило, в руках у него окажется могучее оружие, которое сделает его, Железного Бахбура, властителем мира.

— Я покупаю его!

Глаза миллиардера закрыты очками, но чувствуется, что он взволнован: его губы сжаты, пальцы барабанят по столу.

Профессор возмущен:

— О какой торговле идет речь, когда всей планете грозит гибель?!. Я сам буду руководить работами, — добавляет он.

— Но зачем вам заниматься работой простого инженера? Вам, знаменитому ученому!..

— Речь идет о спасении человечества…

Но господину Бахбуру до человечества нет дела. Он встает и говорит довольно резко:

— Я согласен строить аппарат, но только при условии, что вы продадите ваше изобретение.

— Но если я его не продам, вы погибнете вместе со всеми.

— На моих заводах закончена постройка межпланетной ракеты. Я улечу на Венеру.

— Вы уверены, что там для вас подходящие условия? — не без ехидства справляется профессор.

— Уверен. Человеку с такими капиталами, как у меня, везде хорошо.

Бенэм Аргон вздрагивает. Он не ожидал такого ответа. «Сумасшедший?» — думает он и вглядывается в лицо Бахбура. Но дымчатые очки непроницаемы.

Профессор решился. Собственно, выхода не было. Он достал из сейфа пластинку, с которой накануне сделал несколько фотокопий.

— Здесь все чертежи и расчеты. Кто будет руководить работой?

— Инженер Вайкип.

— Знаю. Он должен справиться.

— В случае затруднения вы не откажетесь помочь нам? — спрашивает Бахбур.

— Не откажусь.

— Имея ввиду важность вашего изобретения, я предлагаю пятьсот миллионов танимов. Вас устраивает?

— Я не намерен торговаться, — сухо ответил профессор.

— Отлично!

Бахбур достал чековую книжку и выписал чек.

— Инженеру Вайкипу многое известно в этом изобретении, мы вместе начинали работать над ним, но затем он забросил работу, находя ее бесполезной, и начал заниматься вашей техникой. Я думаю, он разберется в этом деле.

С этими словами профессор передал пластинку Железному Бахбуру. Тот встал, собираясь откланяться.

— Господин Биром Бахбур, — вдруг остановил его профессор. — На вас лежит ответственность за судьбу человечества. Учтите это!

Бенэм Аргон сказал это так, что у миллиардера снова отвисла челюсть. Но тут же он подумал, что, если катастрофа произойдет, отвечать ему будет не перед кем.

Биром Бахбур молча кивнул и вышел. Профессор вздохнул. Пока он сделал все, что мог.

Первая ошибка

Эник еще спал, когда профессор вошел в комнату. Он спал, хотя было уже десять часов. Обычно он вставал рано, но здесь подействовала домашняя обстановка.

Профессор подошел к кровати. Его шаги разбудили мальчика. Он открыл глаза и сел в кровати, сразу вспомнив, что было вчера.

— Доброе утро, — улыбнулся профессор.

— Доброе утро, господин профессор…

Лицо Эника было озабоченным.

— Я, наверно, опоздал, — с тревогой сказал он.

— Куда?

— В порт. К приходу шхуны капитана Румба.

— Зачем?

— Там можно хорошо заработать.

— Хорошо заработать? Сколько же?

— Танимов пятнадцать. Этого хватит на пять дней.

— Не беспокойся, друг мой. Заработок не уйдет. Вставай. Будем завтракать.

«Неужели этот мальчуган, который вчера спас планету, найдя мои чертежи, сегодня пойдет разгружать корабль, чтобы заработать на хлеб?» — думал профессор.

Эник уже встал и подошел к книжному шкафу. Корешки книг золотились на солнце.

— «Черная стрела», «Робинзон Крузо», «Тайна голубых пещер»… — читал Эник.

— Как много у вас книг! — воскликнул он.

— Это книги Нэви, моей племянницы. Она гостит у знакомых, — ответил профессор. Потом спросил: — Ты учился в школе?

— Да, я проучился четыре года.

— А еще учиться хотел бы?

— Это невозможно.

— Оставайся жить у меня, — неожиданно сказал Бенэм Аргон. — Ты будешь учиться.

Эник никак не ждал этого. За год уличной жизни он привык быть хозяином самому себе. Ему жаль было терять эту свободу. Но, с другой стороны, холод, голод, ночевки в ящиках давно надоели мальчику.

— В порту у меня много товарищей, — нерешительно проговорил он.

— Разве тебе помешает дружить с ними то, что ты будешь жить у меня?

— А почему вы хотите, чтобы я жил у вас?

Бенэм Аргон не мог точно ответить на этот вопрос. Ему нравился этот мальчуган с открытым взглядом больших темных глаз и густыми, давно нечесаными волосами. Кроме того, не мог же он снова отпустить на улицу того, кого считал спасителем человечества.

— Если тебе не понравится, ты всегда сможешь уйти, — вместо ответа сказал профессор.

И Эник остался.

Вечером, как только появились первые звезды, профессор Аргон снова был у телескопа. Но напрасно он искал среди знакомых созвездий Зеленую Искру. Уже совсем стемнело, стали видны в телескоп самые слабые звезды, а ее не было. Бенэм Аргон был поражен. По его подсчетам Зеленая звезда должна быть сегодня ярче прежнего! Неужели он ошибся? И вдруг он увидел не одну, а две зеленых звезды… на крыше Белой башни городской библиотеки. Профессор не верил глазам. Он подозвал Эника, который сидел у стола, читая «Тайну голубой пещеры».

— Посмотри, друг мой, не видишь ли ты на крыше Белой башни две звезды?

Но Эник не был удивлен. Он спокойно пояснил:

— Это не звезды. Это простые светящиеся жучки. Они часто по ночам блестят на крышах.

Потом Эник добавил:

— Интересно смотреть, как такой жучок ползет по нитке от бумажного змея, повисшей между крышами. Кажется, что на небе появилась новая планета…

Услышав эти слова, профессор разбил о стену колбу с каким-то раствором и бросился по лестнице в кабинет. Там он швырнул будильником в книжный шкаф и стал ходить из угла в угол.

Профессор Аргон понял, что совершил первую в жизни большую ошибку: он принял светящегося жучка за неизвестное небесное тело. Вероятно, этот жучок не мог почему-то улететь и в течение двух суток переправлялся по нитке от одной крыши до другой. А потом шторм сорвал нитку.

Когда в кабинет вошел удивленный и испуганный Эник, профессор чуть не плача рассказал ему о своей ошибке. Его ничуть не огорчало, что опасная планета оказалась зеленым жучком. Бенэм Аргон не беспокоился, что его ошибка станет всем известна и над ним будут смеяться. О Зеленой Искре знал лишь один Биром Бахбур, а ему все равно никто не поверит, если сам профессор не подтвердит.

Но профессор не мог себе простить, что отдал в руки миллиардера страшное оружие. Имея Розовый Луч, Железный Бахбур был не менее страшен, чем Зеленая звезда.

Профессор позвонил Бахбуру, желая предупредить его о бесполезности постройки аппарата и предложить расторгнуть сделку. Однако тот уже запросил крупнейшие обсерватории мира и убедился в ошибке профессора. Поэтому он не пожелал разговаривать с Бенэмом Аргоном. Секретарь ответил, что господин Бахбур находится в деловой поездке.

Профессору очень хотелось разбить трубку о голову секретаря, но тот был далеко, и он разбил ее о бронзовый письменный прибор. А к полуночи у него поднялась температура. Профессор простудился, когда искал под дождем пластинку. Он заболел.

Эник собирает друзей

Утром профессор выписал сам себе рецепт, и Эник сбегал в аптеку за лекарством. Потом профессор сказал, что ему лучше, и отправил Эника гулять. Тот помчался в порт. Он был подстрижен и одет в белый матросский костюмчик — обычную одежду «приличных мальчиков» Города Острых Крыш. Хорошо одетые прохожие уже не шарахались от него…

На одном из перекрестков стоял мальчуган, одетый в лохмотья, со скрипкой в руках. Маленький скрипач играл, и многие прохожие останавливались, чтобы послушать. Шляпы у него не было, и люди осторожно опускали мелкие монетки в карман его старой куртки. Чаще всего это были подвыпившие моряки.

Мальчик играл песенку о старом моряке, который, почувствовав приближение смерти, решил умереть в море и вышел в океан на парусном баркасе. Но в море его встретил шторм. Долго боролся старик с этим давним врагом моряков и остался победителем. В борьбе со штормом он помолодел и прожил еще много лет.

Вдруг на перекрестке показался велосипедист. Это был чрезвычайно толстый человек с красным лицом. Видимо, врачи посоветовали ему заняться велосипедным спортом для борьбы с ожирением. Кажется, толстяк плохо освоил технику езды на велосипеде. Руль не слушался его, и, несмотря на все старания свернуть в сторону, велосипедист наехал на мальчика-скрипача.

Увидев приближающегося полицейского, толстый господин немедленно обвинил мальчика в том, что тот пытался перебежать дорогу перед самым велосипедом. Так он хотел избежать штрафа. Полицейский схватил мальчика за ворот и собрался тащить в управление. Но тут подоспели еще двое велосипедистов: мальчик в черном матросском костюме и широкополой шляпе и необычайно худой и длинный человек в клетчатом кепи.

До этого они ехали за толстяком и с любопытством наблюдали за его попытками справиться с велосипедом. Сейчас мальчик-велосипедист с разгона остановился перед полицейским, едва не ударив его передним колесом.

— Вы видели, что мальчик не виноват! Отпустите его! — крикнул он. Полицейский шарахнулся от колеса, но скрипача не отпустил.

— Кто ты такой?! — заорал он на маленького велосипедиста.

Худой человек в клетчатом кепи необычайно жалобным и тонким голосом сказал:

— Вы с ума сошли! Это сын господина Бахбура!

Полицейский выпустил скрипача, щелкнул каблуками и, выгнувшись дугой, забормотал извинения.

В то время подошел Эник. Он не слышал, о чем говорил худой человек, но видел, что полицейский отпустил мальчика со скрипкой по требованию велосипедистов. В скрипаче он узнал своего товарища Сколя. Схватив его за руку, он нырнул в переулок — подальше от беды. На бегу он остановился и крикнул мальчику на велосипеде:

— Спасибо, друг!

Когда они пробежали квартал, Сколь остановился, оглядел Эника и спросил:

— Откуда?

— Потом, — отмахнулся тот, — бежим в порт.

По дороге Эник спрашивал:

— Румб пришел?

— Нет капитана.

— Давно пора бы…

— Пора. Но был шторм… а шхуна старая.

— Нет. Он, наверно, просто пережидал шторм.

— Может быть.

Ребята говорили спокойно, как бывалые моряки, но обоим было тревожно.

У портовых складов их встретили два брата — Азик и Рум. Оба голодные, но веселые. Увидев Эника в новой одежде, Азик свистнул и сказал:

— Эник получил наследство.

— Ничего подобного, его усыновил Железный Бахбур, — возразил Рум.

— Бросьте шутить, ребята, — возмутился Эник. — Бахбур не при чем. Я потом все расскажу.

— Вчера на заводах Бахбура была забастовка, — тихо сказал Азик. — Бахбур приказал стрелять в бастующих. Многих убили.

— Смотри! — указал Рум на высокую стену портового склада. Там была выведена известью громадная надпись:

БАХБУР — УБИЙЦА

— Гад! — сказал Эник.

— Где Нааль? — спросил он через минуту.

— Наверно, у Памятника, как всегда.

— Пойдем к нему, — просит Эник ребят.

— Да расскажи в конце концов, откуда ты свалился в таком виде, — не выдерживают все трое.

— Там и расскажу. Пошли.

Мальчики идут по старым переулкам к пляжу. Вдруг Эник спохватывается:

— Есть хотите?

Он достает из кармана монету в один таним, которую ему сегодня подарил профессор.

Потом друзья продолжают путь, жуя на ходу жареную рыбу с хлебом, купленную у бродячего торговца.

Сын капитана Дейка

Около трехсот лет назад к Городу Острых Крыш подошел трехмачтовый корабль. Не входя в гавань, он приблизился со стороны Белых скал, рискуя разбиться о камни. Пренебрегая опасностью, он встал у самого берега, поднял черный флаг и стал обстреливать город. Все береговые укрепления были у гавани, потому что никто не думал, что вражеские корабли могут подойти к скалам.

Пользуясь безнаказанностью, пираты громили город и готовили десант.

Вдруг в той же стороне появился другой корабль. Он встал рядом с пиратами и, не поднимая флага, дал по ним залп всем бортом. Пиратский корабль сразу загорелся и стал тонуть. Большинство пиратов погибло, уцелевшие высадились под огнем неизвестного корабля на берег и с боем ушли в леса.

Город был спасен, а неизвестный корабль ушел в море…

Благодарные горожане поставили памятник Неизвестному Кораблю. Это был бронзовый корабль, стоявший над самым морем. Перед ним на серой скале, как на гребне каменной волны, сидела белая мраморная чайка с распущенными крыльями.

Во время шторма, когда волны достигали бушприта бронзового корабля, казалось, что чайка стремится взлететь на палубу…

Если встать лицом к морю, направо от памятника тянулся большой пляж, налево были скалы, а за ними зеленые заросли заброшенного парка.

На крутой скале у бронзового борта корабля была маленькая площадка — любимое место Нааля, десятилетнего мальчугана, сына капитана Дейка.

Два года назад теплоход, которым командовал капитан, стоял в гавани Города Железного Шума. Портовые рабочие отказались грузить оружие на теплоход. Когда их хотели заставить взяться за работу с помощью полиции, капитан Дейк увел теплоход из порта и привел его в Город Острых Крыш. Через день капитан был убит вместе с женой, когда ехал в автомобиле. Трое личностей в надвинутых на глаза шляпах, те, кто стрелял по машине, не были задержаны полицией… У капитана остался восьмилетний сын. В квартире Дейков поселились другие люди, но Наалю оставили его комнату. Моряки, товарищи капитана, не оставляли его, но прошло два года, и одни из них уехали, другие погибли в море. Жить стало совсем плохо. Дома мальчик чувствовал себя совсем одиноким и почти не бывал там. В порту он нашел четырех верных друзей: Эника, Сколя, Рума и Азика. Они вместе боролись за жизнь. Но иногда он хотел остаться один и уходил на площадку, к Памятнику Неизвестному Кораблю. Он смотрел в море и вспоминал погибших родителей. Он не плакал. Он всегда носил с собой кортик отца.

Над морем, над пляжем, над скалами знойный полдень.

Нааль на площадке. Он смотрит туда, где синее небо сливается с синим океаном, и поет песенку, которую сам придумал:

В небе высоком

Плывут облака,

Море в дорогу

Зовет моряка.

Море и небо,

Небо и море —

Чайка за судном

Летит на просторе.

На пляже полным полно народу. Даже у самого подножья памятника трудно пройти.

Молодой человек в полосатых трусах сидит перед граммофоном и вертит в руках пластинку. На одной стороне пластинки модное танго «У бабушки скончался Бобик», на другой — не менее модный фокстрот «Трах-бах через голову».

Молодой человек не может решить, что же проиграть сначала. Пение Нааля отвлекает его.

— Эй ты, заткнись! — кричит он.

Но Нааль поет:

Море и небо

Свободны для всех,

В море и небе

Радостен смех.

Море и небо,

Небо и море —

Нет в них печали,

Нету в них горя…

Какой-то субъект в темных очках и широкополой шляпе роется в карманах своего костюма. Он достает оттуда монету и, размахнувшись, швыряет ее на площадку. Та падает к ногам мальчика. Субъект, довольный своей ловкостью, оглядывается вокруг. Несколько человек аплодируют ему, а затем смотрят на Нааля. Ударом ноги он сбрасывает монету с площадки, и она, серебрясь на солнце. падает в море.

Поет Нааль:

Будь ты хоть самый

Богатый на суше,

Моря и неба

За деньги не купишь.

Море и небо,

Небо и море —

Волны с ветрами

И скалами спорят.

Люди смеются над субъектом в темных очках, и он покидает пляж.

План Нааля

Вдруг Нааль услышал, что его зовут. Внизу стояли друзья.

— Лезьте сюда! — крикнул он им.

Мальчики забрались на площадку. Тут Эник и рассказал обо всем: о свей находке, о том, что он живет у профессора, об ошибке Бенэма Аргона.

— Профессор говорит, что заболел от простуды, но, по-моему, от того, что сильно расстроился. Он не может себе простить, что продал Бахбуру оружие, — говорил Эник.

— Теперь этот убийца будет уничтожать забастовщиков, начнет войну на весь свет и ничего с ним не сделаешь, — волновался Азик.

— Сдох бы он, — мечтательно сказал Рум.

— Толку будет мало. Он не один, — заметил Нааль.

— Надо предупредить всех рабочих, — предложил Эник. — И как можно скорее.

— По-моему, спешить некуда. Всем известно, что Железный Бахбур трус. Он побоится сразу показать инженерам чертежи — вдруг украдут! А еще эти самые пушки построить надо, — сказал Рум.

— Если так, надо вернуть пластинку с чертежами, — вдруг проговорил Нааль.

— Как?

— С ума сошел!

— Как вернуть?

— Невозможно…

Но Нааль упрямо мотнул головой:

— Надо пробраться в дом и достать ее.

— Как пробраться? — спросил Рум.

— Как-нибудь.

— Поймают — убьют, — тихо сказал Азик.

— А если не достать пластинку, сколько человек убьют Розовым Лучом, — скрипнул зубами Эник.

— Шхуна капитана Румба! — вдруг крикнул Азик.

В море шел парусный корабль.

— Бежим в порт, — скомандовал Нааль.

И снова друзья помчались по каменным плитам старых переулков.

Шхуна спустила паруса и, включив двигатель, подошла к молу.

У причала уже толпились десятка три мальчишек.

— Привет морской гвардии! — воскликнул коренастый человек с обветренным морщинистым лицом и седыми усами. Он помахал ребятам выцветшей морской фуражкой.

Это был старый капитан Румб.

Капитан находился уже в том возрасте, когда большинство моряков лишь вечерами в приморских кабачках вспоминают опасные рейсы, но кораблей уже не водят. Но Румбу повезло больше, чем другим. Ему удалось приобрести старую шхуну, и он продолжал плавать. Правда, он не выходил в дальние рейсы, не надеялся на прочность судна.

Капитан был любимцем всех портовых мальчишек. Для них он всегда находил работу. Когда он привозил легкие товары, мальчишки разгружали трюм; когда эта работа была им не под силу, они чистили, красили, мыли шхуну. Капитан не стремился к прибыли. Он плавал, потому, что любил море. Поэтому он не скупился, когда платил за работу. Ведь он сам был когда-то таким же беспризорным мальчишкой.

— Вот подождите, — говорил капитан Румб, — подрастёте немного, наберу я из вас команду, подремонтирую свою скорлупу, и махнем мы вокруг света…

Мальчишки знали, что кругосветное плавание — давняя мечта капитана.

И хотя команда капитана состояла из восьми человек, а ребят было гораздо больше, все они верили ему.

— Здравствуйте, капитан! — кричали ему мальчишки. — Работа есть?

— Валите на палубу! Будем мыть, чистить, красить надстройки!

— Разгружаться не будем?!

— Немного! Пять бочонков! — ответил капитан.

— Не откажетесь помочь, орлы? — обратился он к нашим друзьям. — Бочонки небольшие. Это вино для Железного Бахбура, чтоб он заржавел от него! Скоро за ними придет машина.

— Поможем, капитан! — сказал Нааль, и глаза его загорелись.

Через полчаса бочонки был на молу. Нааль отозвал друзей в сторону и сказал шепотом:

— Если забраться в бочонок, можно попасть в дом Бахбура.

— В погреб можно, — заметил Эник. — Но не там же пластинка спрятана.

— Лишь бы в дом попасть, а там видно будет.

— В бочонках вино…

— Можно подменить пустым. Их здесь много.

— А если поймают? — тихо спросил Азик.

— Ну и пусть. Можно сказать, что спал в бочонке, а его по ошибке погрузили.

— А если поймают не в бочонке, а в доме да еще с украденными чертежами?

— Если, если… А если море высохнет? — рассердился Сколь. Все понимали: случись это «если» — хорошего будет мало. Замолчали.

— Я пойду, — вдруг просто сказал Нааль.

— Куда? — не поняли его.

— В бочонок.

И тут оказалось, что готовы идти все. Каждый выдвигал свои преимущества перед другими, но все сходились на том, что Нааль не должен идти. Он самый маленький. Они понимают, что он не боится, но они старше и сильнее.

Но Нааль сказал снова:

— Я пойду.

— Мы не пустим тебя!

— Ведь все равно же пойду. Они убили…

И в синих-синих глазах Нааля, который плакал очень редко, блеснули слезы.

— Тебя могут убить, — сказал ему Эник.

Нет! Его не убьют. Он меньше всех, значит, незаметнее. Он понимает, что чертежи у Бахбура за семью замками, но с ним кортик отца. Он сломает им замки. Кортиком можно обороняться. И притом Нааль маленький, только он и может поместиться в бочонке. А если его не пустят, он найдет другой путь.

Ну, что можно было с ним сделать?

Ребята отыскали пустой бочонок и незаметно подменили им бочонок с вином. У Нааля сжалось сердце, но он быстро забрался и съежился на дне. Мальчики по очереди пожали ему руку и закрыли крышку, слегка забив ее, чтобы не выпала раньше времени. Скоро пришел автомобиль, и ребята закатили в него бочонки. Тот, где сидел Нааль, они не катили, а втащили волоком и поставили. Машина тронулась и ребята бросились за ней.

К дому Железного Бахбура.

Железная армия Бахбура

Было темно и очень душно. Машину трясло. Нааль съежился в бочонке, стараясь не стукаться головой о крышку. К горлу подкатывал комок, в глазах плясали красные и зеленые пятна. Наконец автомобиль остановился. Бочонок с Наалем взяли последним и долго куда-то несли. Потом Нааль почувствовал, что его закружило, завертело, раздался сильный удар и стало тихо и неподвижно. Крышка от удара вылетела. Мальчик высунул голову и увидел, что находится в подвале среди бочек и ящиков с бутылками. Погреб. Никого…

Дверь была приоткрыта. Нааль вылез из бочонка и пробрался к ней. В голове у него гудело. Он на минуту притаился у двери, потом выглянул. Перед ним виднелся узкий коридор. Больше выходов не было, и Нааль решился.

Он осторожно прошел до конца коридора, свернул направо, поднялся по ступеням и оказался перед стеклянной дверью. Через стекло был виден громадный вестибюль: цветные плиты пола, зеркальные окна, бронзовые люстры.

Только сейчас мальчик понял, что его затея бесполезна. Куда пойдет он в этом громадном доме, как останется незаметным? Где он отыщет маленькую пластинку с чертежами профессора Аргона?

Страшно стало Наалю. Захотелось снова оказаться на солнечных улицах, вместе с друзьями.

А что скажут друзья? Ничего. Он все объяснит им, и они поймут. Если бы они были здесь сами, они бы увидели…

Что сказал бы отец? Он сказал бы: «Сумасшедшая идея».

Но ведь он, Нааль, со слезами уговаривал товарищей отпустить его…

В подвальном коридоре раздались шаги, они приближались. Мальчик вздрогнул. Он посмотрел через стеклянную дверь: в вестибюле никого не было. По бокам широкой, покрытой ковром лестницы стояли железные рыцари с белыми перьями на шлемах — пустые старинные латы. Нааль решился. Открыл дверь, добежал до лестницы и спрятался за рыцаря. Напротив он увидел стеклянные двери, ведущие на улицу, а у них восемь человек в темных костюмах.

— Господа, прошу подняться в мой кабинет, — говорил один из них, низкорослый, в дымчатых очках.

Господа направились к лестнице. С бьющимся сердцем мальчик бросился на второй этаж. Ковер заглушал шаги, и Нааля не заметили. Он оказался в широком коридоре, в конце которого была дверь. Нааль слышал голоса поднимавшихся по лестнице людей.

Он потянул дверь, она открылась. Мальчик попал в полутемную комнату с круглым столом посередине. Громадное окно было скрыто за плюшевой занавесью. Пусто! Нааль спрятался в оконной нише. Окно выходило в парк, за глухой каменной изгородью которого лежала тихая улица.

Вошли люди.

— Что за темнота, Биром, — раздался голос. — Я открою окно.

Под чьей-то рукой колыхнулась занавесь. Нааль замер от ужаса.

— Не надо, — послышался ответ. Над столом зажглась люстра. — Прошу садиться господа.

Нааль услышал шум придвигаемых кресел.

— Господа, — снова раздался голос Бахбура. — Я знаю, что все вы встревожены. В стране растут коммунистические настроения. На заводах забастовки. Вчера гвардейцы морской дивизии и легионеры отказались усмирять рабочих. Можно опасаться восстания, тем более, что в других городах положение такое же. Но… пусть это не беспокоит вас. На моих заводах создана железная армия. Она уничтожит мятежников. Смотрите!

Нааль был заинтересован. Он понял, что на окно больше не обращают внимания, и решился слегка раздвинуть занавесь.

На столе стояла железная кукла высотой в полметра. Она была похожа на рыцаря в латах. Семь человек с интересом разглядывали ее, а восьмой, Бахбур, стоял у пульта управления в другом конце комнаты. На пульте вспыхнули лампочки.

— Управление очень простое, — говорил миллиардер. — Эти солдаты управляются по радио. Здесь кнопки со всеми нужными командами: шагом марш, кругом, огонь и так далее, около двухсот пятидесяти кнопок. Здесь же маленький телевизор, а в голове солдат телепередатчики. Поэтому на экране можно видеть все, что происходит на поле боя. Можно управлять всеми солдатами сразу и каждым в отдельности. В левую руку железного человека вделан пулемет, правая оставлена для рукопашного боя. Все механизмы скрыты под крепчайшей броней, толщина которой десять сантиметров. Здесь вы видите модель, а настоящий рост железного солдата около трех метров. Свалить такую фигуру может лишь прямое попадание пушечного снаряда… Создание железной армии обошлось мне необычайно дорого. Но теперь мы можем быть спокойны и подавлять бунты, не выходя из дома.

— Но это не главное назначение железной армии, — продолжал Бахбур. — Скоро мы распустим нашу живую армию, которая может выступить против нас самих, и будем воевать при помощи механических солдат. Они не будут бояться смерти, а главное — не будут думать. Их батальоны пройдут сквозь огонь и окажутся непобедимыми… А вооружены они будут сверхмощным оружием, схема которого вот на этом металлическом чертеже… — В руках у Бахбура сверкнула прямоугольная металлическая пластинка.

Он подошел к столу, положил пластинку, с натугой поднял железную куклу и опустил ее на пол. Снова отошел к пульту.

— Смотрите…

Бахбур нажал кнопку, и кукла замаршировала в дальний угол комнаты. Все двинулись за ней.

Нааль быстро оглядел комнату. Потом взгляд его опять упал на пластинку с чертежами, лежавшую на краю стола. Стол находился в десяти шагах от Нааля. Люди были далеко и стояли спиной к оконной нише.

Еще сам не поняв, что делает, мальчик осторожно отодвинул занавесь и пошел к столу по мягкому, заглушающему шаги ковру. Он двигался с остановившимся дыханием и окаменевшим сердцем, видя перед собой только тускло поблескивающую пластинку. И вот она уже в его руках! Нааль прижал ее к груди. Глаза его неожиданно встретились с глазами одного из членов Совета Восьми. Тот изумленно смотрел на мальчика, не понимая, что происходит.

Сердце у Нааля словно взорвалось. Он бросился к окну и, прикрыв лицо пластинкой, ударился о зеркальное стекло. И вылетел в пустоту. Упругие ветви подхватили Нааля, подбросили и опустили на землю.

Он смутно помнит шум за спиной, кусты, цепляющиеся за матроску… Что-то теплое бежало по щеке, стекало по шее за воротник…

Одним махом он взлетел на высокий каменный забор. Ему показалось, что около уха кто-то коротко свистнул. Раздался легкий щелчок, и на ногу ему попала каменная пыль. Прыгнув с забора, он не удержался на ногах, но тут же вскочил…

Потом он помнит бегущих рядом друзей, качнувшуюся под ногами лодку, взревевший мотор, светлую комнату, бородатое лицо, склонившееся над ним. А рядом — другое, и синие глаза незнакомой девочки…

Послесловие, (которое, как и предисловие, написано через сорок лет)

Вот на этом я и оставил работу над сказкой «Страна Синей Чайки».

Впрочем, не совсем оставил, не сразу. В следующем, пятьдесят восьмом году вместе с друзьями Виталием Бугровым и Леней Шубиным я попытался продолжить эту сказку — пусть будет коллективное произведение. Но энтузиазма хватило лишь на несколько страниц. Эти страницы, написанные Витей Бугровым, сохранились у меня. Но ничего нового в сюжет они не вносят, лишь добавляют подробности. А стиль их совсем другой — Витин, — и я не решился вставлять их в свой текст.

Так и лролежала тетрадка много лет. И читателей у этой повести оказалось всего два — Виталий и Леонид. И лишь совсем недавно появился третий. С полгода назад мой сын Алексей попросил разрешения покопаться в старых отцовских тетрадях и прочитал «Страну Синей Чайки».

Я ожидал критики, лишенной всякого снисхождения. Алексей был в том возрасте, в котором я писал эту свою сказку, но в отличие от меня имел за душой уже две принятых к публикации повести и несколько рассказов. Однако сын сказал с ноткой благосклонности:

— Вроде бы ничего, только почему вы ее не дописали? Втроем-то!

— Видишь ли… Понимали уже, что замысел наивен и подражателен, стиль неуклюж… Ну, а кроме того, веселая студенческая жизнь, нехватка времени, новые планы…

Алексей нелицеприятно высказался о некоторых представителях студенчества середины двадцатого века, а потом спросил:

— Ну, а все-таки дальше-то что было?

— Что д о л ж н о было быть?

— Какая разница…

Да, что же должно было быть дальше? Или, если хотите, что б ы л о? Теперь самое время и место ответить на этот вопрос, если он вдруг возникнет у кого-то из любопытных читателей.

Дальше сюжет должен бы развиваться в соответствии с лучшими традициями известной нам тогда сказочной и приключенческой литературы (от «Трех толстяков» до «Приключений Чиполлино».

Естественно, трудовые массы — рабочие, моряки и докеры — поднялись на борьбу с тиранией (мы тогда неукоснительно верили в прогрессивную роль широких народных масс, сметающих всякий гнет). Мальчишки активно участвовали в борьбе. Поселившись у профессора Аргона, два десятка портовых пацанов создали нечто вроде юной морской гвардии. Профессор заботился о развитии интеллекта своих подопечных, капитан Румб — об их морском образовании.

Лишенный чертежей Розового Луча, Железный Бахбур не смог снабдить свою металлическую армию сверхоружием, пришлось довольствоваться пулеметами. Но и пулеметы в открытых столкновениях с рабочими дружинами — страшная сила. Когда дошло до решительного сражения, железные солдаты начали одерживать верх.

Здесь-то и сыграла свою героическую роль мальчишечья гвардия профессора Аргона. Несколько ребят решили проникнуть в особняк миллиардера, где был расположен пульт управления механическими батальонами.

На сей раз это оказалось гораздо труднее. Но мальчишкам помог наследник Бахбура, который (конечно же!) на самом деле был не родным его сыном, а похищенным у очень порядочных родителей. Этот мальчик был угнетен атмосферой, царившей в доме миллиардера, и не разделял воззрений и устремлений приемного папаши.

…Ребячья диверсионная группа ворвалась в кабинет Бахбура. Нааль, мечтающий отомстить за родителей (и, к тому же, вдохновляемый нежной привязанностью к синеглазой девочке Нэви, племяннице Бенэма Аргона) смаху всадил в панель управления отцовский кортик. Лезвие перерубило главные провода. К радости восставшего народа железные болваны на улицах прекратили стрельбу и начали с грохотом падать на мостовые…

В общем, «наши победили».

Бахбуру удалось бежать за границу, но лишенный капиталов и власти, он был теперь никому не страшен.

Страна Синей Чайки ступила на путь социального прогресса. Установки «Розовый Луч» бурили шахты и туннели, тем самым способствуя процветанию демократического государства.

Из гвардии профессора Аргона (включая, конечно, его племянницу и бывшего наследника Бахбура) сложился юный морской экипаж — как раз для громадной парусной яхты, конфискованной у беглого миллиардера. Яхта эта раньше называлась «Железная Дора» (в просторечии «Железная дура»), но теперь ее избавили от недостойного названия и нарекли славным именем «Синяя Чайка». Капитан Румб поклялся своими усами, что через пару лет, когда он сделает из храбрых мальчишек настоящих матросов, они отправятся на «Синей Чайке» в кругосветное плавание…

1957 г.

Камень с морского берега

1

Во время войны мы жили в небольшом сибирском городе. Мама тогда работала в госпитале, сестра училась в техникуме. Мой отец погиб еще в августе сорок первого года. Старший брат воевал.

Дом, где мы жили, был двухквартирный. В соседней квартире жила кассирша городского кинотеатра с двумя сыновьями: Володей и Павликом. Володя учился в восьмом, Павлик в четвертом классе. Начинался сорок пятый год. Февральские вьюги гнали по улицам городка снежные вихри. Вечерами слышно было, как трубит в дымоходе ветер и дребезжит в раме треснувшее стекло.

В такие вечера мы с Павликом часто оставались одни в доме. Моя мама и Анна Васильевна — мать Павлика — приходили с работы поздно. Лена и Володя тоже часто задерживались, они учились во вторую смену.

Мы крепко подружились в эти зимние вечера, хотя Павлику было уже одиннадцать лет, а мне шел седьмой год.

Оставшись вдвоем, мы запирали на крючок дверь и уходили в комнату к Павлику. Забравшись с ногами на кровать, мы болтали о самых различных вещах. Тогда я впервые узнал, что Земля — шар, что тополь, который растет у крыльца, вовсе не достает верхушкой до голубых вечерних звезд, что пропеллер самолета имеет не форму колеса, как кажется с земли, а скорее похож на два широких меча, разрубающих воздух.

Иногда рисовали. Павлик рисовал очень хорошо. На тетрадных листках он изображал целый театр военный действий, где наши самолеты, танки и линкоры уничтожали похожих на букашек фашистов.

Но больше всего я любил вечера, когда, примостившись на поленьях перед горящей печкой, Павлик читал какую-нибудь интересную книжку.

В их комнате, в большом старом шкафу было много книг. Особенно нам нравились небольшие книжки в старых коленкоровых переплетах с облезшей позолотой орнамента по краям — «Библиотека приключений». Сколько было заманчивых названий: «Всадник без головы», «Морская тайна», «Таинственный остров», «Следопыт»…

Однажды вечером Павлик растопил печку (он был самостоятельный человек, и ему доверялось такое ответственное дело), и мы сели дочитывать «Остров сокровищ».

Чудесная книга! Я слушал и смотрел, на горящие поленья. В желтых языках пламени, среди ярких углей совсем нетрудно было видеть раздутые паруса шхуны «Испаньола», одноногую фигуру Джона Сильвера с попугаем на плече и освещенные закатом утесы Острова.

Но книга кончилась раньше, чем сгорели поленья.

— Жаль, что всё прочитали, — вздохнул я. Захлопнув книжку, Павлик закрыл дверь в волшебную страну. Теперь он тоже смотрел в огонь. В темных глазах его блестел маленький огонек, тот самый, который зажигает большую мечту.

— Вот бы посмотреть на море. Хоть один разок, — сказал Павлик.

Да! Хоть одним глазком! Взглянуть, как катятся на берег волны и, убегая назад, оставляют на гравии клочья пены. Почувствовать, как веселый ветер кидает в лицо соленые брызги и рвет за спиной воротник матроски. Побывать на море! Это была наша заветная мальчишечья мечта…

Мы совсем не хотели быть моряками. Павлик думал стать художником, а я летчиком. Но море тянуло нас к себе, как живая сказка.

— Хоть бы камешек с берега моря продержать в руке, — проговорил я.

— Да, хотя бы камешек, — рассеянно проговорил Павлик. И вдруг он встрепенулся:

— Послушай… А ведь у меня есть такой камень!

— Откуда?

— Еще давным-давно папа привез. Из Севастополя.

Отец Павлика умер еще до войны.

Камень с берега моря! Почему же Павлик раньше молчал?

— Врешь, — усомнился я. — Покажи.

— Сейчас.

Он открыл книжный шкаф. Там на самой нижней полке хранились старые радиолампы, коробки с винтами и гайками и прочая дребедень. Павлик достал жестянку из-под леденцов и открыл ее.

Камень лежал среди гвоздей и гаек, рядом с мотком алюминиевой проволоки и старинным пятаком. Он был белый, плоский, шириной сантиметра в три, гладкий — морские волны обточили его. Раньше мне приходилось самому находить в песке такие крупные белые гальки, но сейчас я не сомневался, что этот камешек найден у моря.

Я взял камешек в руки, провел пальцем по холодной поверхности, потом посмотрел сквозь него на пляшущее в печи пламя.

Он оказался полупрозрачным, словно голубоватое матовое стекло. В печке метался огонь, камень наполнился трепетным светом. Мне показалось, что внутри у него пошла голубая рябь.

— Павлик! Смотри, как море.

Мы склонились головами друг к другу.

— Как волны, — прошептал Павлик.

И мы долго смотрели, как плещется в камне маленький кусочек моря.

— Знаешь, Андрейка, — прошептал вдруг Павлик, — по-моему, этот камень волшебный.

Хотя я уже не верил сказкам, у меня по коже пробежали мурашки. Однако я возразил:

— Волшебных камней на свете не бывает.

— Может, и бывают. Откуда ты знаешь? Давай еще посмотрим.

И глядя на светящийся камень, Павлик продолжал фантазировать:

— Совсем как море. А вдруг появится корабль? Видишь темную точку? Она приблизится, и окажется, что это шхуна вроде «Испаньолы».

Кто знает, может быть, мы и увидели бы в тот вечер корабль, но с улицы постучали. Павлик пошел в сени отпирать дверь.

— Чья мама пришла? — спросил я, когда он возвратился.

— Твоя, — ответил Павлик и вздохнул. Конечно, ему хотелось, чтобы его мама скорее вернулась с работы.

Я побежал к себе. Мама развязывала запорошенную снегом шаль.

— Явился, — улыбнулась она и наклонилась ко мне. Я уткнулся носом в пушистый, мокрый от снега воротник.

— Простудишься, я холодная. Давай лучше печку топить. И будем пить чай.

— И Павлик!

— Конечно. Зови его.

В этот вечер я больше не вспоминал о камне.

2

На следующий день я снова был у Павлика. Он сидел над задачей, о каком-то бассейне, который наполнялся водой через одну трубу и опустошался через другую, а я листал старые журналы «Вокруг света».

Уже стемнело, а задача не сходилась с ответом, и Павлик наконец потерял терпение. Он сунул тетрадь в портфель и, вздохнув, сказал:

— Опять придется списывать в классе.

Я предложил затопить печку, потому что в комнате было холодно.

— Подожди с печкой. Сейчас я тебе что-то покажу, — ответил Павлик.

Он достал из шкафа жестяную коробку из-под американского какао. У самого дна в жестянке было пробито маленькое отверстие, а в передней стенке прорезано большое. В крышке — тоже. В отверстие стенки был вставлен вчерашний камешек — прозрачный камень с берега моря. Павлик открыл коробку: внутри стояла елочная тонкая свечка. Он зажег ее, захлопнул крышку и выключил свет.

— Смотри!

В темноте засветился голубоватый глазок.

Свечка разгоралась постепенно, и камень светился все ярче, словно над морем занимался солнечный тихий день.

— Красиво? — спросил Павлик.

— Очень!

И вдруг на камне, как на голубом светящемся экранчике, выступили очертания парусного корабля.

— Смотри, Павлик!

— Вот здорово! Корабль…

Контуры были неясные, но можно было различить квадратики парусов и корпус. А остальное: веревочные лесенки, надстройки, поручни, спасательные круги живо дорисовала фантазия.

— Как это получилось?

— Не знаю, Андрейка. Наверно, все же этот камень волшебный.

Я шумно вздохнул от волнения. Воздух попал в отверстие коробки, и пламя свечки заколебалось. В камне снова, как вчера, заметался голубой свет. Туманная фигурка корабля качнулась, будто поплыла. К нам, навстречу.

— Шхуна, — сказал Павлик.

— «Испаньола»?

— Нет, «Победа».

Пусть будет «Победа». Это слово тогда повторялось так часто и было таким дорогим!

— Куда она плывет?

— В Африку.

— Нет, лучше в Индию.

— Ну, пусть в Индию.

— А откуда?

И мы стали придумывать. На туманном кораблике появилась отважная команда и капитан — старый морской волк. Он вел шхуну в путешествие по всем морям, к берегам всех частей света. И мы видели перед собой уже не голубой глазок светящегося камня, а неизмеримый океан, в котором плыла белопарусная «Победа»…

Когда вернулся из школы Володя, он был очень удивлен, что дверь не заперта, печка не топлена, а мы сидим в темноте и о чем-то шепчемся.

Павлик успел задуть свечку и объяснил брату, что мы рассказывали страшные сказки, а в темноте интереснее.

Подивившись нашей смелости, Володя заметил однако, что мы могли хотя бы запереться и затопить печь.

Когда он отошел, Павлик шепнул:

— Никому не говори про камень Это будет наша тайна.

— Никому не скажу.

3

С тех пор мы каждый вечер, когда оставались одни, зажигали в жестянке свечку и садились перед светящимся камнем. Начиналась сказка.

Фигурка корабля появлялась обязательно, но всегда по-разному. Иногда она занимала почти весь камень, иногда казалась неясным далеким пятнышком, и тогда видны были еще и кудрявые облака и береговые утесы неизвестных островов.

Сначала я ломал голову, стараясь разгадать, как появляется таинственный кораблик, но постепенно перестал об этом думать и почти поверил, что камень волшебный.

Игра захватила меня. Наша фантазия не иссякала. Мы использовали все знания, которые почерпнули из книг Жюля Верна, Купера, Стивенсона, и сами придумывали там, где этих знаний не хватало.

Павлику нравилось описывать дальние страны, острова, поросшие пальмами, дикие скалы и белых чаек над предгрозовым морем. Когда свечка начинала коптить и камень тускнел, Павлик говорил приглушенно:

— Над океаном сгустились низкие облака. Пока все тихо, но через минуту налетит шквал и море смешается с небом в диком вихре шторма…

И становилось тревожно…

А я фантазировал иначе и очень смело. Шхуна «Победа» у меня застревала в дрейфующих льдах, чтобы через час оказаться у берегов Индонезии; отбив нападение туземных пирог, она топила немецкие подводные лодки.

Мы обычно сидели, глядя на голубой экранчик, до тех пор, пока не приходил кто-нибудь из взрослых или не догорала свечка.

Шли дни. Наш корабль побывал во многих морях, у многих берегов. Сказка разрасталась. Он помогала коротать нам долгие вечера, которые без нее могли стать очень тоскливыми.

Но не обошлось и без неприятностей. Все чаще Павлик совал в портфель тетрадь с нерешенной задачей. И со вздохом говорил, что опять придется списывать.

Однажды Павлик пришел из школы позже обычного, расстроенный и растерянный. На мой вопрос, что с ним, последовал мрачный ответ:

— Продраили на совете отряда.

— За арифметику?

— Ага.

За арифметику Павлика драили не первый раз, но раньше он не бывал так расстроен.

— Поговорят и забудут, — попытался я утешить товарища его собственными словами.

— Нет. Теперь уж не забудут.

Оказалось, что с сегодняшнего дня к Павлику будет приходить его одноклассница Галка и «подтягивать» его по арифметике. Подумать только! Придется Павлику терпеть, как им девчонка командует. Есть от чего впасть в уныние.

— А здорово вредная эта Галка? · спросил я.

— Кто ее знает, — вздохнул Павлик. — Я на нее раньше даже внимания не обращал… Ты на всякий случай не называй ее галкой. Говори «Галя»…

Галя пришла в пять часов. Она вежливо сказала мне «здравствуй», сняла беличью ушанку, пальтишко и оглянулась, не зная, куда их повесить.

— Брось на кровать, — буркнул Павлик. Он даже не пытался скрыть огорчение, которое Галя доставила ему своим приходом. Но она не смутилась, ведь в конце концов она не в гости пришла, а выполнять пионерское поручение.

Положив пальто и шапку рядом со мной на кровать, Галя с интересом оглядела комнату: книги, модель парусника, построенную Володей, картины «Бриг «Меркурий» и «Девятый вал», выдранные из «Огонька» и приколотые к стене. Потом она спросила Павлика:

— Ты уроки готовил?

— Все приготовил, кроме этой несчастной арифметики.

Конечно, для Павлика сделать упражнение по русскому — пара пустяков, а «Зимнюю дорогу» Пушкина он давно уже знал наизусть. Как и я, кстати…

— Давай тогда заниматься несчастной арифметикой, — предложила Галя.

Я, сидя на кровати, перечитывал «Тома Сойера».

Садясь к столу, Павлик сказал:

— Тебе, наверно, темно здесь читать, Андрейка. В вашей комнате лампа светлее.

Он считал, что мое пребывание здесь сейчас излишне, но мне не хотелось сидеть у себя одному. Поэтому я буркнул, что здесь очень даже светло, и уткнул нос в книгу, чтобы не встречаться глазами с Павликом.

Галя и Павлик взялись за решение задачи. Это продолжалось очень долго. Через час Павлик пыхтел, как речной буксир, а Галка поминутно вскрикивала:

— Ну как ты не понимаешь?!

Меня же мучила иная задача: когда мы займемся нашим морским камнем?

Как только с арифметикой было покончено, я отбросил книжку и громогласно спросил:

— Павлик, когда мы будем смотреть камень?

Я тут же прикусил язык. Взгляд Павлика пригвоздил меня к кровати, и мне захотелось провалиться в самый центр земного шара. Ведь я выболтал нашу тайну при девчонке! А Галка, конечно, сразу вмешалась не в свое дело:

— Какой камень, Павлик?

— Да так. Никакой.

— Жалко тебе, что ли, сказать? Ну и не надо…

— Нельзя. Это тайна, — вмешался я, пытаясь выправить положение.

Вот этого как раз и не следовало говорить. Как потом выяснилось, Галя больше всего на свете любила тайны. Услышав мое заявление, она просто взмолилась:

— Ну, Павличек, расскажи, пожалуйста! Я же никому не скажу!

— Ты все равно не поймешь ничего. Это игра такая.

Павлик боялся, что Галя не сможет увлечься нашей игрой, не увидит в глубине камешка моря и корабля, не поймет нашей сказки и, может быть, даже станет смеяться. Но она так просила, что Павлик не выдержал:

— Ладно. Дай честное слово, что сохранишь тайну.

— Самое-самое честное пионерское!

Снова засветился голубой глазок с туманным силуэтом шхуны. Напрасно боялся Павлик. Галя сразу разглядела в неясном пятнышке очертания корабля и сказала, что камень прозрачен, как морская вода в солнечный день.

— А ты видела море? — спросил я.

— Видела. Только давно. Мы жили в Ленинграде, а когда началась война, эвакуировались. Перед самой блокадой. Завод, где папа работал, сюда перевели.

— Расскажи, какое море.

— Ну как расскажешь… Оно разное. Но всегда очень красивое… И Ленинград красивый… Только фашисты там много разрушили, — добавила Галя тихо.

— Ничего. Все равно его восстановят. Ты расскажи про неразрушенный Ленинград. И про море, и про корабли…

Горел голубым светом камень с морского берега. Мы слушали Галю. Шхуна «Победа» шла в Ленинград.

Но она не успела. Свечка в жестянке сгорела, камень погас.

Павлик щелкнул выключателем. Света не было. В то время энергии не хватало и станция часто отключала районы с жилыми домами. Павлик зажег коптилку. Галя взглянула на часы-ходики и испугалась:

— Ой, уже девять часов. Меня дома потеряли. Я еще ни разу так поздно не приходила домой.

— Правда ведь, поздно уже, — забеспокоился Павлик. — Одевайся скорее. Где твои варежки?

Галя посмотрела на темные стекла и призналась, что боится идти одна.

— Что же делать? Андрейка, может быть, ты проводишь Галку? — спросил Павлик. Он не решался идти сам и оставить меня одного в доме, с коптилкой, где вместо керосина (которого тогда не хватало) был налит бензин. А идти вместе нельзя: взрослые вернутся, а дом заперт!

Мне идти, конечно, не хотелось. Страшновато будет возвращаться одному по темной улице. Но если я откажусь, Павлик пойдет сам, и мне придется сидеть в полутемной комнате наедине с огнеопасной коптилкой. К тому же, я сам был виноват, что Галя засиделась у нас: не сболтни я про камень, ничего бы не случилось.

— Валенок у меня нет, — сказал я.

— Мои надень, — оживился Павлик, почувствовав, что я готов согласиться. — Да и недалеко совсем идти, три квартала по нашей улице…

— Если ты боишься идти обратно, я отпущу с тобой Ричарда, нашу собаку. Он такой громадный, что с ним ничего не страшно.

Я в те годы еще не испытывал большого доверия к собакам, но Галя сказала, что Ричард очень умный и добрый пес.

Мы вышли на улицу. Было морозно. В окнах желтели огоньки керосиновых ламп и коптилок. Крупные звезды казались ярче этих огней. Я редко бывал на воздухе и теперь с удовольствием топал большими подшитыми валенками по скрипящему снегу. Дошли мы незаметно. Галя предложила мне зайти в дом, но я сказал, что хочу скорее идти домой.

— Подожди, — попросила Галя и через минуту вернулась, ведя на коротком ремешке громадного пса. Голова собаки достигала мне груди.

— Познакомься, Рик, — сказала Галя. — Это Андрейка. Слушайся его.

Рик обнюхал пуговицы на моем пальтишке и махнул хвостом. Я осторожно погладил Рика по спине и взял поводок. Мое недоверие к псу рассеялось.

— Если кто-нибудь полезет к тебе, скажи Рику: «Взять!», и все будет в порядке. А когда придешь домой, напиши записку, положи под ошейник и выпусти его. Он прибежит, — напутствовала меня Галя.

Я отправился обратно. Ричард шел спокойно, не натягивая поводок. С таким спутником я чувствовал себя в безопасности.

Придя домой, я написал на обрывке газеты зеленым карандашом: «Всё в парятке», а Павлик, хмыкнув, исправил ошибки и приписал: «Галя, приходи завтра». Я сунул записку под ошейник, и мы (Павлик в калошах на босу ногу) вывели Рика за калитку. Крупными скачками он помчался к своему дому.

Галя стала приходить каждый день. Сначала она занималась с Павликом, потом мы начинали нашу игру.

Чтобы не бояться идти вечером домой, Галя приводила с собой Ричарда. Все время, пока мы были заняты, Рик лежал под столом или сидел, положив голову мне на колени. Короче говоря, вел он себя вполне прилично, и напрасно тощий кот с неоригинальным именем Васька каждый раз взлетал на шкаф и угрожающе шипел.

Павлик теперь ничуть не жалел, что мы посвятили Галю в нашу тайну. Она умела фантазировать не хуже нас. А как она рассказывала про Ленинград! Этот город стал родным портом нашего корабля. Отовсюду: от берегов Австралии, из портов Южной Америки, из полярных льдов возвращалась в Ленинград шхуна «Победа».

4

А между тем приближался март. Все жили ожиданием весны и скорой победы. По вечерам мы слушали по радио салюты.

Однажды вечером мама сказала мне:

— Ну вот, сынок, кончается зима. Завтра первое марта.

А за окном гудела вьюга. Я спросил, слушая, как дребезжит от ветра оконное стекло:

— Завтра начнет таять снег?

— Нет, не завтра, конечно, но скоро.

Но весна началась именно «завтра». Солнце слизнуло с окон морозные узоры, могучим теплым потоком хлынуло на снег, он начал таять, темнея и безнадежно оседая. С юго-запада на смену режущим февральским ветрам примчался теплый плотный ветер. Я весь день провел у окна. Встав коленями на стул и навалившись грудью на спинку, я смотрел, как буравит снег под окном капель, как веселятся на заборах воробьи. К вечеру у меня в глазах плясали зеленые пятна от солнечного света.

Вечером пришла Галя. Она была в резиновых сапожках и вязаной шапочке вместо беличьей ушанки. Ричарда в комнату не пустили, чтобы не оставил мокрых следов.

Игра у нас в тот вечер не ладилась. Мы почему-то все время заговаривали о посторонних вещах. Свечка догорела. но ни Галя, ни Павлик не пожалели об этом. Они говорили о своих школьных делах. Мне стало скучно. Скоро пришла мама, и я пошел к себе.

Уже лежа в постели, я позвал маму и сказал:

— Видишь, я угадал. Сегодня началась весна.

— Правда, — улыбнулась мама, — началась весна. Теперь и валенки не нужны. Скоро сможешь гулять сколько угодно.

— Скоро фашистов разобьют и Саша приедет домой, — мечтательно протянул я.

— Обязательно, — сказала мама. Но в глазах ее я заметил застоявшуюся тревогу и понял: «А вдруг перед самым концом… как отца…» — думала мама. Во мне тоже на миг шевельнулась эта тревожная мысль, но потом я стал думать о другом, вспоминая сегодняшний вечер. Какое-то чувство досады, непонятной обиды не давало мне покоя, и я не мог еще в нем разобраться.

Весна кипела на улицах. Снег почти сошел, только у заборов на местах сугробов сочились мутной водой его серые ноздреватые пласты. Вода вышла из канав, залила дороги. Мы с Павликом вырезали из большого куска сосновой коры корабль, вбили три мачты, натянули матерчатые паруса. Павлик выжег на носу кораблика слово «Победа». Маленькое суденышко плавало по канавам и лужам нашего квартала, вызывая восхищение и зависть у обладателей одномачтовых корабликов с газетными парусами.

Однажды я пустил наш парусник в канаву, и ветерок погнал его вдоль улицы. Следя за корабликом, я незаметно оказался у дома, где жил мой лютый недруг — шпиц Марсик. Не знаю, почему он ненавидел меня, но при каждом удобном случае этот пес старался попробовать на вкус мои ноги. Сейчас, воспользовавшись тем, что я один, он стремительно атаковал меня. Я взлетел на перила высокого парадного крыльца, а Марсик бесился внизу. Прохожих не было, кораблик уплывал, а я готов был зареветь от страха и обиды.

И вдруг неподалеку показался Рик. Сердце мое наполнилось мрачным ликованием.

— Ричард! Рик! — крикнул я. Рик повернулся и стал скачками приближаться.

Зарвавшийся шпиц был слишком увлечен, чтобы заметить опасность. Указывая на него, я сказал Рику:

— Взять!

Рик был в то время уже достаточно дружен со мной, чтобы не отказать в подобной услуге. Он «взял», то есть сомкнул на загривке у Марсика свои челюсти и в течение примерно полутора минут мотал его. Шпиц верещал не столько от боли, сколько от ужаса.

Больше Марсик никогда не трогал меня, а с Ричардом мы стали настоящими друзьями.

5

Павлик уже давно подтянулся по арифметике, но Галя все равно очень часто бывала у нас. Только я теперь этому не особенно радовался. Почему-то мне нравилось быть с Павликом вдвоем, как раньше, как в тот вечер, когда мы кончили читать «Остров сокровищ». Игра уже не увлекала нас как прежде, хотя мы не признавались в этом даже самим себе. Часто Галя и Павлик заговаривали совсем о другом, когда перед ними светился голубой камень. Они не обращали на меня внимания, и мне становилось скучно. Но я никогда не мешал им, тихо сидел рядом.

Однажды Павлик приболел и не ходил в школу. Галя пришла после уроков и рассказывала, как прошел в классе день. Я листал «Зверобоя» Купера.

— Павлик, что такое томагавк? — спросил я, увидев в книге незнакомое слово.

— Подожди, Андрейка, не мешай, — отмахнулся он. — Говори, Галя, что было на физкультуре?

Мне стало обидно до слез: все с ней и с ней, а я, значит, не нужен.

— На уроке физкультуры, — говорила Галя, — мы играли в «третий-лишний».

Эти слова обожгли меня. «Это я у них третий-лишний», — пришла в голову мысль. Я соскочил со стула и пошел к двери, стараясь проглотить в ставший в горле комок.

— Андрейка, ты куда? — окликнул меня Павлик.

Я ускорил шаги. Павлик догнал меня в коридоре, и я наконец заплакал, прислонясь головой к косяку. Подошла Галя, стала расспрашивать, что случилось.

— Ничего, — всхлипнул я, дергая плечом, чтобы сбросить ее руку.

— Галка, иди в комнату, — вдруг сказал Павлик. Она пожала плечами и ушла.

— Да что с тобой, Андрейка? — допытывался Павлик.

— Вам… на меня… наплевать… Ну и не надо! Осенью пойду в школу. и у меня будет много товарищей!

— Андрейка, зачем ты глупости говоришь… Мы же все время вместе…

— Больше не будем вместе, — мрачно изрек я. Во мне начала пробуждаться гордость. — Я лишний.

— Мы с тобой настоящие друзья, Андрейка, ты же сам знаешь.

— Неправда!

— Правда! Просто Галка тоже мой товарищ, и я хотел, чтобы мы дружил втроем.

— Я тоже хотел, а вы не стали.

— Как это не стали?

— Да так.

«Врет еще», — подумал я.

— Хочешь, докажу. что я твой друг? — вдруг спросил Павлик.

— Докажи…

— Когда у тебя будет день рожденья, я подарю тебе камень.

— Правда?!

— Обязательно.

Для меня это было лучшим доказательством дружбы.

— Ладно, — сказал я.

— Ты больше не злишься? — смущенно спрашивал Павлик.

— Нет…

— Ну, пойдем, — он тянул меня в комнату.

— Я лучше завтра приду.

Мне было стыдно перед Галей за свои слезы, и я ушел к себе в комнату.

На следующий день мы не вспоминали о ссоре.

Стояло солнечное майское утро. На нашем тополе появились клейкие листики. и он стоял, словно окутанный зеленым туманом.

Мама, Лена, Павлик, Володя и я сидели на крыльце. Недавно приходил почтальон, принес от Саши письмо. Мама была радостная, как всегда в таких случаях. Она шутила со мной и с Павликом.

Примчалась Галка со своим вечным спутником — Ричардом, тряхнула косами, щелкнула Павлика по загривку. Ей тоже было весело.

— Поздоровайся, Рик, — велела она. Пес сел и поднял лапу.

— Какая громадная собака. И умная, — сказала мама. — Вот бы нам такую. Никого бы не пустила в квартиру. А то ни одного мужчины в доме…

Володя фыркнул и удалился с крыльца походкой смертельно оскорбленного человека. Лена захохотала.

Во дворе появилась Анна Васильевна. Я никогда раньше не видел ее такой. Она запыхалась, будто долго бежала, на раскрасневшемся лице была радостная улыбка человека, на которого свалилось неожиданное счастье.

— Война кончилась, — сказала она.

То, чего ждали со дня на день, все же пришло неожиданно.

Кончилась война. Значит, теперь обязательно вернется Саша. Значит, больше не будет страшного слова «похоронка». Значит, начнется с этого дня волшебная жизнь, которую я почти не помнил, которую называли словом МИР. Почему же плачет мама? И Анна Васильевна, которая только что смеялась…

— Это от радости, — шепчет Павлик.

А мне совсем не хочется плакать. Мне хочется смеяться, петь, веселиться. От избытка чувств я хватаю за уши Рика, валю его на землю, и мы катаемся по траве.

— Дай бог, чтобы дети больше ни разу не видели войны, — говорит мама.

А в синем, синем, как море, небе распускает клейкие листья тополь.

6

У Павлика и Галки наступили первые в жизни экзамены. Они готовились вместе, и я не мешал им. Теперь уже было не до обид, если на меня не обращали внимания или даже просили уйти из комнаты.

Но вот кончилась пора экзаменов. Вечером мы снова собрались вместе.

— Давайте, посмотрим камень, — предложил я.

Павлик зажег в жестянке огарок солнечной свечки. Было светло, и камень горел слабо. Огарок начал коптить.

— Собирается буря… — начал Павлик.

— В Индийском океане, — сказал я.

— Угу… Над морем предгрозовая тишина…

Камень темнел. Фигурка корабля едва виднелась.

— Налетел шквал. Небо затянулось мраком. Корабль борется с волнами. Выдержит ли он бурю? Доплывет ли до светлых солнечных берегов?

Камень погас. Павлик снял крышку. Из жестянки поднялся тонкий дымок.

— Свечка погасла.

Павлик полез в коробку с елочными игрушками.

— Кончились свечки, — сказал он через минуту. — Надо будет потом еще поискать, может быть, в шкафу остались.

Но больше мы не видели, как горит голубым огнем камень с берега моря.

На следующий день у Павлика возникли какие-то разногласия с матерью, и та в наказание заперла его в комнате, а сама ушла на работу. Некоторое время Павлик бурно выражал свое негодование, но потом успокоился: очевидно, сел за книгу.

Я вышел во двор и увидел Галю.

— Павлик дома? — спросила она.

Я объяснил, что Павлик заперт.

— Ой, как же быть? — огорчилась она. — Я ведь сегодня вечером уезжаю, Андрейка. В Ленинград.

— В Ленинград?! Что же ты молчала!

— Я не знала. Папа хотел сюрприз сделать… Мне так хотелось попрощаться с Павликом, — продолжала Галя. — Что же делать, Андрейка?

Я думал. Окна квартиры Павлика выходили в соседний двор. Одно из наших окон было тоже с той стороны. Но мама до сих пор не выставляла там раму. Я решился.

— Влетит тебе, — с сомнением сказала Галя, когда я начал отдирать от рамы бумажные полоски.

— Ну и пусть. Помоги.

Мы кое-как вытащили раму и вылезли в окно.

Павлик сидел на подоконнике. На коленях у него лежала книга.

— Павлик!

Он обрадовался, открыл окно.

— Лезьте.

Мы влезли.

— Галя уезжает, — сказал я.

В соседнем саду под окнами цвела черемуха. Собирались облака. Небо потемнело, кусты замахали белыми ветками.

— Павлик, смотри, что я тебе принесла. Тебе и Андрейке…

Галя достала из кармашка маленький ученический компас с самодельной цепочкой из медной проволоки. На конце цепочки висел бронзовый якорек.

— Это папа сделал.

Из-за крыши появились лохматые серые тучи. Ветер рванул и стих. Ветки покачались, застыли в плотной тревожной тишине.

— А что подарить на память тебе? — сказал Павлик.

— Ну что ты! Ничего… Или… если не жалко, отдай мне камень…

Скоро у меня будет день рождения…

Павлик растерянно смотрел то на меня, то на Галю.

— Понимаешь, Галя, я обещал его Андрейке, — начал он нерешительно.

— А, ну не нужно тогда…

И она весело заговорила о другом.

А Павлик сосредоточенно думал.

— Галя, Андрейка! А если разбить камень пополам?!

Я понимал, что дело не в камне. Сказка кончилась, а дружба осталась. И Галя это понимала. И Павлик.

И мы были рады, что нашли выход.

Павлик положил камень на порог и взял молоток.

Круглый белый камешек с берега моря раскололся аккуратно на две половинки. Но когда Павлик поднял их, мы увидели еще один небольшой осколок.

— Вот хорошо! — обрадовался Павлик. — Я его возьму себе.

И вдруг я почувствовал прилив великодушия.

— Нет, Павлик, лучше мне… Лучше я возьму маленький кусок.

— Андрейка, почему?

— Ну, раз я самый маленький, то пусть…

И я зажал осколок в кулаке.

Мы выбрались в сад, затем через забор на наш двор. Стояла предгрозовая тишина. Листья тополя не шевелились. Но в воздухе уже не было духоты и гнетущей тревоги.

Мы стояли на крыльце. На синем заслоне грозовых туч белела далекая башня городской библиотеки. Вокруг нее кружили голуби, тоже белые-белые.

— Как чайки над маяком, — сказала Галя.

— Да. Перед штормом…

На крыльцо упала крупная капля.

— Я побегу, скоро начнется ливень, — заторопилась Галя, — до свиданья, ребята!

И она побежала.

Галя, до свиданья!

Вечером к нам неожиданно прибежал Рик. Под ошейником я нашел записку. Она была написана печатными буквами — специально для меня.

«Андрейка, папа ничего не мог сделать, чтобы взять Рика с собой. Его так жалко. Твоя мама говорила. что хорошо, если бы у вас была такая собака. Возьмите его себе. Ведь ему некуда деться, а тебя он любит. Галя.»

Рик терпеливо ждал, прока я его гладил, потом пошел к двери.

Но я закрыл дверь.

— Не ходи, Ричард. Там теперь пустой дом.

Но Ричард потом еще часто бегал к старому дому.

7

«Здравствуйте, Павлик и Андрейка! Как вы живете? Я учусь в пятом классе. У нас большая радость. Нашелся мой младший братишка Витя, который потерялся во время эвакуации. Он жил в детском доме. Сейчас ему восемь лет и он учится во втором классе. А как Андрейка учится? Я думаю, что хорошо, ведь он умел читать раньше, чем пошел в школу. Как живет наш Рик?

Половину нашего камня я берегу. Я ведь знаю, что он не волшебный и что Павлик рисовал кораблик на его обратной стороне простым карандашом перед тем, как начать игру. Но все равно.

Жаль, что мы не узнали, что стало со шхуной «Победа», уцелела ли она в буре, в какой порт пришла. Но папа говорит, что мы когда-нибудь встретимся, склеим камень и досмотрим нашу сказку.

Может быть, правда?..»

Хакасия, полевой стан Карасук — г. Свердловск.

Сентябрь — декабрь 1957 г.

Похищение агента

Я приехал из пионерского лагеря на два дня раньше, чтобы застать дома родителей, уезжавших на юг. Последние часы перед отходом поезда прошли в спешке и беспорядке. Наконец, выслушав массу наставлений, мы с братом проводили их на вокзал. Домой вернулись в двенадцатом часу ночи, и я сразу же лёг в постель.

Прошло около четверти часа. Я задремал, но вдруг вздрогнул и открыл глаза. Сразу было трудно понять, что случилось. Стояла тишина, лишь за стеной тихо похрапывал старший брат. Комнату наполняла густая темнота. За окном сверкала редкими звёздами августовская ночь.

Стараясь понять, что меня разбудило, я сунул руку под подушку за карманным фонариком и, повернувшись, случайно взглянул на потолок. То, что я увидел, заставило меня вскочить. Шёлковый абажур мягко светился в темноте. Он то угасал, то снова вспыхивал, словно изнутри наливался зловещим красным светом. Впрочем, странное поведение абажура не было для меня загадкой. Я знал, что на него падает из-за окна тонкий луч фонарика. Но направить этот луч мог только мой друг Лёшка. Мы договорились ещё раньше, что он будет сигналить таким образом, если произойдет что-нибудь важное.

За окном раздался короткий свист, потом в стекло стукнул камешек. Это означало, что Лёшка меня ждёт. Я стремительно оделся и выскочил во двор. Мигая фонариком, ко мне подошёл Лёшка и тихо шепнул:

— Пошли на дрова…

Мы двинулись в дальний угол двора, где за сараем сохла поленица. Это было самое удобное место для тайного разговора.

— Я тебя весь день ждал, — начал Лёшка, когда мы примостились на поленьях. — А ты приехал и даже не зашёл… Ну, ладно, — заспешил он, видя, что я собираюсь оправдываться. — Слушай. Я коротко.

Он глотнул воздух и заговорил быстрым шёпотом:

— Сегодня утром иду по улице, вижу, будка телефона-автомата. Дай, думаю, позвоню Витьке Ерёмину, чтобы скорей «Похитителей бриллиантов» читал. Целый месяц держит… Подхожу и вижу: в будке тип в белой шляпе и чёрных очках говорит по телефону и как-то подозрительно оглядывается. «Да, говорит, там и встретимся, в одиннадцать часов. Там, говорит, народ редко бывает. Будем одни, никто не помешает, говорит, а разговор очень важный.» И снова оглядывается, а глаза из-под очков блестят, как у жулика. Потом прижал трубку плечом к уху и достал из кармана… Знаешь, что?

— Атомную бомбу?

— Браунинг! Переложил его в другой карман, потом вынул блокнот и стал что-то записывать. А под конец сказал: «Значит, в одиннадцать в Парке речников, у старой беседки…» Потом он вышел, а я за ним. Узнал, где он живёт.

— Зачем?

— Вот балда! Ведь это же наверняка шпион. Вражеский агент!

Несмотря на Лешкину горячность, меня охватили сомнения.

— Может быть, тебе показалось, что у него пистолет был? На самом деле это портсигар какой-нибудь или…

Мой друг тяжело засопел. Он был смертельно оскорблён. Неужели он не в состоянии отличить портсигар от браунинга?!..

— Ладно… А ты кому-нибудь говорил про это дело?

— Нет, конечно. Мы его сами накроем. Завтра вечером он пойдёт в парк, чтобы встретиться с сообщником. Надо собрать ребят, поймать его и доставить куда следует.

— А сообщник?

— Не уйдёт. Попадётся один — найдут всех, — убежденно произнёс Лёшка.

— Нужно побольше людей, — сказал я и этим дал согласие.

— Завтра утром ребятам скажем. Пока только Владька знает.

— Кто?

— Владик. Понимаешь, мальчишка один. Переехал в наш дом недавно. Маловат, правда, а так ничего… Да я позову сейчас…

Он мигнул фонарем в одно из окон, и буквально через несколько секунд Владик оказался перед нами. При свете фонарика я увидел тонкого как удочка мальчишку лет десяти, с темным вихром, в клетчатой курточке, наброшенной поверх майки и трусиков.

— Это ты и есть Олег? Мне Лешка говорил, — без всяких предисловий сообщил он и одним махом вспрыгнул на поленицу.

Мы стали обсуждать план нашей операции.

— Всё-таки у него пистолет, — вспомнил я.

— А мы попросим Генку Ершова взять двухстволку. Позовем Глеба и Толика. Всё пойдёт как по маслу, — убеждал Лешка.

— Может быть, лучше сразу заявить, — сделал я последнюю попытку отступления.

— Боишься? — спросил Лешка.

Не мог же я сказать, что и в самом деле боюсь!

— Самим поймать шпиона во сто раз интереснее, — высказал своё мнение Владик.

«Тоже нашёлся контрразведчик, — подумал я. — Ростом мне до плеча, голос как у девчонки, а рассуждает, будто речь идёт о поимке щегла. И зачем только Лешка впутал его в это дело?..»

Мне представился завтрашний вечер, схватка в тёмном парке, быть может — выстрелы… Крупная дрожь пробежала по спине.

Скоро мы разошлись…

Ночью мне снилось, как шпион в чёрных очках и громадных скрипучих ботинках гонится за мной, потрясая револьвером и зловеще усмехаясь. Я хочу убежать от него, но едва двигаюсь, потому что ноги словно свинцом налились…

Утро принесло новые события. Прежде всего была создана «Боевая семёрка», в которую, кроме Лёшки, Владика и меня, вошли еще четыре человека. Это были наш сосед Глеб Речкин, ученик музыкальной школы, а также шестиклассники Толик, Игорь и Генка, ребята из соседнего двора. С ними мы не всегда жили в согласии, но для такого дела все ссоры договорились забыть.

За шпионом решено было установить наблюдение, чтобы он не ускользнул куда-нибудь в свою заграницу. Мы заняли позиции вокруг домика с высоким крыльцом и широкими окнами, готовые последовать за нашей жертвой, куда бы она ни двинулась.

Я выбрал место в небольшом сквере напротив дома и засел в кустах акации.

Утро было ясным и прохладным. Легкий ветер шелестел в листьях, и под его мерный шорох я стал думать о различных вещах, слегка забыв про наблюдение. Вдруг позади раздался треск, заставивший меня вспомнить о моей задаче и об опасности, которой я подвергался. С дрожью в сердце повернул я голову и увидел… корову. Но это открытие не обрадовало меня. Я не боюсь собак и смело подхожу к любому незнакомому псу, будь он хоть с меня ростом. В лагере я ловил за хвост гадюк. Но коров я не люблю, и они тоже не любят меня. Вот и сейчас это рыжее создание, угрожающе опустив голову и кося блестящим чёрным глазом, стало приближаться.

В пяти шагах от меня росла высокая прямая берёза. Она была сейчас самым безопасным местом для наблюдательного пункта… Стремительно взобравшись на дерево, я оседлал толстый сук.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я сидел на берёзе, проклиная хозяев, пускающих свой скот в сквер. Корова несколько раз подходила к стволу, чтобы почесать о него свой бок. Удаляться она, видимо, не собиралась.

Солнце поднялось и пекло ужасно. По плану меня давно должны были сменить, но теперь я не хотел этого. Что хорошего, если меня застанут в таком дурацком положении?

Как на зло, на тропинке среди кустов появился Владик. Он повертел головой, увидел меня и направился к берёзе, мимоходом треснув палкой корову. Это отвратительное животное мотнуло хвостом и легкой рысцой двинулось прочь.

— Здорово ты устроился, — приветствовал меня Владька. — Мне бы туда ни за что не забраться. Тебе хорошо видно?.. А шпиона ты всё-таки прозевал! Пошли скорей, Лешка уже следит за ним…

Услышав эту новость и убедившись, что корова далеко, я спрыгнул вниз. Уши мои горели…

Пройдя квартала два, мы увидели Лешку. Передвигался он довольно странно: то шёл медленно и осторожно, почти на цыпочках, то бросался бегом или прятался в подъезде, замирая там на некоторое время. Метрах в двадцати впереди него бодро шагал человек в сером костюме, соломенной шляпе и с папкой подмышкой.

Мы догнали Лешку, и я выругал его за глупое поведение. После этого мы с равнодушным видом последовали за незнакомцем.

Идти пришлось довольно далеко… Наконец мы оказались на берегу реки. Внизу, под обрывом, где ярко желтела песчаная полоса, слышались плеск и голоса купающихся, но мы лишь завистливо вздохнули: купаться было некогда. Человек в соломенной шляпе шёл к старому монастырю, в котором теперь помещались какие-то склады. У полуразвалившихся каменных ворот сторожа не оказалось. Двор был завален штабелями досок, ящиками и бочками. Стояло несколько грузовиков, суетились люди… К одному из этих людей и подошёл шпион. Он протянул какую-то бумажку и стал что-то объяснять.

Мы притаились за ящиками и смотрели во все глаза. Услышать разговор было невозможно, почти рядом шумел мотор грузовика. Наконец человек, видимо, какой-то начальник, кончил говорить с серым в очках. Он сложил ладони рупором и крикнул, покрывая шум:

— Федоров! Ключи у тебя?.. Ключи, говорю!.. Давай сюда живее, тут товарищу на вышку надо…

Появился парень, одетый несмотря на жару в ватник. Он лениво зашагал к собору, позвав с собой нашего незнакомца, отпер скрипучую железную дверь и, зевнув, направился обратно.

— Растяпа, — прошептал Лешка…

Шпион скрылся в двери, и мы, посовещавшись, решили идти за ним.

Пробраться к двери было нетрудно. Она оказалась не запертой, и мы вошли в тёмное, холодное помещение. После яркого дневного света мы ничего не могли различить, несмотря на приоткрытую дверь. Пришлось зажечь фонарики. Светлые круги скользнули по узкому коридору, в конце которого уходила вверх винтовая лестница, высветили влажные стены, сложенные из крупных кирпичей. По спине у меня пробежал холодок, когда я поставил ногу на первую каменную ступень. Где-то высоко над нами глухо раздавались шаги…

— Идти? — спросил я, оглядываясь.

— Идём. До конца, — шепнул Владик.

Он проскользнул вперёд и стал неслышно подниматься. По каменным сводам метались тени. Меня охватило предчувствие жгучих (чересчур жгучих!) тайн и приключений…

Лестница привела на колокольню. Я первым осторожно выглянул из люка: шпион стоял у окна, выходящего на реку, и, открыв папку, что-то набрасывал на листе бумаги. На противоположном берегу строилась новая электростанция, и, без сомнения, наш «художник» снимал план строительства… Вот он отложил карандаш, достал папиросу, потом пошарил в другом кармане, и в руке у него я увидел маленький никелированный браунинг. Я шарахнулся назад. Всё было ясно. Если до этого у меня и были сомнения, то сейчас я твёрдо уверовал, что вижу настоящего диверсанта…

Почти не дыша, спускались мы по истёртым ступеням. Сначала у нас появилась мысль запереть шпиона на колокольне, откуда он не мог сбежать, но потом этот план был отвергнут. У врага здесь могли оказаться сообщники, которые помешали бы нам…

Благополучно выбравшись за ограду, мы поспешили домой, где нас ожидали остальные члены «Боевой семёрки»…

Наступил вечер, полный глухой тревоги, смутного ожидания опасности. Всё было готово, план мы разработали до мелочей. Главное, нужно захватить агента до того, как он встретится с сообщником. Игорь притащил полосатый чехол от матраца, что бы засунуть в него нашу жертву. В запакованном виде шпиона предполагалось погрузить на двухколёсную тележку и доставить в органы госбезопасности. Но с тележкой в парк нас, конечно, не пустили бы, поэтому мы спрятали её на берегу в густых зарослях полыни и бурьяна. К месту боевых действий мы решили добираться на лодке, которую попросили до утра у знакомого пристанского сторожа.

Парк спускался к реке крутыми уступами. Недалеко от воды скрывалась в кустарнике полуразвалившаяся каменная беседка, возле которой, по утверждению Лёшки, и назначал встречу с другим злодеем выслеженный нами диверсант. Место было безлюдное, лишь изредка здесь уединялись гуляющие пары.

Около девяти часов мы собрались на берегу, километрах в полутора от парка. В лодке лежали два мотка бельевой верёвки, свёрнутый чехол и длинный шест. Позже всех прибежал Генка. Он притащил завёрнутую в мешковину отцовскую двустволку и пять патронов. Внушительный вид воронёных стволов несколько приободрил нас, но вообще настроение у всех было неважное.

Отправляться в путь так рано не стоило. Мы расположились на заросшем высокой травой уступе, и каждый погрузился в свои мысли.

Над далёкими тополями и крышами за поворотом реки догорал жёлтый закат. Знакомая нам колокольня чернела на светлом небе как угольная.

Над ртутной водой, над тёмным кружевом моста вспыхнули фонари. Я подумал, что, может быть, вижу всё это в последний раз, и пожалел, что не оставил дома записку на тот случай, если буду убит.

Кто-то тронул меня за плечо. Я оглянулся. Толик сидел, теребя пуговицы ковбойки, и немного смущённо смотрел на меня.

— Слушай, Олег, — негромко сказал он. — Помнишь, мы тогда подрались… Понимаешь, сегодня всякое может быть… В общем, ты не сердись, что я тебе тогда настукал.

Это была неправда. Я дрался с Толькой дважды и оба раза выходил победителем. Однако сейчас спорить не стал и кивнул головой.

Над рекой спускались темно-синие сумерки. Было тихо. Я посмотрел на ребят. Генка и Лешка возились с ружьём, Игорь лежал на спине, глядя в небо, где проступали первые звёзды. Глеб сидел, рассеянно теребя свой аккуратный чубик. Потом он снял очки и, помахивая ими, засвистел «Куда, куда вы удалились…» Рубашка Владика белела неподалёку. Он бродил в кустах полыни, доходящих ему до пояса.

— Ребята, может быть, выкупаться послед… после некогда будет, — предложил Толик неожиданно.

Вода была тёплая, мы купались минут пятнадцать и немного развеселились. Натягивая штаны, я услышал, как старинные часы на музее пробили десять раз. Бой их был глухим и тревожным.

— Пора. Поехали, ребята.

Лодка медленно вышла на середину реки и поплыла по течению.

Тихо плескали вёсла. Тёмные заросли парка приближались. Генка вложил в ружьё патроны, но мы заставили его разрядить двустволку, чтобы он не ухлопал кого-нибудь из нас. Плыли молча, только Владик спросил однажды, не боимся ли мы.

— А ты?

Он поболтал рукой за бортом и вздохнул:

— Немного. В животе холодно…

Этот юнец был смелее всех нас: безбоязненно признался, что ему страшно.

Лодка ткнулась в песок метрах в сорока от беседки. Теперь никто не мешал Генке заряжать ружье.

— Все помните, что делать? — строго обратился к нам Лешка.

— Помним…

Стараясь не шуршать в кустах, «боевая семёрка» гуськом двинулась к смутно белеющим развалинам беседки.

— Спрячемся там и подождем, пока он не придёт, — предложил Глеб. Но план был нарушен. У самой воды, рядом с кривым старым тополем чернела знакомая фигура.

Шпион стоял к нам спиной, а мы не заметили его и подошли почти вплотную. От неожиданности мы присели и перестали дышать. Диверсант был неподвижен, видимо, о чём-то задумался. Потом он достал папиросу и стал шарить в карманах, отыскивая спички.

В этот момент Генка совершил глупость, которая едва не погубила всё дело. Выскочив из кустов, он направил на шпиона ружье и сказал тонким голосом:

— Руки вверх!..

Враг обернулся, и в руке его тускло блеснул пистолет. Меня словно толкнули в спину. Пригнувшись и ожидая выстрела навстречу, я бросился к шпиону и ударил его по руке. Браунинг описал дугу и булькнул в воде. В ту же секунду я отлетел в сторону и трахнулся головой о тополь. На меня свалился Владик. В трёх вагах от нас кипела свалка.

— Помогите! Грабят!.. — раздался глуховатый мужской голос. Его перебил звонкий крик Игоря:

— Отойдите, дайте мне!

Потом над головами взметнулась какая-то тень. Всё это произошло в одну секунду. Когда я вскочил и включил фонарик, то увидел, что на шпиона надет полосатый чехол. Враг ещё пытался отбиваться ногами, но скоро запутался…

Его туго обмотали бельевыми верёвками и повалили на землю.

Диверсант старался что-то сказать, глухо мычал и выгибался.

— Молчать, — прикрикнул Генка и стукнул чехол прикладом по наиболее выпуклой части. Из ствола неожиданно вырвалась огненная стрела, и ружье грянуло. Дробь сорвала с тополя листву, прокатилось громкое эхо.

Когда мы оправились от испуга, убедились, что все целы, и выругали Генку, то увидели, что агент лежит спокойно. Далеко вверху раздался милицейский свисток. Надо было спешить. Мы просунули под верёвки шест у положили его на плечи и понесли нашу добычу, как тигроловы носят хищников.

В лодке шпион снова стал корчиться и мычать. Тогда Глеб обратился к нему с речью:

— Bы наш пленник, — вежливо разъяснял он. — Нас семь человек, и бежать вам не удастся. В крайнем случае мы будем стрелять. Кроме того вы можете перевернуть лодку и тогда наверняка утонете.

Диверсант перестал шевелиться и попытался что-то сказать.

— Разговаривать будете со следователем, — солидно произнёс Глеб и поправил очки, одна дужка которых была сломана.

— Интересно, с кем он хотел встретиться? — задумчиво проговорил Игорь.

Толик предположил, что пленник хотел передать другому агенту план электростанции, который срисовал на колокольне.

— Если бы не мы, полетели бы щепки от станции!

Мне послышалось, будто диверсант чересчур злорадно хмыкнул. Я не обратил на это внимания. Я ликовал, глядя на связанного врага.

Минут через десять лодка причалила к месту, где была спрятана тележка. Там нас ждала неприятность: тележки не оказалось. Поиски в бурьяне и крапиве, напоминавших ночью тропические заросли, ни к чему не привели. Куда она делась, мы так и не узнали.

— Скверно, — подвёл итог Толик. — За тележку мне влетит — раз. Этого типа везти не на чем — два.

Мы успокоили его, сказав, что победителей не судят, и глупо ругать человека, поймавшего шпиона, за потерю паршивой старой тачки.

— Придётся волочить на себе, — грустно изрёк Лёшка.

— Пока его наверх затащишь, два часа пройдёт, — хмыкнул Игорь.

— Да, тяжёлый, собака.

Владик предложил развязать диверсанту ноги — пусть сам топает.

— А то таскаешь такую персону, только живот надры… Лодка! Держи!! — завопил он вдруг.

Увлёкшись поисками, мы оставили лодку без присмотра, и сейчас она медленно и торжественно уплывала по течению вместе с нашей жертвой…

…Мокрые и злые выбрались мы на берег. Шпион в лодке не переставал мычать и дёргаться. Вытащив его на песок, мы почувствовали себя совершенно обессиленными. И тут случилось то, что значительно ускорило развязку событий: раздался треск материи, и в свете фонариков стало видно, как из чехла высунулась голова диверсанта в помятой соломенной шляпе.

— Негодяи, — раздался его хриплый голос. В тот же миг Игорь, стоявший рядом со мной, как-то странно икнул и пропал. Я изумленно оглянулся и увидел, что он сидит в бурьяне и старается замаскироваться.

— Олег, милый, — c отчаяньем прошептал он, — это не шпион. Это наш знакомый, художник. Он работает в городской газете…

Я вдруг почувствовал, как сильно болит у меня затылок, лёг навзничь и стал смотреть в небо. Мне было все равно. Словно сквозь туман доносились голоса. Чаще всего слышалось слово «хулиганство» и другие неприятные слова. Лжешпион бушевал, освобождаясь от пут. Иногда он все-таки переставал ругаться и давал объяснения, потому что Генка все еще не опускал двухстволку.

Наконец художник стряхнул с себя чехол и встал, скрестив на груди руки.

— Гм… Шпион. Диверсант… В милицию вас…

— У вас был пистолет, и потом… вы что-то рисовали, — смиренно заметил Толик.

— Ха! Пистолет… Зажигалка! Кстати, где она? Ах, в реке… Рисовал, конечно. Да, именно станцию. Для завтрашней газеты… Тоже мне, детективы…

Он помолчал, потом задумчиво произнёс:

— Что же мне с вами делать?

Вопрос прозвучал так, будто наш бывший пленник мог нас немедленно приговорить к смертной казни. Я вспомнил, как этот грозный человек недавно болтался связанным на шесте и вдруг фыркнул от смеха.

Я понимал, что это глупо, но не мог удержаться и к своему удивлению услышал, что ребята тоже начали смеяться. Через несколько секунд мы хохотали во всё горло. Тогда наконец не выдержал и «диверсант». Он басовито загоготал. На лицо художника упал свет фонарика, и мы увидели, что он совсем молодой.

Перестав смеяться, он заметил, что, хотя нас и больше, но потрёпаны мы сильнее его.

— Вот что, шерлоки холмсы, — сказал «шпион». — Мне всё-таки надо встретиться с… с моим сообщником. Так что доставляйте меня обратно.

Мы заняли место в лодке. Игорь устроился на корме и сидел молча, по вполне понятной причине не желая быть узнанным. Толик был мрачен, его печалило исчезновение тележки и вытекающие из этого неприятности.

Остальным было весело.

Лодка остановилась в том же месте, что и в прошлый раз. Художник поправил понятую шляпу, выскочил на берег, и, махнув нам рукой, направился к беседке, возле которой смутно виднелась фигура в белом платье.

Вдалеке послышался бой часов. Двенадцать раз…

— Эх и влетит же нам дома, — протянул Генка, завёртывая в мешок ружье.

— А-а… Семь бед… — беспечно махнул рукой Игорь.

Владик, включив фонарик, рассматривал колено; оно было разбито, и кровь стекала по ноге чёрной струйкой.

— Наверное, попадет, — согласился он. — А за что? Как будто мы виноваты… Это шпион виноват, что оказался ненастоящим.

И, наклонившись, он стер с ноги кровь рукавом белой рубашки…

1958 г.

Четыреста шагов

После «мертвого» часа жизнь в пионерском лагере пошла по-старому. Родители разъехались. Ребята дожевывали привезенные гостинцы.

Виталька сидел у палисадника и смотрел сквозь деревянные планки па дорогу. Он нарочно ушел в дальний уголок. Здесь никто не мог увидеть, что Виталька глотает слезы.

Отец не приехал, хоть и обещал в письме.

Виталька ждал его с утра. В одиннадцать часов пришли два заводских автобуса, но среди приехавших гостей папы не оказалось.

Виталька успокоил себя: «Приедет с Володей». У их соседа Володи Крюкова была своя машина.

Теперь уже близился вечер, и ждать не стоило. Виталька это понимал. Но как только вдали появлялось золотое от солнца облачко пыли, он прижимался лицом к планкам палисадника и ждал, когда машина подойдет поближе. Чаще всего это был загородный автобус или какой-нибудь «москвич» с дачниками. Проезжал иногда колхозный грузовик. А знакомой «победы» с брезентовым верхом не было.

Автомобили скрывались в роще за поворотом, пыль оседала на придорожные кусты. И Витальке делалось еще тоскливее…

Юлька подошла совсем неслышно. Виталька вздрогнул от её голоса и поспешно стряхнул с ресниц предательские капли.

— Что, Вить, не приехал твой папка?

Он только покачал головой, чтобы не выдать себя голосом. И не обернулся. Больше всего не хотелось показывать при Юльке, что у него глаза на мокром месте. Ни при ком не хотелось, а при Юльке особенно.

Наоборот, надо, чтобы Юлька считала его твердым и смелым. Виталька очень мечтал об этом. Правда, никому на свете он не рассказывал про такие свои мысли, а Юльку даже дразнил при ребятах «мухомором» за красный сарафан с горошинами.

Но когда Виталька оставался один, он придумывал всякие истории. Например, где-нибудь в лесу они вдвоем отстанут от отряда, и Юлька вывихнет, ногу. И Виталька потащит её на себе до самого лагеря.

«Брось, — всхлипывая, станет уговаривать она. — Беги лучше за вожатым».

Но уже начнет смеркаться, и он не оставит Юльку. «Нельзя, — скажет Виталька. — Опасно. Волки здесь, пожалуй, встречаются не часто, но все-таки… Ты можешь простудиться, если будешь лежать на земле.»

И может быть, тяжело дыша от усталости, он признается, что хочет стать моряком, что видит во сне белые океанские пароходы и гремящие штормы в десять баллов… Он скажет это и понесет её дальше, потому что моряки не сдаются…

Но Юлька не отставала от отряда и ногу не вывихивала. И тонуть в реке, видимо, тоже не собиралась. Да и плавала она лучше Витальки, хоть была ничуть его не старше: тоже девять с половиной лет.

Правда, Виталька знал, как еще можно показать Юльке, что человек он храбрый. Надо было у неё на глазах перемахнуть с шестом через овражек доверху заросший кустами смородины и высоченной крапивой. Но прыгать так решались только самые старшие ребята да и то, когда рядом не было взрослых. Мальчишки опускали конец длинного шеста на дно овражка, где журчал невидимый среди зарослей ручей. Потом кто-нибудь с разбегу хватался за шест, отталкивался и плавно перелетал на другой берег. Юлька каждый раз зажмуривалась и ойкала.

— И я могу, — шептал чуть слышно Виталька. А когда он, будто случайно, подходил к шесту, ноги становились тяжелыми, и от противного страха слабели руки…

Но сейчас Витальке было не до подвигов. Лишь бы Юлька не заметила слез. А она села рядом и успокоила:

— Может, он завтра приедет. Ты не плачь.

Виталька понял, что все пропало. Надо было тут же сказать что-нибудь про пыль, про солнце, от которого слезятся глаза. Но он не сумел. После Юлькиных слов он вдруг не сдержался и начал всхлипывать по-настоящему. Он сидел, прижавшись лбом к твёрдой дощечке палисадника, и знал, что Юлька смотрит на его вздрагивающие плечи.

Потом Виталька почувствовал на плече её ладошку.

— Вот увидишь, приедет, — пообещала Юлька. И тут же спросила:

— Хочешь пирога? С морковью. Это мне бабушка привезла.

Виталька кивнул. Теперь было все равно. Всё еще всхлипывая, он начал жевать кусок со сладкой морковной начинкой. Стало уже легче, словно со слезами вылилась и тревога, и обида на отца, и грустные воспоминания о доме, которые сегодня привязались с утра.

Но Юлька… Надо было сейчас сказать такое, чтобы эта тоненькая девчонка с редкими веснушками на переносице и в красном сарафане с белыми горошинами не думала, будто Виталька плакса.

Он обернулся… и понял, что ничего говорить не придется. Юлькин сарафан мелькал уже среди дальних березок. Разве она может хоть три минуты посидеть на одном месте! Ей и дела нет уже ни до Витальки, ни до его слез.

Виталька сжал в кулаке остатки пирога, и на траву посыпались розовые морковные крошки. Ладно! Завтра он так махнет через овражек, что Юлька вскрикнет и целую минуту будет бояться открыть глаза.

Сегодня Витальке не до этого. А завтра он обязательно прыгнет.

Перед самым отбоем кто-то из ребят крикнул в окно палаты:

— Витька, к тебе приехали!

Виталька бросился к дверям.

За воротами, у знакомой «победы» стоял отец. Был там и Володя, и еще какой-то человек, высокий, в соломенной шляпе. Но Виталька не обратил на них внимания.

Его подхватили сильные руки.

— Ну что ты, Витек, — говорил папа. — Ты же будущий штурман. Помнишь? «И слезу из глаз не выдавит ни беда, ни черный ветер…»

— Штурман… А если тебя целый день нет и нет, причем здесь песня? — прошептал Виталька.

Оказалось, что отец сегодня работал, а выходной взял на понедельник. Этого требовал какой-то неумолимый «график».

— И мама приехать не могла. Галка-то сегодня не в яслях, — сказал папа.

— Я понимаю, — вздохнул Виталька.

Через минуту забылись все горести. Папа, Володя и их знакомый инженер Борис Иванович приехали не просто так, а на рыбалку. И Витальку решили прихватить. Оказывается, уже договорились с начальником лагеря. Он отпустил Витальку на ночь и на завтра до ужина.

— Ура! — завопил Виталька и нырнул в кабину. — Едем!

— Ты бы оделся, — посоветовал отец. — Смотри, простынешь. И комары заедят.

Но Виталька умоляющим голосом сказал:

— Поедем скорей. Комаров почти нет, а ночь теплая. Мы завернемся в твой плащ.

У реки они разделились на две группы. Володя и Борис Иванович ушли за поворот, на другую сторону мыса, заросшего высоким кустарником.

Вместе с отцом Виталька собирал дрова и разжигал костер. Отец насвистывал песенку, которую когда-то они сочинили вдвоем. И Виталька про себя повторял её очень хорошие слова:

Чертят небо

Злые молнии.

Такелаж провис от влаги.

Мы должны

Нести над волнами

Наши паруса

И флаги!

— Ты какой-то очень веселый, папка, — заметил Виталька. — Почему?

— Не поверишь, если скажу.

— Отпуск дают? — догадался Виталька.

— Угу, — кивнул отец. — Будет отпуск. Помнишь уговор?

Еще бы не помнить! Вдвоем они допели свою песню, да так, что все рыбы, наверно, расплылись из этих мест:

Мы большую лодку

Выстроим.

Утром соберемся рано.

Поплывем рекою быстрою

Прямо —

К океану!

Надо быть очень упорными,

Чтобы плыть только вперед.

Пусть на встретит море штормами,

Штормами

Всех широт!

— Ну, пусть не на лодке, а до моря доберемся, — пообещал папа, — жить там будем самостоятельно. Не боишься?

Виталька сказал, что самостоятельная жизнь в миллион раз лучше всяких курортов.

— Я тоже так думаю, — согласился папа. — А поэтому шпарь к Володе. Я там котелок забыл в машине. Беги через кусты, по тропинке.

Виталька совсем не ожидал сегодня новых неприятностей. А тут на тебе!

Было уже темно. Только на северо-западе светлело небо. Там над дальним берегом остывала зорька. Кругом угрожающе темнели высокие кусты. Виталька понимал, конечно, что ничего страшного там нет. Но хоть и понимал, а всё равно боялся. В темноте всегда лезет в голову всякая ерунда: а вдруг что-нибудь лохматое и непонятное зашевелится в кустах, заблестит зелеными глазами. А потом о н о протянет полосатую лапу…

— Лучше я берегом схожу, — упавших голосом проговорил Виталька.

— По тропинке ближе, — возразил отец. — Срежешь поворот. Здесь всего шагов двести.

— Это твоих двести, — вздохнул Виталька. — А моих? Наверно, четыреста будет.

Но дальше спорить он не решился.

Сделав три шага Виталька оглянулся.

— Ну, что же ты? — удивился папа. — Не понял дорогу? Иди всё прямо.

— Понял… — сказал Виталька.

Папа вдруг усмехнулся:

— Ну и недогадливый я. Конечно, ведь темно уже. Ладно, раз боишься, я схожу.

Виталька секунду назад сам хотел сказать, что ему страшно. Ну и что? Он ещё не взрослый. Это большие не боятся ночных дорог. Но тут словно язык его потянули не в ту строну. И Виталька пробормотал:

— Конечно, темно… У меня ноги голые, а там разные сучки да колючки.

— Ну, понятно, — рассмеялся папа. — А я думал, тесноты испугался мой морячок. Надевай тогда эти скороходы. В них никакие колючки до тебя не доберутся.

Он сел на траву и принялся стягивать тяжелый кирзовый сапог. Виталька сразу представил, как трудно шагать в большущих «скороходах» среди темного кустарника. А если о н о засветит в черных листьях свои глаза и вытянет мохнатую руку? Разве убежишь в таких сапожищах?

— Я в них утону, — уныло сказал Виталька. — Лучше уж так… Ну, я пошел.

И Виталька шагнул на тропинку.

Вверху было темно-синее небо и неяркие звезды. А кругом обступила темнота. В ней жили черные лохматые кусты-звери. Они угрожающе шептались. Подбирались вплотную. Хватали ветками за плечи, цеплялись за ноги. Большие листья, как чьи-то холодные ладони касались лица…

Виталька шел медленно. Он не смотрел по сторонам и считал шаги. Он боялся идти быстрее, чтобы не нарушить покой того страшного, кто мог бы скрываться во мраке.

— Ведь нет же никого, — еле слышно шептал он. — Нет никого кругом. Кого бояться? Сто семнадцать… Сто двадцать… Сто двадцать три…

Но страх не проходил. Виталька чувствовал, что всё в нем напряглось. Будто сотни струнок натянули до отказа. Только сердце то свободно бухало, словно болталось в железной бочке, то настороженно замирало. Если бы сейчас громко хрустнула ветка, или кто-нибудь вышел на тропинку, Виталька рванулся бы, куда глаза глядят, не думая и ничего не помня от страха.

После двухсот семидесяти шагов он миновал полянку. Здесь было посветлей, но от этого ещё страшнее стало снова углубляться в кустарник.

На триста двадцать седьмом шагу Виталька заметил среди веток слабый огонек.

Больше он шагов не считал. Он пролетел оставшийся путь сквозь хлещущие кусты за несколько секунд. И выскочил на берег.

Володя и Борис Иванович сидели у костра. Они разом уставились на растрепанного мальчишку. Борис Иванович охнул и покачал головой:

— Силён! Я думал, кабан через чащу прет.

— Разве они здесь есть? — дрогнувшим голосом спросил Виталька.

— Ну что ты, — сказал Володя. — Никого здесь нет. Тебе котелок? Сейчас…

Обратная дорога не так пугала Витальку. Он даже забарабанил один раз по котелку в такт словам, которые вспомнились назло страху:

Мы большую лодку выстроим…

Чёрные кусты решили, наверно, отомстить мальчишке за дерзость. Когда Виталька перешел знакомую полянку, он осмелел так, что решил оглядеться. И тут его будто ударило током!

Низко у земли из кустов смотрели два тусклых белесых глаза.

В первую секунду Виталька не мог двинуться. А потом почувствовал, что если побежит, о н о обязательно помчится следом.

Боком Виталька начал отступать к кустам. Глаза не двигались. Не шевелились, не моргали, но и не гасли.

Виталька остановился. Что его держало, он и сам не понял. В голове прыгали коротенькие испуганные мысли. И сквозь страх всё равно пробивалась песенка о быстрой лодке. Пробивалась сама по себе, как ручеек сквозь холодный снег. Ведь бывает, что какие-то слова или мотив привяжутся и вертятся в голове в самые неподходящие минуты.

Но вдруг где-то далеко крикнул пароход, а потом Виталька услышал, что кругом очень тихо. Только сердце громко ударялось о рёбра, да песенка звенела настойчиво и внятно. Хорошая песенка про моря, паруса и флаги.

А кусты перестали шептаться. Наверное, ждали, что же будет. И они дождались удивительного. Мальчишка негромко крикнул и бросил котелком в страшные глаза. Бросил и не побежал. Глаза шевельнулись и замерли.

— Ладно! — звонко сказал Виталька. — Значит ты не живое! Ты бы убежало!

И он пошел через поляну. Сердце беспорядочно колотилось, но он дошел до другого края кустов. И за два шага Виталька увидел, что никаких глаз нет. На высоких стеблях цвели две большие ромашки.

Виталька нашел котелок. Ромашки срывать он не стал. Сначала хотел сорвать, а потом не тронул. Он отдохнул немного, присев рядом с ними. Над головой спокойно шептались о своих делах листья…

Через десять минут котелок висел над огнем. В нем закипал густой коричневый чай.

Виталька сидел у костра. Он завернулся в плащ и прижался щекой к отцовскому плечу. Плясало пламя. Оранжевые блики долетали до черных кустов. За костром был виден темный берег и светлая река. Вода отражала небо с медной полоской зари у самого горизонта. Ближе к зениту небо казалось совсем темным, ночным, а за рекой оно еще было вечерним. И там, где вечер смешивался с ночью, висел узкий месяц, а недалеко от него — белая переливчатая звезда.

— Как она называется? — спросил Виталька. — Вон та большая звездочка, не знаешь, папа?

— Знаю. Это Венера.

— Я тоже знаю. Нам рассказывали, что там есть моря. Правда?

Отец обхватил Витальку за плечи, прижал покрепче.

— Мало тебе океанов на Земле? Там, на Венере, есть, говорят, и леса. Черные и дремучие.

— Ну и что?.. — сказал Виталька. Он вспомнил тропинку в ночном кустарнике и пожалел, что нет здесь Юльки. Она бы, небось, ни за что не пошла бы там одна. А он пошел. Но Юлька не видела этого. Значит, придется все-таки прыгать с шестом, чтобы доказать ей…

Виталька устроился поудобней и стал ждать, когда закипит чай.

Прыжок Витальку теперь не пугал.

1959 г.

Бабочка

Дул сырой октябрьский ветер. Он бросал на тротуары кленовые листья, похожие на ярких бабочек. Листья сначала празднично желтели на мокром, чёрном асфальте, потом пропитывались влагой и делались блеклыми и скучными. Дождя не было, но серые облака низко нависали над крышами.

Шурик понуро шагал из школы. Нет, плохого ничего с ним не случилось. Но он привык, чтобы каждый день случалось что-то хорошее, а разве может произойти что-нибудь радостное, интересное в такой хмурый день, как сегодня?

И оказалось, что может…

На тротуаре валялся спичечный коробок. Шурик ударил по нему носком ботинка, коробок подлетел и перевернулся вверх наклейкой. Наклейка оказалась оранжевой, с чёрным всадником в широкополой шляпе.

«Красивая,» — подумал Шурик и решил: — «Отдам Глебке, ему пригодится».

Глебка был соседом Шурика. Он учился в пятом классе, а Шурик только во втором, но они были друзьями.

Глебка очень интересный человек. Он собирал без всякого разбора почтовые марки, старинные монеты, спичечные наклейки. В ящике его стола валялись вперемешку цветные камешки, раковинки, открытки и другие занимательные вещи. О каждой монете, о любом камешке Глебка мог рассказать историю. Может быть он их просто придумывал, но Шурик слушал внимательно, хотя и не всегда верил.

Глебка внимательно рассмотрел наклейку и сказал уверенно:

— Мексиканская. Вот гляди, тут написано…

— Ме-хи-со, — с трудом разобрал Шурик мелкие чёрные буковки.

— Эх ты, «мехисо», — рассмеялся Глебка. — Мексика. Это по-испански…

Чтобы выломать верхнюю крышку с наклейкой, Глебка открыл коробок. Вот так штука! В коробке была вата, и в ней лежала похожая на маленькое толстое веретено куколка бабочки. Она была коричневая и твёрдая. Шурик осторожно положил куколку на ладонь и вопросительно взглянул на Глебку.

— А она… тоже мексиканская?

Глебка сморщил лоб и думал с минуту.

— Ага, — мотнул он годовой, — конечно. Раз коробок из Мексики — значит и она… Наверное, какой-то учёный ездил туда охотиться за бабочками и привёз кокон в коробке. А потом потерял.

— Ты, наверно, врёшь, Глеб, — сказал Шурик. — Какой ещё учёный?

— Ну, откуда я знаю. Не хочешь — не верь…

Они решили положить куколку между оконными рамами. Может быть, весной, когда пригреет солнце, появится на свет чудесная бабочка.

— Ты отдашь тогда мне её? Для коллекции? — Попросил Глебка.

Шурик удивился:

— Разве ты собираешь бабочек?

— Нет ещё, но буду…

— Ладно, отдам.

Шурик уронил куколку между рамами у себя в комнате, и она закатилась в самый уголок. Это было неудачно, потому что солнце туда стало заглядывать лишь в конце марта.

Март был беспощаден к снегам. Сугробы у заборов исчезли и кое-где появились уже чёрные полоски земли. Ветер как озорной мальчишка носился в переулках, рассыпая по лужам солнечные блики.

…Целую неделю солнце грело запылившийся кокон, однако он не подавал признаков жизни. У Шурика кончились весенние каникулы, а бабочка всё не появлялась. Глебка заходил каждый день и очень досадовал. Он говорил, что, наверное, апрельское солнце недостаточно горячо, чтобы разбудить тропическую бабочку.

И вот однажды, вернувшись из школы, Шурик наконец увидел её. Бабочка была крупная, почти в половину Шуркиной ладони. Она сидела на переплёте рамы, раскрыв отливающие бронзой крылышки. На каждом из них, коричневом с тёмными пятнышками и пепельно-серыми краями, выделялся сиреневый, с белой каёмкой, кружочек. Никогда Шурик не видел таких красивых бабочек. Он знал коричневых крапивниц, белых и желтоватых капустниц да ещё серых мохнатых ночных мотыльков. А эта бабочка, без сомненья, была мексиканской.

Шурик решительно взялся за дело. Нужно было достать бабочку, а для этого выставить раму. Он принялся отдирать кухонным ножом бумажные полоски, вытаскивать гвозди и расшатывать тяжёлый переплет со стеклами. Маленькая сестрёнка Натка молча наблюдала за ним. И только когда Шурик выдавил локтем стекло, она строго сказала, вынув изо рта палец:

— Вот мама задаст тебе.

— Сначала я тебе задам, чтоб не мешалась, — пригрозил брат, чувствуя, что в Наткиных словах немало правды.

Раму он всё-таки вынул. Но бабочка, едва к ней протянулась рука, стала шумно биться о стекло. А за стеклом сверкало солнце, и в тёмной голубизне весеннего неба, лёгкие как одуванчики, повисли круглые облачка. Везде уже сошел снег. У заборов, на солнечных припёках, выползали тёмно-зелёные стрелки травы. Почки на тополях стали заметнее. В ветвях галдели весёлые воробьи.

А бабочка билась о стекло отчаянно, не переставая. У Шурика сжалось сердце. Он представил, как Глебка приколет её к листу картона длинной булавкой, и даже зажмурился.

— Ладно уж, лети… — он и толчком распахнул окно.

И улетела бабочка.

А в комнату рванулся воздух, полный весёлого гомона улицы и запахов весны…

Шурик мог бы оказать Глебке, что бабочка оказалась самой обыкновенной, но ему не хотелось врать. Он признался, что выпустил мексиканскую бабочку, и так расписал её Глебке, что тот огорчился не на шутку.

— Дубина ты, Шурик. Ведь она к теплу привыкла, а ты её в апреле на улицу… Она всё равно погибнет.

Шурик заморгал, а Глебка больше ничего не сказал и ушёл. Он дулся довольно долго, хотя настоящей ссоры не получилось.

Пришло лето.

Как-то утром Шурик вышел по двор. Там двое ребят-семиклассников, Володя и Олег, возились с велосипедами. Они собирались в лес.

— Вовчик, возьмите меня, — попросил Шурик, — я в лесу целый год не был.

Володя покрутил колесо у поставленного вниз головой велосипеда и ответил:

— Скажи, пожалуйста, радость моя, зачем мы будем брать тебя? Ехать далеко, а ты тяжелый.

— Я совсем даже лёгонький, — печально сказал Шурик. — Жалко вам, да?

— Нам тебя жалко, — возразил добрый Олег, — но если нравится тебе трястись на багажнике, и если ты не будешь совать ноги в спицы, и если…

— Не буду совать, — заверил Шурик и добавил, что на багажнике он любит ездить даже больше, чем в такси.

На самом деле это было не так уж приятно. На асфальтовом шоссе всё шло хорошо, но километров через пять ребята свернули на тропинку, которая через частый березняк вела к лесной речке. Ветки лупили по ногам. Шурика подбрасывало на каждой кочке, и скоро у него заныло всё тело. Когда до речки осталось совсем немного, он не выдержал и сказал, что решил пройтись пешком.

Ребята укатили вперёд, а Шурик облегчённо вздохнул и осмотрелся.

Он стоял на краю широкого луга. Желтые ромашки, львиный зев и ещё какие-то солнечные цветы чуть колыхались под прилетевшим из-за ближнего леса ветерком.

И вдруг Шурик увидел бабочку. Совсем такую же, как та, выпущенная весной! Бабочка села на ромашку прямо перед Шуриком и то складывала, то раскрывала крылышки. Высокие цветы щекотали Шуркины колени, сердитая оса звенела у плеча, но он не шевелился, глядя на бронзовые крылышки с павлиньими глазками.

Значит, она совсем не мексиканская?!

Зря сердился Глебка. Сам всё придумал и сам же потом дулся… Шурик обрадовался неизвестно чему. Может быть тому, что не где-то в далёкой стране, а здесь, над весёлым лугом летают чудесные бабочки…

— Ты, наверно, та самая. Признавайся, — тихо сказал он и протянул к ромашке руку. Загорелая рука была почти одного цвета с коричневыми крылышками.

Бабочка не стала ждать, когда Шурик сорвет цветок, и, вспорхнув, закружилась над лугом. Мальчик долго следил за ней. Он подумал, что Глебке придутся выдумывать новую историю о том, как и откуда взялся мексиканский коробок и куколка в нём. Он придумает…

Смеялось солнце, наливая золотистым светом маленькие облака. Покачивались цветы. Весело шелестел березняк, окаймляющий луг. И небо, синее-синее, отражалось в Шуркиных глазах…

1959 г.

Победитель

Он родился на Урале, в небольшом городке, где в мае буйно цветёт над деревянными заборами черёмуха, а в июне воздух полон тополиного пуха.

Было ему двенадцать лет.

У каждого человека есть своя мечта — у большого и у маленького. Мальчик хотел увидеть море… Он не видел его ни разу, но полюбил давно.

Всё началось с того, что попала ему в руки большая книга — детское издание «Гулливера». Мальчику было тогда шесть лет и он только учился читать. Открыв первую страницу с рисунком парусного корабля, он испугался множества слов, которые нужно было разобрать по слогам. Но добросовестно трудясь, он осилил первую фразу. Она похожа была на строчку из песни: «Трёхмачтовый бриг «Антилопа» уходил в Южный океан».

Мальчик не знал тогда, что переводчик сделал ошибку — трехмачтовых бригов не бывает. Он прочитал эти слова ещё раз, уже быстрее, потом взглянул за окно. Серые клочья облаков неслись по ветру, словно сорванные паруса. Лишь в конце улицы чистое небо ярко синело отблеском южных морей…

С тех пор мальчик любил засыпать под шум осенних ветров. На улице скрипела незапертая калитка, и глухо гремели на крыше сорванные ветром железные листы.

…Глухо гремели волны, взбираясь на каменный причал, скрипели мачты и гудели под тугим норд-вестом паруса. Трёхмачтовый бриг «Антилопа» уходил в Южный океан…

Однажды отец мальчика получил письмо. Он прочитал его и сказал сыну, чтобы тот готовился к путешествию. Друг детства звал отца навестить его в большом городе на берегу морского залива.

— Значит я увижу море? — спросил сын.

— Ты увидишь залив, — ответил отец.

«Заливом называется часть моря, вдающаяся в сушу» — вспомнил мальчик учебник географии.

— Заливом называется часть моря… — повторил он.

— Ну что ж… Значит, увидишь.

Поезд шел два дня и три ночи. Последнюю ночь мальчишке не спалось. За окном вагона серебряные звёзды неподвижно висели в синих сумерках и отражались в тёмной глубине проплывающих мимо озёр. А когда они стали бледнеть и таять в розовой воде рассвета, поезд остановился на большом и шумном вокзале. Человек в капитанском кителе встретил путешественников и увёз их к себе домой. Мальчику сказали, что на взморье они поедут завтра.

Вечером мальчик вышел из дома. Он и раньше бывал в незнакомых городах и любил ходить один по неизвестным ему улицам. Но сейчас почему-то он чувствовал робость, словно вошёл без спроса в чужой дом. Шагали навстречу разные люди: рабочие, моряки, мальчишки. Шли свободно, уверенно. И он один был чужим в большом шумном городе, где всё говорило о близости моря.

Пройдя несколько переулков, он вышел на широкий проспект, где убегали вдаль ряды высоких лип.

Свежий ветер обгонял мальчика и бросал под ноги сухие листья — первые желтые листья близкой осени. Глядя, как ложатся они на крупный серый песок, мальчик долго шёл по аллее и не заметил сразу, что оказался в конце проспекта.

Он поднял голову и увидел, что улица упирается в полосу кустов желтой акации. А над кустами, среди поблескивающих туманных полос и редких облаков медленно двигался чёрный силуэт судна.

Мальчик вздрогнул и остановился. И вдруг облака и судно отодвинулись далеко-далеко, желтоватый блеск упал на воду, и виден стал бескрайний туманный горизонт…

Мальчик хотел броситься вперёд, но почему-то пошёл медленно и нерешительно. Через кусты он выбрался на узкий пляж.

Залив начинался у его ног и уходил к горизонту, над которым ползли серые полосы дыма от невидимых судов. И не было впереди земли, только вода и вода — широкая морская дорога. Низкое солнце плавало в золотистой дымке, и янтарный отблеск ложился на бегущие от берега волны.

— Море моё, — тихо сказал мальчик и засмеялся. Он сбросил сандалии и вошёл в воду. Дно круто опускалось, и в метре от берега вода уже достигла колен. Она была гораздо холоднее, чем можно было ожидать.

Мальчик вышел на берег и увидел, что он не один на пляже.

Неподалеку шестилетний малыш и девочка лет пяти возились с игрушечной яхтой. Привязав нитку, они пускали яхту в воду. Когда ветер далеко относил кораблик, девочка вскрикивала и тянула нитку. Прыгая по волнам, яхта возвращалась к берегу.

На девочке был красный берет. «Красная Шапочка», — подумал о ней мальчик, но тут же забыл про малышей.

Он впервые внимательно осмотрелся. Справа на берегу блестели окна многоэтажных зданий, а ближе к воде сиротливо торчала вышка старого маяка. Слева, в устье реки, над белыми громадами теплоходов висели в небе кружевные стрелы чёрных портовых кранов.

«Порт… Море… Теплоходы… — думал мальчик. — Море. Море моё…»

Кто-то неожиданно тронул его за локоть. Мальчик оглянулся. Перед ним стоял малыш, пускавший недавно вместе с девочкой яхту.

— Уплыла, — сказал он, показывая на волны. Там нырял среди гребней крошечный парус. Он был уже далеко от берега.

— Как же вы это?.. — спросил мальчик.

— Она отпустила нитку, — кивнул малыш на Красную Шапочку.

Девочка сидела на корточках у самой воды и смотрела, не отрываясь, как уплывает кораблик. Потом она тихо заплакала. Малыш поднял на мальчика серьёзные коричневые глаза.

— Ну, теперь не догнать, — сказал тот и вздрогнул, представив себя плывущим в холодных волнах. Он снова окинул взглядом горизонт. Солнце висело уже совсем низко, и косые паруса шхуны, неторопливо скользившей вдали, казались нарисованными тушью на светло-желтом небе. «Море моё», — снова хотел сказать мальчик, но не разжал губ. Залив блестел отчуждённо, и презрительно кричали чайки. И он опять почувствовал себя так, словно по ошибке попал в чужой дом.

«Моря нельзя бояться», — вспомнились слова из какой-то книги. А игрушечный парус был уже далеко.

— Ладно, — сказал мальчик.

Он сбросил одежду и вошёл в воду.

От холода сначала перехватило дыхание, но, проплыв немного, мальчик согрелся.

Скоро упругая волна качнула его, потом ещё и ещё. Мальчик понял, что он уже далеко от берега. Он стал утомляться и понимал, что лучше вернуться, но продолжал плыть за корабликом. Белый треугольник паруса то выскакивал перед ним на гребень, то исчезал.

Мальчик не знал, сколько времени он плывёт. Волны мягко и непрерывно качали его, и от этого кружилась голова. Руки отяжелели.

Наконец парус выскочил совсем близко, и понадобилось несколько взмахов, чтобы догнать яхточку. Схватив её, мальчик повернул к берегу.

Только сейчас он понял, как далеко заплыл. Пляж казался узкой желтой полоской.

Волны и ветер сразу кинулись навстречу. В лицо летели брызги, и несколько раз пришлось хлебнуть воды. Она была совсем пресной. «Это потому, что здесь устье», — подумал мальчик. Он плыл теперь на боку, держа кораблик в поднятой руке. Иногда казалось, что он уже не сможет двигаться. Тогда, чтобы отдохнуть, приходилось, набрав воздуха, погружаться с головой. Тело словно налилось свинцом, холодная глубина неудержимо тянула его. «Море не виновато», — отчаянно подумал маленький пловец. — Это тянет вниз сила земли».

«Сила земли, сила земли, — машинально повторял он. — Сил… Ла… Зем… Ли… Раз… Два…» — И двигался к берегу короткими рывками. Он старался не думать, что может не доплыть. «Только бы не было судороги. И главное не теряться… И не выпускать кораблик… Его нельзя выпускать… Раз… Два…»

И хотя ветер не стихал, волны стали меньше. Уже близко была земля, но мальчик не мог нащупать дно, а руки отказывались двигаться.

Тогда он снова погрузился с головой. Пока в лёгких был воздух, вода держала пловца. Чуть отдохнув, он вынырнул и несколькими последними взмахами достиг берега.

Он вышел на песок. Пляж качался под ногами. Ветер обжигал мокрое тело. Мальчик подошёл к малышу и протянул яхту.

И вдруг он заметил, что тот всхлипывает.

— Что же ты?.. — спросил он, — Ведь твой корабль вернулся.

— Я думал, ты… утонёшь, — тихо сказал малыш.

— Видишь, не утонул, — проговорил мальчик, стуча зубами от холода. — И кто вас, малышей, пускает сюда одних, — добавил он, натягивая рубашку.

Прежде, чем уйти с берега, мальчик ещё раз окинул взглядом горизонт. Солнце почти касалось воды, и белый теплоход, идущий из устья в залив, от вечерних лучей казался розовым. В кустах посвистывал ветер, по-прежнему громко кричали дурашливые чайки. И всё это вдруг: беспокойный простор залива, старый маяк на берегу, теплоходы, портовые краны, свист ветра, крики чаек — всё показалось мальчику таким знакомым, словно прожил он здесь долгое время.

Он шёл домой другой дорогой — по гранитной набережной, мимо здания морского училища, мимо памятника Крузенштерну. Синий вечер висел над городом, и мосты протянули с берега на берег двойные цепи огней. Вдали, мягко светясь туманной позолотой, плыл в сумеречной дымке купол громадного собора.

Мальчик уверенно шагал вдоль шумных причалов мимо высоко поднявших чёрные носы буксировщиков, приземистых рыболовных траулеров, растянувших между мачтами сети, мимо трёхмачтовых парусников. Шли навстречу ему разные люди: рабочие, моряки, мальчишки…. Сквозь чёрную паутину такелажа смотрела на берег большая круглая луна. Ярко-ярко горели на кораблях огни…

1959 г.

Экспедиция движется дальше

Берег зарос пыльной правой. Сухие высокие цветы поднимались из травы и колюче щекотали ноги. Алька, сбивая белые венчики цветов концом деревянного меча, шагал к набережной. Внизу, под обрывом, выгнувшись плавной дугой, отдыхала от дневного зноя река. Ни один катерок не беспокоил ее неподвижности, только едва заметный ветер иногда касался воды, рассыпая на лету блики красноватого солнца.

Солнце склонялось к невысоким мачтам столпившихся у пристани барж. Оно выкрасило в розовый цвет облака, зажгло красные огни в стеклах на левом, низком берегу и заодно покрыло бронзовым налетом и без того загорелого Альку.

Там, где сплошная полоса кустов акации, отделявшая улицу от берега, подходила к самой кромке обрыва, Альку ждала опасность. Из кустов выскочил длинный мальчишка и загородил дорогу. У мальчишки был квадратный щит из фанеры — такой громадный, что из-за него виднелась только рыжеволосая голова, исцарапанные ноги и правая рука с деревянным мечом.

Перед Алькой стоял сам Мишка Кобзарь, предводитель враждебной армии Крутого переулка.

Силы были слишком неравными, и Алька повернулся. чтобы удрать. Но тут он увидел еще два щита — над ними торчали совершенно одинаковые головы братьев Коркиных. Засада…

— Сдавайся, — хрипло сказал Мишка.

Надежды на победу не было никакой.

По железным законам игры тот, кто получал пять ударов, считался убитым. «Убитые» не имели права участвовать в войне три дня. А пленных «отпускали» на следующий день. Но сдаться — значит, отдать оружие…

Алька поддернул трусики и бросился в атаку.

Его натиск был таким яростным, что от вражеских щитов полетели щепки. Но тут же щиты с намалеванными крылатыми тиграми сомкнулись полукругом и оттеснили Альку на край обрыва. Почти немедленно его коснулись три меча. Даже спорить нельзя было: царапины на груди явное доказательство.

Очень обидно выбывать из игры, когда на завтра назначено генеральное сражение между двумя армиями. Сдаться? Ни за что!

Отмахиваясь от наседавших неприятелей, Алька взглянул назад. Крутой склон был покрыт зарослями бурьяна и крапивы. Прыгать не хотелось, но тут деревянный клинок четвертый раз уперся ему в грудь, и Алька решился…

«Здесь-то вы меня не поймаете», — думал он, выбираясь из жгучих зарослей. Но противник и не стал его преследовать. Не посмев прыгать вслед за Алькой, враги отсалютовали ему мечами и удалились не солоно хлебавши.

Через минуту мальчуган добрался до тропинки, зигзагами сбегающей к реке, и спустился на песчаную полосу между водой и береговым откосом. Он прошел еще несколько шагов и увидел двух своих друзей. Они занимались совершенно непонятным делом: расчищали от бурьяна землю вблизи маленького родника, от которого к реке стекал чистый, холодный как лед ручеек.

— С бурьяном воюете, — укоризненно произнес Алька. — А меня сейчас Мишка Кобзарь с Коркиными всего изрешетили. Вот! — он выпятил грудь, украшенную царапинами. — Давайте в погоню за ними, а?

— Ну тебя с погонями, — отмахнулся Юрка, а Стасик ухватил громадный куст бурьяна и скомандовал Альке:

— Помогай!

— Зачем… Да что вы тут роетесь?! — рассердился тот.

— Роемся… потому что надо… Здесь тайна какая-то зарыта, — проговорил Стасик, вырывая бурьян с корнем.

Тайна? Алька потребовал немедленных объяснений. Как и его два друга, он любил тайны даже больше, чем военные игры…

За два часа до описанных событий Стасик и Юрка сидели в комнате, пол которой был усыпан стружками. Ребята только что окончили изготовление оружия для завтрашнего сражения.

— Эх и будет бой! — воскликнул Юрка, взмахивая мечом с крестообразной рукоятью и обрушивая удар на невидимого врага.

И нужно же было, чтобы под удар попал добродушный фарфоровый медведь! Секунду назад он, сидя на пеньке, мирно курил трубку, не думал об опасности. Теперь же от статуэтки остался лишь березовый пенек и задние лапы медведя, остальное осколками разлетелось по комнате.

— Один-ноль, — хладнокровно заметил Стасик. Но Юрке было не до шуток. Он сгорбился и опустился на кровать.

— Да ты чего? — удивился Стасик. — Ну, подумаешь, игрушку разбили…

— Игрушку… Это Сережин медвежонок, — сипло сказал Юрка, и глаза его заблестели.

Он хорошо помнил брата. Сергей был высокий. светловолосый, с веселыми синими глазами и коричневым пятнышком на подбородке. Приезжая летом на каникулы, он катал Юрку на велосипеде, брал его с собой на реку и пел ему смешные студенческие песни.

Но однажды пришло письмо, в котором было написано, что студент-геолог Сергей Кораблев во время практики разбился, сорвавшись со скалы. Это случилось три года назад. Юрке было тогда девять лет.

Мальчик помнил, как целыми днями, по детски уткнувшись в подушку, плакала мать. Сам он в то время тяжело думал, обхватив руками голову. Он не мог понять, как это может быть, что Сережи больше вообще не будет. Не будет совсем, никогда. Как же это? Ведь если закрыть глаза, так легко представить его лицо, почувствовать, как теплые ладони брата ерошат его, Юркины, волосы, даже голос его можно услышать совсем ясно, голос напевающий незнакомую песенку:

Мы еще не устали в пути,

Экспедиция движется дальше…

— Что это ты поешь? — говорил Юрка, а Сергей шептал ему на ухо:

— Не спрашивай. Это тайна…

И у Юрки от любопытства замирало сердце.

И вдруг этого не будет. Совсем? Ни-ко-гда. Но как же это?..

А Сережа улыбался с фотографии, словно утешал:

— Все это, брат, ерунда. Вот же я. Ты их не слушай… Экспедиция, Юрик, движется дальше…

Фарфорового медведя Сергею в детстве подарили школьные товарищи. Ему очень нравился этот добродушный мишка.

И Юрка, почти не плакавший после гибели брата, сейчас вдруг почувствовал комок в горле и уронил голову…

— Юрик, смотри. Тут бумага какая-то, — тронул его за плечо Стасик. Не поднимая головы, мальчик взял желтоватый тетрадный листок.

Когда буквы перестали расплываться, он прочитал:

«Триста шагов от последнего тополя набережной прямо на запад по берегу, дальше — вниз. Два шага влево от родника. ТДЭ зарыт здесь. 15 августа 46 г.»

— Откуда это?

— Да из медведя…

В донышке статуэтки было отверстие. Наверно, листок свернули трубкой и просунули туда, а внутри он развернулся и выпасть не мог. Так и лежал там… двенадцать лет.

— Это Сережа писал, — уверенно сказал Юрка. — Но что такое ТДЭ, я не знаю…

— Может, оно и сейчас зарыто, а?

— Может… быть… — проговорил мальчик, в раздумье глядя на черепок, лежавший у его ног. Солнечный луч зажег в фарфоре веселую искру…

Они рыли мягкую землю деревянными мечами, рыли уже около часа. Солнце зашло, река светилась белым, серебряным светом. Заросший берег навис над водой — высокий и темный, как крепостная стена. Стояла полная тишина, и родник, воспользовавшись ею, принялся болтать весело и громко.

Ребята устали, вымазались в глине, но пока не находили ничего.

— Ну и нет здесь ничего такого… Да и вообще что такое ТДЭ? — первым засомневался Алька. Стасик поддержал Альку согласным молчанием. Но Юрка, будто не слыша, продолжал вгрызаться в землю. Не могли же они оставить его…

Чертыхаясь сквозь зубы, друзья работали рядом. Они уже совершенно механически отковыривали и отбрасывали комья глины и вздрогнули от неожиданности, когда дерево ударилось о железо. Потом ребята, сталкиваясь лбами, принялись лихорадочно углублять яму.

Через минуту находку вытащили из земли.

В руках у мальчишек была плоская круглая коробка, в каких обычно хранят кинопленку. Слой ржавчины покрывал жесть, но края коробки были обмотаны изолентой. И когда Юрка, ломая ногти, сорвал ленту, из-под нее блеснул светлый металл.

Стасик схватил Юрку за руку.

— Не открывай, вдруг там кинопленка! Непроявленная!..

— Нет, коробка очень легкая…

— Ну, что же там? Скорее…

— Держите. Крепче… Эх, ножа нет…

Вздрагивающими руками ребята потянули крышку. Она снялась гораздо легче, чем ожидали. Плоский клеенчатый сверток шлепнулся на песок.

В сторону полетели клочья истлевшей клеенки, и вот на песке упал толстая тетрадка. Сгущались сумерки, но еще можно было различить синюю обложку с большой чернильной кляксой и крупной надписью:

Тайный Дневник Экспедиции

…Там, где заросли бурьяна особенно густы и высоки, притаилась группа разведчиков. Командует ими сам Мишка Кобзарь. Сейчас у мальчишек нет громоздких щитов, только рукоятки мечей крепко сжаты в ладонях. Задача ясна: застать противника врасплох. Пусть завтра во вражеской армии будет на трех человек меньше.

Уже совсем темно. На левом берегу переливаются огни и золотыми змейками отражаются в воде, а между змейками дрожат серебряные струнки — отражения звезд. Река отражает небо, отливает синеватым стеклом между черных кустов. Пахнет полынью, влажным песком и сырыми бревнами плотов. Тихо. Шум города не доносится с высокого берега. Лишь изредка всплескивает рыба, да в полусотне шагов от разведчиков потрескивает костер.

У костра стоят Юрка, Стасик и Алька. Стоят давно и почти неподвижно. Лишь иногда один из них бросает в костер охапку сухого бурьяна. Чем они заняты, непонятно.

Из-под моста, загадочно мерцая цветными огоньками, выползла темная громада самоходной баржи. Это большая удача. Баржа отвлечет внимание противника, а шум ее заглушит шаги разведчиков.

— Пошли, — скомандовал Мишка. — Тише…

Хотя их пятеро, а противников трое, подойти все же надо незаметно. Мишка умеет ценить врага, особенно после сегодняшнего боя с Алькой.

Баржа прошла совсем близко от берега. Накатились на песок волны. Но никто у костра даже не повернул головы. Странно…

Разведчики тихо ступали по нагретому за день песку.

— Клинки к бою, — прошептал Мишка. — К атаке…

И вдруг он замер, прислушиваясь.

Стал слышен голос Стасика, и разведчики увидели, что мальчик читает синюю тетрадь. То что он читал, было непонятно, но интересно.

— «…и на следующее утро мы должны были отплыть к необитаемому острову. Но когда мы пришли на берег, то увидели, что наш плот разрушен и бревна от него пилят на дрова двое взрослых парней. Так сорвалась наша последняя экспедиция, и остров с курганом остался неисследованным. Нам так и не удалось узнать…»

Опустив мечи и уже не прячась, подошли мальчишки к костру и тихо стали полукругом.

— «…хотя мы и могли наловить бревен для другого плота. Теперь это было ни к чему,» — читал Стасик, повернувшись боком к костру, чтобы свет падал на страницы дневника. Блики плясали у него на лбу, отражались яркими точками в глазах. Круглое, с пухлыми губами лицо мальчугана было спокойным и строгим. Он даже не взглянул на подошедших. Юрка, видимо, даже не заметил разведчиков, Алька же тихо спросил Мишку:

— Воевать пришли?

— Не… Мы так… Что это у вас?

Тогда Алька что-то прошептал ему на ухо, и скоро короткий шепот обежал остальных мальчишек.

А Стасик читал:

— «Мы узнали в этот день, что экспедиции больше не будет. Левка и Саня уезжают. Мы почему-то никогда не думали, что нам придется расстаться. Но давно уже кончилась война, и Левкина семья возвращается в Одессу, а у Сани в Ленинграде нашлась старшая сестра. До Москвы Саня поедет с Левкой на одном поезде. В Москве его встретит сестра Нина…

Вот и кончилась наша экспедиция. Отъезд через три дня…

Четырнадцатое августа. Мы собрались вместе последний раз. Через час отходит поезд. В Тайном Дневнике Экспедиции заполняется последняя страница. Когда уйдет поезд, Сережа зароет дневник у родника. Сереже хуже всех. Лева едет домой, к морю, я встречу Нину, а он остается один… Черт возьми, никогда не думал, что так тяжело расставаться!

Мы никогда не говорили о дружбе, мы просто дружили…»

Уже не осталось сухого бурьяна, и костер стал угасать. Все труднее становилось разбирать написанные карандашом строчки.

Тогда Алька положил в огонь свой меч. И почти сразу еще семь мечей полетели в костер.

Охватив сухое дерево, взметнулись языки огня, и Стасик читал:

— «…мы просто дружили, и лишь сейчас поняли, какой крепкой была наша дружба.

Поезд уходит через пятьдесят минут. Сейчас мы расстанемся с Сережкой, а через три дня все трое будем далеко друг от друга. Вот и все. Дневник окончен.

Нет! Еще не все!

Поезд уходит через сорок минут. Левкин отец уже возится с чемоданами и торопит нас. Но я запишу. Левка прав. Не надо кончать экспедицию. Наша цель была находить и разгадывать все интересное. Это можно делать и дальше, всю жизнь. Нам по двенадцать лет. Пусть пройдет еще двенадцать. Мы встретимся в этот же день, выроем дневник и продолжим его. Здесь есть еще чистые страницы. Мы встретимся обязательно. Мы не клянемся в этом. Клятвы дает тот, кто боится не сдержать простого обещания. Но мы никогда не обманывали друг друга. Мы обещаем, что каждый, если он будет жив, через двенадцать лет в этот день, в восемь часов вечера придет на набережную к дуплистому тополю.

Мы будем уже взрослыми, но узнаем друг друга, потому что каждый запомнит нашу песню:

Над землей нашей солнце блестит,

Птицы свищут веселые марши.

Мы еще не устали в пути,

Экспедиция движется дальше.

Я кончаю Тайный дневник Экспедиции. Штурман А.Горецкий.»

Стасик замолчал. Юрка, не двигаясь, смотрел в огонь.

— Все? — тихо спросил он.

— Еще немного. Опять другой почерк. «Они уехали. Я пишу у родника. Сейчас я спрячу дневник на целых двенадцать лет. Мы обязательно встретимся. Санька хорошо написал последнюю страницу. Недаром он поэт.

Экспедиция не окончена, она движется дальше. Командир экспедиции С.Кораблев.»

— Все, — сказал Стасик. Ребята молчали. У пристани глухо вскрикнул буксир. На востоке, за кружевными стрелами плавучих кранов в ожидании полной луны посветлело небо. На берегу догорал костер из деревянных мечей, и свет его метался на лицах неподвижно стоявших мальчишек.

Юрка вернулся домой, когда луна уже высоко стояла над темными садами. Мать не спала, дожидаясь его.

— Бродишь где-то на ночь глядя. А я тут места себе не нахожу, думаю, утонул или еще что…

— Ну, утонул, скажешь тоже!.. Да я и не купался вовсе.

— То-то я гляжу, в земле весь, — устало заметила мать. — Умойся да ужинай…

— Ага… Мам, а у Сережи были товарищи, когда он такой вот, как я был?

— Ну как же, конечно… Я помню, все втроем бегали, вроде как вы сейчас… Он, Саня, да Левушка. Хорошие были они… Потом уехали. Писали сначала… Такие же сорванцы, как вы теперь, целыми днями на реке пропадали…

Юрка смотрел в усталое лицо матери и думал: сказать про дневник или не надо? Нет, он скажет завтра. Иначе мама всю ночь просидит у лампы, разбирая корявый мальчишечий почерк. А утром ей на работу.

— Ты говоришь «хорошие», а потом говоришь «сорванцы как вы». То есть мы… Значит, мы тоже хорошие?

— Иди, иди, умывайся, курносый, — улыбнулась мама.

Ночевали мальчишки у Стасика, в пустом сарае для дров. Здесь они могли болтать всю ночь, не опасаясь родительского недовольства. Каждый устроился, как ему хотелось: Юрка и Стасик лежали на самодельных топчанах, Алька подвесил себя к потолку в каком-то подобии гамака.

Стояла полная тишина, не было слышно даже дыхания ребят. Лунный свет из щели падал на земляной пол тонкой голубой полосой, потом полоса ломалась у топчана и светлым обручем охватывала Юркины плечи.

Луна медленно ползла по небу, и полоска света тоже тихо передвигалась.

Сначала она оказалась у Юрки на горле, потом переползла на подбородок, миновала сжатые губы, добралась до переносицы и наконец упала на глаза. Глаза мальчугана были широко открыты, и в темной глубине их зажглись лунные искры.

— Ты не спишь, Юрик? — спросил из своего гнезда Алька.

— Не сплю…

Они замолчали. Алька стал тихо раскачиваться в гамаке. Потом свесил голову и тихо заговорил:

— А они были вроде как мы, верно?

— Сказал тоже, — усмехнулся из своего угла Стасик. Он, оказывается, тоже не спал.

— У них дружба была что надо, — продолжал Стасик. — А ты вот сегодня обещал еще днем придти к Юрке, а сам болтался где-то до самого вечера. Мы ждали, ждали…

— Я больше не буду, — не то в шутку, не то всерьез вздохнул Алька. — А все-таки они совсем как мы…

Их тоже было трое. В сорок втором году, когда часть школ отдали под госпитали, и в классах была теснота, они оказались за одной партой, три второклассника. Так и познакомились одессит Лева Ковальчук, ленинградец Саня Горецкий и сибиряк Сережа Кораблев.

Они росли, и мир открывался перед ними широкий и заманчивый.

Все было им интересно: дышащая зноем лесостепь с поросшими березняком курганами, темные овраги с таинственным шорохом ручьев среди зарослей смородины, береговые кручи, в которых можно отыскать пушечные ядра времен Ермака. А за рекой на горизонте вставала синяя кромка тайги, скрывавшая в своем пока недоступном сумраке темные озера и паутину звериных троп…

Чтобы проникнуть во все эти тайны, друзья создали Экспедицию и стали вести дневник. Не слишком много открытий хранила в себе синяя тетрадь. Что можно было сделать за два месяца? А Сане, к тому же, не каждый день удавалось отпроситься в детдоме к друзьям. Но мальчишки не горевали, впереди была вся жизнь, и вся Земля лежала перед ними.

Они верили, что еще немало рассказов об открытиях запишут в Тайный Дневник Экспедиции.

А пока они писали про все, что случалось с ними: о том, как в ближнем лесу отыскали лисью нору, как в дождливые дни сидели в Сережкиной комнате, перечитывая растрепанный томик Жюля Верна, как однажды Левка захлопнул книгу и сказал спокойно и твердо, что пусть он треснет, но капитаном все-таки станет. Ему поверили…

Однажды мальчишки выловили в реке несколько бревен и построили плот. Они решили отправиться на остров, где давно привлекал из невысокий холм с квадратным камнем на пологой вершине. Не зря же этот камень лежал там! Холм наверняка был древним курганом какого-то кочевого племени. Ранним августовским утром Левка готовился повести свой «корабль» к острову. Не удалось…

Юрка догадывался, о каком острове шла речь. Это был один из узких и длинных, заросших ивняком островов, которые в пяти километрах за городом делили русло реки на два рукава.

Скоро туда доберутся ребята. Их будет уже не трое, а не меньше двадцати. Две армии сожгли мечи и соединились в большой экспедиционный отряд. Завтра они пойдут в Дом пионеров и будут договариваться насчет лодок. Им должны дать, потому что они — экспедиция…

— Только зачем они зарыли дневник? Там и тайн никаких нет, — размышлял вслух Юрка.

Алька от возмущения чуть не вывернулся из гамака.

— Ну, ничего же ты не понимаешь, Юрка! Так же интереснее… Не было тайн, а вот они закопали тетрадь, и появилась тайна.

— И как бы они делить ее стали? — снова вмешался Стасик. — Перед отъездом-то! Ну как одну тетрадь на троих? Ведь вместе писали…

Потом снова была тишина. Лунная полоса с Юркиного лба сползла на пол и скоро совсем исчезла. Казалось, мальчишки заснули, но вот Юрка снова заворочался.

— Стаська, ты не спишь? Я все думаю, может ли быть такая дружба, чтобы за двенадцать лет не забыть? Слышишь? Как по-твоему, они придут, чтобы встретиться?..

Но Стасик спит, и беспокойный Алька тоже не отвечает.

А может быть, они не спят, а просто не знают, что ответить…

Придут ли? Прошло двенадцать лет, и где теперь люди, которых в детстве эвакуация занесла в сибирский городок?

Юрка, например, твердо знает про себя и про Стасика с Алькой, что сейчас ни у кого нет крепче дружбы, чем у них. Ну, а если им придется расстаться, как тем ребятам? Можно ли быть верным своей детской дружбе так долго, двенадцать лет, целую Юркину жизнь?.. Но ведь Сережа помнил.

Да, Юрке обязательно надо знать, придут ли они…

А пока он лишь одно знает твердо горько: один из них уже точно — не придет.

Недавно прошел дождь. На асфальте стояли темные лужи, высокие тополя блестели вымытой листвой. С реки тянул свежий ветер, и человек, стоявший у перил набережной, зябко поводил плечами. Он стоял здесь давно, дождь переждал под тополем, а потом вернулся на старое место.

Набережная была пуста, и человек, повернувшись лицом к реке, смотрел, как уходят к горизонту желто-серые клочья облаков. Он сдвинул на затылок шляпу и постукивал о чугунные перила снятыми очками.

Кто-то тронул его за рукав. Мужчина обернулся и увидел мальчика.

Рубашка на нем промокла, в волосах запутались дождевые капли.

— Вы кого-нибудь ждете? — спросил мальчик.

— Ну и что? — мужчина досадливо отвернулся, давая понять, что если и ждал кого-нибудь, то никак не этого мальчишку.

Мальчик отошел, прислонился к стволу тополя и засвистел никому не известную песенку. И когда человек, вздрогнув, быстро подошел к нему, он сказал:

— Мы знали, кто-нибудь придет. Не могли же умереть все трое, верно? Вы пришли. Это хорошо…

По набережной идут двое: взрослый и мальчик. Юрка рассказал уже все, и теперь говорит тот, кого звали когда-то Санькой.

— Год назад Лева прислал мне письмо. Он был тогда уже штурманом дальнего плавания. Конечно, трудно приехать, если плавает где-нибудь за тридевять морей… А я совсем сюда приехал, новую станцию пускать здесь будем. Потом, наверно, работать на ней останусь…

Навстречу им торопливо шагает, почти бежит смуглый человек в клеенчатом плаще.

— Простите, который час? У меня часы ерундят, — останавливает он Александра. Тот поднимает голову и смотрит на незнакомца: у него белый шелковый шарф, какие носят моряки, фуражка с «крабом», а под лакированным козырьком совсем знакомые глаза.

Моряк тоже смотрит в лицо Александру и вдруг двумя руками берет его ладонь.

— Ну вот…

По тихой улице городской окраины идут трое: мальчик и двое взрослых. Идут молча. Самое важное уже сказано, а для долгих разговоров еще будет время.

В тополях шумит влажный ветер. В лужах светится желтый закат. Высокие ели кое-где поднимаются над крышами. Ветер не трогает их, и они стоят, черные и неподвижные.

Над потемневшим от дождя забором появляется взъерошенная Алькина голова.

— Эгей, Юрка! А лодки нам все-таки дали! А еще какого-то руководителя в придачу!..

— Приходи к нам. Только за Стаськой забеги, — отвечает Юрка.

— Придем! — Алька уже забрался на забор и сверху разглядывает Юркиных спутников. Мальчик знает, что это «они». Значит, пришли…

Потом Алька смотрит в небо, где пробегают низкие и редкие облака.

Славный ветер. Если он продержится до того дня, когда экспедиция отправится на остров, они доберутся до цели за полчаса.

Под парусами…

1959 г.

Зелёная монета

Шла середина августа, и в палисадниках цвели георгины. Большой георгин, белый, с кремовыми каемками на лепестках, каждое утро заглядывал во мне в окно и тихо покачивал головой:

«Скучно, брат, а?»

В то время я проводил отпуск в городе, где прошло мое детство. Я жил у своего школьного товарища в небольшою доме, над которым шумел старый тополь.

Мой друг отличался характером решительным и беспокойным, через неделю после моего приезда он взял да и укатил в экспедицию на Север, оставив меня на попечение своих родителей. Прошло несколько дней, и я заскучал. Знакомых в городе не осталось, заняться было нечем. Тихими вечерами, когда опускаются синие сумерки и в черных листьях тополей начинает дрожать зеленая звезда, я ходил к реке, где в детстве мы с Николаем ловили пескарей и возились с рассохшейся старой лодкой.

По крутой тропинке, проложенной среди кустов полыни и конопляника, я спускался к воде. Город исчезал, оставался вверху, за гранью высокого обрывистого берега. Здесь до утра жгли костры мальчишки-рыболовы. У пристани глухо трубили буксиры, и где-то далеко им отвечали резкими вскриками паровозы. Тонкие марлевые облака ползли из-за обрыва, не заслоняя звёзд. Низкий левый берег светился жёлтыми квадратиками окон, а дальше по течению на судоверфи вспыхивали голубые молнии электросварки.

…В один из вечеров я, как обычно, решил пойти к реке. Было около десяти часов. В зеленоватом небе висела полная луна. Здесь, на окраине, ей не мешали фонари, и она светила вовсю.

Я направился через лог, про который слышал еще в мальчишечьи годы, что это остатки старинных крепостных рвов. Лог был глубок, с отрывистыми берегами.

Я стал спускаться к мостику, ведущему через ручей. Было совсем тихо, только вода журчала на дне лога, разбивая лунное отражение на сотни голубых искр. Примерно на половине спуска рос высокий тополь. Когда я поравнялся о ним, вверху зашуршал конопляник, а на тропинку посыпались комки сухой глины. Потом послышался сердитый шепот.

Подняв голову, я увидел двух мальчиков. Одному было лет десять, другому семь иди восемь. Старший стоял, слегка опираясь на длинную лопату. Воротник жёлтой футболки был расстёгнут, из кармана брюк торчал козырёк кепки. Лоб его вспотел и к нему прилипла прядка тёмных волос. Младший мальчуган, одетый в клетчатую рубашку, держал в руках стоптанную сандалию, из которой, видимо, только что вытряхнул набившуюся землю. 3а широким школьным ремнем, подпоясывавшим его трусики, был засунут деревянный кинжал.

Я смотрел на ребят, а они сверху за меня. Торопиться было некуда, к тому же меня заинтересовало, что здесь делают мальчики в такой поздний час.

— Чем занимаетесь, ребята?

— Так… занимаемся, — неохотно ответил старший. Прозвучало это как вежливое предложение идти своей дорогой. Я хотел направиться дальше, но вдруг второй мальчуган, доверчиво глядя на меня, с легкой гордостью произнёс:

— Мы клад ищем… — И тут же получил по затылку.

Всё стало ясно: я видел перед собой «кладоискателей», надеявшихся вырыть сундук со старинной утварью или ржавое оружие. Старый крепостной ров был для этого подходящим местом. Когда-то здесь отряды казаков штурмовали деревянную татарскую крепость, и кто знает, сколько интересных вещей можно было отыскать в земле, поросшей конопляником и бурьяном?

Лет двадцать назад, бегая с приятелями по этим местам, я ободрал ногу о кусок ржавой кольчуги. Потом ми нашли несколько пушечных ядер.

Поиски сокровищ, если даже они ведутся в двадцати шагах от дома, всегда окутаны таинственностью, ожиданием опасности и приключений.

Поэтому, вероятно, и был вооружен деревянным кинжалом один из кладоискателей. Получив подзатыльник, обладатель кинжала обиженно насупился, но смолчал.

— Если вы и вправду ищете клад, то делаете это неправильно, — заметил я и стал медленно опускаться по тропинке. Старший мальчик, видимо, секунду колебался, а потом спросил вслед:

— Почему неправильно?

Я обернулся.

— Не по правилам.

— А как надо? Вы скажите, если вы знаете…

Я поднялся к ним, и увидел, что среди бурьяна выкопана порядочная яма, в которой поблескивали голубыми алмазами осколки стекла. Ребята выжидающе смотрели на меня.

— Разве вам не известно, — как можно загадочнее начал я, — что клад надо искать в полночь, там, где от сухой ветки одинокого дерева падает тень.

— Это я знаю, — разочарованно сказал старший — Это в «Томе Сойере» написано. Только это неправда.

— А вы пробовали? — усмехнулся я.

— Не… В полночь здорово поздно.

— Нас мама не пустит, — выдохнул малыш и опасливо покосился на брата.

— Алька… — сказал тот.

— Ну тебя пустит, а меня — нет, — миролюбиво произнес Алька и, стоя на одной ноге, как аист, стал надевать сандалию.

— А зачем вам клад? — поинтересовался я.

— Так, просто интересно.

— Для науки, — снова вмешался Алька. — Ты же сам говорил, Лёнька.

У меня мелькнула одна мысль, и я сказал, что хочу им помочь.

— Как? — в один голос спросили они.

Я объяснил, что буду возвращаться домой около двенадцати часов, посмотрю, куда падает тень от сухой ветки тополя и оставлю знак. А копать можно когда угодно.

— Вон та ветка достаточно суха, как по-вашему? Я думаю, стоит попробовать.

Лёнька молча пожал плечами. Он, видимо, боялся, что я смеюсь над ними.

Но Алька спросил, какой я оставлю знак.

— Я воткну в землю твой кинжал. Можно?

Он кивнул и протянул мне своё оружие.

— Если найдёте клад, скажите мне, хорошо? Всё-таки интересно…

Я объяснил ребятам, где живу. Лёнька спросил, который час, и заторопился домой.

Я вернулся к себе и открыл ящик письменного стола. Здесь среди каких-то гаек, мотков проволоки и старых радиодеталей от разобранных Николаем приёмников валялся серебряный рубль с потёртым портретом Николая Второго.

Двенадцати часов я, конечно, не стал дожидаться, а сразу пошёл на старое место. Там, недалеко от выкопанной ямы, я зарыл монету и воткнул в землю Алькин кинжал.

Проснувшись утром, я взглянул в окно, ожидая увидеть там, как обычно, белый георгин, но вместо головки цветка увидел две головы моих вчерашних знакомых. Поспешно одевшись, я открыл окно.

У Альки загадочно блестели глаза. Потемневший от земли клинок торчал у него за поясом.

— Ну, нашли клад?

— Клада не нашли, — мотнул головой Лёнька. — Только вот…

Алик перебил его:

— Одну деньгу нашли. Большую.

Я приготовился удивиться и внимательно разглядывать знакомый мне рубль. Лёнька вынул из кармана руку и протянул на ладони… большую медную монету. Я удивился по-настоящему.

— Где вы её откопали?

— Где кинжал был. А что?..

Не было, конечно, ничего странного в этой находке. Просто удачное совпадение.

— Она очень старинная? — с надеждой спросил Лёнька. Я вертел в руках тяжёлый кружок из позеленевшей меди. На лицевой стороне монеты был выбит вензель Екатерины Второй, на обратной шла по кругу надпись: «монета сибирская». Два соболя, став на дыбы, поддерживали щит, на котором виднелись полустёртые буквы: «десять копеек». Внизу стояла дата: 1771.

— Старинная ли? Как тебе сказать… Времён Пугачёва. Слышал про него? Впрочем, лезьте в комнату, только осторожнее.

Я сел на кровать. Мальчишки расположились с двух сторон, и я рассказал им, что знал про те времена.

Восстание Пугачёва было для Лёньки событием глубочайшей древности. Свою находку он считал настоящим сокровищем.

— Может, её сам Пугачёв держал в руках, а? Ну ведь может же быть? — допытывался он. Я не стал его разочаровывать.

Алик сидел, болтал ногами и вмешивался в разговор. Его не интересовала «научная ценность» монеты. Он просто радовался удачным раскопкам.

— Во, Лёнька! А ты говорил, что неправда. Про книгу, помнишь?

— Ты, Алька, ничего не понимаешь, — вздохнул старший брат, — Эта штука, наверно, в землю попала, когда того дерева совсем на свете не было. Правда? — спросил он меня.

Я кивнул. Алька был поражён.

— А как же вы узнали, куда кинжал воткнуть?

— Простая случайность, — объяснил я.

Потом вспомнил про зарытый рубль, и мне стало как-то неловко…

Я подружился с этими ребятами.

Иногда я брал велосипед, Лёнька усаживался на раму, Алька на багажник, и мы ездили за город, по знакомым мне с детства местам. По дороге я рассказывал Лёньке всё, что знал о древних засыпанных песками крепостях в Средней Азии, о египетских гробницах, о статуях острова Пасхи, о заросших тропическими лесами старых индийских городах и храмах в Центральной и Южной Америке, о неразгаданной тайне Атлантиды…

Однажды мы сидели на скамейке у Лёнькиного дома и вели разговор об археологии. Мои познания в этой науке были далеко не обширными, но Лёнька спрашивал, и спрашивал, и спрашивал…

В конце улицы, над зеленоватой полоской догорающего заката, висела яркая синяя звезда. Окна начинали светиться неярким жёлтым огнём. Лёнька поковырял землю носком ботинка и сказал:

— Я когда-нибудь тоже… Уйду в экспедицию.

— А я? — поспешил вмешаться его верный брат и адъютант.

— И ты…

Экспедиция… Это слово сейчас мне напоминало о раскопках курганов и тайнах исчезнувших с лица земли народов. Я представил отблеск костров на бронзовых стволах кедров, сверкание таёжных речек, тропинки, проложенные в высоком папоротнике, косые лучи солнца в летнем полумраке, и на фоне такой вот северной картины высокую фигуру Николая с двухстволкой за плечами. Потом я подумал, что, проснувшись завтра, увижу в окне недоспевший георгин, и вздохнул.

Закат совсем погас, в тёмных листьях тополей зашевелился ветер…

Через два дня я уезжал в район экспедиции с командировочным удостоверением местной редакции. Пароход уже сопел от нетерпения, когда на пристань примчался Алька. Он торопливо рассказал, что Лёнька тоже хотел проводить меня, но не может. Вчера он увидел на глинистой стене речного обрыва выступавший кусок кирпичной кладки (видимо, это был фундамент какого-то старого здания). Увлекаемый жаждой открытия, мальчишка стал карабкаться по обрыву, сорвался и вывихнул ногу.

— Лёнька говорит, что ветра не было. Если бы ветер прижал его к обрыву, то он бы добрался, честное слово. Он ещё попробует, как нога заживёт. Может, даже завтра.

Сообщив эту новость, Алька вытащил из кармана ковбойки позеленевшую монету.

— Вот… это Ленька вам… Он, говорит, много еще найдет. А эту пусть вам…

Через час, когда я вышел на палубу, города уже не было видно, только башня элеватора чернела на закате. На повороте пароход близко подошел к поросшему ивняком берегу, и я заметил, что листья кустов неподвижны. Ветер стих. Но алый закат пылал, захватывая полнеба. Он обещал на завтра сильный ветер.

1959 г.

«Овод»

Серые лохматые облака летели низко. Костя и Тамара, запрокинув головы, смотрели, как навстречу облакам падает и не может упасть парашютная вышка.

— Будто на экране, — сказал Костя. — Замедленная проекция.

— Ну, вот опять ты со своими терминами, — хмыкнула Тамара. — На экране облака всегда плоские и ужасно скучные…

— Не всегда. Это зависит от…

— Не спорь, — она тряхнула косой. — Они скучные, как твои разговоры о съемках, композиции, освещении и… тоска в общем…

Костя пожал плечами и зашагал вдоль забора стадиона, на котором таяли бугорки липкого снега — следы недавней игры мальчишек. Костя в другое время, пожалуй, тоже «вспомнил бы детство» и пустил в забор пару снежков. Но сейчас он шел и сердито размахивал портфелем.

Но долго сердиться он не мог.

— Ты все дразнишься, — начал он, — а киноискусству, если хочешь знать, принадлежит будущее.

— Вот новость!

— И потом, воспитательное значение… Хороший фильм может помочь человеку смелый поступок совершить, или даже…

— Уж не хочешь ли ты рассказать еще раз, как, посмотрев «Чапаева», решился в конце концов прыгнуть с парашютной вышки?

— А что? — обиженно блеснул очками Костя. — Да нет, я не про то… У меня в отряде один мальчишка есть. Вчера он «Овода» посмотрел. Так вот… Вечером он на лыжах в Покровку бегал. За книгой для больного товарища. До Покровки двенадцать километров, а дорога через лес. Вернулся уже в одиннадцатом часу… Мне это мать его товарища рассказала, того, который болеет. Вот пожалуйста: влияние героического кинообраза…

Тамара молчала. Она вспомнила, что именно вчера вечером начался плотный теплый ветер, который громыхал железом крыш и заставлял таять снега…

Сначала думали, что в кино пойдет весь шестой «А». Но оказалось, что многие видели «Овода» раньше, и желающих собралось человек десять.

По дороге ребята завернули в книжный магазин. Феде нужно было узнать, не поступила ли в продажу книга, которую обязательно хотел купить Вовка. Сам Вовка третий день лежал с простудой, но страдал не столько от болезни, сколько от скуки и от тревоги, что прозевает книгу.

— Так и называется: «Фритьоф Нансен» — внушал он Феде утром. — Не забудь… Если бы ты знал, Федька, как она мне нужна!

Федя знал.

В магазине продавщица сказала, что книга была утром, но уже распродана. Федя хотел отойти от прилавка, когда его остановил плотный человек в кожаном пальто.

— Неплохая книжка, — заметил он. — Полное жизнеописание знаменитого полярника… Кстати, я ее вчера в Покровке купил. Там спрос меньше, вероятно она и сейчас там в магазине имеется…

Но Покровка была за рекой, а в эти дни ремонтировали мост, и автобусы туда не ходили.

— Федька, опоздаем в кино, — торопили ребята. Он вышел вслед за ними, думая о том, что Вовке чертовски скучно лежать целыми днями на диване, глядя в окно…

Сеанс начинался ровно в четыре. На перекрестке большие часы, увенчанные снежной шапкой, показывали четыре без пяти минут. Нужно было спешить.

Федя не был хорошим лыжником. Да и лыжи его, короткие, не по росту, годились скорее для катанья с гор, а не для ходьбы по равнине.

Когда мальчик с книгой за пазухой вышел из Покровки, тьма уже чувствовала себя полной хозяйкой на земле.

Поднимался ветер, и тусклые звезды то проступали в разрывах быстрых облаков, то исчезали за их лохматыми краями.

Рядом с дорогой шла лыжня, по выходным дням здесь тренировались спортсмены. Идти по ней было лучше, чем по дороге, но все-таки трудно.

Влажный снег, уже тронутый весенним дыханием, прилипал к лыжам.

За деревней сразу начинался сосновый бор. Он сильно и ровно шумел под южным ветром, и шум этот, казавшийся угрожающим, вместе с темнотой охватил мальчика.

Как только огни Покровки спрятались за соснами, Феде стало жутко.

Он включил карманный фонарик и прицепил его на грудь, за пуговицу куртки. Фонарик на каждом шагу встряхивался и мигал, его луч выхватывал из сумрака бронзу сосновых стволов. Стволы были неподвижны, но высоко вверху, раскачиваясь, шумели их невидимые вершины, шумели тревожно и непрерывно.

Чтобы заглушить страх, Федя стал считать шаги. Он равномерно толкался палками, но лыжи почти не скользили и сила толчков тратилась впустую. Скоро мальчик вспотел. Шапка сползала на мокрый лоб, шарф выбился из-под куртки и натирал подбородок. В конце концов Федя сдернул его и обвязал вокруг пояса.

Он считал шаги и смотрел только вперед. Смотреть по сторонам было страшно. Когда мальчик все-таки на миг поворачивал голову, ему казалось, что в черной глубине леса вспыхивают зеленые огоньки. Пусть только казалось, но дрожь пробегала по спине. Федя вынул маленький складной нож. Не останавливаясь, открыл его зубами, сжал его вместе с палкой в правой руке и прибавил ходу. Он понимал, что смешно рассчитывать на такое оружие, если встретятся волки, но все-таки с ножом было спокойнее.

Федя, конечно, не раз пожалел, что отправился в эту «экспедицию». Дома он не сказал, куда идет. Мама, наверно, уже ходит от окна к окну и ловит малейший звук в сенях.

Лишь одна мысль радовала мальчика. Он думал о том, что Вовка получит книгу. «Если бы ты знал, Федька, как она нужна мне!» — вспоминал он. Он знал. Поэтому и пошел. Теперь он может жалеть сколько угодно, теперь все равно. Никто не узнает про это сожаление и про страх, который проникает в душу вместе с шумом деревьев.

Только бы не зеленые огоньки в лесу…

А может быть, это просто рябит в глазах от света фонарика?

А вот впереди вспыхнул еще какой-то свет, и отблеск его лег на снег… Ох, да это же грузовик! Федя облегченно вздохнул, словно товарища встретил на темной дороге. Гул мотора перекрыл лесной шум.

Машина промчалась мимо, и снова темный лес обступил дорогу. Но теперь он не казался страшным. Там, позади, были люди. А между деревьями впереди начали мелькать желтые огни пока еще далекого города.

Скоро сосны расступились. Федя выехал на крутой берег неширокой реки. Он оттолкнулся и покатил вниз. Снег на откосе не был липким, лыжи скользили, и Федя мчался, каждую секунду рискуя полететь кубарем.

И вдруг сердце его сжалось от ледяного предчувствия: поблескивая в свете фонарика черной водой, навстречу ему неслась полынья. Нельзя уже было ни свернуть, ни остановиться, и мальчик рухнул плашмя, стараясь замедлить скольжение. Но это оказалось бесполезным, и он выехал… на прозрачный, как стекло лед.

Фонарик при падении отлетел в сторону, но не погас. Книга вылетела из-под куртки, а нож захлопнулся от удара, глубоко порезав сквозь варежку ладонь. Хорошо, что в кармане был чистый платок.

Замотав руку и снова натянув варежку, Федя поднял книгу и наклонился за фонариком. И увидел, как под толщей льда остановилась большая рыба. Свет привлек ее, и она неподвижно висела над темной глубиной, лишь красноватые плавники еле заметно шевелились. Потом рыба исчезла так стремительно, что, казалось, ее и не было.

Федя по тропинке пешком поднялся на другой берег и снова встал на лыжи.

Перед ним раскинулся город, охватив полгоризонта переливающимся поясом огней. Красными искрами горели сигнальные огни парашютной вышки, а на низких облаках вспыхивал синий отблеск электросварки. Желтыми квадратами светились окна ближних домов…

Кончилось заснеженное поле, и первые домики пригорода встали вдоль дороги. Эту часть пути Федя проделал совершенно машинально. Ноги у него дрожали, дыхание стало хриплым.

И только перед Вовкиным домом он заставил себя стряхнуть оцепенение. Твердо ступая, поднялся с лыжами на плече по лестнице и позвонил. Открыла Вовкина мать.

— Федя?.. А Вова спит уже.

— Ну и пусть спит. Я, Елена Павловна, на минутку.

Мальчик поискал глазами, куда сесть, но стула поблизости не оказалось, и он прислонился к косяку.

— Я ему книгу принес. Он все просил… Ну вот, я принес…

Елена Павловна взяла книгу, взглянула на переплет.

— Да, но ведь… — И осеклась, взглянув на мальчика.

Он снял шапку, и свет падал на его лицо. Темные прядки прилипли к влажному лбу. Глаза были измученные. На куртке и на повязанном вокруг пояса шарфе таял налипший снег. Побуревший от крови платок перетягивал правую ладонь.

— Откуда ты? Что у тебя с рукой?

— Из Покровки. Потому что в городе не было… А рука, это так… Крепление поправлял и оцарапал.

Только тогда она поняла все и, представив темные снежные километры, которые прошел друг ее сына, сказала:

— Я соберу поужинать и пойду к вам предупредить, что ты ночуешь у нас. Ты устал и озяб.

— Я совсем не озяб, — ответил он. Мне было жарко, на улице очень теплый ветер. И я пойду домой, только лыжи оставлю у вас…

Она все-таки задержала его: заново перевязала руку. Когда он ушел, мать подошла к постели сына. На стуле рядом с изголовьем лежала книга «Фритьоф Нансен». Елена Павловна купила ее утром, но поздно вернувшись с работы, не показала Вовке; чтобы он не читал ночью. Она положила книгу на стул, когда мальчик уже спал.

Теперь Елена Павловна убрала свою книгу и на ее место положила Федину.

Книги были совершенно одинаковые, но на той, которую принес Федя, темнело бурое пятнышко крови.

Некоторое время Костя и Тамара шли молча. Потом девушка спросила:

— А в том лесу, где дорога на Покровку, правда могли встретиться волки?

— Могли, — кивнул Костя. — Говорят, недавно один шофер убил на той дороге сразу пару. Он направил на них машину… Эге, легок на помине! — воскликнул он вдруг! — Веткин! Федя!

К ним подошел мальчик в лохматой шапке, с перебинтованной рукой.

— Куда спешишь, герой? — приветствовал его вожатый.

— Я из кино, Костя. «Овода» смотрел. Эх и картина! Я еще раз схожу, обязательно.

— Третий раз?!

Мальчик поднял на него немного удивленные глаза, а потом сообразил, улыбнулся.

— Да нет же. Второй… Тогда, с ребятами, я не ходил. Мне нужно было в Покровку… по одному делу. И я в кино не пошел…

Не пошел он тогда в кино. Потому что иначе не успел бы в Покровку до закрытия деревенского магазина.

1959 г.

Светлый день

Ночью прошел теплый грозовой дождь, а утром все деревья оказались окутанными зеленоватым туманом. Это острые листики проглядывали из лопнувших почек. Взрослые говорили, что давно уже не было такого тёплого Первомая. День обещал быть чудесным, и мама решила, что Андрейка может пойти смотреть демонстрацию в новом костюме. Это было замечательно.

Где-то уже гремели первые оркестры.

— Мама, скорее, — умоляюще сказал Андрейка и, не дожидаясь её, выскочил на крыльцо.

Земля еще не просохла после ночного дождя, и во дворе, под старым тополем разлилась большая лужа. Мальчик подошел к краю. В воде отражались перевёрнутый тополь и безоблачное небо с тремя голубями.

Отражение было таким чётким, что, казалось, будто внизу второе небо, и если взмахнуть руками и оттолкнуться, можно полететь в голубом воздухе между двух небес. Андрейка раскинул руки-крылья и взглянул на свое отражение. Он увидел стоящего вниз головой мальчика с козырьком старенькой фуражки над внимательными глазами. Козырёк треснул посередине, но медные пуговки с якорями блестели на фуражке как новые.

Одет мальчик был в белый матросский костюм с синим воротником. Через плечо висела клеёнчатая кобура с пистонным браунингом. Это был папин подарок. Сегодня, прежде чем уйти на демонстрацию, папа нацепил на Андрейку пистолет и сказал:

— Вот у тебя и полная военно-морская форма.

Папа, конечно, не очень разбирался в форме. Если говорить откровенно, то она была не совсем настоящей. На груди болтался никому не нужный галстучек, вместо широких брюк и ремня с блестящей пряжкой были штанишки на пуговках, но всё-таки это оказалось гораздо лучше надоевшего лыжного костюма.

Андрейка так залюбовался собой, что оступился, чуть не полетел в лужу и промочил сандалию.

— Что за ребёнок! — удивилась мама, которая как раз вышла на крыльцо. — Ему обязательно понадобилось прыгать в единственную на дворе лужу.

Однако ругать Андрейку она не стала, только вытерла платком у него брызги с ноги.

Они вышли за ворота и увидели соседскую девочку Наташу. Наташа была одета в новое платье и, видимо, тоже собиралась на демонстрацию. У Андрейки с ней были особые счёты. Совсем недавно он закинул мяч в Наташкин двор и попросил её перекинуть обратно. Как следует попросил, даже «пожалуйста», кажется, сказал, а она взяла и закинула мяч в колючие кусты. Андрейка, конечно, сам слазил за мячом, а мимоходом слегка двинул Наташку локтем. Та заревела, Андрейка заторопился, перелезая к себе, сорвался с забора и ободрал локоть. Сейчас он показал вредной девчонке кулак, а она высунула язык и отвернулась. Ну и ладно. Не драться же…

Народа на улицах становилось всё больше. Стали попадаться колонны, над которыми плескались и тянулись алые ленты лозунгов. Прошли лётчики, они несли большой серебряный самолёт. Потом проехал паровоз, сделанный из фанеры, под ним был спрятан грузовик. Андрейка понял сразу, что это колонна железнодорожников.

Скоро они с мамой оказались возле трехэтажного желтого здания.

Андрейка знал, что здесь помещается школа, в которой учится их сосед, пятиклассник Павлик. Улицу перед школой заполняли ребята. Они то строились в колонны, то снова разбегались. Белые рубашки, красные галстуки, модели самолётов, флаги, портреты, медные трубы школьного оркестра — всё это кипело, блестело, перемешивалось в пёстром людском водовороте. Голоса сливались в сплошной гул.

Неожиданно Андрейка увидел группу ребят в настоящей морской форме.

Четверо из них несли модель капитанского мостика с медными поручнями, фанерными спасательными кругами и тонкой мачтой. Все они были страшно возбуждены.

— Где он, в конце концов, куда его черти унесли?! — Кричал один из «моряков', мотая чёрным кудрявым чубом, выбивавшимся из-под бескозырки.

— Он не придёт, у него свинка, — сказал кто-то.

— Конечно, свинство! Свяжись с первоклассником…

— Да не свинство, а свинка, болезнь такая.

— Всё равно, мог бы подождать с болезнью. Что же нам теперь делать? Пустую тащить эту штуку? — Возмущался мальчишка с чубом.

— Эй, ребята, вот капитан! — крикнул кто-то из мальчишек и показал на Андрейку. Все повернулись к нему, и Андрейка узнал в одном из «моряков» соседа.

— Павлик!

Тот образовался, подбежал и заговорил без передышки:

— Здравствуйте, Вера Петровна, вы нам дайте Андрейку для капитана, наш заболел свинкой какой-то, мы его только пронесем перед трибуной и обратно…

Мама замахала руками, стала говорить, что Андрейка упадёт, убьётся, заблудится. Будто он совсем маленький! А на самом деле ему в августе уже семь лет исполнится…

— Мама, ты пусти меня, — серьезно сказал он, — я нисколько даже не упаду. Я хочу к ним.

И мама отпустила, только предупредила Павлика, что он головой отвечает за её сына. Павлик кивнул этой самой головой и потащил Андрейку к ребятам. Мальчишки окружили его.

— Ты, главное, не бойся, — наперебой объясняли они. — Если мостик закачается, ты не хватался за поручни изо всех сил, стой прямо. И не вздумай зареветь.

— Я реветь не буду и хвататься не буду. Я не в младшей группе детсада …

— Строиться, строиться! — закричали со школьного крыльца.

Андрейку поставили на капитанский мостик, который теперь понесли уже восемь человек. На мачте подняли белый с голубым флаг.

Теперь Андрейка был выше всех. Ему стала видна вся улица, длинная колонна, похожая на пеструю ленту, далеко впереди группа знаменосцев и сверкающая медь оркестра. На тротуарах стояло много людей и среди них Андрейкина мать. Он хотел помахать маме рукой, но тут грянула музыка и колонна двинулась. Мостик качнулся и поплыл вперед, Андрейка испугался, быстро схватился за поручни. Однако он тут же выпрямился и опустил одну руку. Ребята шли ровным шагом, мостик плавно покачивался, стало не страшно. Трубы пели впереди знакомую песню:

Кипучая, могучая,

Никем непобедимая,

Страна моя, Москва моя,

Ты самая любимая!

Радость булькала в Андрейке, как в горячем чайнике, и ему захотелось тоже запеть эту песню, но он был капитан, а капитанам на вахте петь не полагалось. Поэтому он лишь гордо смотрел по сторонам, стараясь не улыбаться и стоять как можно прямее.

Вдруг он увидел Наташу. Она его тоже увидела, но не отвернулась и не сделала гримасу, как обычно, а засмеялась и помахала ему маленьким флажком. Андрейка совсем не хотел сердиться. Он подумал, что раз Наташа смеется, значит они помирились, улыбнулся ей и неожиданно для себя приложил ладонь к козырьку.

Колонна остановилась, и Андрейку ненадолго опустили на землю.

— Та молодец, капитанчик, — хлопнул его по плечу чубатый мальчик. — Держись так и дальше!

Потом Андрейка снова плыл по праздничным улицам, и над головой у него плескался бело-синий флажок с золотым якорем — вымпел кружка морского моделирования.

Колонна свернула на главную улицу, которая пересекала вымощенную гранитом площадь и кончалась на речном обрыве. В конце ее смутно виднелись окутанные зеленой дымкой сады Заречья.

Площадь была уже близко. Оркестр замолчал, а через минуту впереди ударил барабан, и зазвучал чёткий и радостный марш. Сразу выровнялись ряды школьников, шаг их стал размеренным и дружным, словно шёл один большой человек. Андрейка ощутилл, как по спине пробежали мурашки, и сердце стало колотиться часто-часто. С реки прилетел пахнущий тополями ветер, прохладной волной охватил Андрейку, обтянул на нём морскую форму и, словно флагом, захлопал воротником матроски. Андрейка глубоко вздохнул, вытянулся в струнку навстречу ветру и широко сияющими от восторга глазами окинул открывшуюся перед ним площадь.

Он увидел красную трибуну, людей на ней, услышал усиленный громкоговорителями голос, крики «ура». Мелодия марша слегка изменилась. Певучие медные альты, сплетая свои голоса, звали куда-то за синий горизонт, где рождался майский ветер, и начинали зеленеть незнакомые леса…

Светло-лиловые сумерки тихо опустились на город. Низко над крышами дрожала крупная белая звезда. Она была похожа на беспокойную каплю ртути, которую Андрейка недавно вытряс из разбившегося градусника. На высоком новом доме в соседнем квартале вспыхнула иллюминация. Огромная единица то гасла, то загоралась, а по слову «мая» непрерывной цепочкой бежали цветные огоньки. Андрейка сидел на перилах крыльца, наблюдая за суетливыми огоньками и важной неторопливой звездой. Он вспоминал все события дня.

Когда кончилась демонстрация, ребята повели Андрейку в школу и показали комнату, полную моделей парусников, линкоров и эсминцев. А один мальчик с веснушками на носу, как у Наташи, подарил ему красную лодочку с треугольным парусом.

— Это моя первая модель, — объяснил он. — Держи, ты молодчина.

Потом ребята стали говорить, что завтра будут испытывать новые модели.

— А меня возьмёте? — спросил Андрейка, — Я тоже хочу испытать свою….

— Она уже давно испытана, — рассмеялись все.

— Мы же не на реке будем модели пробовать, там течение мешает. Мы поедем на велосипедах за город на озеро, — сказал Павлик. Андрейка вздохнул. Ему не хотелось уходить от этих веселых ребят, которые называли себя «солнечным экипажем». Слова эти у них были написаны на ленточках бескозырок. Совсем недавно мальчик чувствовал себя своим в «солнечном экипаже», был почти настоящим моряком, капитаном, и вдруг всё кончилось…

— Пашка, а ты посади его на багажник, — посоветовал кто-то. — Пусть прокатится до озера. Не так уж и далеко.

— Ну, пусть, — согласился тот, — если его отпустят.

— Отпустят… Если ты головой поручишься, — пообещал Андрейка.

Павлик сокрушённо помотал головой, но ничего не возразил.

— …Спать не гора, капитан? — Спросил папа, зайдя на крыльцо.

— Пора, пожалуй, — согласился Андрейка, Он почувствовал, что очень устал, и, потянувшись, побрёл в дом. Через пять минут он лежал в кровати и видел сквозь слипающиеся ресницы, как в окне бегут, переливаясь, огни иллюминации, А за стеной приёмник пел звенящим мальчишеским голосом:

До свиданья, день вчерашний,

Здравствуй, новый светлый день!..

1959 г.

Восьмая звезда

Поезд шел из Ленинграда в Свердловск. Ярко-желтый кленовый лист прилип к мокрому стеклу где-то у Тихвина и был теперь так далеко от родного дерева, как не занес бы его ни один осенний ветер. Лишь вечером поезд вырвался из-под низкого облачного свода. Впереди синело чистое небо, и первые звезды дрожали над черными кронами тополей.

Через несколько минут поезд остановился на маленькой станции. Красный огонь семафора светился впереди. Узнав, что путь не откроют, пока не пройдет встречный состав, я вышел на перрон. Это была обычная маленькая станция, каких сотни встречает на своем пути пассажир. Коричневый домик, желтый свет в окнах, палисадник с кустами акаций и высокие, нависшие над крышей тополя. Влажный ветер изредка пробегал по их вершинам, и тогда одинокие листья падали на дощатый перрон.

Я вынул папиросы и, достав из коробки последнюю спичку, закурил.

— Дяденька, у вас коробка пустая? — раздался позади мальчишеский голос. Я обернулся. Двое ребят стояли передо мной: один в школьной форме, только фуражка на нем не обычная, серая, а наползающая на уши мичманка с «крабом»; другой, поменьше, оделся в громадный, видимо, отцовский, ватник и завернулся в него, как в тулуп. Должно быть, ребята лишь на минуту вышли из дома.

Оба выжидающе смотрели на меня.

— Какая коробка? — удивился я.

— Ну, спичечная. Мы наклейки собираем, — пояснил старший.

Я отдал им коробку. При свете, падающем из окна вагона, мальчишки разглядывали этикетку. На ней вокруг улыбающегося земного шара мчался спутник.

— Есть у нас такая, — вздохнул обладатель мичманки. — Ну, все равно. Спасибо… — Он обхватил малыша в ватнике за плечи. — Айда домой, Васек.

— Подождите, — остановил я их и нашарил в кармане другой коробок.

— А такая у вас есть?

Васек смущенно почесал веснушчатую переносицу.

— Есть… Нам бы с космической ракетой…

Я развел руками. Коробки с ракетой у меня не было.

— Нечего им спички давать, — раздался вдруг сердитый голос проводницы. Она стояла в тамбуре и с неприязнью разглядывала ребятишек. — Подожгут еще чего.

— Нам спичек вовсе и не надо, — удивленно сказал Васек. — Нам коробку. Пустую…

— Пустую, — проворчала проводница, скрываясь в вагоне. — Знаем…

Васек запахнул поплотней телогрейку, и мальчики пошли, не оглядываясь, с перрона. Мне не хотелось, чтобы они думали, будто я заодно с проводницей. Как-то обидно стало.

— Послушайте, — окликнул я ребят. — А разве бывают с космической ракетой? Я таких наклеек и не видел.

Санька обернулся, и вдруг шагнул назад. Мне показалось, что у него промелькнула хитроватая улыбка.

— Мало ли кто чего не видел, — сказал Санька. — А вы знаете, сколько звезд в Большой Медведице?

Я без колебания ответил, что в ковше Медведицы семь звезд, и по торжествующим лицам мальчишек понял, что совершил какую-то ошибку.

— Смотрите, — сказал Санька, показывая в небо. Там уже ярко проступали созвездия. — Видите среднюю звезду в ручке ковша? Так рядом с ней, чуть влево и вверх, еще одна, восьмая…

Старательно вглядываясь, я увидел еле заметную звездочку.

— Видите? — обрадовался мальчик. — Ее не каждый видит. В древнем Египте воины проверяли по ней свое зрение.

— Это ты откуда знаешь?

Он пожал плечами.

— Так, читал…

Я еще раз отыскал глазами восьмую звезду, и представил вдруг теплую ночь, согретую дыханием близкой пустыни. На загадочном лице сфинкса метались красные отблески жертвенных огней. Лунный свет струился по склонам пирамид, и тускло блестели бронзовые щиты. Молчаливые люди стояли неподвижно и смотрели в темно-зеленое небо, где над самым горизонтом висел, опрокинувшись, бледно-звездный ковш Медведицы. И была тишина, лишь трещало в жертвенниках пламя, да изредка тихо звенел щит, коснувшись копейного древка.

— Слушай, — спросил я, — в небе столько больших, ярких звезд. Почему же вы собрались на такую тусклую и маленькую?

Ребята переглянулись, словно советуясь.

— Откуда вы знаете? — резко ответил Санька. — Может, она больше и ярче в сто раз, чем Полярная звезда. Она, может, просто очень далеко.

Васек беспокойно потянул его за рукав:

— Пойдем домой, Сань.

Больше я ни о чем не спрашивал у ребят. Видимо, у них была какая-то своя тайна.

— Может быть… — только и сказал я.

Семафор вспыхнул зеленым светом, и я вскочил на подножку.

— Ну, прощайте, космонавты!

Они кивнули и пошли к маленькому домику, желтые окна которого ярко светились за кустами акации. Я долго смотрел вслед мальчишкам и забыл прочитать название станции, когда вокзал медленно проплывал мимо вагона.

Так и не знаю, что это была за станция. Помню только, что шумели там высокие тополя и неяркие огни робко мигали на стрелке…

Черные деревья набирали скорость за окном. Летели мимо едва различимые столбы, тихо плыли далекие огоньки. Лишь звезды висели неподвижно, и среди них восьмизвездная Медведица.

Если бы кто-нибудь рассказал суровым воинам древнего Египта, что через тысячи лет двенадцатилетний мальчишка решит лететь к далекой звезде, по которой они проверяли свою зоркость! Они посмеялись бы, наверное, покачивая тяжелыми шлемами, и сказали бы, что все это сказка, если только мальчик не будет сыном богов.

1959 г.

Прачка

Студент Алексей Барсуков ехал из Москвы на каникулы. В Свердловске он решил остановиться на день, чтобы повидать школьного товарища. Алексею не повезло, он не застал товарища в городе.

Поезд уходил ночью. Не зная, как провести остаток дня, Алексей бродил по знойным, полным трамвайного грохота улицам, пока не оказался перед зданием картинной галереи. Он вошел.

В прохладных залах почти не было посетителей. Алексей долго стоял у полотна Айвазовского, на котором искрилось под луной никогда не виденное им море, задержался у этюдов Шишкина, где дремал пронизанный солнцем сосновый лес. Потом, побыв с полчаса среди чугунного кружева и чёрных статуэток каслинского литья, он спустился в зал западной живописи.

Равнодушно разглядывая копии итальянских и фламандских мастеров, оглянулся и встретился взглядом с тёмными глазами девушки.

Она смотрела из бронзовой тяжёлой рамы, слегка улыбалась и словно ждала ответа на только что заданный вопрос. Художник изобразил её склонившейся над деревянной бадьёй во время стирки. Девушка лишь на минуту оторвалась от своего занятия, подняла голову и молча спрашивала о чём-то. Она была как живая. Впечатление не исчезло, даже когда Алексей подошёл вплотную. Особенно поражали руки, лежащие на стиральной доске с влажным бельём. Руки были красные, распухшие от горячей воды и мокрые. На безымянном пальце правой руки блестело кольцо. Алексей смотрел на руки, испытывая неопределённое болезненное чувство. Он не сразу понял, что его беспокоит именно это кольцо. Оно врезалось в распухший палец, и снять его было невозможно.

На этикетке под картиной Алексей прочитал: «Челломи Паскуаль, «Прачка». II пол. XIX» века». «Итальянка», — подумал он про девушку, вглядываясь в округлое лицо с продолговатым разрезом глаз и тёмными завитками волос, упавшими на лоб.

Позади прачки была серая стена с обвалившейся местами штукатуркой. Вверху, в углу картины, виднелись нацарапанные на стене буквы: АМО.

Зачем нужно было выписывать каждую царапину? Какой в этом смысл? «Амо… Амо…» — машинально повторял Алексей. «Ре!» — неожиданно и звонко, словно клавиши, прозвучала в голове мысль. «Амо… Ре… Амо-ре… Аморе! По-итальянски это значит — любовь».

Нет, едва ли стал бы художник просто так выписывать нацарапанные на штукатурке буквы. Значит, что-то было? Может быть, в одном из приморских городков, где солёный ветер треплет в узких переулках развешанное на верёвках влажное бельё, Паскуаль Челломи встретил девушку…

В Италии голубой воздух и ласковое море. Мелкие волны бегут на песок, и, откатываясь, оставляют на берегу белые полосы пены. Из расщелин невысоких скал поднимаются кривые сосны с широкими тёмными кронами. И стоит над побережьем неумолчный звон цикад.

От старого дома, где Челломи снял комнату, до моря было совсем близко, но окна выходили на другую сторону, и Паскуаль видел в них только узкую мощёную улицу сонной окраины Салерно и часть двора с глухой серой стеной соседнего дома. Каждое утро у этой стены на одном и том же месте, склонившись над корытом, стирала девушка. Однажды, спускаясь по лестнице, Челломи сказал ей:

— Доброе утро, Лючия.

— Доброе утро, синьор Паскуаль, — ответила она, подняв голову. Вокруг неё летали мелкие мыльные пузырьки. В них ослепительными точками отражалось солнце, девушка и чахлая трава у её ног. Паскуаль подумал, как трудно изобразить красками такой пузырёк, отразивший в себе весь мир и оставшийся прозрачным, как воздух.

На следующее утро он снова сказал ей:

— Доброе утро.

И девушка опять, улыбнувшись, ответила:

— Доброе утро, синьор.

Так продолжалось неделю, две. А один раз как-то сам собой завязался разговор. Челломи узнал, что Лючия — дочь старого жестянщика, живущего в подвале. Это из их низкого подслеповатого окна целый день доносились частые металлические удары…

Однажды Паскуаль не пошёл на прогулку. Он сидел у окна и делал набросок головы Лючии. С высоты третьего этажа был виден лишь её затылок и ритмично двигающиеся плечи. Челломи рисовал по памяти. Потом он оставил рисунок на подоконнике и впервые ушёл к морю без альбома и красок.

…Он вернулся поздно. Спать не хотелось. Паскуаль открыл окно. Тёплый ночной воздух пахнул в комнату и потушил свечу. Ветер принёс запахи моря и просмолённых рыбачьих барок. Лунный свет дробился на гладких булыжниках мостовой. Луч его упал на подоконник, осветил рисунок. Лючия улыбалась художнику. Челломи выпрямился и тихо сказал в ночь:

— Аморе миа…

Вскоре Паскуаль получил письмо из Рима. Он прочитал его, барабаня пальцами по столу, и скомкал листок. Через два дня Челломи собрался уезжать. Утром он обратился к девушке:

— Мне надо сказать тебе, Лючия…

Она выжидающе смотрела на него.

— …одно слово… Но я скажу завтра.

Ночью он спустился во двор. Улица спала, и ни одно окно не светилось. У стены в корыте с водой отражалась зелёная звезда. Она привыкла плескаться в море и, попав в мыльную воду, замерла от удивления. Паскуаль нащупал на земле ржавый гвоздь и, подняв его, нацарапал на стене: АMORE.

Известковые крошки упали в корыто. Звезда вздрогнула и разбилась на зелёные брызги.

Перед рассветом Паскуаль Челломи уехал в Рим.

Он вернулся в Салерно через месяц. Утром, как обычно, спускаясь по лестнице, он увидел Лючию. Она кивнула художнику с равнодушной улыбкой. Паскуаль ждал чего угодно, только не этой улыбки. Выцарапанное слово виднелось над её головой, а она улыбалась как раньше. И Челломи вдруг понял простую вещь: девушка не умела читать. Тогда он подошёл ближе, собираясь сказать то, что она не могла прочесть, и увидел на пальце у неё кольцо. Оно успело потускнеть от мыльной воды.

Вскоре художник узнал, что Лючия вышла замуж за матроса с каботажной шхуны, который сразу после свадьбы ушёл в рейс.

Каждое утро теперь выходил Паскуаль во двор с холстом и красками. Он писал портрет Лючии. Она не возражала, но почти не обращала внимания на художника. Челломи хотел изобразить её такой, какой увидел её первый раз. Поэтому он иногда спрашивал девушку о чём-нибудь, и Лючия, отвечая, поднимала голову и улыбалась уголками губ. Лишь один раз он задал ей вопрос не для того, чтобы она позировала.

— Ты любишь его, Лючия? — спросил Челломи.

Она не подняла головы, видимо, не расслышала.

Паскуаль особенно долго работал над руками девушки. Его всё время не покидала болезненная мысль, что с распаренного пальца нельзя снять кольцо…

На стене он вывел всего три буквы, две остались за краем картины. Впрочем, теперь было всё равно…

Челломи работал всё лето и начало осени. К концу он очень устал, и часто испытывал странную досаду, хотя знал, что картина удалась. Наконец, с подчёркнутой аккуратностью вывел он на холсте своё имя и лишь в последнем движении, нервном и злом, он позволил проявиться своей непонятной досаде: подпись была подчёркнута коротким взмахом кисти…

Какая судьба ждала картину? Сколько глаз останавливалось на ней, внимательных и равнодушных, злых и восхищённых? Она не расскажет ни о качающейся глухой темноте трюма, ни о ноябрьском вечере в Екатеринбурге, когда в немощёных переулках чавкали копыта лошадей, и экипаж медленно тащился мимо тёмных домов и тусклых, желтых фонарей…

Алексей стоял у окна вагона. По чёрным вершинам берёз прыгали синие звёзды. Глухо вскрикивал паровоз. Алексей снова вспомнил картину Челломи. Что стало потом с неизвестным ему художником?

Разбогател ли он на заказах именитых горожан, или так и умер в тесной комнате на верхнем этаже? А может быть, итальянец Паскуаль Челломи вступил в гарибальдийскую тысячу, чтобы разрушить глухую стену с непрочитанным словом «любовь»?

Или вообще ничего такого не было?..

Над тёмными гребнями лесов не гасла полоска зари. Стучали колёса.

1959 г.

Табакерка из бухты Порт-Джексон

— Нет ли у тебя спичек? — Это были первые слова, которые я услышал от своего друга — инженера Виктора Кравцова, когда мы встретились в рыбачьем поселке в Крыму. Получив коробок, он вынул трубку и принялся набивать ее из плоской табакерки.

— Как это понимать? — спросил я. — А твой излюбленный «Беломор»?

— От папирос бывает рак легких, — авторитетно заявил Виктор. — Кроме того, надо же использовать по назначению эту вещь. — Он щелкнул крышкой табакерки и добавил: — Штука эта необыкновенная.

— Да? — сказал я довольно равнодушно.

— Не веришь? — усмехнулся Виктор. — А хочешь, я расскажу тебе ее историю?

— Ладно, — согласился я. — Валяй, рассказывай историю…

Мы шли берегом моря. Он тянулся вдаль белой песчаной полосой, ровный и однообразный. И прежде чем Виктор закончил свой рассказ, мы ушли далеко от поселка…

— Однажды утром я обнаружил, что кто-то испортил мой кабель, — начал Виктор. — Хороший кабель для антенны, в пластмассовой изоляции, длиной метров в шесть. Он по-прежнему лежал в ящике стола, но был перерезан в самой середине… Я позвал своего младшего братишку Антона и спросил:

— Твоя работа?

По его лицу я сразу понял, что не ошибся. Да он и не отпирался, только наотрез отказался объяснить, зачем сделал это. Тогда я рассвирепел и заявил, что не возьму его с собой в Крым.

— Витя, так нужно было, — тихо проговорил Тоник. — Ну, честное слово, я ничего плохого не сделал.

— Ничего плохого?! А это?.. Где я достану новый?.. Никуда со мной не поедешь!..

Словом, я довел его до слез и, ничего не добившись, ушел на аэродром, где проводились тренировочные полеты.

Ожидая своей очереди, я лежал в тени ангара и слушал, как механик ворчит на какого-то мальчишку.

— Ну, чего надо? Иди отсюда! — время от времени покрикивал он.

Мальчик отходил на несколько шагов, потом приближался снова. «Кравцов, готовься!» — услышал я и, поднявшись, пошел к планеру.

— Подождите, — вдруг позвал мальчик. Он догнал меня и сказал, шагая рядом:

— Тоник нe виноват. Это я перерезал кабель…

…С соседкой Анной Григорьевной у Славки были самые хорошие отношения. Он не отказывался починить ей электроплитку или сменить пробки, сбегать за хлебом, вообще помочь в чем-нибудь. За это Анна Григорьевна предоставила в полное его распоряжение громадный шкаф с книгами и журналами, оставшимися от покойного мужа.

Однажды утром, зайдя к Анне Григорьевне, Славка увидел, что старые обои содраны и стены под ними оклеены какими-то старыми газетами. А в одном месте виднелись исписанные четким почерком большие тетрадные листы. Необычные бумаги привлекли Славкино внимание. Подойдя ближе, он начал читать верхний лист. Первые слова так заинтересовали его, что все остальное он прочитал не отрываясь.

«…мичманом на корвете «Гриф», отправлявшемся в кругосветное плавание. Через три месяца мы были в Сиднее.

Утром, сменившись с вахты, я сошел на берег.

Миновав бастионы и здание морского госпиталя, я обогнул церковь и оказался в узком, выжженном солнцем переулке. Навстречу мне шагал сухопарый англичанин в форме капитана королевского флота. В опущенной руке он держал стек. Больше прохожих в переулке не было.

Неожиданно позади раздался быстрый топот босых ног, и меня обогнал чернокожий мальчишка. Его появление удивило, так как известно, что коренных жителей в этом районе Австралии почти не осталось.

Пробегая мимо капитана, мальчик задел локтем рукав его белоснежного кителя. Англичанин, тотчас обернувшись, позвал негромко:

— Бой!

Оклик прозвучал совсем не сердито, и мальчик подошел. Неторопливо подняв руку, англичанин хлестнул его стеком по лицу. Мальчик закрылся руками, но не вскрикнул, лишь втянул голову в плечи. Капитан замахнулся снова. Я уже был рядом и, поймав его руку, сжал кисть. Стек упал на тротуар.

— Не кажется ли вам, капитан, что избиение ребенка — занятие, недостойное звания моряка и офицера, — сказал я.

В водянистых глазах англичанина появилось не то недоумение, не то злоба.

— Вы с ума сошли, мичман, — заговорил он на довольно чистом русском языке. — Я ударил черного мальчишку. Какое вам дело? Извольте поднять мой стек…

— Цвет кожи вашей жертвы — не оправдание, — ответил я. — Бить ребенка может лишь человек, лишенный порядочности. Для этого не нужно обладать ни силой, ни смелостью.

Я выпалил это единым духом в его физиономию, обрамленную ржавыми бакенбардами. Он усмехнулся уголками губ.

— Смелость моя не вызывала сомнений у русских моряков на севастопольских бастионах, мичман, когда вы были еще в пеленках. Впрочем, вы и сейчас еще мальчик. Этим я объясняю вашу горячность.

Я действительно был горяч. И он напомнил о Севастополе, где погиб мой отец.

— Моя молодость не должна вас смущать, — ответил я, с трудом подбирая английские слова. — Сейчас я убедился, что вы отлично воюете с детьми. Поэтому назовите место, где я могу доказать вам, что достоин своего отца-севастопольца.

— Насколько я понял, вы предлагаете дуэль, — произнес он довольно хладнокровно. — Я сумею решить наш спор иным способом…

— Разумеется, менее шумным и более безопасным?

— Если не ошибаюсь, вы с корвета «Гриф»? — спросил он, начиная выходить из себя.

— Вы ошибаетесь не более, чем я, считая вас трусом и негодяем, — бросил я ему. Он круто повернулся и пошел прочь. Стек остался лежать на желтых плитах тротуара.

Взбудораженный столкновением, я шагал, не обращая внимания на дорогу, и скоро оказался за городом. Тропинка, вьющаяся среди густой зелени, привела на высокий берег. Сверкая синевой и солнцем, передо мной открылась бухта Порт-Джексон…

Кто-то робко тронул меня за плечо. Я обернулся. Черный высохший старик смотрел на меня, беззвучно шевеля губами. Рядом с ним стоял мальчик, за которого я недавно заступился. Один глаз у него совсем заплыл, другой глядел серьезно и внимательно.

Старик вдруг улыбнулся, открыв редкие коричневые зубы, и что-то хрипло забормотал. «Хороший сэр… Хорошо…» — разобрал я и понял, что он благодарит меня. Потом туземец достал из-под лохмотьев плоскую деревянную коробочку и протянул ее мне. Заметив мое недоумение, он заговорил громко и возбужденно, однако по-прежнему непонятно. Он показывал высохшей рукой на бухту, но, кроме множества кораблей, я ничего там не видел. В речи старика несколько раз прозвучало слово «Норфольк». Корабля с таким названием на рейде, по-моему, не было.

Неожиданно старик замолчал и осторожно вложил коробку в мою ладонь.

— Многие белые хотели ее… Хороший сэр, — медленно сказал он, повернулся и побрел в заросли, держась за плечо мальчика.

Я разглядывал подарок. Это была деревянная отполированная табакерка, без всяких украшений на крышке. В первой же лавке я наполнил ее табаком, так как уже в то время завел привычку курить трубку.

Я провел в Сиднее весь день: приятно было после долгого плавания ступать по твердой земле. Несколько раз, проходя по улицам, я чувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд, но, обернувшись, не замечал среди людей никого, кто мог бы интересоваться мной. Вечером, возвращаясь на пристань, я шел глухим, слабо освещенным переулком и услышал вдруг, как кто-то зовет меня:

— Прошу вас, подождите, сэр!

Я остановился. Какой-то человек, по одежде — матрос с торгового судна, догнал меня.

— Ради бога, сэр, не сочтите за дерзость. — Он говорил по-английски, но с легким акцентом. — Прошу вас, всего щепоть табаку.

Пожав плечом, я вынул табакерку. В тот же миг она была выхвачена, и человек бросился прочь. Он, видимо, рассчитывал на мою растерянность, но я быстро овладел собой: через две секунды настиг незнакомца и свалил его ударом в спину. Табакерка упала на мостовую, а ее похититель вскочил на ноги и выхватил нож. Но я уже достал револьвер и предложил бандиту убираться ко всем чертям. Он счел за благо последовать моему совету, а я вернулся на корабль и тут же был приглашен к командиру корвета.

Барон фон Грюнберг встретил меня сухо.

— От капитана фрегата «Дискавери» я получил сообщение, что вы, мичман Смолин, сегодня на улице затеяли ссору, подобно пьяному матросу, — начал он, шагая по каюте.

— Ваше сравнение и ваш тон кажутся мне неуместными, барон, — вскипев при упоминании об утреннем событии, резко ответил я. Командир на секунду опешил, потом…»

Остальные листы были скрыты под клочьями обоев, отодрать которые никак не удалось. Лишь кое-где можно было разобрать отдельные слова и фразы:

«…предпочтя отставку… сошел на берег в Сид… Норвежец часто говорил мне: «Если ты любишь море больше своих эполет, ты будешь моряком. Не… Я любил… больше… Прав был… чайные клипера…»

Дальше опять был незаклеенный лист, начинавшийся словами:

«…когда я вернулся в Одессу и узнал…»

Что узнал мичман Смолин, вернувшись в Одессу, Славке осталось неизвестным. Оборвав чтение, он помчался за тетрадью, чтобы переписать удивительный рассказ о приключении в Сиднее, а когда вернулся, было поздно. Всю стену закрывали новые обои.

— Ну, что вы наделали! — завопил Славка. — Ведь это же, может быть, исторический документ!

— Да бог с тобой, — успокаивала его Анна Григорьевна. — Старье-то всякое… А человек, который писал, давно помер.

Славка с ненавистью посмотрел на голубые васильки обоев, навсегда скрывшие под собой таинственные страницы.

— А кто писал это? — Славка надеялся, что еще не все потеряно и можно будет узнать что-нибудь об авторе загадочных записок.

Анна Григорьевна была в хорошем настроении и отвечала на вопросы довольно охотно.

— Жил тут человек один. Я еще девчонкой была… Имя-то не помню. Звали его все капитаном. Моряк он был, на поселение сосланный. Жил сначала в Тобольске, а потом в наш город переехал. После революции выбрали его куда-то… Потом Колчак стал наступать. Как-то вечером, смотрю, сидит капитан и наган чистит. Потом тетке моей принес тетрадку, просил сохранить, ушел и не вернулся. А тетка, видать, и залепила стену его бумагами. Все одно, погиб человек…

— А трубку курил этот капитан? — допрашивал Славка.

— Курил, — вздохнула Анна Григорьевна. — Все к теткиному мужу приходил табачок занимать. Табакерку достанет и стучит ногтем, по крышке: пустая, мол…

— А табакерка… какая была? — осторожно спросил Славка.

— Господи, да где же я упомню? Тебе-то зачем? Деревянная, вроде бы… Да она еще недавно в сундуке валялась.

Славка заволновался. Из дальнейших расспросов он узнал, что после капитана остался сундук. Он был почти пустой, и туда стали складывать разные ненужные вещи. Там лежала и табакерка. Последнее время сундук стоял в чулане у племянницы Анны Григорьевны.

Через полчаса Славка мчался на улицу Пушкина, зажав в кулаке записку Анны Григорьевны…

Дом номер четырнадцать на улице Пушкина оказался деревянным, двухэтажным. Славка поднялся по скрипучей лестнице и постучал. Не дождавшись ответа, он хотел постучать снова, но за его спиной скрипнула дверь соседней квартиры. Он обернулся.

На пороге стоял мальчик лет одиннадцати, чуть пониже Славки, темноволосый, с облупившейся от загара переносицей. В руках он держал широкие полосы резины.

— Там нет никого, — сказал он, кивнув на запертую дверь. — Все уехали на дачу.

— Надолго?

— Недели на две.

Славка приуныл: возможность отыскать табакерку отодвигалась на полмесяца.

— Куда хоть они уехали?

— Да я не знаю…

Славка с досадой посмотрел на мальчишку. Тот по-прежнему стоял на пороге, не зная, видимо, о чем говорить, и не решаясь уйти. Славка тоже не уходил, хотя было уже ясно, что делать здесь больше нечего.

— Что это у тебя? — спросил он, чтобы нарушить неловкое молчание, и показал на куски резины.

— Это я ласты делаю, — оживился мальчик. — Для подводного плавания.

— Подводного! — усмехнулся Славка. — В нашей речушке только под водой и плавать.

— А я к морю поеду. С братом.

— К морю? — Славка посмотрел на него с откровенной завистью. — Счастливый…

Все свои двенадцать лет Славка прожил в небольшом уральском городе и никогда не видел моря.

Море было его мечтой. Еще малышом знал он о далеком синем море-океане, где живет золотая рыбка и весело прыгают по крутым волнам с кудрявыми гребешками корабли царя Салтана. Потом он читал о море в романах Жюль Верна и Стивенсона. Солнечные зеленоватые волны катились к берегам таинственных островов, выбрасывая на песок закупоренные бутылки из синего стекла с записками о кораблекрушениях и кладах…

В отличие от многих мальчишек, Славка совсем не стремился стать штурманом или капитаном дальнего плавания. Но море тянуло его, как живая сказка. Оно обещало множество приключений и хранило в себе тысячи тайн.

— Счастливый… — повторил Славка.

— Я счастливый. Я всю жизнь хотел на море попасть, — серьезно сказал мальчик.

Не произнеси он этих слов, Славка никогда не рассказал бы ему о таинственных страницах. Но сейчас он почувствовал в незнакомом мальчишке единомышленника и неожиданно выложил ему историю табакерки.

— Интересно, — сказал мальчик. — А ты не врешь?

Славка не обиделся. Он понимал, что рассказу его поверить трудно.

— Вот если бы до сундука добраться, — проговорил Славка. — Может, там еще какие-нибудь бумаги есть. Или хоть табакерку найти… Может, что-нибудь узнали бы.

— Ну, если бумаги… А по табакерке ничего не узнаешь… Жаль, кладовка закрыта, — Тоник вздохнул и показал на дощатую дверь с большим висячим замком. — Вот если бы… — Он сморщил лоб. — Постой! А ведь можно… через окно!

— Без хозяев? — удивился Славка.

— А кто хозяин? Кладовка-то общая. Там и у Виктора много вещей. Только ключ потерян, а замок ломать никто не даст.

— А через окно разрешат? — усомнился Славка.

— Так мы и спрашивать не будем…

Окошко находилось под самой крышей. Оно было без стекла, но подняться к нему с земли ни за что не удалось бы.

— Можно с крыши, на веревке, — предложил Тоник. — Только надо когда стемнеет, чтоб никто не видел… А то мне здорово влетит от брата за такую акробатику.

В чулане было совершенно темно. Славка включил фонарик и огляделся. У одной из стен стояли какие-то ящики, на полках громоздилась старая посуда и пыльные книги. В углу Славка заметил черный горбатый сундук, обитый ржавыми железными полосами.

Он поднял тяжелую крышку. В сундуке лежала стопка журналов, настольная лампа с порванным абажуром, расколотый письменный прибор из мрамора и другие ненужные вещи. Славка лихорадочно перерывал их.

Наконец, рука его нащупала что-то гладкое, и Славка, замирая от волнения, вытащил плоскую деревянную коробочку. В темной глубине полированной крышки маленькой искрой загорелся отблеск фонаря.

Вот она, свидетельница загадочных событий, происшедших почти целый век назад! Она видела парусные корабли и дальние страны…

Никаких бумаг Славка не нашел, только вытащил из-под журналов кожаные корки тетради. По формату переплет подходил к листам, которыми была оклеена стена. Но он был пуст, и Славка хотел уже бросить его обратно, как заметил вдруг на внутренней стороне подпись, сделанную знакомым почерком: «А. Смоленский».

«Смоленский… Смолин… И почерк тот же, и фамилия похожа, — думал Славка. — Но почему она так знакома?»

И вдруг он вспомнил. Вспомнил, что есть в городе небольшая зеленая улица. Улица Смоленского. И еще вспомнились светлые прищуренные глаза под козырьком морской фуражки и скупые слова под большой фотографией в одном из залов городского музея: «Александр Николаевич Смоленский. Выслан в наш город из Одессы за революционную пропаганду среди моряков торгового флота в 1907 г. Активный деятель подпольной большевистской печати. Погиб во время боев с колчаковцами».

Славка закрыл сундук и выпрямился. Теперь он знал, чьей рукой написаны загадочные страницы.

Сунув тетрадный переплет за ремень, а табакерку в карман, он вскарабкался по ящикам под самый потолок, где в маленьком оконце слабо светилось ночное небо.

— Тоник, давай, — негромко крикнул Славка, высунувшись в окошко.

Сверху, с крыши, спустился толстый электропровод, который Тоник на время позаимствовал у брата. Обвязав кабель вокруг пояса, Славка выбрался наружу. Встав на нижний карниз окна, он закинул руку на выгнутый край кровельного листа и стал подтягиваться. Проржавевшее железо разогнулось совершенно неожиданно. Локоть соскользнул, Славка откинулся назад, и ноги сорвались с карниза.

Теперь он висел лишь на проводе, который нестерпимо резал грудь и спину.

— Славка! — окликнул его с крыши Тоник. — Ты что, сорвался? Меня так дернуло, что чуть пополам не перерезало.

— Я сейчас, — выдохнул Славка, пытаясь ухватиться за край окна. Но не мог. Теперь окно было выше головы.

— Слушай, кажется, мы сейчас полетим, — довольно хладнокровно сказал Тоник. — Я не удержусь.

Славка представил, как Тоник лежит на крутом скате, обвязавшись кабелем, и судорожно цепляется за гребень крыши. Падать ему пришлось бы не на ноги, а вниз головой, и с большей высоты, чем Славке.

— Ты скорей, у меня железо гнется, — снова заговорил Тоник.

— Я сейчас! — крикнул Славка и оставил бесполезные попытки дотянуться до окна. — Сейчас! Еще секунду продержись.

Он вынул из кармана перочинный нож, открыл его зубами и принялся пилить тупым лезвием кабель, стараясь не думать о том, что висит в пяти метрах от земли. Славка всегда боялся высоты.

Он упал на четвереньки и сразу вскочил. Удар о землю оказался слабее, чем Славка ожидал. Только звенело в ушах и слегка болели отбитые ступни. Лезвие ножа захлопнулось само собой и глубоко разрезало палец.

— Ты что, оборвался? — послышался голос Тоника. — Ты жив?

— Жив, — сказал Славка, зажимая порез, — Спускайся. Я нашел табакерку…

Через полчаса, когда Славка рассказал о своем открытии, они расстались.

— Знаешь… ты хороший товарищ, — сказал Тоник чуть смущенно, прежде чем уйти. — Я бы здорово треснулся с крыши…

— Брось ты, — отмахнулся Славка. — Знаешь что? Оставь пока табакерку у себя. Завтра я зайду…

На следующее утро, придя к Тонику, Славка узнал о его несчастье.

— Эту историю во всех подробностях я узнал гораздо позже, — сказал Виктор, кончая свой рассказ. — На аэродроме Славка объяснил мне лишь самое главное. Когда он кончил, я задал вопрос:

— Табакерка у тебя?

Славка протянул мне ее и спросил в свою очередь:

— А теперь вы возьмете Тоника к морю?

Я не торопился с ответом, внимательно разглядывая его находку. Наконец сказал:

— Возьму… Но при одном условии: если ты отдашь мне эту вещь.

— Зачем она вам? — удивился он.

— Зачем! Для табака, — усмехнулся я.

Славка пожал плечами и, подумав, ответил:

— Берите.

— А Тоник согласится? Ведь вы ее вместе искали.

— Согласится. Ему что? Он и так счастливый.

— Это почему?

— Конечно, — сказал Славка. — К морю едет. Я бы за это что угодно не пожалел, не то что табакерку.

Тогда я и подумал: «Почему бы не сделать счастливым еще одного человека?»

Виктор затянулся трубкой и замолчал. Я с любопытством посмотрел на него.

— Твои сбережения на мотоцикл, верно, пошли прахом?

Он усмехнулся.

— Ерунда… Но если бы ты знал, чего стоило уговорить Славкиных родителей отпустить его со мной!

— Ты это хорошо сделал, конечно, — сказал я. — Но объясни, зачем ты отобрал у мальчишек дорогую им вещь? Маленький ты, что ли?

Виктор достал табакерку и подцепил ногтем пластинку медной защелки так, что стала видна ее обратная сторона. Я разобрал выгравированные на меди маленькие русские буквы: «Фабрика I.Крамеръ».

— Каждую минуту ребята могли обнаружить клеймо и понять, что эта штука никогда не была в Австралии. Думаешь, это было бы для них лучше?..

Мы медленно шагали по берегу. Я продолжал разглядывать табакерку, а Виктор с равнодушным видом сосал трубку.

— Вот что! — сказал я, наконец. — Если ты боишься рака легких, то брось курить вообще. А табакерку отдай ребятам. Ты не наблюдателен, иначе заметил бы, что замок сюда поставлен гораздо позже, чем сделана табакерка.

С этими словами я вытряхнул табак.

— Сумасшедший! — закричал Виктор. — Это «Золотое руно»!..

Однако я отмахнулся от него, потому что в этот момент заметил на внутренней стороне крышки искусно вырезанный, но уже почти стершийся маленький вензель: латинскую букву «N». И неожиданная мысль поразила меня.

— Ведь старик туземец говорил Смолину: «Норфольк»! — вспомнил я.

— Я и говорю: сумасшедший, — повторил Виктор, глядя на меня с явным сожалением.

Но я уже молчал, глядя на вензель и волнуясь, как мальчишка. Мне вспомнился старый школьный учитель географии. Высокий, седой, он расхаживает между партами и говорит низким простуженным голосом:

«Пролив, отделяющий Тасманию от Австралии носит имя Джорджа Басса. Вместе с лейтенантом Флиндерсом морской врач Басс в 1798 году обошел вокруг Тасмании на маленькой, водоизмещением в двадцать пять тонн, шхуне. Это было великим открытием. Жители Сиднея восторженно приветствовали вернувшихся путешественников. Шхуна «Норфольк» была поставлена на вечный якорь в бухте Порт-Джексон и стала памятником. Из ее деревянного киля выточили несколько табакерок. Эти вещи бережно хранятся владельцами. Ценятся они на вес золота…»

— Слушай, — сказал я Виктору. — Теперь я рассажу тебе историю…

Впрочем, на мальчишек мой рассказ произвел гораздо большее впечатление, чем на Виктора. Я ночевал с ними в одной комнате и слышал, как ребята долго шептались в темноте.

— Одно теперь неизвестно, — говорил Тоник. — Как такая редкая вещь попала к старику?

Славка молчал. Слышно было, как за окном поднимается ветер и волны с шорохом и плеском катятся на песок.

— Слушай, — сказал вдруг Славка. — Я придумал. Давай напишем книгу. О капитане Смоленском, о Джордже Бассе, о табакерке. Обо всем, что случилось, о чем узнали… О море…

— А получится? — спросил Тоник. — Ты здорово придумал… Только у меня тройка по русскому…

— Получится, — ответил Славка, прислушиваясь к шуму волн. — Причем здесь тройка…

1959 г.

Письмо Северной Королевы

— Слушай, а может быть, она забыла твой новый адрес, — попытался утешить Олега товарищ.

— Могла бы домой написать. Оттуда переслали бы. Двадцать дней писем нет.

— Значит, самолёты не идут.

— Почему же? Погода там хорошая. Я слышал метеосводку.

Он усмехнулся, вспомнив свои слова в недавно отправленном письме: «Ты жалуешься, что почта задерживается из-за нелётной погоды. Но ты ведь метеоролог. Сделай так, чтобы всегда было солнце.»

— Сергей, я поеду домой, — неожиданно сказал Олег. — Виктор писал, что первого января он дежурит в радиоклубе. Я попрошу его связаться с базой.

Товарищ пожал плечами:

— Но тебе придётся встречать Новый год в вагоне. И кроме того, у нас третьего числа зачёт.

— Новый год я встречу дома. Владивостокский поезд приходит в наш город в одиннадцать пятнадцать. А второго числа я вернусь.

В купе, куда попал Олег, ехали двое: молодая женщина и мальчик лет семи. Женщина внимательно читала какой-то толстый журнал, делая на полях пометки. Мальчик сидел напротив и, видимо, скучал.

— Мама, нам долго ещё ехать? — спросил он.

— Ещё недельку.

— Значит, семь дней, — вздохнул малыш. — А во Владивостоке есть пароходы?

— Есть пароходы, — вздохнула женщина, не отрываясь от журнала.

— Большие? Как у меня на марках?

— Да. Подожди, не мешай мне, Юрик.

Малыш замолчал. Несколько минут он смотрел, как уплывают за окном огни далёкого посёлка. Потом попросил:

— Мама, достань мои марки.

— Подожди, — недовольно ответила мать. — Какой же ты, Юрка, неспокойный.

— Ну, достань, и я буду спокойный.

Мать вынула из чемодана тонкую синюю тетрадку, и Юрка действительно успокоился. Он долго разглядывал свою небогатую коллекцию.

За окном пролетали тёмные деревья. Бледная половинка месяца висела в морозном тумане. Слабый лунный свет слегка серебрил заснеженные верхушки, но внизу была темнота.

— Новогодний лес, — сказала женщина. — Помнишь стихи, Юрик?

Шел по лесу дед Мороз

Мимо елок и берёз…

Мальчик не ответил, напряжённо вглядываясь в сумрак за окном.

— Дед Мороз и сейчас плетётся через лес, — мрачно сказал Олег. — Он бредёт по пояс в снегу, тащит тяжёлый мешок и тихо ругается в бороду, потому что боится опоздать на станцию к приходу поезда. Он ведь не знает, что поезд тоже опаздывает на двадцать семь минут.

Женщина улыбнулась, а Юрка обернулся и ответил уверенно:

— Дедов Морозов не бывает на свете. Это в сказке.

— Может быть, ты и прав, — усмехнулся Олег. — Но, — он понизил голос и подвинулся к Юрке, — зато есть Северная Королева.

Малыш взглянул на него с удивлением:

— Какая королева?

— Северная. Она живёт там, где кончается тайга и начинаются широкие белые поля — тундра.

— Она во дворце живёт?

— Нет, не во дворце. — Олег вдохновился. — У неё не дворец, а высокая башня из ледяных плит. Плиты прозрачные, как голубое стекло. У входа в башню стоят на страже два медведя — белый и коричневый. А наверху, под самыми башенными зубцами, есть большие часы. В Новый год, когда обе стрелки сойдутся на двенадцати, там начинают звонить ледяные колокола. Потом самый большой колокол бьёт двенадцать раз, да так громко, что звёзды дрожат и срываются с неба. Начинается метель, и из светлых окон ледяной башни вылетают маленькие снежные олени. Они по всему свету разносят поздравительные письма Северной Королевы.

— С марками?

— Конечно. С большими разноцветными марками.

Юрка уже давно не смотрел в окно. Он забрался с ногами на полку и, прижавшись спиной к вздрагивающей стенке вагона, внимательно слушал.

— Нет, — вздохнул он. — Это тоже сказка.

— Я и сам не верил, — серьёзно сказал Олег. Но однажды маленький снежный олень влетел ко мне в комнату через открытую форточку. Он ударился о стену, разбился на снежные комки и растаял.

— А письмо у оленя было? — хитро спросил Юрка.

— Письмо? — немного растерялся Олег. — Да. Да, конечно, было и письмо. Оно упало под стол, и я нашёл чуть позже. У меня даже марка сохранилась.

Он вынул блокнот и, взяв его за корешок, тряхнул над столиком.

Выпал железнодорожный билет, какие-то записки и, наконец, большая шведская марка.

— Возьми, — великодушно сказал Олег.

— Насовсем?

— Бери насовсем.

Олег содрал эту марку с международного письма, полученного кем-то в общежитии. Он вёз её братишке. Но тот не обидится. Он уже взрослый, учится в седьмом классе и давно не верит в сказки.

Женщина отложила журнал и подошла к мальчику:

— Ты совсем спишь, сынок. Ложись.

Уложив сына, она вышла из купе. Тогда Юрка хитро посмотрел сверху на Олега и неожиданно заявил:

— А я знаю, куда вы едете.

«Прочитал название станции на билете», — понял Олег.

— Как же ты узнал? — спросил он.

Потому что я волшебник, — засмеялся Юрка.

Олег подумал.

— Если ты волшебник, — серьёзно сказал он, — сделай так, чтобы я получил ещё одно письмо Северной Королевы.

— Нет, — качнул головой мальчик, — пусть она лучше прилетит сама. На ледяном самолёте.

Поезд опоздал на пятнадцать минут. Олег торопился. Ярко горели окна домов, но улицы были пустынны. Мела позёмка.

До двенадцати оставалось не более четверти часа, когда Олег подошёл к своему дому. Кто-то окликнул его. Он узнал братишку.

— Ты откуда так поздно? — удивился Олег.

— Из парка. Там было открытие ёлки. Ты сам почему так поздно приехал? Мы уж думали, что не приедешь совсем.

— Постой. А почему я должен был приехать? — озадаченно проговорил Олег.

— Разве ты не получил телеграмму?

— Какую?

— Я так и знал. Говорил ведь ей, что телеграф перегружен. Прилетела твоя «повелительница стихий».

Обогнав братишку, Олег взбежал по лестнице и, не раздеваясь, вошёл в комнату. Скрипнули под ногами половицы. На большой, освещённой цветными гирляндами ёлке тихим звоном отозвались серебряные шары.

Люди, собравшиеся за столом, с изумлением смотрели на засыпанного снегом пришельца. Он окинул их радостным взглядом. Но дольше всех он смотрел на ту, о которой выдумал сказку. Радость нежданной встречи накрыла его тёплой волной. «Пусть лучше она сама прилетит на ледяном самолёте», — вспомнил Олег. И он подумал, что в сказках часто бывает больше правды, чем кажется вначале.

1959 г.

Надпись на брандмауэре

Никто, кроме Лёньки, не называл его морским волком. Был он высок, сутуловат, носил длинный вязаный жилет и курил не короткую трубку-носогрейку, а обычные сигареты «Прима». Только выцветшая чёрная фуражка с якорем говорила о капитанском звании.

Впрочем, он и не был морским волком, потому что из пятидесяти лет службы на флоте лишь двадцать плавал на морском судне. Остальные три десятка лет отдал он сибирским рекам.

Лёнька познакомился с ним четыре года назад. Была середина марта. Снег темнел и оседал под беспощадным солнцем. На крутых спусках к реке глухо ревели ручьи, а в канавах вровень с краями тихо двигалась синяя вода.

Из куска сосновой коры Лёнька вырезал корабль, вколотил мачту-лучинку, наладил парус из тетрадного листа и пустил своё судёнышко в канаву. Ветер и течение подхватили кораблик. Лёнька шёл следом. Он не заметил, как оказался вблизи двора, где жил его злейший враг — вредный шпиц Марсик. Пользуясь удобным случаем, Марсик немедленно бросился в атаку. Лёнька взлетел на высокие перила парадного крыльца и огляделся. Прохожих не было, проклятый шпиц бесновался внизу, а кораблик уплывал.

Лёнька уже собрался зареветь от досады, но тут из-за угла появился высокий человек в клеёнчатом пальто и флотской фуражке. Не глядя на Лёньку, он негромко, но так сурово цыкнул на Марсика, что бедный шпиц пополз в подворотню, тихо подвывая от ужаса. Потом человек ловко выловил кораблик и стал его разглядывать. Косясь на незнакомца, Лёнька слез с перил и робко подошёл к нему.

— Ничего, — сказал он. — Это ничего, что сломалось. Я могу ещё сделать.

— Можешь? — спросил капитан — Только не делай корму широкую, как у старой баржи.

Минуты через три они остановились перед приземистым домиком, окна которого смотрели на реку. Тогда капитан будто впервые увидел Лёньку.

— Ну, что ж. Раз уж пришли, заходи в гости, — чуть усмехнулся он.

Так Лёнька впервые попал к капитану. Потом он часто бывал здесь.

А в прошлом году капитан сам пришёл в гости к Лёньке. Это случилось на второй день Октябрьского праздника.

За столом капитан говорил необычно громко и много. Рассказал, как ещё молодым матросом побывал в Сингапуре, потом стал напевать английскую песенку о Джиме-подшкипере и, наконец, раздавив случайно фарфоровое блюдце, начал прощаться. Лёнька пошёл провожать его.

Капитан шагал молча. Лишь у самого дома он сказал:

— Вот и отплавал своё. Я ведь теперь на пенсии, брат. Чего уж. Шестьдесят девятый год. Пора.

А когда возвращались домой, Алексей Фёдорович неожиданно вспомнил, как с отрядом красногвардейцев брал этот город.

— Чуть-чуть мы тогда не влипли, — привычно хмурясь, говорил он.

— Почему? — спросил, разумеется, Лёнька.

— Отрезали нас. Высадились мы с «Ермака». Как раз там, где сейчас электростанция. А с востока должен был подойти отряд с броневиком. Но они ползли, как старые баржи. Первую улицу мы прошли без боя, а как сунулись на Садовую, с двух сторон пулемёты. Ну, конечно, кто куда. Мы втроём заскочили во двор напротив банка, а потом засели между домом и брандмауэром. Знаешь, такие стены из кирпича ставлены? Для защиты от пожара.

— А кто ещё был с вами?

— Был старик Алданов, бывший рабочий. И ещё паренёк один, гимназист. Фамилию не помню, украинская какая-то. А звали Женькой. Сидим мы в этой щели и отстреливаемся. Алданов с одной стороны, а я с другой. Женька ходит от одного к другому и мешается. Мы говорим: «Ложись, дурак». А он снял с винтовки штык и говорит: «Оставлю наши имена потомкам», — и давай царапать штыком на кирпиче. Только он кончил, как Алданова ранило. Выругался он, зажал плечо и отполз. Женька лёг на его место. Ну, прошло ещё минуты две. Сбоку где-то начал пулемёт бить. Потом замолчал. В это время у Женьки патроны кончились. Крикнул он, чтобы я ему револьвер дал. Бросил я наган и снова берусь за винтовку, потому что вижу: солдаты через сад пулемёт тащат. Потом думаю: «Что же это Женька не стреляет?» Обернулся я и увидел, что лежит он вниз лицом, а на его месте снова Алданов. Локоть упёр в колено, целится из нагана. Только выстрелить не успел. Появился на улице наш броневик, а за ним красногвардейцы.

— А Женька? Убили его?

— Да.

На следующий день Лёнька пошёл на улицу Хохрякова, бывшую Садовую. Он хотел найти тот дом и брандмауэр с надписью. Ему казалось, что капитан будет рад, когда узнает, что надпись цела.

Но когда Лёнька пришёл туда, он увидел, что старого дома уже нет, а брандмауэр существует последнюю минуту. Два трактора зацепили его края крючьями на тросах и дружно двинулись вперёд. Кирпичная стена рухнула в облаке розовой пыли.

Он снова пришёл сюда на следующее утро. Было рано, солнце едва встало над мокрыми от растаявшего инея крышами. Сухие листья тополей изредка падали на кирпичные глыбы поваленной стены. На краю одного из обломков Лёнька нашёл надпись. Она занимала один кирпич и была короткой и простой: «Здесь сражались красногвардейцы Алданов, Снегирёв, Ковальчук». Даты не было.

Лёнька осторожно провёл пальцами по шероховатой поверхности. Кирпич был влажный, холодный.

— Чего смотришь? — услышал Лёнька и вскочил. Он увидел высокого веснушчатого парня в заляпанном цементным раствором ватнике. Видимо, это был каменщик.

— Это ты нацарапал? — спросил он.

Лёнька хотел ответить что-нибудь резкое, но встретил открытый дружелюбный взгляд и тихо сказал:

— Ковальчук нацарапал. В девятнадцатом году. А Снегирёва я знаю.

— Ты объясни толком, — попросил каменщик с откровенным любопытством. Он выслушал короткий Лёнькин рассказ и, посерьёзнев, произнёс:

— В музей бы его, этот камень.

Потом он наморщил лоб, сказал: «Подожди» — и, сходив куда-то, вернулся с маленьким ломом. Через несколько минут кирпич с надписью был отделён от других. Парень взял его под мышку и кивнул Лёньке:

— Пошли!

— Куда? В музей?

— Нет. поближе.

Лёнька послушно шёл за ним. Они прошли мимо котлована, вырытого на месте старого дома, миновали деревянный забор и оказались перед строящимся зданием. Оно уже выросло до половины четвёртого этажа. Начиная со второго этажа, стены здания были сложены из серого кирпича, а по нему шёл орнамент из красного. Орнамент был ещё не закончен.

Вслед за каменщиком Лёнька поднялся наверх.

Парень взял мастерок, зачерпнул из деревянного ящика цементного раствора и уложил на стену старый кирпич, увенчав им одно из звеньев красного орнамента.

— Здесь ему самое место, — чуть смущённо сказал он. Лёнька кивнул. Лучшего он и сам не придумал бы.

Теперь дом, где заложен кирпич, почти готов. В окнах блестят недавно вставленные стёкла. По верхнему кирпичу тянутся большие буквы из электролампочек.

В праздничной колонне, над которой плывёт, покачиваясь, среди красных полотнищ модель ледокола «Ленин», Лёнька проходит мимо нового дома. Он поворачивает голову, и острый взгляд его нащупывает на вершине одного из красных ромбов орнамента кирпич со знаменитыми именами: «Здесь сражались красногвардейцы.»

1959 г.

Снежная обсерватория

Тихо в комнате. Слабо горит настольная лампочка. Андрейка лежит в кровати, натянув одеяло до подбородка, и смотрит в окно. Мороз протянул по стеклу цепкие щупальца узора. Лишь в середине стекла осталось маленькое тёмное окошко, и в нём переливается весёлая звёздочка.

Потом небо за окном чуть-чуть светлеет, в узоре вспыхивают зеленоватые искры, и Андрейка понимает, что из-за снежных туч выползла луна…

Если Андрейка слышит слово «луна», он вспоминает обычную круглую луну, плывущую среди облаков. А вот месяц — совсем не то. Месяц — луна из сказки. У него нос картошкой, насмешливая улыбка, острый подбородок и узкий, свисающий вперёд колпак с бубенчиком… Странная вещь — слова.

Андрейка смотрит в окно. Зелёные искорки в ледяном узоре блестят всё ярче, а в небе уже не одна, а несколько звёзд. А может быть, это совсем не звёзды, а голубые снежинки с кружевными лучами? Они играют, кружатся в плавном хороводе, и бубенчик на колпаке у месяца звенит весело-весело…

Только это совсем не бубенчик. Это бренчит электрический звонок. Звякнет два раза и замолчит. Потом опять… Так звонит лишь Павлик. Он знает, что Андрейкины родители ушли в кино, а старшую сестру Лену не разбудят, как говорит мама, никакие громы небесные. Иначе бы он не пришёл так поздно. Андрейка учится в первом классе, а Павлик в шестом, но они товарищи. А перед товарищем нельзя притворяться, что ты уже спишь, и не открывать ему.

Кутаясь в одеяло, Андрейка бредёт к двери. Павлик стоит на пороге в пальто и шапке.

— Есть одно важное дело, — шепчет он. — Пойдёшь со мной? На пруд…

— Зачем?

— Это пока тайна… По дороге расскажу.

Андрейка вообще не против тайн. Но сейчас… На улице холодно. А пруд далеко, и сугробы там высоченные. А тут одевайся и шагай…

— Ты, Павлик, всегда выдумываешь, — недовольно бормочет он и трёт слипающиеся глаза. — Вон какой мороз. И спать хочется. А если мама узнает…

— Не узнает. Мы скоро… Ну, пойдём.

— Не хочу. — Андрейка зябко двигает плечами и плотней запахивает одеяло. Павлик, прищурившись, смотрит на него.

— Эх, ты! Испугался, — говорит он наконец. — Я думал, ты настоящий друг, а ты…

— Я трус, да? — обижается Андрейка.

— И совсем ты не трус. Ты просто ещё маленький, — спокойно отвечает Павлик.

И он уходит. Андрейка растерянно смотрит на тихо закрывшуюся дверь. Конечно, лучше всего окликнуть Павлика, сказать, что оденется и пойдёт с ним, но время потеряно.

Андрейка снова ложится. За окном мигают скучные равнодушные звёзды. Им всё равно, будет ли теперь Павлик дружить с Андрейкой. Хочется заплакать от обиды, но ещё сильнее хочется спать, и Андрейка засыпает.

Узкая, как ниточка, тропинка темнела среди сугробов. Павлик пробрался по ней на середину пруда, к проруби, вытащил из-за пазухи топорик и ударил по кромке льда. Брызнули, сверкая в лунном свете, осколки. Павлик ударил ещё несколько раз и отколол большой кусок льда. он облегчённо вздохнул и поднялся с колен.

Голубовато искрился снег. Чёрные тени падали от редких сосен, замерших на берегу. За соснами ярко светились оконные квадраты пятиэтажных корпусов, недавно выросших на окраине. Павлик поднял кусок льда и посмотрел сквозь него на луну. Яркий диск сразу еж скривился в бесформенное пятно, золотыми ручейками разбежался по ледяным изломам. Лёд был хороший, без пузырьков.

Павлик снова взглянул на луну простым глазом, и она превратилась в обычный жёлтый круг. Но Павлику показалось, что он видит покрытую неприступными горами планету. По раскалённым скалам хлещут метеоритные дожди, в ущельях лежит глухая таинственная мгла. И где-нибудь на уступе голого гранитного склона блестит в ярком солнце заброшенный туда ракетой вымпел. Добраться до него нелегко. Ноги по щиколотку вязнут в вулканической пыли. Солнечные лучи нагревают скафандр. В наушниках сквозь шум и треск космических помех звучат тревожные сигналы. Это беспокоятся о Павлике его товарищи — Олег и Галка, которые остались в космолёте.

— Всё в порядке, друзья, вымпел найден! — отвечает им Павлик. Он поднимается на вершину утёса. Ослепительные неподвижные звёзды горят в бархатисто-чёрном небе рядом с солнцем. С другой стороны горизонта, над фантастическими нагромождениями скал, повис громадный голубой глобус — Земля. Когда солнце уйдёт за рваную кромку дальнего хребта, от Земли по склонам лунных кратеров и каменистым равнинам разольётся синеватый свет…

Холод, забравшийся под воротник, заставил Павлика вернуться на Землю. Но, шагая домой, мальчик продолжал мечтать. Он будет астролётчиком, в этом Павлик совершенно уверен. Галка тоже не хочет отставать. Она даже придумала название для своей будущей профессии: штурман межпланетных трасс. А Олег ещё совсем недавно отказывался покидать родную планету. Уже давно он решил стать капитаном экспедиционного судна. Он хотел водить корабли вроде немагнитной шхуны «Заря» и заранее исчертил все карты в учебнике географии синими пунктирами будущих рейсов. Однако друзьям удалось доказать Олегу, что если не на Марсе, так на Венере обязательно будут открыты моря, и капитаны окажутся там даже нужнее, чем на Земле. И Олег согласился. В конце концов, не расставаться же им!

Сегодня утром Павлик, Олег и Галка решили строить телескоп. Не какую-нибудь трубку с очковыми стёклами, а громадный, длиной метра в четыре, чтобы не только Луна, но и все планеты были видны как на ладони. Три больших листа фанеры для раздвижной трубы обещал достать Олег. Галка сказала, что принесёт линзу от фильмоскопа, нужную для окуляра. Павлик же взялся сделать объектив. Он решил выточить его изо льда и потом отполировать. Каждый, кто читал книгу Жюля Верна «Путешествия капитана Гаттераса», помнит, как доктор Клоубонни разжёг костёр с помощью ледяной линзы. А почему нельзя использовать такую же линзу для объектива? Только нужно было торопится, чтобы кончить постройку, пока не прошло полнолуние. Иначе не на чем будет проверять телескоп. И Павлик решил не терять сегодняшний вечер.

На улице тепло. Пушистые хлопья медленно падают с серого неба, и берёзы гнутся под снежной тяжестью. Андрейка возвращается из школы. Он идёт коротким путём, через пустырь, отделённый от соседнего двора покосившимся деревянным забором. На пустыре несколько ребят строят не то крепость, не то ещё что-то. Андрейка замечает Павлика и Галку. Он нерешительно подходит. Интересно, сердится ещё Павлик, или нет? Ведь прошло уже три дня…

Из-за круглой снежной стены появляется голова Олега. Он скатывает снежок и попадает им по Андрейкиной шапке. Но тому не до игры.

— Павлик, вы чего это тут делаете? — робко заводит он разговор.

— Придёт время, узнаешь, — говорит Павлик. Непонятно, сердится он или просто важничает. Конечно, лучше всего обидеться и уйти, но очень уж здесь интересно. Над стеной торчит длинная наклонная труба из фанеры. Вслед за Павликом и Галкой Андрейка проникает внутрь сооружения и видит, что труба держится на грубо сколоченной треноге.

— А когда… узнаю? — снова заговаривает он.

— Скоро, — отвечает Павлик, не оборачиваясь. Он прячет в щель между снежными кирпичами большую круглую коробку из-под конфет и говорит Галке и Олегу:

— Запомните, где эта штука лежит. Только не открывайте и руками не трогайте, иначе всё пропадёт. Сами понимаете…

Андрейке очень хочется узнать, что за вещь спрятана в коробке, но Павлик больше не обращает на него внимания. Видно, он злится не на шутку. Понурившись, Андрейка бредёт домой… Ладно, Павлинище. Пожалеешь.

Чтобы забыть о своих горестях, Андрейка идёт на ледяную гору и катается до тех пор, пока синие сумерки не становятся совсем густыми.

Усталый, Андрейка возвращается домой через пустырь. Он бредёт вдоль забора и замечает, что на соседнем дворе собралась «армия» Мишки Кобзаря. Андрейка приникает к забору и начинает скатывать снежки. Он решил подвергнуть Мишкино войско обстрелу, а потом отступить под покровом темноты. Но тут к Мишке подходят разведчики. Они салютуют «полководцу» деревянными мечами и начинают докладывать наперебой. Слышит Андрейка сбивчивые фразы:

— На пустыре… крепость…

— Пушка большущая…

— Прямо на нас… И ядра из снега. Громадные, как арбуз.

Важно махнув рукой, Мишка останавливает их и приказывает:

— Разведчикам отправиться в крепость противника. Узнать её план и устройство пушки. Захватить все военные документы… если есть. Только ничего не ломайте.

Разведчики козыряют и направляются к забору.

Андрейка вспоминает про круглую коробку и во весь дух мчится к снежному сооружению.

Павлику снится хороший сон. Луна, похожая на громадный золотой мяч, висит над заснеженными берёзами. В окнах погасли огни, и на стенах домов дрожат голубые тени. Павлик идёт по залитому лунным светом пустырю. Идти легко, потому что снег не проваливается. Белый купол снежной обсерватории блестит вдали, словно крыша сказочного дворца. Он всё ближе и ближе, будто плывёт навстречу. Павлик входит внутрь и оказывается в сверкающем зале. «Как могли мы выстроить такую громадину?» — думает он. У телескопа возятся Галка и Олег. Олег беззвучно смеётся и кивает курчавой головой, а упрямая обычно Галка на этот раз без всякого спора уступает Павлику место у телескопа.

Павлик приникает к окуляру, и ночное небо вплотную придвигается к нему. Хрустальные колючие звёзды плавают в тёмно-синем воздухе. Иногда они, столкнувшись, разбиваются, и осколки их с тихим звоном летят на землю. Потом в круглом поле телескопа появляется жёлтый глаз огромной луны.

Но тут на голову Павлику сыплются комья снега. Подняв глаза он видит, что купол в одном месте провалился, и в дыру заглядывает Андрейка.

— Что ты делаешь! — кричит Павлик.

— Я не трогал руками, — отвечает Андрейка.

Павлик открывает глаза и вспоминает сразу, что обсерватория ещё не достроена, что скоро придёт Олег и что метеобюро обещало резкое похолодание: значит, небо будет безоблачным.

А Андрейка повторяет, склонившись над кроватью:

— Я не трогал руками и не открывал. Я спрятал её вчера на чердаке, чтоб не нашли Мишкины разведчики… Ну, я про ту коробку говорю…

По обледенелым перекладинам лестницы они карабкаются на чердак. Там светло. В слуховое окно падает сноп солнечных лучей. Просторный чердак вдоль и поперёк перегорожен внизу деревянными балками.

— Где коробка? — нетерпеливо спрашивает Павлик.

— Я её положил на кирпич дымохода. Где потеплее, — довольно поясняет Андрейка. Павлик хочет рвануться вперёд, но Андрейка неуклюже перелезает впереди через балку и загораживает дорогу. «Погибла линза», — думает Павлик. Он вспоминает, как обтёсывал ножом грубый кусок льда, как целых два дня полировал его, делал оправу, чтобы тёплыми руками не попортить гладкую поверхность… Дать бы Андрейке по шее за его глупую помощь! А тот не торопится. Он садится верхом на балку и тараторит, блестя глазами:

— Они туда, а я коробку за пазуху, а сам в снег — бах!.. Они мимо меня, а я сюда. Пусть ищут… боевые документы.

Павлик, открывший уже рот, чтобы назвать Андрейку болваном, молчит почему-то. Потом говорит хмуро:

— Пошли скорее…

Андрейка слезает с балки и пробирается дальше, но скоро снова оборачивается и продолжает уже немного тише:

— А здесь темнота была такая… Даже страшно стало. Ну, не то что страшно, а так…

Павлик невольно вспоминает, как прошлой зимой он с Олегом лазил сюда, отыскивал старые лыжи. Стояла глухая тьма, лишь в маленьком окошке вздрагивала от холода большая синяя звезда. Олег включил фонарь, и громадные тени заметались по чердаку. В дальнем углу, как чьи-то тусклые глаза, поблёскивали шарики на спинке сломанной кровати…

Через голову Андрейки Павлик видит коробку на кирпичном выступе дымохода. Коробка совсем раскисла от воды. Теперь уже всё равно…

— Ладно, — тихо говорит он. — Это ничего, что было страшно… Я тоже испугался бы. А ты ведь был без фонарика.

Андрейка счастливо смеётся.

— Здорово я их обдурил, верно?

— Верно, — говорит Павлик, поворачивая его спиной к дымоходу. — Пойдём обратно. Коробка пусть лежит пока.

— А что в ней?

— Да так, ерунда… Это вчера было важно, сегодня можно подождать. Я потом расскажу.

Вдруг перекладины лестницы начинают ритмично скрипеть, и снаружи слышится знакомое покашливание грозного управдома Бориса Семёныча. И что ему здесь понадобилось? Андрейка испуганно замирает.

— Скорей, — шепчет Павлик. Он тащит Андрейку в другой конец чердака. Там они через маленькое оконце выбираются на крышу.

— Прыгай, — приказывает Павлик. Андрейка зажмуривается и летит в сугроб. Он ударяется коленом о что-то твёрдое, скрытое под снегом. Слёзы сами закипают в глазах! Павлик падает рядом.

— Не реви, — строго шепчет он.

— Я не ревлю, — отвечает Андрейка тоже шёпотом. Он снова зажмуривается, чтобы не было видно слёз. Боль проходит медленно, и Андрейка держится за коленку обеими руками.

— Павлик, — говорит он, не открывая глаз. — А теперь я… настоящий друг?

Сильные руки Павлика поднимают его из сугроба.

— Настоящий, — слышит Андрейка. — Самый настоящий.

1959 г.

Там, где течет Ориноко

Когда Саша проснулся, за окнами еще блестели морозные звезды. В первое утро каникул можно было встать попозже, но мальчик колебался лишь секунду и сбросил одеяло. Вчера он решил пойти в кино на первый утренний сеансб днем билеты на «Судьбу барабанщика» достать было очень трудно.

У кассы кинотеатра никого не было, а в фойе дожидалось звонка не более двадцати ребят. До начала оставалось еще минут пятнадцать, и Саша прошел в читальный зал. Здесь стояла тишина, лишь потрескивали батареи. Неярко горела люстра, за окнами начинало синеть утро.

Усевшись на диване, Саша листал журнал «Молодежь мира». На страницах мелькали снимки незнакомых городов, названия далеких городов и тропических рек. Недавно Саше попала в руки книга о путешествии по Амазонке. Описания непроходимых джунглей, полных тайн и опасностей, рассказы о развалинах городов, затерянных в лесах, вызвали у мальчика тоску по дальним незнакомым странам и старую, как мир, жажду путешествий, которая многим всю жизнь не дает покоя. Однажды он купил в магазине «Учебные пособия» большую карту Южной Америки, истратив деньги, которые копил на коньки.

— Очередное увлечение, — фыркнула его сестра Галина. — Ты ведь совсем недавно хотел стать художником, товарищ великий путешественник?..

Журнал кончился. На последней странице был помещен уголок переписки. Там были имена и адреса людей из разных стран. «Всё взрослые, — с досадой подумал мальчик, — а хорошо бы написать какому-нибудь мальчишке в Африку или Австралию…» И словно нарочно в глаза ему бросились строчки в самом конце списка: «Диэго эль Ривера двенадцати лет (Венесуэлла) хочет переписываться с кем угодно и о чем угодно на испанском и английском языках». Дальше был напечатан адрес: город Маракаибо, улица… дом…

Неожиданно громко затарахтел звонок. Не найдя в карманах бумаги, Саша записал адрес химическим карандашом прямо на ладони. Английский язык он знал неплохо для шестиклассника и надеялся как-нибудь составить письмо.

…Утро, звонкое и морозное, казалось сотканным из стеклянных ниток. Мальчик шагал по сверкающей улице, тихо насвистывая запавшую в память песню из фильма: Бьют барабаны, гремят барабаны…» Все было чудесно: близкий новогодний праздник, каникулы, «Судьба барабанщика», это утро, иней на чугунных штакетниках, втоптанные в снег еловые веточки. И еще что-то хорошее случилось недавно, а что именно, он вспомнить не мог. Потом вспомнил и, стянув с руки варежку, взглянул на ладонь. На ходу Саша стал сочинять письмо: «Дорогой незнакомый друг!..» Нет, лучше не так… «Дорогой товарищ из Венесуэллы…» Опять не то…

И, придя домой, он написал просто: «Здравствуй, Диэго!..»

…Ответ пришел, когда Саша совсем перестал ждать. С юго-запада уже прилетали теплые серые ветры. Они были влажными и такими плотными, что казалось, их можно рвать на куски, как вату. Сугробы темнели и безнадежно оседали.

На конверте из тонкой голубой бумаги ярко синела марка с пальмами на фоне моря. Адрес был написан по-английски детским крупным почерком. Письмо оказалось коротким, мальчишка из Венесуэллы, видимо, знал английский язык не лучше Саши.

«Письма долго идут через океан, — писал Диэго, — поэтому я не буду ждать ответа и через неделю напишу тебе снова. Ты делай так же, ми амиго, тогда каждую неделю мы будем получать друг от друга письмо».

…Стремительно, неудержимо наступала весна. Грязные пласты снега в школьном саду с шумом обваливались в большие синие лужи. В лужах мальчишки из младших классов пускали кораблики, вырезанные из сосновой коры. Побросав портфели прямо в талый снег, они шлепали промокшими ногами у самой воды. Сторож и учителя гнали их домой, но ребята возвращались, как только взрослые уходили.

Однажды Саша забрел в сад и остановился, наблюдая за игрой ребятишек. Маленький первоклассник, сидя верхом на пухлом портфеле, усердно кромсал ножом кусок коры, старался придать ему форму корабля. Неожиданно ножик сорвался и ударил мальчика по руке. Сунув в рот порезанный палец, малыш растерянно взглянул на Сашу. Глаза его наполнились слезами.

— Дай-ка, сказал Саша. Присев на услужливо придвинутый портфель, он вырезал маленькую шхуну, вколотил две мачты-лучинки и оснастил их клетчатыми парусами из четвертушек тетрадных листов. На узких бортах он написал он написал латинскими буквами: «Диэго эль Ривера». И маленький первоклассник отправил шхуну в плавание, даже не спросив, что значит эта странная надпись.

Вернувшись домой, Саша нашел в почтовом ящике второе письмо из Венесуэллы. Оно было длиннее первого. Диэго рассказывал, как мог, о древнем городе Маракаибо, который лежит на берегу узкого пролива, соединяющего узкое море-лагуну с Венесуэльским заливом. Над лагуной поднимаются громадные ажурные вышки, а вода в ней покрыта нефтяными пятнами. Здесь, на нефтепромыслах, работает инженер эль Ривера, отец Диэго. В порту Маракаибо всегда оживленно. На набережных можно встретить индейцев в пестрых костюмах, с суровыми бронзовыми лицами. Бухта, как лепестками белых цветов, усыпана парусами. Это мелкие суда, доставляющие в прибрежные поселки провизию и питьевую воду. Бывают здесь и океанские пароходы, но не так часто…

Саша писал каждую неделю. Короткими фразами, то и дело заглядывая, рассказывал он далекому товарищу о синих таежных горизонтах Урала, о холодной весне и влажных западных ветрах. Писал он про школу, про друзей, про книги, которые он любит читать, когда все в доме спят и лишь оконное стекло дребезжит под порывами ветра; про географические карты, которые он исчертил цветными маршрутами разных экспедиций. Когда смотришь на эти карты, хочется увидеть весь мир.

Однажды Саша прибил на стену большую, в четыре листа, карту мира.

— Все еще увлекаешься? — спросила Галина. Саша молча орудовал молотком.

— Все стены увешал. Мало тебе Южной Америки?

— Смешная ты, Галка, — вздохнул брат. — Конечно, мало.

Его интересовало все: загадка острова Пасхи, судьба исчезнувших в лесах Амазонки экспедиций, уссурийская тайга, ледяные тайны Антарктики, коралловые острова Полинезии. Ему хотелось знать все языки, чтобы уметь говорить со всеми людьми на Земле. Все это и хотел мальчик объяснить сестре, но та лишь пожала плечами и сказала, что в голове у него одна романтика, что никаких загадок нет, а есть только тропические полуколонии, из которых капиталисты выжимают все соки. Как будто Саша сам не знал этого! Но он верил, что колонизаторов скоро не будет. Дрались алжирцы, сражались за свободу повстанцы Кубы. На Африканском материке Саша перекрасил цветными карандашами ставшие свободными страны: карта мира отставала от жизни.

А тайн на свете было так много!

…В четвертом письме Диэго прислал свою фотографию. Он был снят по пояс, позади него уходила вдаль улица с белыми зданиями и тонкостволыми пальмами. Кроме этих пальм ничего не напоминало о Южной Америке. С карточки смотрел темноволосый мальчишка с черными, немного задумчивыми глазами, в клетчатой рубашке с расстегнутым воротом. Он слегка улыбался, склонив набок голову, словно ждал ответа на только что заданный вопрос.

Письмо на этот раз было очень интересным. Диэго рассказывал, как он летал с отцом на нефтепромыслы у Ориноко.

Непроходимые джунгли — льяносы — поносились под крылом гидросамолета. Потом под поплавками вскипели буруны и стих мотор. Мальчик увидел берег, длинный барак, недостроенную вышку, сплошную стену зелени с громадными кронами отдельных деревьев над ней, лодку, спешащую к самолету.

— Я пойду… туда… — показал Диэго на заросли, едва ступил на землю. Он впервые был на Ориноко, у джунглей. Он хотел скорее узнать их таинственную глубину. Он не мог ждать.

— Не дальше пятидесяти шагов, — строго предупредил отец. — Будь осторожен. Возьми нож… Постой, вот револьвер. Зря не пали, это на всякий случай.

Мальчик нетерпеливо кивнул.

Широкие резные листья колыхались на уровне его груди. Среди них переплетались тонкие стебли, сплошь усыпанные звездочками желтых цветов. Диэго раздвинул заросли. Ладонь обожгло прикосновение побегов низкорослого кустарника. Тогда он отступил на шаг и вынул из ножен мачете.

Стояла влажная жара. Рубашка прилипла к телу, но мальчик, работая клинком, двигался вперед. Остановился он, лишь когда оказался под зеленым сумраком исполинских крон.

Диэго прислушался. На разные голоса кричали птицы. В зелени не смолкал знойный звон насекомых, но он был таким ровным, что обращал не себя внимание, только когда ритм его нарушался особенно громким звуком.

Солнце едва пробивалось в чащу. Плоский широкий луч его прорезая темный воздух, падал к подножью громадного ствола, и в свете его загорались огненно-алые, с золотой сердцевиной, орхидеи. Чешуйчатые корни дерева, кое-где оплетенные зеленью, узловатыми щупальцами вздыбились над почвой. Лесной гигант крепко вцепился в планету.

Лохматый паук с туловищем в два кулака мальчика неторопливо шагал по корню. Диэго замер, наблюдая за ним. Кто-то вкрадчиво тронул его за шею. Он вздрогнул, рывком обернулся и увидел спускающуюся с гигантской высоты лиану.

— Куарр! А-хха ха! — раздался пронзительный крик. Стая пестрых попугаев рванулась из зарослей и мгновенно скрылась. От неожиданности мальчик шарахнулся в сторону и увидел, как навстречу скользит в высокой траве с синими гроздьями соцветий змея. Она была толщиной в руку. Мышцы перекатывались под голубоватой с черным крапом кожей. Змея остановилась, подняв над травой плоскую черепашью голову, и кожа на ее шее, уже не голубая, а желтоватая, собралась в складки. Оловянные глаза казались мертвыми. Мальчик задрожал не столько от страха, сколько от отвращения. Отчаянно рванув из-за ремня зацепившийся курком револьвер, о выбросил вперед руку и остановился лишь на пятом выстреле. Тогда он обнаружил, что змея исчезла.

За спиной раздались тревожные крики. Диэго ответил и, не убирая револьвера, двинулся назад…

«Потом я видел закат на Ориноко, — писал он. — Река в разрывах густой зелени блестела как ртуть, а пальмы чернели на оранжевом закате. Если бы ты сам мог увидеть это, ми амиго!»

Он писал, что трудно представить, как живут люди в этом зеленом аду, среди ежеминутной опасности, лихорадки и ядовитой нечисти. Но они живут и воюют с джунглями. Одних гонит туда голод, а других… Видимо, зов джунглей сильнее страха пред опасностью. Не один человек исчез в бесконечной сельве, пытаясь проникнуть в тайны лесов, сомкнувших свои заросли над развалинами индейских городов, но снова идут туда неутомимые охотники, зоологи, археологи и художники…

Летом Саша ушел в поход с пионерской экспедицией. Пять дней двигался отряд через тайгу, прокладывая тропинки в сыром папоротнике. А один раз пришлось идти ночью, чтобы не опоздать с возвращением. Могучие стволы стояли неподвижно, едва виднеясь в темноте. Колючие травы цеплялись за ноги, ветки кустарников хватали за плечи. Зеленовато светился компас, и звезды вздрагивали среди черных вершин. А когда в просветах среди деревьев заплескалась синяя вода рассвета, ребята вышли к большому озеру. Днем их на берегу застала гроза.

Саша почему-то вспомнил эту грозу сентябрьским днем, когда, вернувшись из школы, нашел в почтовом ящике новое письмо с венесуэльской маркой. Адрес был написан резким незнакомым почерком. На марке клубились лиловые облака. Такие же облака тогда, летом, собирались над озером, и вода постепенно принимала их темный, тяжелый цвет. Стояла глухая тишина. Потом змейкой прошуршал в траве легкий ветер, тронул кусты. На берегу спешно достраивались шалаши и трубил горнист…

Саша торопливо разорвал конверт. «Ми амиго! — писал кто-то другой, не Диэго. — Недавно в Маракаибо была забастовка рабочих нефтепромыслов. Венесуэльскую нефть — Венесуэле, вот чего они хотели. Во время демонстрации полиция стреляла в рабочих…»

Нервно листая словарь, Саша разбирал скупые строки, пока не дошел до слова, которое заставило его остановиться. Мальчик долго смотрел на это слово, проникаясь его безнадежным смыслом. Секунды остановились, маятник замер в наклонном положении, боясь нарушить звенящую тишину. И Саша вдруг удивительно четко представил ослепительное солнце, широкую пустую улицу, глянцевые листья пальм, черный, раскаленный зноем асфальт, покрытый следами разбежавшейся. На асфальте лежал, раскинув руки, мальчик с кровью на смуглом лбу и клетчатой рубашке.

«Он шел с рабочими и был убит первым залпом», — писал отец Диэго.

За дверью раздались шаги. Саша медленно выпрямился и, мельком взглянув на фотографию, стоявшую на столе, подошел к карте Южной Америки.

Вошла Галина. Она бросила на стол пачку тетрадей и увидела оставленное письмо. Близко поднеся его к глазам, она несколько минут вглядывалась в ломаные строчки, потом осторожно сунула бумагу в конверт и посмотрела на брата. Он стоял к ней спиной, сунув руки в карманы, и насвистывал резкую короткую мелодию.

— Саша, — позвала Галя.

Он не повернулся, только перестал свистеть и проглотил что-то похоже на шерстяной комок. На карте перед глазами у него слегка расплылось желтое пятно — Венесуэла, страна, где течет Ориноко, цветут в джунглях Орхидеи, а на солнечных улицах белых городов полицейские убивают мальчишек.

За окном сухой холодный ветер пытался оторвать от клена желтый лист. Но лист крепко держался, трепеща не ветру. Сухие листья кленов часто остаются на ветках до весны, пока не раскроются новые почки.

— Саша… — снова позвала сестра.

Мальчик повел плечом и тихо сказал:

— Все равно… Ты не понимаешь…

Желтое пятно Венесуэлы перестало расплываться. Он опять увидел на карте четкую градусную сетку и голубые пунктиры маршрутов.

1959 г.

Медленный вальс

— Всё, — сказал Валерий, отстегивая крепление сломанной лыжи. Он поискал глазами какой-нибудь пенек и, не найдя, сел прямо в снег. — Приехали…

— Так и будем сидеть? — спросил Лешка.

— Помалкивай уж! — взорвалась Галя. — Сам ведь потащил нас сюда! Все давно дома, конечно, а мы… Вот тебе и короткий путь!

Она замолчала, и сразу же из темных лесных углов на поляну выползла тишина. Опрокинутый яркий месяц равнодушно смотрел на попавших в беду лыжников. Вокруг замерли в безучастном молчании закутанные в снег ели.

— Заблудились, как маленькие… — снова заговорила Галя. — Вот и будем теперь Новый год в снегу встречать.

— А что! — откликнулся Валерий. — Вытопчем танцплощадку. Елок достаточно. Луна, лес, сугробы… Сказки Андерсена… Романтика.

— Ладно, вставай, — сказал Лешка. — Тут недалеко железная дорога. По шпалам часа за полтора доберемся.

— Обрадовал, — вздохнула Галя. — Уже десять минут двенадцатого. Такой хороший поход был, а конец…

Рельсы ярко блестели под месяцем. Они выгибались плавной дугой и убегали в широкой лесной коридор. Друзья торопливо шагали по шпалам, надеясь за очередным поворотом увидеть городские огни. Но вместо города они увидели белую будку на краю пути, а чуть подальше окруженный палисадником дом.

От будки к дому торопливо шла девочка. Она была в громадных валенках и пуховом платке, но без пальто. Под мышкой она несла большого черного кота. Кот яростно вращал хвостом, однако не вырывался.

— Далеко до города? — окликнул девочку Валерий. Она вздрогнула от неожиданности, обернулась. Кот вывернулся, плюхнулся в снег и скачками начал удирать в лес.

— Васька! Бандит! — закричала девочка, но видя, что погоня бесполезна, обернулась к лыжникам.

— До города? Семь километров.

— Тридцать пять двенадцатого, — сказал Лешка. — И добавил виновато: — Теперь уж не успеть…

— Еще бы, — усмехнулась Галя. Потом сняла с плеча лыжи и решительно заявила:

— Больше я не могу двигаться. У меня в горле пересохло… Попьем воды, по крайней мере. Можно здесь напиться?

— Заходите в дом, — сказала девочка.

Она привела их в большую комнату и снова вышла.

— Ты что же, одна в доме? — спросил Валерий, когда девочка вернулась с полным ковшом.

— Все в деревню ушли, в гости…

— А тебя оставили?

— Я папку жду. Вернется он с обхода, и мы тоже пойдем.

Пока шел разговор, Лешка осматривал комнату. Многочисленные фотографии в рамках как-то не вязались с городскими кружевными шторами на широких окнах и шелковым абажуром. В одном углу стояла тумбочка с приемником, в другом пузатый комод, а на нем старинный граммофон — черный ящик с медными амурами на стенках и громадной жестяной трубой над зеленым диском.

— Ну и экспонат, — заметил Валерий. — Свидетель веков…

— Это бабушкин, — охотно пояснила девочка. Ходики над граммофоном показывали без четверти двенадцать.

— Ну, пошли, горе-туристы, — вздохнула Галя.

— Куда и зачем? — спросил Валерий. — «Нам некуда больше спешить…» Почему бы не встретить год грядущий под этим гостеприимным кровом?.. Если хозяйка не прогонит.

— Оставайтесь, конечно, — сказала девочка. — Я бы музыку включила, да приемник не работает. Мишка вчера в нем ковырялся…

— Понятно, — кивнул Валерий. Лешка, иди сюда.

Они пошептались, потом достали из рюкзака флакон тройного одеколона. Валерий попросил стакан.

— Еще чего? — взорвалась Галя. Не смей давать им посуду, — обратилась она к девочке. — Придумали! Пить такую гадость!

— Галочка, это же традиция, — ласково начал Лешка. — За неимением шампанского…

— Я вот вам дам традицию!

— Будем так сидеть? — спросил Лешка.

— А кто виноват?

Несколько минут они сидели молча. Потом Лешка кивнул на граммофон:

— Работает этот агрегат?

— Он работает, но пластинок нет совсем, побились…

Лешка подумал.

— Ладно! Хотите новогодний вальс? — Он расстегнул куртку и вынул из внутреннего кармана пластинку величиной с чайное блюдце. Потом, не обращая внимания на удивление товарищей, завел граммофон — ручка услужливо торчала в ящике.

— Ну что же вы? Танцуйте.

Но танцевать не стали.

Граммофонная труба вздрогнула, и из нее вырвался фортепьянный аккорд. Потом зазвучала далекая музыка, и сквозь нее пробились, как тяжелые капли, мелодичные удары, отмеряющие ритм медленного вальса.

— Что же вы не танцуете? — сказал Лешка.

— Ой, откуда такая прелесть? — прошептала Галя.

Лешка не ответил.

— Из Ленинграда? — тихо спросил Валерий.

— Да… Это она сама сочинила. И играет сама. Прямо в консерватории и записали. Я позавчера получил в письме…

— И все время таскаешь пластинку с собой?

— Ну и таскаю. А что?

— Да ничего. Я так…

Вальс звучал, заставляя дрожать жестяную трубу. Галя подошла к окну.

— Ой, девочка, выключи, пожалуйста, свет! — вскликнула она. И когда погасла лампочка, спросила:

— Красиво, правда?

Стекла широкого окна были окаймлены чеканным ледяным узором. За ними замер в легком тумане снежный фантастический лес. Туман тихо плыл, расползался на клочья и снова густел. Полосы лунного света, пробившегося сквозь заиндевелые кроны, колыхались, скользя по сугробам.

А музыка нарастала, спешила. Вихревая мелодия заглушила мерные аккорды.

— Долго играет, — заметил Валерий.

— Такая запись, — ответил Лешка. — Долгоиграющая. Хотя и на семьдесят восемь оборотов…

— Ты же испортишь пластинку, — возмущенно прошептал Валерий. Он шагнул к граммофону. Тонкий голубой луч пересекал диск. Видно было, как из-под иглы, вставленной в тяжелую мембрану, ползет тонкая-тонкая стружка. Валерий хотел остановить диск.

— Не надо, — сказал Лешка, не оборачиваясь. Он смотрел за окно. Вспомнил вдруг Ленинград, каким видел его прошлой зимой.

…Они шли тогда вдвоем по набережной Лейтенанта Шмидта. Тоже светила луна, только ярче, чем сейчас. Сияли огнями мосты. Слабо мерцал снег па застывшей реке, на гранитных парапетах, на реях парусников, вмерзших в лед у причала. Зеленые искры вспыхивали на заиндевелом такелаже баркентин. Вдали слабо светился купол Исаакия…

— Пора, — негромко сказал Валерий. — Через минуту будет двенадцать.

Он положил на подоконник руку вверх ладонью.

— Ну, давайте ваши лапы. И ты тоже, маленькая хозяйка… большого дома. Давай и ты свою руку… С Новым годом.

— С Новым годом, — ответила девочка, положив поверх других свою маленькую ладонь. — Только мы с папкой Новый год будем встречать по московскому времени. Мы путейцы…

А медленный вальс продолжал ронять капли лунного света на звонкое стекло обледенелых ветвей…

Когда они вышли, Лешка неожиданно размахнулся и зашвырнул пластинку за деревья.

Он не жалел. Лешке казалось, что музыка с пластинки разнеслась по всему лесу и круглый год будет звучать в нем — весной в фарфоровых колокольчиках ландышей, летом в гудении стремительных гроз, осенью в перезвоне тонкой бронзовой листвы.

Домой они вернулись в два часа без четверти.

— Успеете ещё встретить Новый год по московскому времени, не горюйте, — утешали их в шумной комнате общежития друзья.

— Мы не горюем, — ответила за всех Галя. — Мы встретили как следует. Верно, ребята?

1960 г.

Галинка

— Очень, оч-чень неважно, — говорил преподаватель. Он вертел в сухих пальцах карандаш и при каждом слове «очень» постукивал им по столу.

Галинка сидела, выпрямившись и стараясь не зареветь. Она даже придала лицу самое равнодушное выражение. Но все равно она знала, что похожа сейчас на птенца. вытащенного из гнезда. Маленькая, с черными кудряшками и остреньким носом, растерянная и беспомощная…

Надо же так было случиться! На первом в жизни зачете… И если бы не учила, не знала, а то ведь просто какой-то дурацкий вопрос. Его, кажется, и в программе не было…

Преподаватель наконец взял зачетку и написал «зачтено».

— Попросите следующего, — сказал он, будто ничего не произошло.

Не останавливаясь, прошла Галинка мимо однокурсниц, сказала только: «Сдала…» «Сдала называется! — думала она. — Хорошо еще, что это не экзамен. А то бы с первого раза «трояк».

Нужно было спешить домой. Юрка ни за что не догадается разогреть макароны и пообедать. А потом еще будет ворчать. Шестиклассники — безжалостный народ. Родителям хорошо, они в Крыму. Там тепло и спокойно. А здесь…

Галинка остановилась у коридорного окна и смотрела, как по мокрому асфальту проносятся серые отражения низких облаков.

Подошел Виктор Носков, второкурсник с физмата.

— Вы помните, Каблукова, что вас выбрали агитатором вместо Морозовой?

Виктор всем первокурсницам говорил «вы».

— Меня выбрали, но я еще ничего не знаю. Всего два дня прошло, и Лена не объяснила… — испуганно заговорила Галинка, чувствуя, что теперь не попадет домой раньше вечера.

— Ничего и не надо знать. Нужно только пятерых человек пригласить на лекции, кого не успели. Вот список. Это недалеко и недолго.

Действительно, это было недалеко. Галинка знала этот дом. Год назад, когда она еще работала маляром, их бригада делала там покраску.

Ей нравилось видеть дело своих рук — розовые и голубые стены с накатанным узором из цветов. Нравилось гадать, кто будет жить в квартире, которую она сделала такой замечательной. Маляры кончают работу последними, после них приходят в квартиру жильцы…

Две квартиры оказались заперты. В третьей словоохотливая старушка обещала обязательно придти на лекцию и хотела угостить Галинку чаем. Та еле отговорилась, что спешит.

В четвертой квартире дверь открыла пожилая женщина в цветастом переднике. Узнав, что Галинка из агитпункта, крикнула:

— Анатолий Семенович, к вам!..

Вышел Анатолий Семенович, гладкий мужчина с залысинами. На ходу он натягивал пиджак. В открытую дверь Галинка увидела розовую стену большой комнаты с серебристыми цепочками растительного орнамента. Ее работа.

Она положила на тумбочку, накрытую черной с желтыми листьями салфеткой, свой учебник и приготовилась к разговору.

— Я слушаю, — сказал Гусельников (эта фамилия была в списке).

— Видите ли, — начала она и к ужасу своему убедилась, что говорит простуженным басом. Необходимо было откашляться, что она и сделала. Это получилось ужасно глупо.

— У нас лекция, — с отчаянием сказала Галинка, глядя не в глаза, а в подбородок собеседника. Подбородок был круглый, гладко выбритый, с маленькими черными точками на месте срезанных волосков.

— Ну и что же, — спросил собеседник. Подбородок двинулся два раза и застыл.

— Вы должны придти.

— Зачем?

— Я агитатор. Я должна… пригласить вас. Лекция в агитпункте. О жизни на других планетах.

— Что-нибудь новое? — осведомился собеседник.

Галинка не знала. Пока она лихорадочно обдумывала ответ, Гусельников сказал:

— Раз вы агитатор, то, я полагаю, вы должны агитировать меня посетить это мероприятие.

Галинка почувствовала себя абсолютно беспомощной. «Ох, до чего глупо»— подумала она и случайно встретилась с глазами Гусельникова.

Глаза были светло-коричневыми, выпуклыми. В таких глазах нельзя заметить ни иронии, ни сочувствия, ни любопытства. «Просто аппараты для смотрения…»

— Толя, кто там? — послышался из-за двери женский голос. Наверно, жена. Галинка немедленно представила полную женщину в цветастом халате и с папильотками в крашеных волосах.

— Агитатор пришел, — сказал Толя не оборачиваясь.

— Боже мой, так пригласи же в комнату.

— Спасибо, мне некогда, — ответила Галинка, спеша предупредить приглашение. — Мне нужно только знать, придете ли вы.

— Нет, к сожалению. Вечер у меня занят, — развел руками Гусельников.

— А еще… ваша жена?

— О, нет. Она тоже занята.

Готовы были закипеть слезы, но Галинка спросила, стараясь быть язвительной:

— Значит, агитировать вас было бы напрасно? А вы так просили!

Она повернулась и сбежала по лестнице на первый этаж.

«Агитировать!» Есть же такие… Смотрит на человека, как на куклу в витрине и даже не пригласит в комнату. А она стены красила в этой комнате. Если бы знала, что там будет жить такой… тип…

Дождь перестал, и среди облаков появились клочки светлого неба. Была половина пятого. Галинка дошла до сквера и отыскала на скамейке сухое место.

Самым правильным сейчас казалось дождаться пяти часов и пойти в общежитие строителей. Девчонки вернутся с работы, расспросят Галинку о житье-бытье и наверняка посочувствуют, узнав о ее горестях. Потом они будут пить чай с копченой нельмой (с ума сойти: чай с рыбой!), которую присылают толстой Марине ее «старики». Марина скажет: «Плюнь ты, Галчуха, на институт, иди снова к нам». Но это ничего… Это она так…

Перед скамейкой была лужа. В нее падали с тополя сморщенные листья. А один лист упал на носок Галинкиного ботика. Он был желтее других и напомнил Галинке о салфетке на тумбочке в прихожей Гусельникова. И сразу она вспомнила, что на тумбочке осталась книга.

Мир, начавший немного светлеть, снова сделался темным и неуютным. Он сделался расплывчатым, рассматриваемый сквозь ресницы, унизанные злыми слезинками; потому что: «Все не так, все одно к одному и неизвестно, когда кончатся эти беды». Будь учебник ее собственный, Галинка ни за что не пошла бы за ним в ненавистный дом. Но книга из библиотеки…

Она сбросила с ноги отвратительный желтый лист (прямо в лужу: так ему и надо) и хотела подняться. Но глаза закрыли чьи-то широкие теплые ладони. Конечно, эта глупая шутка имела одну цель: еще больше досадить человеку. Резко вырвав голову и обернувшись, увидела Галинка Игоря Стрельникова (из их группы), согнувшего над скамейкой свою длинную фигуру и растянувшего в улыбке широкие губы.

— Чуть не срезался, — объявил он, говоря про зачет. Но увидев красные злые глаза и посмотрев с недоумением на ставшие мокрыми ладони, он спросил:

— О чем слезы?

— Уйди, — сказала она. — Тебе-то что.

Он сел рядом.

— Если из-за зачета, то не стоит. Греков всех завалить старается. Зверь.

В серых глазах Игоря не было ни насмешки, ни любопытства, но было что-то вроде сочувствия. И Галинка рассказала ему, как все скверно, как ей не везет, как она ничего не умеет.

— Хам, — сказал Игорь, услышав про Гусельникова. — Но расстраиваться из-за таких — это бред.

— Да… а книга, — быстро, боясь всхлипнуть, проговорила Галинка.

— И это — вся беда?

Он спросил номер квартиры Гусельникова, велел ждать и ушел, сутулясь и насвистывая. Галинка ждала, глядя, как от пробивавшегося солнца в луже появляются золотые змейки.

Игорь вернулся через четверть часа, с книгой, и сел рядом.

— Ну, расскажи, — попросила Галинка.

С равнодушным видом Игорь сказал:

— Ничего особенного. Позвонил. Открыли. Выходит он из комнаты. Я говорю:

«Девушка здесь была».

Соглашается:

«Была».

«Книгу оставила».

Вынес книгу, потом спрашивает:

«Вы тоже агитатор?»

«Нет, — говорю, — я агент».

«Агент?»

«По страхованию жизни. У вас не застрахована? Советую».

Он заморгал. Тогда я ушел.

Игорь вдруг засмеялся, краем глаза поглядывая на Галинку. Н она тоже засмеялась и подумала, что зачет все-таки сдан, а Гусельников… да ну его! Не все же такие.

Потом они шли по скверу, где среди мокрых ветвей суетились сварливые воробьи. Ветки блестели на солнце и качались, роняя на дорожки капли и сбрасывая листья. С вечернего неба уходили за высокие крыши последние лохматые облака.

Игорь прыгал через лужи и говорил, что будет плавать на семинаре по языкознанию, потому что не записывал лекции.

— У меня есть конспекты. Я тебе дам, но только на один день, не больше. Идет?

— Ну еще бы! — согласился он. — А почерк у тебя разборчивый?

У выхода из сквера они попрощались. Игорь сказал, что ему надо успеть в столовую, которая закрывается в шесть.

Галинке хотела позвать его пообедать у нее дома, но не решилась. Она проводила взглядом высокую фигуру Игоря в черном пальто, очень коротком и потертом.

Через пять минут она была дома. Юрка открыл дверь и спросил:

— Сдала зачет?

— Сдала, — вздохнула Галинка и подумала: «Сейчас шпильку какую-нибудь пустит». Но Юрка сказал:

— Хорошо. А я, Галка, книгу достал про космические полеты. Там фантастический город описан, а в нем дома светящейся краской покрыты. Цветной! И фонарей не надо… Лучше бы училась ты, Галка, на строителя, а потом красила бы дома такой краской. Ты же маляр. А то какой-то пе-да-го-гический институт…

— Ты мне дай потом почитать, — сказала она.

Галинка сварила ужин, и они с Юркой поели. Потом она заснула на диване и не слышала, как Юрка накрыл ее маминым платком.

Ей снился ночной город в свете синих звезд и цветных туманных стен. Галинка шла с работы, и на ее комбинезоне яркими каплями горела светящаяся краска…

1960 г.

Имени погибших…

Костёр догорал. Желтое пламя замирало на обугленных сучьях, и пунцовые угли кое-где уже покрыл тонкий пепельный налёт. Мальчик перестал смотреть в огонь и лег на спину. Глаза его скоро привыкли к темноте, и он увидел, как покачиваются в тёмном небе черные вершины обступивших поляну сосен. Они качались медленно и бесшумно, и синие звёзды плавали от одной вершины к другой.

— Александр! — позвал мальчик старшего брата. — Покажи, где она, звезда Дюгара?..

Брат поднял голову. Оранжевый свет гаснущего костра падал на его лицо с резкими вертикальными морщинами над переносицей и тонким шрамом на подбородке.

— Не увидеть её отсюда, Нааль, — тихо сказал он. — Она светит над южным полушарием.

Они молчали несколько минут. Потом Нааль поднялся и бросил в костёр пару смолистых веток. И огонь ожил, разогнал жёлтыми крыльями темноту, осветил бронзовые стволы сосен.

Мальчик сел рядом с братом.

— Я знаю, что ты полетишь к этой звезде, — заговорил он, швыряя в огонь одну за другой сухие сосновые шишки. — Нара сказала мне, что ты решил. Когда?

Александр взглянул на братишку. Тот сидел, обхватив руками колени и глядя поверх костра. Отсветы пламени пролетали по его лицу, и в тёмных больших глазах дрожали маленькие огоньки.

— Я и сам бы сказал тебе… — начал Александр, чувствуя в вопросе мальчика не упрёк, а скорее просто тоску.

— Ты скоро улетишь, да?..

— Слушай, Нааль, — сказал Александр. — Я расскажу тебе историю Дюгара. Может быть, ты поймёшь, почему я не могу не лететь.

— Я знаю её, — равнодушно сказал мальчик.

— Что ты знаешь? То, что он открыл планету, где воздух совсем как на Земле? То, что во время полёта погиб штурман Резняк, его единственный спутник? А знаешь, почему Дюгар провёл там всего семьдесят земных часов, хотя стремился к своей звезде долгие годы? Он говорил, что нашёл чудесную планету… Там оранжевое солнце поднималось над лиловыми горами, гремели золотые водопады, и от их шума вздрагивали увенчанные бронзовыми цветами громадные черные кактусы, что росли по берегам маленьких зеленых озёр. Голубые заросли карабкались по уступам серых скал к золотистому небу, где бежали розовые клочья облаков.

Каким-то особым чувством Дюгар понял, что нет здесь людей — существ, равных ему, товарищей по разуму.

Он решил перелететь ближе к полюсу и вернулся к космолёту. Здесь его ждала катастрофа: Дюгар обнаружил, что вспомогательные двигатели, необходимые для взлёта, не работают…

Пойми, Нааль, его отчаяние… Всё здесь кричало ему: «Ты навсегда отрезан от родины! Далеко-далеко Земля твоя, Солнце твоё!..» Никому не под силу жить одному, вдали от Солнца, без надежды вернуться на Землю, к людям. Дюгар вынул пистолет. Но умереть он тоже не мог. Нет, он не боялся смерти вообще, но погибнуть, не увидев голубого неба, было выше его сил…

Опустилась ночь. Призрачно засветились скалы, и в тёмно-синее небо всплыла громадная, изумрудного цвета луна. Дюгар равнодушно смотрел на повисший в небе исполинский шар. Сквозь лёгкую дымку атмосферы проступали тёмные пятна материков, ярко-зелёным светом горела гладь океанов. «Я открыл двойную планету,» — подумал Дюгар равнодушно. И вдруг его охватила такая непобедимая тоска по Земле, что он решил взлетать без вспомогательных ракет.

Это было всё равно, что стрелять себе в лоб, надеясь на осечку. Один шанс на спасение из тысячи, может быть, из миллиона. Но ему повезло. Он вернулся…

Целый год он, как мальчишка, радовался голубому небу, шуму зелёных лесов, весёлой жизни Земли. Потом всё чаще стала сниться изумрудная луна и розовый туман над водопадами. Дюгар не мог оставаться побеждённым, хотел подарить людям ещё одну планету.

Она звала его к себе властно, неудержимо…

Дюгар добился новой экспедиции. Он ушёл к своей звезде на «Колумбе». «Колумб» взорвался через три дня после старта. Ты ведь помнишь это, Нааль…

Он помнил это. Помнил освещённую матовыми шарами белую лестницу, тёмное озеро и сияющий огнями город на другом берегу. Нааль бежал вниз по лестнице, к озеру, там в лодке ждал его брат.

И вдруг медленно померкли все городские огни, лишь алое негаснущее пламя трепетало над вершиной обелиска первым астролётчикам, и бесшумно чертили звёздное небо зелёные сигналы трансконтинентальных ракет.

Потом вокруг стеклянного купола Дворца космонавтики вспыхнул венец голубых траурных огней, а на фронтоне зажглось одно слово: «Колумб».

Печальный свет траурного венца упал в озеро и синими нитями протянулся по воде…

— Дюгар погиб, — сказал Нааль. — Но почему должен лететь ты?

Александр поднял сухую ветку, переломил и швырнул обломки в костёр.

— Дюгар погиб, — ответил он наконец. — Кто-то должен лететь… Людям нужны такие планеты.

Он помолчал.

— Я, может быть, не так говорю, Нааль. Но я астролётчик, и всю жизнь готовил себя к звёздному полёту. Я и мои товарищи… Мы могли бы ждать ещё десять лет, если бы не Дюгар. Я слышал, как он рассказывал о своей планете… Ты не отговаривай меня.

— Когда я отговаривал тебя?! — воскликнул Нааль и вскочил на ноги. Пламя костра металось на его белой рубашке. — Я хотел только… Но я знаю, что бесполезно просить тебя. Ты меня всё равно не возьмёшь с собой. Взрослые не понимают… А ведь ты имеешь право, ты командир экспедиции, ты мой брат. Кто запретил бы нам улететь вместе?!

— Нааль! Ты же понимаешь…

— Но я ведь никогда не просил тебя.

— Я, конечно, имею право… Но ты не имеешь права умирать в двенадцать лет. Ведь ты знаешь правду: риск слишком велик.

— Ну и пусть, — спокойно сказал мальчик. — Мы до конца были бы вместе. А погибнем, тогда нам будет всё равно.

— Мне и тогда не будет всё равно, — резко сказал Александр. — Чёрт возьми, если бы людям было всё равно, что случится после их смерти, они не летели бы к звёздам… Ты знаешь, почему Дюгар достиг планеты один? — неожиданно спросил он.

— Нет.

— Когда до цели оставалось несколько дней пути, в космолёте началась утечка воздуха. Дюгар и штурман Игорь Резняк не могли найти причину. Они подсчитали, что воздуха хватит лишь на одного. Тогда бросили жребий. Выпала записка с именем Резняка. Он надел скафандр и покинул космолёт. Навсегда… Но перед тем, как уйти, он долго объяснял Дюгару свои поправки в звёздной карте. Ему было не всё равно…

Костёр догорел. Тусклые угли едва светились. Нааль проговорил в темноте:

— Я неправильно сказал. Но мне очень хотелось быть с тобой. Когда ты вернулся с Юпитера, я думал, что будет хоть один родной человек на земле. А теперь ты вернёшься лет через тридцать. Я не смогу даже видеть звезду, к которой ты улетел.

Александр вздрогнул, потому что услышал эти слова уже от второго человека.

— Пойдём, Нааль, пора, — предложил он.

Братья зашагали по тёмной полузаросшей тропинке.

— Я не буду даже знать, жив ты или погиб, если только твой «Прометей» не взорвётся в первые же сутки, — жёстко сказал Нааль.

— Он не взорвётся.

— А «Колумб»?..

— «Колумб» не взорвался. Его взорвали…

— Кто? — Нааль замер от изумления.

— Кто-то не хотел, чтобы люди летели к новой планете.

— Но зачем?! — воскликнул мальчик. — Зачем они так? Кто это сделал?!

— На Земле ещё остались такие люди, Нааль, — заговорил Александр, опустив ладонь на плечо братишки.

— Кто они?

— Разные… Одни ненавидят нас потому, что их пугает размах нашей жизни. Своим маленьким умом они не могли постигнуть колоссальность пройденных космонавтами расстояний и реальность других миров, им становилось жутко, хотелось спрятаться в скорлупу. Знаешь, это похоже на увеличенную в сто раз боязнь высоты, или страх маленького зверёныша, впервые выползшего на свет из норы. Есть там и фанатики — осколки умерших религий, есть и такие, кто просто говорит, что надо жить, пока жив, а потом тебе будет всё равно… Ну, не сердись, я не хотел… Но опаснее всех те, кто раньше ради ненасытной жадности своей устраивал на Земле войны. Дикий, непонятный нам эгоизм заставлял их губить миллионы людей. Эти ненавидят без страха… Но их жалкая кучка, Нааль… Редко-редко, но они ещё огрызаются…

— А тебе… не опасно? — осторожно спросил мальчик.

— Что они могут? «Прометей» охраняют.

С минуту Александр шагал молча, потом заговорил со сдержанной злостью, словно забыв про брата.

— Они видимо сами нацелились на открытую Дюгаром планету. Здесь нет им места, а там они могли бы вволю грызть друг другу глотки и по ночам дрожать от страха за свои шкуры. Но не для них звезда Дюгара. Век их не дольше нескольких лет…

Минут через двадцать братья вышли к озеру. Отражения звёзд синими струнками дрожали в воде. Над гребнем недалёкого леса посветлело небо, там поднималась луна. На другом, невидимом берегу блестели огни Института электроники.

— Нара дежурит там, — сказал Александр и попросил чуть виновато, — Нааль, зайдём к ней. Ненадолго. Она уедет скоро и я не знаю даже, смогу ли попрощаться…

Нааль помолчал.

— Иди один, — ответил он наконец, — Лучше тебе идти одному…

— А ты?

— Ну а я пойду домой. Уже недалеко. По берегу ручья можно выйти к самому городу. Я найду дорогу. Сейчас взойдёт луна и станет совсем светло.

Александр колебался.

— Иди, — сказал мальчик. — Только дай мне твой нож. По дороге я вырежу хорошую палку для лука…

Александр отдал ему нож и пошёл к лодке.

— Саша, — неожиданно позвал Нааль. Тот остановился.

— Послушай, — тихо начал мальчик, и закончил вдруг громко и слегка возбуждённо: — А здорово, что мы придумали эту прогулку, верно?

— Верно. Ты иди домой, — ответил брат и добавил вдруг серьёзно: — Мы с тобой ещё не то придумаем… У нас есть время, чтобы подумать…

Нааль постоял секунду, резко повернулся и скрылся в кустах.

Александр слышал, как он насвистывает в глубине леса:

Пусть Земля — это только горошина

В непроглядной космической тьме,

На Земле очень много хорошего…

Сквозь чёрное кружево берёзовой листвы светила полная луна. Блестел ручей. Нааль шагал извилистой тропинкой. Среди петляла среди деревьев, пересекала светлые поляны. Мальчик вырезал палку и сбивал ей зонтики высоких белых цветов.

«О чём обещал подумать Александр?» — размышлял он. И вдруг неожиданная мысль обожгла его: «Неужели хочет взять с собой?» Ведь летел же к Марсу Андрей Кареев с сыном! Ну пусть сыну было пятнадцать лет. Не на много больше…» И надежда росла в душе мальчика. «Возьмёт? Неужели возьмёт? Возьмёт!»

Луна светила ярко-ярко. В каменистом русле весело журчала вода. Неожиданная радость проснулась в мальчике. Он засмеялся и зашагал быстрее…

Ручей остался в стороне. Тропинка бежала теперь среди высоких сумрачных елей, и лунный свет едва пробивался через их мохнатые лапы.

Нааль заметил не сразу, что стало темнее и смолк ручей.

Внезапно впереди раздался хруст ветвей. Нааль удивлённо прислушался. Кто может бродить в ночном лесу?

— Эгей, кто здесь?! — крикнул Нааль, не сбавляя шага.

Лес молчал. Потом за деревьями раздался приглушённый свист.

Нааль замедлил шаги. Смутное, тревожное чувство заставило его передёрнуть плечами. Словно холодок пробежал по спине. Проснулся непонятный страх, какой испытывали люди давно ушедших поколений, оказавшись в тёмном лесу, где будили тишину чужие шаги. Но мальчик не привык бояться ни темноты, ни людей, а звери давно не водились в этих лесах. Посмеявшись над минутным страхом, он двинулся дальше и вышел на маленькую поляну. Там он увидел двух человек.

Они появились из-за деревьев и стали на тропинке.

— Нааль, где же Александр? — спросил один.

Мальчик подошёл, удивлённый, что незнакомые люди знают его.

— Александр задержался. Зачем вы ждёте его? — спросил он.

— Мы его товарищи. Есть срочное дело. Медлить было нельзя, и мы пошли вам навстречу.

— Разве вы из его экипажа? Вы тоже полетите с ним?

Низенький человек в чёрной куртке с блестящими застёжками подошёл к мальчику вплотную.

— Мы не из экипажа. И брату твоему не надо никуда лететь.

Второй из незнакомцев резко сказал ему:

— Замолчи!..

— Он всё равно видел нас, — ответил низкий.

Нааль быстро отступил на шаг. Он не верил этим людям. «Лучше будет предупредить о них Александра,»— решил мальчик и повернулся, чтобы пойти к озеру. «Есть ли там ещё лодки?» — с беспокойством думал он.

— Стой, брат космонавта, — с усмешкой сказал человек в плаще. — Ты, кажется, шёл в другую сторону.

— Я иду, куда надо. Я знаю свою дорогу, — бросил ему Нааль.

Но дороги уже не было. На пути стоял, расставив ноги и тупо опустив голову, третий, и мальчик понял, наконец, кто перед ним.

Вдруг он услышал, как по недалёкому шоссе ползут с медленным шипеньем тяжёлые транспортёры.

— Эй, на дороге! — громко крикнул мальчик, надеясь, что кто-нибудь откликнется, придёт на помощь. Стремительное эхо промчалось по лесу, ударяясь о деревья. Никто не отозвался. А те, трое, шарахнулись было к кустам, потом замерли.

— Нельзя оставаться, — торопливо проговорил низкий.

— Тогда скорее, — властно сказал человек в плаще, и все трое двинулись к Наалю.

«Так вот они какие,» — подумал мальчик, удивляясь, что не чувствует страха. Только стало холодно в груди, словно перед прыжком с парашютной вышки. Он прижался спиной к могучему стволу, держа у бедра складной маленький нож Александра…

Солнечное утро горело в росе. Александр торопливо шагал по тропинке. Он миновал еловый лес и вышел на поляну. Тут он увидел Нааля.

Мальчик лежал вниз лицом, положив голову на согнутых локоть левой руки и вытянув правую руку. «Заснул,» — подумал Александр. — Устал и заснул, не добравшись до дома. Эх, малыш…»

— Нааль, что же ты? Разве это дело?.. — громко сказал он и шагнул к братишке.

И стало вдруг тихо-тихо. И деревья перестали шуметь, испугавшись собственных голосов. И настороженно замер в чаще суетливый дятел. И шумное лесное эхо, вздрогнув, оборвало свой крик… Только в тесном корпусе ручных часов отчаянно и беспорядочно бились маленькие звонкие шестерёнки.

И, не доходя двух шагов, остановился Александр, потому что была лишь середина июля, а листья брусники у виска мальчика покраснели, как в октябре…

Море было совсем как на Земле, — ласковое, светлое. Маленькие волны бились о каменистый берег, рассыпались фосфористыми брызгами. Над водой повис голубой громадный шар — открытая Дюгаром планета. Он назвал её именем погибшего штурмана.

Чудесный свет плескался в море, дробился на камнях, сверкал на корпусе «Прометея». Яркие блики горели на прозрачных шлемах людей. Шлемы были откинуты за спину, люди дышали воздухом незнакомой планеты.

Александр остановился перед гладкой отвесной скалой и поднял лучемёт. Четверо космонавтов встали позади командира. Тонкий розовый луч ударился о скалу и пополз, выплавляя на камне слова:

14 октября 207 года по солнечному исчислению

здесь впервые ступили жители Земли,

По суровой традиции космонавтов

мы назвали эту планету

именем того, кто погиб на пути к ней…

Александр вдруг повернулся к товарищам.

— Полное имя, пожалуй, не нужно? Отец назвал его Натаниэлем, в память о своём друге — гидробиологе Энглюке.

— Не надо. Мы звали его не так, — сказал один из астролётчиков.

…Утро здесь наступает быстро. Солнце стремительно взлетело над морем, рассыпая розовый блеск.

Оно было совсем не таким, каким видел его Дюгар, а яркое, горячее… Лучи его заскользили по скалам, и плавленый камень заблестел вокруг дымящихся ещё слов:

ЗЕМЛЯ НААЛЯ

1960 г.

Похлебка с укропом

Пашка появился стремительно. Он уперся ладонями в подоконник и, перебросив через него сразу обе ноги, прыгнул в комнату.

— На мельницу пойдешь?

— А?

— А — дважды два, пустая голова, — деловито сообщил Пашка. Но все-таки повторил:

— Пойдешь на мельницу?

Это была великая милость: Пашка, для которого я был просто «соседским головастиком», сам предлагал мне свою компанию!

Удивительно! Это надо было обдумать, понять, что к чему. И еще надо было узнать, далеко ли эта мельница, зачем туда идти и когда вернемся. А то придет с работы мама, а меня нет. Ого, что будет!

Но вместо этого я сказал:

— Тогда я тоже ходил, когда вы в Мухин огород лазили. Я караулил, а вы морковь жрали. А мне фиг что дали. Только две морковки. Дурак я, да?

Мне вдруг вспомнились те две тощие морковки. Наешься ими, что ли? И стало обидно. А в своей комнате я был хозяин и с Пашкой мог разговаривать смело.

Но он не разозлился. Он покачал босой ногой и, глядя в сторону, сказал:

— Все по две съели, только Южка четыре, прямо в земле. А больше мы нарвать не успели…

Я вспомнил худого большеротого Южку, как он вылезал из-под забора. Губы его были в земляных крошках, а круглые уши еще шевелились, он дожевывал…

— А на мельнице что?

— Что-что! С дыркой решето… Голуби туда прилетают кормиться. Поохотимся.

— На голубей?!

— Из них в некоторых странах жаркое жарят. Лучше, чем из курицы. Пробовал курицу?

Я сказал, что пробовал. Я не помнил, но ведь пробовал же когда-нибудь, наверно. Хотя бы до войны…

— Рогатку не забудь, — сказал Пашка.

Ну, все сразу стало ясно. Пашка знал, что рогатка у меня мировая, из мягкой белой резины от противогаза. Мне ее сделал одноногий квартирант дядя Вася, который жил у нас весной после госпиталя. Конечно, Пашка выпросит пострелять. Но зато я сразу почувствовал себя увереннее.

— Кто еще идет?

Пашка кивнул за окно. Из-за подоконника, словно круглая луна, медленно подымалась голова Стасика.

— Я тоже пойду, — сообщил он. Подумал и перекинул через подоконник ногу в черно-красной бархатной штанине. Это были американские штаны, Стаськин отец их получил где-то по товарному ордеру.

— Дверей на тебя нет? — прикрикнул я. Со Стаськой можно было не церемониться. Подумаешь, напялил заграничные шкеры, да лазит в чужие окна.

Стаська ногу не убрал, но и в комнату не полез. Так и остался верхом на подоконнике.

— Ну, пойдешь? — дернул бровями Пашка.

— Пойду. Пол вот подмету…

Я схватил жесткий березовый веник и начал добросовестно разгонять по углам пыль. Пашка сел на табуретку и послушно поднял ноги. Он сегодня вообще был какой-то не такой: почти не насмешничал, головастиком меня не обзывал.

Задумавшись, он по-прежнему сидел, поставив пятки на сиденье и уткнув подбородок в колени.

— Пашка… — сказал я. — Ты сегодня какой-то… тихий, что ли…

Он встряхнулся.

— Да не… это так… — Он посмотрел на меня серьезно и вдруг признался: — Мамка все утро опять ревела.

Быстрая теплая волна колыхнулась во мне от того, что Пашка заговорил со мной просто и доверчиво, как с равным. Но я не подал вида. И спросил солидно:

— Опять писем нет?

— Было письмо… А она все равно ревет. Видела сон, будто отец в колодец упал. Говорит, теперь убьют.

— Наша мама тоже сон видела, когда папке руку оторвало, — сказал Стасик.

— Ему и без руки можно работать, директором-то, — хмуро заметил Пашка. — А у нас отец столяр. Куда он, если оторвет…

— А с голубями что? Жарить будем? — спросил я, чтобы скорей отвлечь Пашку.

— Масло тогда надо, — сказал он. — У вас есть?

Я не знал. Кажется, кончилось.

— Мамка карточку на жиры продала. — объяснил Пашка. — Все равно не отоваривают.

— Лучше похлебку на костре сварим, — предложил я. — С укропом.

Мне вдруг очень захотелось попробовать мясную похлебку с укропом.

— Где его взять, укроп-то?

— За сараем растет, где в прошлом году огород был.

— У-у… — сказал Стасик. За сараем были могучие репьи. Конечно, Стасик жалел штаны.

Я хмыкнул. Потому что не боялся колючек.

Путь до мельницы был не близкий. Сначала мы шли по горячему от солнца деревянному мосту. Пашка плевался и подпрыгивал: доски обжигали его голые пятки. За мостом потянулись переулки заречной слободы. В канавах стояли кудлатые козы и лениво жевали желтые стебли «пастушьей сумки». Когда мы проходили мимо, козы переставали жевать и провожали нас печальными глазами.

Один из переулков привел нас к переезду с полосатым брусом на столбиках, с зеленым и красным фонарями. Мы нырнули под шлагбаум и зашагали по шпалам, на обращая внимания на сердитые крики худой старухи-стрелочницы.

Августовское солнце жарило спину. После похода за сарай руки и ноги зудели. Глаза щипало: рельсы сияли, и казалось, что они скоро расплавятся. На шпалах блестели жидкие черные капли — не то деготь, не то смола. Подошвы растоптанных брезентовых полуботинок прилипали.

— Еще с километр — и всё, — пообещал Пашка.

— Лучше бы дома сидели, — оттопырив губу, — заговорил Стасик. Лицо его покраснело, и смешная белобрысая челка прилипла к мокрому лбу…

— Ну и сидел бы, — равнодушно заметил Пашка. — За уши тебя не тянули… Вон Алешка и то не ноет.

— Почему «и то»? — огрызнулся я.

— Потому что восемь лет. А ему-то уже скоро двенадцать.

Я сказал:

— Не восемь, а девять почти…

— Засунуть бы вас в мои штаны, — пожаловался Стаська.

Я моча позлорадствовал. Говорить не хотелось, потому что от жары звенело в голове, сквозь дырявую подошву в полуботинок набились крошки шлака. Но я равномерно шагал дальше, прихрамывая и глядя на мелькающие под ногами шпалы. Охота на голубей уже не казалась интересной. Только мысль о похлебке подбадривала. Есть-то хотелось. Как всегда…

По сторонам потянулись снегозащитные полосы — низкие, но густые ряды желтой акации.

— Айда! — Пашка круто свернул и, расталкивая упругие ветви, полез в самую чащу кустарника.

— Во… тут…

Сквозь завесу мелких листьев ничего не было видно, и я пролез вперед.

— Не дрыгайся, куда прешь, — прошипел Пашка. Видимо, уже начиналась охота.

— А где мельница? — прошептал я, потому что ожидал увидеть бревенчатую башню с размашистым крестом ветряных крыльев.

— Перед тобой мельница, — тихо сказал Пашка. — Проснись.

Шагах в пятидесяти поднималось кирпичное здание с узкими зарешеченными окнами, с треугольными зубцами наверху и с круглой башенкой на одном из углов.

От кустов это здание отделял вытоптанный пустырь.

— На крепость похоже, — сказал я.

Пашка, видимо, счел это сравнение удачным. Снисходительно буркнул:

— Вроде…

— Ага, — поддержал Стасик. — Здорово похоже. У нас такая картинка есть дома: крепость на горе, а внизу какая-то тетка сидит, длинноволосая и с гитарой…

В кустах было не так жарко. Мы посидели в них, как в засаде. Вытащили рогатки.

— Дашь стрельнуть из твоей? — шепнул Пашка.

— Дам… А голуби где?

— Они сюда прилетают. Будут, обожди…

Но голуби не прилетали.

Стаська заворочался за соседним кустом, и оттуда донеслось:

— Черта с два они прилетят.

Я тоже не верил, что мы увидим голубей. Но было хорошо сидеть просто так, в тени, а не шагать по жаре, считая горячие шпалы. Правда, сначала пожелтевшие стручки кололи шею, а за ворот сыпались сухие листья, но я догадался: поднял воротник матроски.

Я вытянул гудящие ноги и прислонился к узловатому стволику акации.

От мельницы доносился еле слышный ровный шум. Он убаюкивал. Сквозь листья был виден пустырь и кусты бурьяна. Они казались светло-серыми, словно поседевшими. Небо тоже постепенно стало светло-серым, затянулось тонкой пеленой. Солнце пожелтело. Почему-то думалось, что и на земле, и в воздухе все затянуто мучной пылью.

Здание мельницы было громадным и, наверно, сплошь набитым мешками с мукой. И можно было напечь из этой муки тысячи буханок. Или миллионы. Чтобы увезти хлеб к магазину, придется вызывать целый поезд повозок. Сонные кобылы неторопливо потянут скрипучие телеги с деревянными ларями, от которых пахнет теплыми булками…

Маленький, черный как цыганенок, Южка — сын нашей соседки — увидев повозку, всегда говорил:

— Опять повезли целую халабудину.

Что такое «халабудина», никто не понимал, но Южку не спрашивали. Он все равно не отвечал, только следил за повозкой большущими серо-коричневыми глазами…

А может, голуби все-таки прилетят?

Я затряс головой, чтобы не слипались глаза, и спросил:

— Если много настреляем, Южку позовем?

Пашка не ответил, а Стаська снова заворочался и сказал:

— А что ему делать? Что он умеет-то?

— А чё ему уметь надо? — спросил Пашка.

— Ну, птиц щипать, костер зажигать…

— Есть-то он умеет, — сказал я.

Стаська рассудительно заметил:

— Это все умеют…

В эту секунду что-то зашумело, захлопало в воздухе, и стая сизяков спланировала на пустырь. Они тут же разбрелись и стали тюкать клювами землю, словно маленькие курицы.

— Не стрелять. Я первый, — сдавленным шепотом приказал Пашка. Он знал, что делать, он был лучший стрелок. Я видел, как он плавно оттянул резину рогатки, заряженную железной шайбочкой.

Я выбрал себе большого ленивого сизаря у края пустыря и начал целиться из рогатки, которую Пашка дал вместо моей. В середину стаи стрелять было нельзя — всех распугаешь.

Теперь я не думал о похлебке. Я забыл про все. Размытое желтое солнце смотрело сквозь листья акаций так же, как смотрит оно сквозь лианы, когда охотники караулят в тропиках неведомого зверя. И ветер шелестел таинственно и приглушенно. И каждая жилка была натянута у меня. словно резина рогатки.

И вдруг громкий щелчок вскинул стаю, поднял, закружил в поднимающемся вихре. Через несколько секунд лишь пыль висела над пустырем, да тихо падали темные перья.

— Бал-да! — отчаянно сказал Пашка. — Урод косорукий!

Он вышел из кустов. Все было кончено, стая не вернется очень долго.

Я понял, что Стаська не выдержал и выстрелил раньше Пашки. И промазал, хотя и лупил, конечно, в самую гущу. И правда, урод настоящий.

— Айда домой, Алешка, — сказал Пашка.

Стаська пошел сзади. Он, кажется. не был особенно смущен.

— Думал, сразу двух уложу, — объяснил он.

Пашка плюнул.

Мы уже хотели подняться на рельсовую насыпь, но Пашка взял меня за рукав. Что-то зашуршало за кустом.

— Поглядим.

Там лежал моток перержавевшей колючей проволоки. Белая птица билась в железных цепких когтях.

Это был голубь. Белый голубь с рыжими подпалинами на крыльях. Сначала я подумал, что это пятна ржавчины. но оказалось — просто коричневые пятнышки. Царапая руки, мы освободили голубя. Одна лапка была у него в крови и нелепо торчала в сторону.

— Эх, маленький он, — вздохнул Стасик. — Фигу из него сваришь. Облизнуться только.

Пашка медленно поднял на него глаза.

— А кто тебе его даст варить, косолапина?

Стаська вдруг напыжился и покраснел.

— А кто его подстрелил?! — тонким голосом закричал он. — Кто?! Ты, да?!

Я с удовольствием подумал, что сейчас Пашка даст мне подержать голубя, а сам займется Стаськой. Худой, жилистый и быстрый, он так отделает рыхлого Стаську, что тот, бедняга, будет драпать в своих бархатных штанах без оглядки.

Но Пашка вдруг усмехнулся и спокойно сказал:

— Никого ты не подстрелил. Тут кровь старая, запеклась уже. Он сам в проволоке запутался. Гляди лучше. А в той стае ни одного беляка не было…

Стаська сразу успокоился: не его добыча. значит, и шуметь нечего.

Пашка осторожно потянул голубиную головку за клюв.

— Голубка, — объяснил он мне. — Раз голову плавно вытягивает, значит, голубка.

Он все знал, этот Пашка.

Стасик спросил:

— На кой она тебе?

— А приручу! — вдруг весело решил Пашка. Голубятню сделаю, чужаков приманивать буду. Серега Тощев за чужого голубя тридцатку выкупа берет. Я тоже так могу.

— Тридцатку? — не поверил Стаська.

— А ты думал!

— Десять раз можно в кинушку сходить, — подсчитал Стаська.

— Можно на базаре полбуханки хлеба купить, — сказал я.

— Можно, — сказал Пашка. — А еще сейчас пирожки с горохом продают. — Он вздохнул и погладил перья голубки. Она сидела смирно.

— У нас вчера дома тоже пирожки с горохом жарили, — сообщил Стаська.

— Жмот, — сказал Стаська. — Не мог хоть один вынести.

— Нам дома всего по пять штук на каждого досталось, — Стаська растопырил пятерню. — Думаешь, много? Я бы еще столько же съесть смог…

Пашка вытянул губы трубочкой:

— Тю-ю! Я бы ведро смог…

Не знаю, почему он не сказал «сто штук» или «десять сковородок», а сказал «ведро», будто разговаривали о молоке или каше. Но я сразу как бы по-настоящему увидел наше эмалированное, с темной вмятиной ведро, полное маленьких продолговатых пирожков. Они поднимались над краями круглой горкой, тугие, с коричневой подрумяненной корочкой и горьковатой — я даже вкус почувствовал — гороховой кашицей внутри. Эта начинка пахла укропом.

Я проглотил слюну и сказал:

— Пошли уж…

Утром разбудил меня Стаська. Он пропел в ухо:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!..

Он был уже в простых, а не в бархатных штанах и босиком. Похож на нормального человека.

— Шляешься по чужим квартирам без разрешения, — для порядка сказал я.

— А я стучал. Ты дрыхнешь, не слышишь… айда, голубку поглядим.

Я вскочил. Сразу вспомнил, что живет у Пашки в дровянике белая птица, о которой надо заботиться. Как бы Пашка не проспал. Еще забудет покормить…

Пашка не проспал.

Он был в дровянике.

Он стоял над открытой клеткой.

Голубка лежала на земляном полу кверху лапками. Одна лапка по-прежнему торчала в сторону. Пальцы с коготками были окостенело согнуты.

Стаська левой пяткой почесал правую ногу и сказал:

— Капут… С чего это она? Из-за лапы, что ли?

Пашка, не оборачиваясь, ответил:

— Наверно, внутри какое-то повреждение… Даже зёрна не склевала.

Стаська большим пальцем ноги шевельнул мертвую птицу.

— Лучше бы вчера сразу башку открутить да изжарить.

— Чё после времени-то причитать, — хмуро ответил Пашка.

Я сел на корточки и поднял голубку. Она была твердая, как чучело, и жесткие крылья сложились не сразу. Только головка с полуоткрытым клювом и затянутыми пленкой глазами свободно болталась на жиденькой шее. Я спрятал головку под крыло.

Пашка и Стасик молча смотрели на голубку.

— Я ее возьму?

Пашка дернул острым коричневым плечом.

— Бери… Зачем?

— Так…

— Лучше нашему Ваське отдать, — заметил Стасик. — Он хоть сожрет, польза будет…

Пашка сказал с неожиданной злостью:

— На помойке крысы гуляют, а ваш Васька дрыхнет на крыльце круглый день.

— Лодырь он, — согласился Стаська.

Я вышел из сарая и свернул за угол дома, где репейник и чертополох были как настоящие джунгли. Но за этими джунглями, у забора, была полоска невысокой травы.

Листья уже чуть подсохли, стали жесткими и царапали руки и плечи, когда я пробирался к полянке. Противно липла к лицу паутина.

Я выбрался на траву, сорвал большой полу-увядший лопух, завернул голубку. Получился небольшой серо-зеленый пакет. Потом я оторвал от старого забора похожую на плоский штык щепку.

И стал рыть землю.

Щепка быстро обломалась и затупилась. Я налегал на нее и уже загнал в ладонь две занозы, но только чуть-чуть разрыхлил почву.

Лоб у меня взмок. Солнце поднялось высоко и жарило спину. Все-таки знойный он был, август сорок четвертого года…

Какие-то липкие мухи надоедливо кружили у лица. Саднящая боль в руке сделалась сильнее, и я решил вытащить занозы зубами, но ладонь оказалась в земле. Я сунул ее в карман, чтобы вытереть о подкладку. В кармане пальцы зацепились за какие-то травинки. Это были остатки укропа, который я заранее нарвал вчера для похлебки.

Тонкие, паутинчатые, они еще сохранили запах, и он был горький, как у полыни. От него скребло в горле.

Закачались репейники, и ко мне вышли Пашка и Стасик.

Я сидел на траве и смотрел на щепку.

Пашка постоял рядом, отбросил ногой щепку и сказал:

— Она же тупая.

Я промолчал. Просто не хотелось говорить.

А тут еще этот запах укропа…

У Пашки в руках был кухонный нож. Вчера он им в сарае ремонтировал клетку, а зачем сейчас взял, непонятно.

Пашка вдруг сел на корточки и ножом стал вырезать квадрат дерна. Резать было неудобно, потому что в левой руке он держал тонкий ломоть хлеба с обкрошенным уголком. Наверно, свой завтрак.

Крошки чернозема прилипали к лезвию. Стаська, стоя над нами, сказал:

— Этим ножом хлеб режут, а ты его в землю тыкаешь.

— Свой-то, небось, не дашь, — хмуро ответил Пашка. Стаська полез в карман и молча потянул складной трофейный «мессер». Но Пашка не обернулся, и ножик со Стаськиной ладони соскользнул в траву. Стаська так же молча поднял его.

Минуты через две Пашка вырыл четырехугольную ямку.

— Давай, — сказал он.

Я положил в ямку зеленый сверток.

Стаська почесал о плечо свое оттопыренное ухо и последний раз предложил:

— Может, хоть крылья обрезать? Крыльями хорошо сковородки смазывать, мама говорила. Лучше уж…

Павлик тихо сказал:

— Лучше уж заткнись.

Стасик подумал, повернулся и пошел от нас, ломая стебли репейника.

Мы забросали голубку землей. Положили сверху кусок дерна. Чтобы и правда кто-нибудь не отрезал крылья смазывать сковородку. Или чтобы ленивый откормленный Васька не сожрал ее, хрустя жесткими перьями… Раз уж так получилось и не вышло у нас охотничьей похлебки с укропом…

— Чё ты все время лицо трешь, — хмуро, но не сердито сказал мне Пашка. — Лапы все в земле. а он щеки трет и глаза…

— Паутина налипла… Тебе хорошо, трава до плеч, а мне выше макушки. А на листьях вон сколько паутины. Сунулся бы сам…

— Айда домой.

— Ага, — вздохнул я и нагнулся за ножом. Но, наверно, поднимая нож, я смотрел не на него, а на серый ломоть в Пашкиной ладони.

— Хочешь хлебушка? — спросил Пашка.

Я проглотил комок и кивнул.

Пашка взял у меня нож и вытер лезвие о майку. Потом разрезал кусок прямо на ладони. Нож опять упал в траву, а Пашка взял хлебные ломтики в две руки. Они спрятались в его коричневых, с острыми костяшками кулаках.

Пашка протянул мне руки.

— Который?

Я ткнул мизинцем наугад. Все равно: ломтики были одинаковые. Хлеб делить мы умели…

1960 г.

Рик — лайка с Ямала

Когда сын полярного лётчика Тополькова одиннадцатилетний Валерка вернулся из школы, он узнал грустную новость. Отец сообщал в письме, что задерживается на Ямале еще на два месяца, Там была важная работа. «Знаю, что скучаешь, — писал он Валерке, — но сейчас улетать мне нельзя, сынок. Лучше уж сразу сделать так, как нужно, чтобы потом было легче на душе».

В конце письма Топольков обещал, что через несколько дней пошлёт сыну хороший подарок.

Видимо, письмо задержалось на почте, потому что не через несколько дней, а в тот же день высокий неразговорчивый лётчик привёл Валерке серого щенка-лайку.

Валерка придумал щенку имя. Он вспомнил книгу «Айвенго» и назвал щенка Ричардом, а потом стал звать его просто Рик.

Шло лето. Рик стал большим псом. Подрос и загорел до черноты Валерка. Все дни он проводил на берегу реки в дружной компании мальчишек-рыболовов. Ему некогда было скучать. Лишь иногда, услышав в воздухе рокот мотора, Валерка забывал об удочках и следил за самолётом, стараясь разобрать на крыльях номер.

Как-то раз Павлик — Валеркин товарищ — сказал:

— Ты всё смотришь и смотришь, будто знаешь, на каком самолете прилетит отец.

— Я знаю, — ответил Валерка. — Он говорил, что прилетит на своей машине.

— А когда?

— Скоро. На днях.

Они лежали на залитом солнцем берегу. Знойный воздух струился над нагретым песком, и сильно пахло смолой от причаленных к берегу плотов. Валерка, не вставая, швырнул в воду щепку, и Рик стрелой кинулся за ней. Он тут же вернулся к ребятам, держа щепку в зубах, и стал ждать, когда её постараются отнять у него. Но мальчишкам было лень двигаться. Обиженный пес бросил щепку, отряхнулся и лег.

— Хорошая собака, — вздохнул Павлик. — Я бы что угодно за такую не пожалел.

Валерка усмехнулся и, дотянувшись до Рика, потрепал его по мокрой спине.

Лениво шлёпая колёсами, выполз из-за поворота низкий, грязно-белый пароход.

— «Механик» ползёт, — зевнул Валерка и поднялся на ноги. — Надо идти домой, а то опоздаем к обеду.

На свое несчастье, он не опоздал.

Они ворвались в комнату, обгоняя друг друга. Валерка плюхнулся на диван и отбивался ногами от Ричарда. Тот, скаля зубы, носился вокруг.

— Боже мой, — сказала мама. — Шум, лай, крик. Прекратите, пожалуйста.

— Рик, прекрати, пожалуйста! — приказал Валерка. Он поднялся с дивана и стоял, тяжело дыша.

— Устал, — вздохнул он.

— Носитесь, как сумасшедшие, — заметила мама. — Еще бы не устать.

Она оглядела сына. В тёмных волосах запутался сухой листик полыни, светлые царапины виднелись на коричневых плечах. Белая майка в светло-зелёных разводах. Видно, опять где-то пробирался сквозь заросли.

— Ну почему ты всегда какой-то исцарапанный, вымазанный, растрёпанный. Вот Павлик вчера заходил. Чистый, аккуратный.

— Видела бы ты его сегодня, — усмехнулся Валерка.

— Сегодня не видела. — Мама о чем-то задумалась, потом спросила:

— Завтра в нашем институте организуют прогулку на катере. Не поехать ли и нам?

— Поехать, конечно. — согласился Валерка, но потом задумался. — Только вдруг завтра папа прилетит.

— Не прилетит, — сказала мама. — Сегодня пришло письмо. Он пишет, что задержится дней на десять.

— Ну, вот. — Валерка сразу приуныл.

— Ничего, это не долго. Зато завтра поедем на катере. — Она подтолкнула мальчика к двери. — Иди, умойся. К обеду придёт Виталий Матвеевич, а ты на себя не похож.

Виталий Матвеевич был мамин знакомый, они работали в одной лаборатории. Он изредка заходил к Топольковым. Валерка не любил его за привычку разговаривать ненатурально веселым тоном и задавать глупые вопросы.

— Пусть приходит, нам-то что. Верно, Рик? — вздохнул мальчик. — Идем умываться.

Когда Валерка вернулся в комнату, Виталий Матвеевич сидел уже за столом.

— Салют, компаньеро! — бодро воскликнул он. — Как жизнь?

— Ничего, — буркнул Валерка.

— Значит, завтра едем?

— Вы тоже?

Виталий Матвеевич кивнул и уткнулся в тарелку. Потом спросил, не поднимая головы:

— Рыбачишь?

Он, видимо, считал нужным поддерживать разговор. Валерка проглотил ложку горячего супа и с досадой посмотрел на аккуратную белую нить пробора и маленькие розовые уши собеседника.

— Рыбачу.

Думал он совсем о другом. Вспомнил, что уже начало августа и через десять дней может вполне испортиться погода. Тогда отца ждать бесполезно. «Сначала там будут дожди, потом здесь, аэродром не станет принимать».

— Валерий, ведь с тобой разговаривают, — раздался мамин голос.

Мальчик вздрогнул и взглянул на Виталия Матвеевича.

— Я спрашиваю, лещи здесь не попадаются? — повторил тот с вежливой улыбкой.

— Ну, какие здесь лещи. Смеетесь вы, что ли?! — раздраженно воскликнул Валерка. Он вспомнил, что сегодня утром смотрел у Павлика барометр-анероид. Стрелка анероида стояла на последней букве слова «переменно». Павлик щелкнул по стеклу, и стрелка дернулась влево — к дождю.

Мама подняла брови.

— Что с тобой? Ты не можешь отвечать по-человечески?

— Ты сама говорила, что за едой нельзя разговаривать.

— Но ответить, когда спрашивают, можно.

— А я не хочу отвечать, — Валерка чувствовал, что дело принимает скверный оборот, но сдерживаться уже не стал.

— А из-за стола выйти ты не хочешь?

Валерка резко оттолкнул стул и пошёл к себе в комнату. Он сел на кровать, позвал Рика и положил его передние лапы к себе на колени. Пес понимающе смотрел ему в лицо коричневыми глазами.

— Разболтался без отца, — наконец, громко сказала мама. — Не смей сегодня выходить из дома. И если ты думаешь, что поедешь завтра на катере, то глубоко ошибаешься.

То же самое она повторила и утром, хотя Валерка ни о чем не спрашивал. Он молча смотрел, как она укладывает в сумку продукты. Пришёл Виталий Матвеевич, подмигнул Валерке.

— Ну, как? Мы готовы?

— Он не поедет, — сказала мама.

— Это почему же?

— Он знает, почему.

— Ну, стоит ли так? Мало ли чего не бывает, — протянул Виталий Матвеевич, сообразив в чем дело. — Он больше не будет. Верно, брат? Валерке стало противно, и он ничего не сказал. Ему очень хотелось поехать, но он промолчал и ушёл к себе. Уходя, он услышал, как мама проговорила:

— Пусть сначала научится себя вести.

Они ушли.

Оставшись один, Валерка направился в кухню, где должен был находиться Рик. Собаки ни было.

— Рик! — позвал мальчик.

— Рик! Ричард!! Иди сюда сейчас же, — кричал он через несколько секунд с крыльца. Напрасно. Он вернулся в дом и нигде не нашёл кожаного поводка собаки. «Взяли с собой Рика, — подумал Валерка с горечью. — Чтобы мне ещё хуже было».

Он лёг на кровать и хотел заплакать от обиды, но где-то далеко послышался и стал нарастать звук самолётного мотора. Валерка встал и, прижавшись лбом к стеклу, смотрел, как опускается за крыши к недалёкому аэродрому маленький «По-2».

Весь день Валерка провёл с Павликом на реке. Пришёл домой он около восьми. Дома всё ещё никого не было, и мальчик почувствовал смутную тревогу. «Скорей бы уже возвращались», — подумал он.

Они вернулись в десятом часу. Валерка стоял на крыльце. Собиралась гроза. С юго-запада медленно ползла туча, и неяркие первые звёзды одна за другой исчезали за её краями. Уже опускались сумерки, но туча была гораздо темнее их, синих и полупрозрачных. В воздухе залегла непрочная тишина.

— Хорошо, что успели до дождя, — необычно громко сказала мама Виталию Матвеевичу, мельком взглянув на Валерку.

Валерка молчал, отыскивая глазами Ричарда. Его не было.

— Где собака? — спросил он, не оборачиваясь. Они поднялись на крыльцо и замолчали у него за спиной. Валерка ждал ответа с тревожным нетерпением, но не двигался и не повернул головы.

Неожиданно Виталий Матвеевич положил ему на плечо широкую, неприятно теплую ладонь.

— Понимаешь, брат. — Он старался говорить очень грустным голосом.

Валерка повернулся так резко, что рука Виталия Матвеевича слетела с плеча и ударилась о косяк.

— Где Рик? — со звоном в голосе заговорил он. — Куда вы его дели?

— Валерик, ты же не маленький, — начала мама. — Ты не плачь. Он сам прыгнул в воду. А когда хотели вытащить, его ударило винтом. Моторист не совсем заглушил мотор.

— Моторист — болван, — сказал Виталий Матвеевич. — Это его вина, и ему это так не пройдёт.

Он говорил ещё что-то. Кажется, утешал, обещал достать щенка волкодава.

Валерка молчал. Он почувствовал какое-то холодное равнодушие ко всему. Мысль, что теперь ничего не сделать, ничем не помочь была похожа на давящую усталость. Абсолютно ничего нельзя сделать. Можно заплакать, можно крикнуть, что это они виноваты. Можно перевернуть землю, пробить головой стенку, но Рик погиб. Всё равно.

— Где он утонул? — спокойно спросил Валерка.

— Километрах в семи от города. Знаешь, где вышка на берегу? На третьем повороте, — с готовностью разъяснил Виталий Матвеевич, видимо, обрадованный Валеркиным спокойствием.

— Пойдём домой, сынок. Дождь начинается. — Мама говорила тихо и торопливо. — Виталий Матвеевич, вам нужно переждать дождь. Будем пить чай.

Но Валерка пить чай не стал. Он сразу лёг спать.

— Вот видишь, все обошлось без слез, тихо, спокойно. Ничего страшного, — говорил Виталий Матвеевич. Мама что-то ответила. Валерка не слышал. Он отчетливо вспомнил славную умную морду Рика с золотыми искрами в коричневых глазах, и в горле встал комок. Но Валерка не заплакал. Он вдруг подумал, что Рик мог и не утонуть.

Сначала эта мысль показалась совсем пустой, но лишь на секунду.

«Ведь могло просто оглушить, ранить винтом, — подумал мальчик. — А они не стали ждать. Торопились.»

За окном вспыхивали тусклые молнии и набегали негромкие раскаты. Валерка подумал, что на повороте реки собаку может выбросить на берег течение. Он помнил тот поворот с узкой песчаной косой.

Лунный свет заливал соседнюю комнату. Тонкий луч проник в полуоткрытую дверь, протянулся поперек половиц и, добравшись до кровати, опоясал узким обручем Валеркины плечи. Он медленно двигался, этот луч. Вскарабкался на подбородок, перебрался через плотно сжатые губы, пополз по переносице и упал на глаза. Глаза были открыты, Валерка не спал. Он зажмурился от яркого света и сел, обхватив руками колени.

Тикал будильник. За окном звонкие капли падали с карниза в бочку с водой. Глухо и печально трубили на станции тепловозы.

Валерка откинул одеяло. Он теперь твердо знал, что поступает так, как нужно. Лучше уж сразу сделать так, как нужно, чтобы потом было спокойно на душе.

Неслышно одевшись, он вышел на крыльцо, сырое от недавнего дождя. Круглая луна быстро катилась навстречу светлым рваным облакам. Тёмный тополь шевелил намокшими листьями, сбрасывая тяжёлые капли. Валерка передёрнул плечами. Было холодно в рубашке и коротких брюках. Но возвращаться он не стал и, спустившись с крыльца, вывел из сарая своего «Орленка».

Валерка знал дорогу. Быстро миновав улицы спящего городка, он выехал на шоссе.

Мокрая асфальтовая дорога, обсаженная редкими березами, блестела под луной. Кругом лежало тёмное поле. Оно тянулось до самого горизонта, лишь впереди вставала туманная полоска леса. Валерке стало не по себе в этом пустом огромном поле, под светлым небом с быстро бегущими облаками. Он оглянулся на далекие уже городские огоньки, пригнулся к рулю и нажал на педали.

Гребешок леса медленно вырастал впереди, и за деревьями мальчик увидел тригонометрическую вышку. Скоро он свернул на просёлочную дорогу. Ехать стало труднее, под шинами зашуршал песок, но Валерка давил на педали, чтобы страх перед темнотой леса, обступившего дорогу, не догнал его.

Совсем неожиданно среди чёрных деревьев блеснула река. Валерка слез с велосипеда и через густой кустарник выбрался на берег.

Миллиарды голубых бликов плясали на воде. Ярко освещённая песчаная коса белым языком вытянулась до середины реки. На ней можно было бы разглядеть любое пятнышко, но отмель была пуста.

Черные высокие ели замерли на другом берегу. Пронизанная лунным светом немая тишина окутала лес. И страшно было нарушать эту тишину. Валерка с трудом заставил себя разжать губы.

— Рик! — негромко позвал он, чувствуя, что делает совсем бесполезное дело. — Рик!

Даже эхо не ответило ему. Всё так же неподвижны были деревья, и лунные блики беззвучно плясали на воде. А сзади стоял молчаливый лес.

— Рик! Ричард! — отчаянно крикнул мальчик. Эхо проснулось на этот раз и глухо откликнулось с того берега.

Больше Валерка не кричал. Понял, что не найти ему собаку на этом громадном замершем берегу.

Днём Валерка почти ничего не ел, ужинать не стал тоже. Теперь от голода и усталости сильно кружилась голова.

Валерка бросил велосипед и сел, поджав колени к подбородку. Потом прислонился затылком к тонкому стволу берёзы. Сверху посыпались холодные капли, но он не пошевелился. Почти сразу Валерка задремал. Мокрые листья касались его лица, а мальчику казалось, что Рик выбрался из воды и лижет его влажным языком. Он вздрагивал и открывал глаза. Кругом были только тёмные кусты, и река блестела в разрывах между ними. Налетел из-за реки лёгкий ветер, прошумел в кустах и затих. Стало теплее. Тонкая берёза низко склонилась над Валеркой. Так низко, что ветки её спустились до земли, и несколько листьев коснулись Валеркиных ног. Все листья были холодные, лишь один был тёплым и шероховатым.

Медленно-медленно открывал глаза Валерка. Сердце у него билось редкими сильными толчками. Он был уверен, что ему просто показалось. Но, протянув руку, он почувствовал под ладонью густую собачью шерсть.

— Рик, — тихо сказал он, — ты пришёл все-таки. хорошая моя собака.

Потом он подтащил велосипед, крутнул переднее колесо и направил на собаку свет фонарика. Рик лежал на боку и старался приподнять морду. На голове у него виднелась кровавая полоса, одно ухо было надорвано, а правая передняя лапа перебита. Смутно белели сухожилия. Валерка вздрогнул и зажмурился.

Но он заставил себя открыть глаза и осмотреть раны. Потом, оторвав от рубашки полосу, стал перевязывать лапу. Было трудно бинтовать. Приходилось всё время крутить колесо, чтобы не гас фонарь. Валерка все-таки туго обмотал перебитую лапу собаки и хотел забинтовать голову. Но тут Рик стал тихо взвизгивать и даже слабо огрызнулся.

— Ладно уж, — сказал Валерка. — И как ты добрался до меня, бедняга?.. И как мы доберемся домой?

Было ясно, что на велосипеде им не добраться.

Валерка очень устал. С минуту он сидел, закрыв глаза, потом поднялся и затащил велосипед в густой кустарник.

Луна уже скатилась к самым верхушкам елей на другом берегу реки. Небо очистилось от облаков, и ярче стали звезды. Густой негромкий гудок растолкал тишину. Из-за поворота показались пароходные огни, Валерка подождал, проводил взглядом уходящий пароход, поднял Рика и выбрался на дорогу.

Он не знал, сколько времени шёл. Помнил только, что дорога была пуста, а низкие звёзды над ней медленно раскачивались. Качались и тёмные берёзы, качались, не сгибая стволов и не шевеля ветвями. Валерка нёс Ричарда, как охапку дров, на согнутых руках. Голова собаки лежала у него на плече. Усталости в руках он не чувствовал. Руки просто сильно болели, но это было лучше, чем усталость. Боль Валерка ещё мог выдержать.

Ныла спина, потому что приходилось шагать, откинувшись назад. Но хуже всего была тошнота, подкатывающаяся к горлу. Она не проходила даже тогда, когда Валерка садился отдохнуть. А отдыхал он часто.

Показались редкие огни города. Они тоже качались, но не так сильно, как звёзды. Потом вдоль шоссе потянулись дома с тёмными окнами. Валерка сначала не заметил их. Только увидев освещённый переулок, он понял, что шагать осталось совсем немного.

Улицы были так же пустынны, как дорога. До самого дома Валерка не встретил ни одного человека. Он вошёл во двор, толкнул ногой дверь сарая и, осторожно ступая в темноте, пробрался к месту, где раньше стоял велосипед.

Валерке казалось, что руки уже одеревенели и не разогнутся. Но едва он решил положить Рика на пол, как руки опустились, словно перебитые, и собака, слабо взвизгнув, ударилась о доски.

Валерка принёс воды в консервной банке, но Рик не стал пить. Мальчик наклонился над ним.

— Нахлебался воды, — сказал он. — А кто тебя заставлял прыгать с катера?

Он стянул рубашку, свернул и осторожно подложил под голову собаки. Всё равно рубашка уже никуда не годилась.

— Ладно уж, — сказал Валерка. — Спи, Рик. Утром мы что-нибудь придумаем.

Утро было близко. Луна давно спряталась, и на востоке уже плавала в небе предрассветная синева. Налетел свежий ветерок и, вздрогнув, зашелестел тополь. Валерка вновь почувствовал сильную тошноту. Он пробрался в дом, разделся и лёг. На минуту радость, что Рик спасён, пробилась сквозь усталость, и мальчик улыбнулся. Но тут кровать мягко качнулась и, плавно кружась, стала опускаться в тёмную глубину.

Проснулся Валерка рано. Руки и ноги у него гудели, но голова уже не кружилась. Он быстро встал. Мама еще спала. Валерка взял на кухне кусок хлеба с колбасой и пошёл в сарай.

Рик был на старом месте, даже голова его лежала на рубашке, как раньше. Валерка подошёл ближе и увидел, что не нужно было нести хлеб. Зубы Ричарда были слегка оскалены и открытые глаза подёрнуты мутной пленкой. Валерка положил кусок и сел на пол рядом с собакой.

Солнечные лучи узкими полосками пробивались сквозь дощатую дверь. Они скользили по серой шерсти Ричарда, и шерстинки вспыхивали крошечными искрами.

Несколько минут Валерка сидел неподвижно. Потом он осторожно погладил мёртвую собаку и вышел из сарая. Может быть, ему снова хотелось заплакать, но он не стал. Он знал, что сделал всё, что мог.

Не заходя домой, Валерка пошёл к Павлику. Тот уже не спал.

— Надо съездить за моим велосипедом, — сказал Валерка. — Я — на багажнике, ты — крутить. Я всё расскажу потом. по дороге.

Он был рад, что Павлик понимает его с полуслова. Говорить не хотелось.

Когда они были совсем близко от леса, Валерка тронул Павлика за плечо, и тот остановил велосипед.

— Слышишь? — спросил Валерка, соскакивая с багажника. — Это с Севера.

За лесом нарастал рокот мотора, нарастал быстро и уверенно. Валеркино сердце вдруг заколотилось торопливо и сбивчиво. Он не забыл про недавнее письмо, но с нетерпением ждал, когда из-за березовых вершин покажется низко идущий самолет.

Ждал, почему-то убеждённый, что на этот раз не ошибся.

1960 г.

Минное заграждение

Влажный юго-западный ветер за несколько дней согнал с горных склонов серый тающий снег. Сейчас его нет даже в ложбинках. Вместо снега там стоят маленькие синие озера. В них плавают желтые солнечные облака и чуть заметно качают вершинами перевернутые сосны.

Между озерами, между соснами и теплыми камнями проходит государственная граница. Она отмечена флажками. Много бумажных флажков осталось после недавней спартакиады. Они пачками лежат под деревьями в серой прошлогодней траве. Подмокли немного, но для дела годятся: красными флажками со значком спартакиады отмечена граница, синими — с эмблемой «Труда» — минные поля. Минных полей много, и попадать на них нельзя.

Сашка лежит между маленьких сосенок. Он держит под рукой вырезанный из доски автомат, и прижимает к земле пограничную дворнягу Куцего, которую сегодня переименовали в Дозора. Сашка и Дозор ждут нападения дикой вражеской конницы. Она рыщет где-то в лесу по ту сторону границы.

Солнце уже высоко, оно припекает спину часового. Надо бы снять тужурку, но могут заметить, как он возится в своей засаде. Поколебавшись, Сашка всё же переворачивается на бок и начинает отстёгивать пуговицы. Дозор рад. Освободившись, он мчится от хозяина. Его совсем не интересует охрана границ.

— Дозор! Куцый! Дезертир несчастный! — громко шипит вслед ему Сашка. Потом хватает автомат и мчится за сбежавшей собакой. Если не поймать, выдаст «дезертир» пограничный пост.

К счастью, Куцый учуял что-то, остановился и, шумно втягивая воздух, старается подковырнуть носом замшелый камень. Сашка хочет ухватить пса за загривок и вдруг останавливается. Среди плоских камней, серой прошлогодней травы и сухой бурой хвои он видит желтоватый цветок с пушистыми лепестками. А потом замечает второй, подальше, и третий, у самого своего ботинка. Сашка садится на корточки, осторожно проводит пальцем по мягким лепесткам и, оглянувшись, замечает на поляне ещё несколько подснежников…

Из-за деревьев слышатся голоса. «Дикая конница» бродит совсем неподалёку, ищет место, где можно обойти часовых. Может быть, она здесь захочет перейти границу?

Ветер пробрался между коричневых стволов, качнул сухие стебли, шевельнул желтоватые лепестки подснежников. Маленькие цветы, надави такой каблуком — и всё.

Пригибаясь, чтоб не заметили, собрал Сашка пучок синих флажков и огородил ими полянку…

Потом он ухватил за шиворот зазевавшегося Дозора, и оба они покинули новое минное поле.

Снова Сашка лежит за молодыми сосенками и вслушивается в далекие крики вражеских кавалеристов… Высоко, в очень синем небе плывут с юго-запада наполненные солнцем облака. Негромко стуча мотором, опускается к аэродрому маленький ПО-2. Коричневая бабочка рывками пролетает невысоко над землёй.

На «границе» спокойно…

1960 г.

Костёр

Густели темно-синие сумерки. Луна, похожая на щит из красной меди, поднималась над заросшим прудом. На другом берегу, касаясь черными кронами редких зеленых звезд, стояли одинокие сосны, а за ними светились окна заводского поселка. На листьях кустарника метались отблески костра.

А в кустах сидели Димка, Владик и Вовка. У них была задача: поймать того, кто разжигал костер. С ребятами соседней улицы у них была война, и мальчишка, возившийся у костра, мог быть только часовым передового поста противника.

— Пора, — сказал командир Димка. Шнурок висевшего на шее автомата натирал ему кожу, а рукоятка деревянного кинжала, засунутого за резинку трусов, больно уперлась в живот.

Ребята выбрались из кустов и подкрались к костру. Но «часовой» не думал ни бежать, ни сопротивляться. Он подбрасывал в костер щепки, потом хватал лежащий рядом альбом и кисточку и быстро бросал на бумагу мазки красок. На пуговице рубашки у него висел включенный фонарик. Мальчишки узнали Альку Ершова из четвертого «В».

— Я вас звал, да? — быстро сказал Алька, когда на него направили автоматы и скомандовали «Руки вверх!» Он выпрямился и загородил альбом: — Чего вам надо? — спросил он. — Я в войну не играю.

Димка опустил автомат.

— Покажь, — попросил он и кивнул на альбом. — А почему ты ночью рисуешь?

Алька колебался. Он хотел сказать, что в альбоме еще ничего нет, но ребята уже подошли и разглядывали рисунок.

Из темно-синих, черных и красноватых мазков складывался странный пейзаж. Он был немного похож на тот, который видели ребята перед собой, но в то же время был совсем другой, наполненный напряженной тишиной и тревогой. Среди черных ветвей и резных листьев мерцала синяя вода. Над горизонтом вставала розовая громадная планета. У воды поднимался из черной листвы светлый металлический конус (на самом же деле на берегу росла береза). На металле горел отблеск багрового огня.

— Это у тебя ракета, да? — спросил Димка, показывая на рисунок. — На Марсе, да?

Алька не ответил.

— Мало красных отблесков, — сказал он потом. — Сухих веток надо, чтобы горел костер.

И тогда Димка предложил:

— Давай, ты рисуй, а я посвечу. Дай фонарик.

Он был очень удивлен, что маленький Алька, которого можно положить на лопатки одним мизинцем, умел рисовать такие вещи.

Через пять минут костер снова начал угасать.

— Сходите за ветками, — сказал Димка. Но Владик и Вовка не ушли, потому что им тоже хотелось смотреть, как рисует Алька. И чтобы костер горел, они бросили в огонь свои автоматы. Тогда и Димка бросил в пламя автомат и меч. И маленький художник наносил на рисунок красные отблески сгоравшего оружия. А на бортах космолета, только что опустившегося на почву неизвестной планеты, дрожали блики таинственного огня.

— Здорово получилось, — сказал Владик, когда шагали домой. — Ты сам так научился, да?

— Может, совсем не здорово, — смущенно сказал Алька. — Надо еще днем посмотреть, как вышло.

Потом заговорил Вовка:

— Витька Сафонов говорит, что Тунгусский метеорит совсем даже не марсианский корабль, а так… ну просто метеорит и все… Врет, да?

— Ясно, врет, — отрезал Димка.

Они обошли пруд. Среди сосен, над городскими огнями, горели зеленоватые созвездия…

1960 г.

Планшет

1

В конце сентября мне пришлось лететь и Ханты-Мансийска в Тюмень. По пути наш маленький Ан-2 должен был сделать посадку в Тобольске.

Через два часа я увидел, как под крылом медленно разворачивается и растет город с башнями белого кремля на высоком берегу Иртыша. Волны на реке с высоты казались неподвижными..

Самолет сел, и сразу навалилась тишина, тяжелая и плотная, как ватное одеяло. Сквозь эту тишину я услышал голос девушки, сидевшей позади меня:

— Я читала раньше, но не верила, что земля с высоты похожа на географическую карту.

Девушка летела первый раз и очень боялась, что ее укачает. Теперь она радовалась, что полет проходит благополучно.

— Да, земля похожа на карту, — ответил я. — Особенно на Севере. На карту без надписей, поэтому…

— Вы считаете, что карты без надписей теряют свою привлекательность? Неожиданно перебил меня плотный мужчина в черном клеенчатом пальто и серой шляпе. Он повернул к нам круглое. Гладко выбритое лицо. Оно было сердитым.

— Люди привыкли к картам, где все расписано и разложено по полочкам, — ворчливо продолжал он, выбираясь из самолета. Мы вышли вслед за ним на солнечное поле аэродрома.

— Чем же плохи подробные карты? — спросил я.

— Вспомните карты прошлых веков, — ответил неожиданный собеседник. — Карты с нечеткими границами материков, с изображениями несуществующих островов, с рисунками фантастических зверей, каравелл, созвездий. Каждый мореплаватель наносил на них не только открытые земли, но и то, что узнал из легенд. Они не были точными, эти карты, но они манили путешественников в новые экспедиции…

Мужчина увлекся. Он говорил уже не ворчливо, а горячо. Он размахивал громадным желтым портфелем, с которым не расставался.

— Чего же вы хотите? — спросил я. — Вместо названий и обозначений печатать на картах циклопов и сирен?

Он вдруг остыл и грустно сказал:

— Ничего я не хочу. Просто грустной стала география. У меня брат, между прочим, географию преподает, так у него ученики каждый день двойки хватают. А почему? Не интересно им. Земля исхожена. Карты пестрят названиями. Детям скучно…

— Неправда, — удивленно сказала девушка.

— Ну да. Я знаю. Есть, скажете, белые пятна, космос, нерешенные проблемы. Есть! Согласен. А романтики нет. Нет. Даже дети не знают романтики…

Он махнул рукой и полез в самолет.

Девушка растерянно посмотрела ему вслед. Я пожал плечами. Я мог бы рассказать чудаковатому скептику один случай. Но какой уж там разговор, если ревет мотор и ветер кидает самолет! Однако я был рад, что помню историю, которая говорит о живучести романтики. Это история про потерянный планшет.

Вот она…

2

— Пусти! — крикнул Валерка и бросился назад, в лес. Нескольких секунд нашей растерянности хватило, чтобы он скрылся в темноте.

— Тихий мальчик, спокойный, послушный, — ехидно сказал я, повторяя слова наших знакомых, которые навязали мне и моему другу Виталию такого попутчика.

Впрочем, до последнего момента Валерка был и на самом деле очень спокойным для своих одиннадцати лет попутчиком. До тех пор, пока не обнаружил, что потерял планшет.

Со старой сумкой-планшетом Валерка не расставался ни разу за время плавания. Он таскал его на длинном ремне, а ночью, укладываясь на постель из наших пальто, совал его под голову. Спал Валерка на полу и был в нашей каюте «зайцем», потому что родственники, у которых он гостил в Самарове, купили ему палубный билет четвертого класса.

Мы плыли из Самарова в Тюмень. Маленький «Менделеев» был последним пароходом, который в этом году мог пройти к Тюмени по извилистому и обмелевшему фарватеру Туры. Но на Иртыше, несмотря на конец июля, все еще держался разлив.

Однажды ночью «Менделеев» неожиданно остановился. Мы с Виталием вышли на верхнюю, открытую палубу. Было темно, только на севере небо светилось ртутным отблеском белых ночей. Неожиданно рядом оказался Валерка. Он даже не оделся, выскочил на палубу в трусах и майке, только сунул ноги в тапочки. Однако в руках держал неизменный планшет.

— Зачем ты его таскаешь с собой?

Валерка ответил неохотно:

— Так… Карта там.

— Ну и что?

— Я отмечаю… путешествия.

— И много ты путешествовал? — усмехнулся я.

Валерка смутился. Ответил, вздохнув:

— Немного… Я не только те отмечаю, в которых бывал, а еще те, в которых хочу… Ну, потом когда-нибудь.

Тем временем пароход с трудом приткнулся к невысокому лесистому берегу: поломка колеса.

— Не меньше часа простоим, — сказал матрос.

— Значит, два, — заключил Виталий и предложил прогуляться по лесу. Ему иногда приходили в голову бредовые идеи.

На берегу смутно белели березовые стволы. В черной, удивительно спокойной воде на страшной глубине плавали звезды. Мы пошли.

Ничего интересного не было в этой прогулке. Только нашли поляну, где слабо светились венчики густо растущих ромашек. Они отражали те крохи света, которые звезды посылали земле.

А когда среди деревьев снова заблестели огни парохода, Валерка спохватился, что потерял планшет. Он нес его в руках, чтобы сумка не била по ногам и не цеплялась за ветки. Споткнулся, выпустил планшет.

— Мне показалось, что вы его подняли, — сказал он.

— Вот растяпа! — изумился Виталий.

— Надо найти, — почти со слезами сказал Валерка.

— Не валяй дурака! Пароход уйдет.

— Пусть уйдет пароход! А я пойду!

И вот теперь мы вынуждены были бежать вслед за мальчишкой, каждую секунду боясь услышать гудок уходящего парохода.

Валерку мы догнали минут через семь. Он ждал нас, прижимая к груди планшет. Нашел он его случайно, запнувшись за ремешок.

…В каюте мы извели, наверно, полчетвертинки спирта, смазывая Валеркины ссадины. Потом он сразу уснул.

Случилось так, что мы с Виталием заспорили о месте, где произошла остановка. В конце концов решили обратиться к карте. У нас ее не было, но на столе лежал Валеркин планшет. Будить парня не хотелось, и мы вытащили карту без разрешения.

— Черт возьми! — сказал я. Вместо ожидаемой карты области перед нами развернулась карта мира, исчерченная во всех направлениях синими пунктирами. Это были будущие Валеркины маршруты. Они пересекали континенты и океаны. И тогда понятным стал недавний Валеркин маршрут, самый короткий, но не самый простой — через ночной лес, за потерянным планшетом.

— Ну, что ж… — задумчиво сказал Виталий. — Каждый бережет свою мечту… Как ты думаешь, он боялся в лесу?

Мы оба посмотрели на нашего спутника. Тот спал, откинув исцарапанную ветками руку. Иногда у него беспокойно вздрагивали брови.

1960 г.

Рейс «Ориона»

Для посторонних это были просто пять брёвен, сколоченных тремя поперечными досками. Но Серёжка и Гарик знали, что это корабль. Нужно было лишь поставить мачту с парусом из старых мешков и укрепить вместо штурвала тележное колесо с ручками примотанными проволокой.

Плот-корабль с гордым именем «Орион» вполне годился для дальних экспедиций. И потому деньги, оставленные им для билетов на поезд, Гарик и Серёжка истратили на припасы, необходимые в дальнем плавании.

Серёжкина тётка, у которой целую неделю жили ребята, ещё утром уехала из посёлка в город.

— А мы приедем вечерним поездом. Надо нам ещё удилища вырубить, — сказал ей Серёжка.

Сборы затянулись. Лишь к полудню был оснащён «Орион».

— Гроза будет. И ветер, — сказал соседский Генка. Он был посвящён в планы ребят, но по молодости лет в экспедиции не участвовал. — Наш Бобка траву жуёт. Раз собака траву жуёт — значит, к дождю.

— Ваш Бобка — корова. Небо чистое, и не будет дождя, — возразил Серёжка.

— Буря застигнет вас в пути! — зловеще продекламировал Гарик. — Трепещите!

Генка просмотрел на них, посопел и ушёл.

Ветер и гроза застигли путешественников на полпути.

— Свистать всех наверх! — заорал Серёжка, когда чуть на сорвало парус. Они свернули мешковину, затем опустили мачту: Гарик утверждал, что мачты притягивают молнии. Потом сложили одежду в брезентовый рюкзак. Серые лохматые края сизой тучи уже перешли зенит, и скоро грянул ливень.

Минут сорок проели ребята под дождём и ветром, вздрагивая от синих вспышек и трескучих ударов.

— З-ак-каляйся, как сталь! — изредка произносил Серёжка. Нужно было оставаться бодрыми. Всё равно укрытия не было ни на плоту, ни на берегу.

Дождь стих мгновенно, и сразу стало теплее. Путешественники причалили к берегу. Там, метрах в сорока проходила дорога, ведущая от кирпичного завода к городу. Ливень размыл глиняные колеи. Увязнув да осей, на дороге буксовал грузовик. Наконец, на последнем издыхании машина выползла из глиняного мешка, но не вперёд, а назад. Ребята подошли, с сочувствием глядя на чертыхающегося водителя.

— Не проехать, — сказал шофёр, садясь на подножку. — Чёрт бы побрал это дело.

Объезда не было. Слева — размытая глина пологого берега, дальше — вода, а справа — косогор, на который не заберётся ни одна машина.

— На ТЭЦ кирпичи везёте? — спросил Серёжка, кивнув на кузов. Шофёр осторожно мотнул головой. В этот момент, прикрыв ладонями спичку, он закуривал сигарету.

— На судостроительный, — наконец, произнёс он, с ожесточением выпустив сквозь зубы дымную струю. — Цех достраивать надо. График срывается.

Он отбросил недокуренную сигарету и полез в кабину. И вдруг замер на подножке, с надеждой глядя на ребят.

— Хлопчики, выручите, а? — осторожно сказал он. — Я бы… Это такое дело. Понимаете, а?

Чего уж было не понять, когда водитель смотрел отчаянными глазами то на мальчишек, то на приткнувшийся к берегу «Орион».

— Вам обратно сколотить плот — на полчаса работы. Я и молоток оставлю. А мост получился бы, что надо. Это ж не долго. Ребята?

Как жить на свете, если не помогать друг другу? Втроём они закатывали на дорогу брёвна. Мост был готов за пятнадцать минут. Машина прошла.

Ребята начали разбирать переправу. Но тут подошёл и остановился тяжеловесный «МАЗ».

— Вы что… Головы у вас нет?! — загремел водитель. — Люди старались, а вы переправу губите!

— Это наши брёвна, — удивлённо возразил Гарик. — Мы их дали шофёру. Он буксовал.

— Я вам дам «ваши». Сейчас забуксуете… — Тяжело дыша, грузный водитель в промасленном пиджаке выбрался из кабины. Растерянно переглянувшись, ребята отступили.

Шофёр ногой закатил на старое место вытащенное бревно и провёл машину, ещё глубже утопив в глине остатки «Ориона». Подождав, когда отъедет «МАЗ», ребята снова принялись выковыривать брёвна. Когда, с ног до головы перемазавшись глиной, выпрямились они, чтобы передохнуть, Гарик сообразил:

— Мачтой надо подцепить.

Скользя по глине босыми ногами, они подошли к воде, где лежала мачта. С реки продолжал дуть сырой плотный ветер. Маленькие крутые волны коротко хлестали о берег. В небе, жёлтом от низкого солнца и влажного тумана, проносились серые рваные облака.

Скользнув взглядом вдоль берега, Серёжка увидел далеко-далеко, у поворота, где река теряла свинцовый блеск и зелёной ниткой казался береговой тальник, несколько автомашин.

— Колонна идёт, — сказал он.

— Колонна? — переспросил Гарик. — Много? — И тут же определил сам: — Машин двенадцать… Но мы до них успеем ещё…

Он замолчал вдруг. Дальше нужно был сказать слова: «…вытащить брёвна», но это было всё равно, что сказать «разрушить мост».

Далеко-далеко шла колонна грузовиков.

— Потом ещё будут машины. Без конца, — сказал Гарик. — Ну, как?

Серёжка думал. Уже стал слышен гул моторов. Но ещё можно было успеть скатить брёвна к воде. Серёжка взял мачту и двумя руками, как тяжёлый гарпун, кинул её в реку. Гарик вздохнул и промолчал.

Потом они вымылись в реке. Вода оказалась тёплой, но ветер обжигал мокрое тело. Ребята оделись.

— Пошли?

Они двинулись в путь, держа в руках ботинки.

Впереди было семь километров размытой дороги и пять километров асфальтового шоссе. В мокрых кустах шумел ветер. Солнце клонилось к горизонту где-то за облаками.

…В трёх километрах от города, когда уже стемнело, их взяла на борт попутная машина.

1960 г.

Осколок моря

Под Севастополем, у Херсонеса, море разбивает о камни синее стекло волн. Волны выносят на берег ярко-зеленые водоросли, прозрачных медуз, черно-оранжевые клешни крабов и черепки древнегреческих амфор. А сегодня моря бросило к моим ногам полупрозрачный голубоватый камешек.

Я поднял неожиданный подарок. Посмотрел сквозь камешек на солнце. Яркие лучи растворились в нем, словно в морской воде, лишь в трещинках и щербинках горели влажные радужные искры.

Голубой камешек напомнил мне начало сорок пятого года, когда, перевалив через Урал, бесновались на окраинных улицах нашего городка февральские бураны. Было время длинных очередей за пайковым хлебом и тревожного ожидания писем с фронта, хотя Победа казалась уже недалекой.

Я помню оранжевые блики пламени на потрепанных страницах. Примостившись на поленьях, мы читали «Детей капитана Гранта». Эту книгу я нашел среди бумажного хлама, предназначенного для растопки. Сын соседки, мой товарищ Павлик, не дал сжечь книгу. Он понимал в книгах толк, потому что был старше меня на четыре года. Недавно ему исполнилось одиннадцать.

Павлик всегда что-нибудь выдумывал. Однажды он выменял у одноклассника на кусок хлеба с топленым маслом маленький голубоватый камешек, словно обточенный волнами.

— Это камень с берега моря.

Камешек светился, как голубая вода, если сквозь него смотрели на огонь. Он стал глазком перископа нашей подводной лодки, которую мы строили из табуреток и старой самоварной трубы. По вечерам, когда взрослые задерживались на работе, наша подлодка открывала необитаемые острова и топила немецкие линкоры.

Камень был для нас осколком моря.

Проводя вместе длинные вечера, мы с Павликом подружились очень сильно. А весной Павлик убежал на фронт. Он хотел попасть на торпедные катера. Хотел защищать наши берега и наше море… Поймали его на следующий день.

Мы крепко поссорились, потому что, собираясь на фронт, Павлик ничего не сказал мне о своих планах. А что может быть обидней, чем недоверие друга? Пусть даже человеку нет еще и восьми лет, все равно…

Долго я помнил обиду. Но было жаль и зимних вечеров, морской игры и светлого камешка с солнечных берегов.

По ночам снилось море. В туманном небе светлым пятном плавало солнце. Янтарные отсветы лежали на воде. Под влажным ветром качались мачты, звенели цепи, оставленных на берегу якорей, и волны раскатистыми залпами ударяли о причал.

— Что это? — спрашивал я, просыпаясь.

— Это салют, — говорила мама. — Спи. Наши взяли еще один город…

Однажды, когда я еще не успел заснуть, пришел Павлик. Подошел к кровати и сказал, что завтра он с матерью уезжает. Совсем, в другой город.

— Ну и уезжай, — сказал я самым равнодушным голосом.

— Все еще злишься, — усмехнулся Павлик. А я не злился. Просто не хотел показать, что жаль расставаться, не хотел из упрямства.

— Спать мне хочется, — сказал я.

— Врешь ты. — вздохнул Павлик. Он помолчал, потом вынул из кармана камешек и потянул, держа на ладони.

— Возьми… на память.

Я мотнул головой. Зачем мне камень, если нашей лодке больше не плавать?

Павлик повернулся и пошел к двери.

— Подожди, — позвал я. — Знаешь… не надо камень, ты лучше оставь мне свой компас. Который с ремешком. Ладно?

— Правда? Оставить? — обрадовался он. — Ладно, я сейчас…

— А я тебе отдам гильзу от пулемета!

…Маленький камешек, обсыхающий у меня на ладони, был совсем такой же, как тот, которым мы играли в детстве. Я хотел положить его в карман, но камешек выскользнул из пальцев… и раскололся, ударившись о большой камень. Оказалось, что это простое стекло от бутылки, обточенное морем… Впрочем, простое ли? Если бы Павлик и узнал, что это всего лишь стекло, он сказал бы, наверно, как вот этот незаметно подошедший ко мне загорелый мальчик:

— Может быть, это стекло от корабельной бутылки?

И кто мог бы с уверенностью ответить ему «нет»? Разве лишь тот, кто никогда не читал книгу «Дети капитана Гранта» и никогда не хотел увидеть море таким, какое оно сегодня: ослепительно синее, вспыхивающее белыми гребешками и швыряющее клочья прибоя в небо, перечеркнутое наискось стремительным полетом чайки…

1960 г.

Настоящее

Ревёт ветер…

Юрка, лёжа на диване, видит в окно деревянный забор и приколоченный к доскам самодельный флюгерок. Забор вздрагивает под напором ветра. Захлёбываясь в стремительном потоке воздуха, отчаянно вращается на флюгере вертушка. Стрелка флюгера мечется по жестяной шкале между буквами S и W: с зюйд-веста ударил циклон…

Юркины плечи зябко вздрагивают. Он давно уже снял промокшую рубашку, но до сих пор не согрелся.

— Дрожишь? — хмуро спрашивает, войдя в комнату, отец. — Носит тебя под дождём, а потом болеть будешь.

Юрка молчит, хотя мог бы возразить. Нигде его не носило. Целый день пробыл он в одном месте. Там и вымок под бурным коротким ливнем…

Юрке до зарезу нужна была доска для самоката. Утром он пошёл на соседнюю улицу, где студенты строили общежитие. Здесь подходящих досок было сколько угодно. Облюбовав одну, Юрка направился к парням, которые разравнивали лопатками каменную щебенку.

— Можно мне доску взять? — спросил Юрка у невысокого круглолицего студента в синей майке. Тот бросил работу, согнулся, упёрся подбородком в черенок лопаты и задумчиво произнёс:

— Доску? Это смотря зачем…

— На самокат.

— Бери, — великодушно разрешил тот. — Бери и исчезни, пока прораб Васильич не увидел.

— Валентин! — закричал длинный черноволосый парень. — Кирпичи надо перегрузить! Побросали, не видя куда, а кран не достаёт! И машины не пройдут!

Валентин бросил лопату, помянул чёрта и принялся руководить.

— В цепь вставайте! — орал он. — А то до вечера провозимся! Генка, где девчата?

Девчат пришло мало. Цепь получилась редкой, и кирпичи не передавали, а кидали друг другу.

О Юрке забыли. Он взял доску и пошёл было со стройки. Но девушка, мимо которой он проходил, не сумела поймать брошенный кирпич. Решив помочь, Юрка поднял его и вдруг увидел, что стоит в общей цепи.

— Держи, товарищ! — озорно крикнули ему. И Юрка поймал новый кирпич. Потом ещё. И ещё.

— Ноги береги, — предупредил его черноволосый, которого звали Германом.

— Лови!

И пошло! Теперь уже Юрка никак не мог уйти. Порвалась бы цепь, нарушилась слаженная работа. И тогда, наверное, круглолицый Валентин (которого больше называли Валькой) плюнул бы и сказал: «Слаб ещё». Впрочем, уходить Юрке и не хотелось. Он перебрасывал кирпичи, захваченный ритмом работы, и сначала даже не чувствовал усталости.

Сначала было весело. Потом закружилась голова от одинаковых движений. Потом устали как-то сразу руки и спина. Иногда Юрка ронял кирпичи, но никто ему не сказал ни слова.

Несколько раз отдыхали, и Юрка мог бы уйти. Он и ушёл бы, может быть, но Герман сказал ему между прочим:

— Это тебе не самокат! Тут дело серьёзное. Стройка.

Юрка посмотрел на красное недостроенное здание, на громадный кран, движущийся вдоль стены, на людей, у каждого из которых была своя работа. Люди строили большой дом. Ясное дело, это не самокат.

И Юрка каждый раз после отдыха становился в цепь.

Кончили к часу дня. Сели отдыхать на штабель досок.

— Обед! — провозгласил Валька, потрясая кульком с пряниками. Он принялся пересчитывать людей, в каждого тыча пальцем. Юрка замер, ожидая своей очереди.

— Восемь, — равнодушно произнёс Валька, указав на Юрку, и тот получил два с половиной пряника, как и все.

Есть не хотелось. Юрка сунул пряники в карман и лёг на спину. Он чувствовал себя почему-то очень счастливым.

Из-за стен строящегося общежития выползали жёлтые косматые облака. Они волокли за собой мутную серую пелену. И вдруг упала Юрке на лоб маленькая капля.

— Ребята, — жалобно сказал подошедший прораб, — дождь будет. Убрали бы тёс под навес. Намокнет ведь, факт. Какие из него тогда полы?

Валька лениво поднялся и вплотную подошёл к прорабу.

— Ответь мне, друг Васильич, какой сегодня день? — язвительно спросил он.

— А я что? Не знаю, что суббота? Так ведь доски смокнут, — быстро заговорил Васильич. — А где сушить?

И Юрка со студентами таскал доски.

Торопились. Герман хватал один конец доски, Юрка — другой. Потом бежали через двор к навесу. Над ними хохотали: слишком неравной была пара. Юрка не обращал внимания. Он знал, что нужно весь тёс спрятать от дождя, и кричал вместе с другими:

— Жмём, хлопцы!

— Ура! — выдохнули все, когда кончена была работа.

— Ура, — уныло выдохнул Герман. — Пошли машину разгружать. Рамы привезли. Им тоже сырость противопоказана.

Когда разгружали машину, ударил ветер и хлынул ливень.

Через час Юрка уходил домой. Кисть правой руки у него ныла от рукопожатий. Придя домой, Юрка скинул мокрую рубашку и растянулся на диване. До сих пор гудят руки, ноги, спина. Но всё равно, он мог бы ещё…

1960 г.

Вспомните «Эдельвейс»

В Минске поезд стоял сорок минут. Мой сосед по купе — высокий, седоватый подполковник медицины — предложил пройтись по привокзальной улице. Мы прошли два квартала и, оказавшись в небольшом сквере, сели на скамейку.

Был пасмурный октябрьский день.

— Вы позволите? — произнес вежливо и отчетливо пожилой человек в серой шляпе и зеленоватом плаще. Он остановился в двух шагах от скамьи. Я узнал пассажира из соседнего вагона. Он ехал с какой-то компанией, но, насколько я мог заметить, держался обособленно. Запомнилась его привычка на каждой станции подолгу стоять на платформе и внимательно разглядывать здание вокзала.

— Прошу… — Подполковник подвинулся, освобождая место.

— Я интурист. Рихард Копф, — представился незнакомец и сел. Мы назвали себя, и с минуту тянулось молчание.

— Вы есть офицер, — вдруг обратился к моему соседу немец. — Вы будете понимать. Я имел унглюк… д’хайст, несчастье уже быть здесь. Когда я был зольдат… нет, сольдатом. Так.

— Что-нибудь помните? — сухо спросил подполковник.

— Только это, — Копф коротким жестом сухого длинного пальца показал на красную башню костела. Он неловко полез в карман и вынул завернутый в газету снимок. На снимке был костел среди развалин.

— Знакомо, — сказал подполковник. — Действительно, не забыть.

Обрывок газеты упал на мой ботинок. Я увидел угол кинорекламы со скрюченной рукой, которая тянулась к цветку. Выше виднелся конец какого-то слова, набранного готическими буквами: «…lweis».

Под рекламой была напечатана заметка, Совсем маленькая, в несколько строк петита. С трудом разбирая немецкие фразы, я понял, что речь идет о случае в западногерманском городке.

Немец заметил, что я читаю заметку.

— Да, это грустно. Я немного узнал это раньше, — тихо сказал он. — Я имею знакомый аптекарь. Я его спас от гестапо. Он есть юде, еврей. Не совсем давно он сказал мне про то, что вы прочитал сейчас.

— В чем дело? — поинтересовался подполковник.

— Разберете? — Я протянул ему обрывок. — Такая вот невеселая информация.

— Альтер… д’хайст, старик был очень огорчен, — вдруг сказал Копф. — Как будто даже не стал иметь ум.

— Закономерно, — жестко произнес подполковник и уронил листок. — Я имею в виду этот случай.

Немец не слышал и продолжал:

— Старик все время сказал… нет, говорил: «Он даже не хотел быть красный»…

— Кто не хотел? — спросил я.

— Я расскажу.

Он стал говорить глуховатым голосом, и, слушая ломаные фразы, я вдруг отчетливо представил узкий мощеный двор и мальчишку, с обидой крикнувшего приятелям, что ему надоела такая игра.

— Я больше не хочу быть «красным», — сказал Вилли. — В его синих глазах накапливались слезы. Франц поморщился от досады: опять не кто-нибудь, а именно его братишка все портил.

Отто вытащил из кармана пластмассовый браунинг и подбросил его на ладони. Потом он сел на ящик из-под сигарет и спросил:

— Какое вы имя носите, пленный? — Он еще надеялся, что Вилли согласится продолжать игру.

— Каждый раз меня делают «красным», — снова сказал Вилли.

— В прошлый четверг «красным» был я! — крикнул Отто, — Что ты хнычешь? Я тоже был «красным».

Отто врал, но понимал, что уличить его нельзя, каждый день мальчишки занимались одной и той же игрой, и все запомнить было трудно.

Вилли молчал и быстро хлопал ресницами, чтобы стряхнуть слезы.

— Я так не играю. К черту! — сказал Отто. Он даже побледнел от злости, и на скулах заметнее сделались редкие веснушки. — К черту! Лучше играть с девчонками, — повторил Отто. Он сунул в карман браунинг, делая вид, что хочет уйти, но не ушел, и снова сел на ящик.

— Слушай, Вилли, у меня есть пятьдесят пфеннигов, — обратился Франц к братишке. — Хочешь, я дам тебе двадцать? Только не хнычь, и будем играть.

— Давай пополам, — возразил Вилли. — Двадцать пять.

— Хорошо. Даже тридцать.

— Давай, — сказал Вилли. — Давай сразу, а то опять скажешь, что истратил.

Франц достал три монетки. Руки у Вилли были связаны за спиной. Франц расстегнул у него нагрудный карман курточки и опустил деньги.

— Подведите пленного, — приказал Отто. Франц щелкнул подошвами сандалий.

— Слушаюсь, господин оберст.

— Сколько вам лет, пленный? — начал допрос «оберст» Отто.

— Девять… то есть девятнадцать.

— Мы вас казним.

Вилли знал из прошлых игр, как должен вести себя «красный». Он встал на колени. Двор в этом месте был немощеным, и земля отсырела после дождика, но Вилли смело опустился на колени. Он понимал, что если играть, то честно.

— Не надо меня убивать, господин оберст, — сказал Вилли. — Я больше не буду воевать против славной германской нации.

— Мы казним вас не сразу, а после суда, — милостиво объяснил Отто.

— Я очень прошу меня помиловать, — тянул Вилли, не поднимаясь с коленей.

— Нет, — сказал Отто.

Франц снял с плеча самодельный автомат и предложил:

— Давай, будто суд уже кончился и пленного приговорили к расстрелу.

— К повешению, — возразил «оберст».

Франц сказал, что пленных не вешают.

Отто не знал, можно ли вешать пленных.

— Надоело расстреливать, — вздохнул «оберст». — Каждый день расстреливаем и расстреливаем.

— Все равно. Вешать — это не по правилам.

— Убейте меня при попытке к бегству, — немного оживился Вилли. — А если мне посчастливится сбежать, будете меня ловить.

— Это тоже не ново, — сказал Отто. — Ну, хорошо… Только надо с тебя снять куртку. Если ты убежишь, в серой куртке тебя трудно будет заметить. Кругом все такое серое.

— Мне холодно, — возразил Вилли и передернул плечами. В узкий проход между домами, — где играли мальчики, залетал сырой ветер. В просвете среди крыш быстро двигались клочковатые серые тучи, иногда накрапывал дождь. Сентябрьский день был близок к вечеру.

Франц взглянул на Вилли. Светлые волосы братишки были смочены недавним дождиком и прядками прилипли ко лбу. Выпачканные в земле худые коленки вздрагивали от холода. Вилли действительно озяб, и Францу стало жаль его, но не хотелось ссориться с Отто.

— Пробежишься и станет тепло, — утешил Франц братишку.

Они развязали Вилли руки и помогли ему снять курточку. Мальчик остался в белой трикотажной рубашке. Отто снова заложил его руки за спину и стянул кисти бечевой.

— Марш, — приказал «оберст», и они двинулись через двор.

Вилли бежал. Поравнявшись со штабелем пустых ящиков у входа в магазин фрау Фишлинг, он толкнул Франца плечом и бросился вперед, Вилли удалось проскочить между ящиками стеной. Путь со двора был свободен.

Видя, что погоня задержалась, Вилли выскочил в переулок: у него был свой секрет. Мальчик перебежал мостовую и толкнул плечом дверь под синей вывеской «Аптека Шварцмана».

Вилли нравилось бывать у Шварцмана, хотя он немного стеснялся этого старика-аптекаря. Шварцман любил поворчать. Когда Вилли первый раз заскочил в аптеку, спасаясь от преследователей, старик, что-то бубня под нос, заклеил ему пластырем ссадину на лбу, затем взял мальчика за плечи и грустно спросил:

— Неужели все опять? Тогда меня спасли чудо и хорошие люди. Но сейчас разве за себя я имею страх?

Вилли немного испугался и ничего не понял. Почему «опять», если он здесь впервые? И от кого спасался аптекарь? Впрочем, взрослые любили говорить непонятно. Зато Вилли знал, что на старика можно положиться…

Вилли переступил порог. Навстречу пахнул теплый лекарственный воздух. Было уже включено электричество и плафон рассеивал уютный розоватый свет. Блестело стекло и белый кафель. Аптекарь сидел у покосившегося письменного стола.

— Добрый вечер, господин Шварцман, — робко сказал Вилли.

— Добрый день, мальчик, — заговорил старик. — Пока я работаю, еще день. Хотя и вечером я не всегда имею покой. Что у тебя? Ну, конечно, я опять должен резать веревку. Четвертый раз. Почему дети не найдут другую игру? Подойди.

Аптекарь вынул из стола скальпель и согнулся за спиной у мальчика, Вилли украдкой посмотрел через плечо. Он увидел желтую лысину в венце седых кудрей. На лысине блестело отражение плафона. Это показалось забавным, и Вилли закусил губу, чтобы не рассмеяться. Но тут же он посерьезнел, потому что услышал от Шварцмана:

— У тебя на суставе кровь. Надо же так закрутить веревку.

— Это не от веревки. Я бежал и расцарапался о гвоздь.

— Все равно. Следует смазать йодом.

— Пустяки. О, не беспокойтесь, пожалуйста, — поспешно сказал Вилли.

— Лишняя осторожность всегда хороша. Потерпи.

Господин Шварцман достал пузырек. Вилли мог бы выскочить за дверь, старик не рассердится. Но очень не хотелось уходить отсюда на холодную и дождливую улицу. Господин Шварцман обмотал ватой конец стеклянной палочки и обмакнут ее в йод.

Вилли знал, что сейчас будет сильно щипать. Он сжал зубы и стал смотреть в окно. За окном снова моросил дождь. Асфальт был мокрым и блестел, как черный клеенчатый плащ на шуцмане. Иногда на тротуар падал со старого ясеня увядший лист. Вилли вспомнил о тридцати пфеннигах и подумал, что можно купить краски. Купить маленькую коробку красок с кисточкой и попробовать нарисовать листопад. Это очень красиво: желтые листья на черном блестящем асфальте. Жаль только, что они быстро намокают и темнеют. Но это на тротуаре. А на бумаге они останутся яркими…

Франца не пугала высота. Он ловко вскарабкался по пожарной лестнице до третьего этажа и ступил на карниз.

Карниз старинного дома был широким. Франц присел на корточки, держась левой рукой за водосточную трубу. В правой он сжимал автомат. С высоты можно было просматривать всю Фридрихштрассе и переулок, который вел к собору. Две громадные остроконечные башни собора с тонкими крестами высоко поднимались над зубчатыми треугольниками крутых черепичных крыш. Внизу Франц видел мокрый асфальтовый тротуар, в котором отражались облака, булыжную мостовую и железную решетку водостока. Изредка проплывали зонты прохожих. На другой стороне переулка, закрытая наполовину ветками желтеющего ясеня, светилась витрина аптеки.

Еще не начинало темнеть, но в аптеке уже зажгли электричество. В аптеке был Вилли. Франц давно узнал о секрете братишки, но скрыл его от приятеля, и Отто остался караулить беглеца в соседнем дворе.

Вилли скоро должен выйти на улицу. Он не догадывается о ловушке и будет смешно крутить головой. не понимая, откуда его заметили…

Но Вилли не появлялся. Франц от скуки снова стал осматривать улицу. На торце здания, где помешался кинотеатр, висела громадная реклама. Сейчас ее загораживала соседняя крыша, и Франц видел только угол плаката с нарисованной скрюченной рукой. Эта великанская рука принадлежала стрелку, горно-егерской дивизии Курту Эссену, герою фильма «Вспомните Эдельвейс». Он был отчаянно храбрый, солдат, этот Курт Эссен.

Франц вместе с другими мальчишками два сеанса подряд следил, замирая, за его судьбой. Курту шлось пережить много невзгод, когда он воевал с русскими, но фильм кончался замечательно. Через двенадцать лет после войны Курт путешествовал с женой и сыном: по Швейцарии. В горах они. нашли эдельвейс. Это заметил полицейский и задержал туристов. Он был вежлив, но строг: закон не разрешал срывать, редкие цветы. — Карл! — вдруг воскликнул Курт, и его удивленные зрачки заполнили весь экран. — Ты не узнал меня? А помнишь бой в ущелье, когда кончались патроны?

Суровый полицейский неловко смахнул слезу и обнял товарища, но оружию.

Потом они поднялись на вершину, и Карл сказал сыну Эссена:

— Мальчик, знай. Будет еще время, когда понадобятся рогатые каски. И тогда вспомни эмблему нашей дивизии — Эдельвейс.

Это был чудесный фильм, и вечером Франц взахлеб рассказывал о нем Вилли. — Надо забыть про все на свете, а не только про Эдельвейс, чтобы снимать такие фильмы. — неожиданно и сердито обратился к матери отец, и та согласилась. И еще она добавила, что эдельвейс — это черный цветок с четырьмя крючковатыми лепестками. Этих слов Франц совсем не понял. Ведь он знал, что эдельвейс белый. Но мама не стала слушать.

И она не пустила в кино Вилли, хотя тот ревел отчаянно…

От мыслей о Курте Эссене и странностях взрослых Франца отвлек шум моторов. По соседней улице шли машины. Они проходили с одинаковыми промежутками, и гул двигателей равномерно вырастал и спадал. Франц знал, что это военные транспортеры, но не мог угадать, чьи они: американских войск или бундесвера.

Соседняя улица вела на шоссе, значит автомобили, двигались к границе. Их обгоняли полицейские мотоциклы. Иногда, чтобы сократить дорогу, мотоциклисты сворачивали;в переулок н выезжали на Фридрихштрассе. Они тоже спешили к границе. Потому что во всех газетах написано, будто красные в Восточном Берлине угрожают безопасности германской нации.

А Вилли все не было. Франц осторожно положил на карниз автомат и поднял воротник. Куртка плохо защищала от ветра, несущего мелкий дождь. Ноги затекли. Давно пора было бы кончить игру и пойти домой. Отто, наверное, так и сделал. Но Франц не уходил, потому что надеялся вот-вот увидеть Вилли. Ему очень хотелось его увидеть, чтобы довести дело до конца. Было обидно зря потерять столько, времени. И как будет здорово, когда он одурачит Вилли. Даже Отто скажет, что это — здорово. Надо только подождать еще немного.

Вздрагивая от холода, Франц снова осмотрел улицу, и его взгляд уперся в собор. Стали уже понемногу собираться сумерки, и громада собора казалась почти черной. Франц скользнул глазами вверх, до тонких крестов.

— Мой бог, сделай, чтобы брат показался на улице, — прошептал мальчик, обращаясь к крестам.

Над собором быстро шли облака, и казалось, что башни падают навстречу им, падают без конца…

В переулок снова въезжали мотоциклисты. Франц посмотрел вниз я вдруг увидел, что из аптеки вышел Вилли. Он вышел и остановился на краю тротуара.

— Стой! — крикнул изо всех сил Франц и поднял автомат. — Стой! Ты убит!

Вилли вздрогнул и поднял голову. Он сразу, разглядел брата и что-то ответил. Франц не расслышал, потому что громко трещали полицейские мотоциклы.

— Ты убит! — снова закричал Франц.

Вилли сложил рупором ладошки, и до Франца донеслось:

— Врешь! Одной рукой не стреляют из автомата!

— Хорошо же, — пробормотал Франц. Он прижался к стене так плотно, что почувствовал сквозь одежду холод промокшей штукатурки. Потом он осторожно убрал левую руку с водосточной трубы и сжал автомат в обеих ладонях.

Тогда Вилли бросился вперед. Сердце у него отчаянно заколотилось, словно это была не игра, а настоящая опасность. Надо было перебежать дорогу и скрыться в подъезде раньше, чем Франц крикнет снова, что он уже выстрелил. И Вилли кинулся наперерез ревущим мотоциклам…

Франц видел, как от удара коляской Вилли подлетел в воздух и упал ничком.

Он лежал рядом с решеткой водостока. Сразу стало тихо, несмотря на то, что мимо продолжали мчаться мотоциклы.

Франц смотрел вниз. Хотя было высоко, он видел маленький вихор на светлом затылке братишки, коричневую полоску йода на худенькой руке и острые лопатки пол белой рубашкой.

— Вилли, — негромко позвал Франц. Он выпрямился, и карниз мягко ушел из-под ног. Пустота холодной улицы качнулась внизу и кинулась навстречу…

Франц упал прямо на железную решетку водостока. От затылка до поясницы прошла горячая игла. Удар опрокинул мальчика на спину. Уголком глаза Франц увидел белую рубашку Вилли, но глазам сделалось больно, и мальчик стал смотреть вверх. Некоторое время он чувствовал еще холод железной решетки и видел небо. В небе быстро двигались темные облака, и черные башни собора с тонкими крестами падали им навстречу. Они падали всей своёй массой на землю, на город, на серый каменный переулок, полный мертвой тишины и грохота стремительных мотоциклов…

— Может быть, все не есть так. Пресса не говорит правду. А старик просто есть болен, — заметил вдруг Копф.

— Хотелось бы так думать, — сказал подполковник. — Очень хотелось бы, чтобы все было не так…

Мы поднялись. Ветер снял со скамейки и мягко бросил на песок снимок разрушенной улицы.

1961 г.

Рукавицы

Каждое утро, в восемь часов, Валерка отправляется в школу. В переулке он сворачивает на тропинку и спешит по ней до лазейки в бетонном заборе. Так делают все мальчишки, чтобы сократить дорогу.

За бетонным забором — стройка. Все ребята знают, что строится здесь новый цех Уралмаша, самый большой в Европе. В прошлом году, осенью, Валерка видел, как кранами ставили первые бетонные столбы. Потом на громадной высоте рабочие сваривали синими огнями электросварки балки перекрытий. Сначала Валерка проходил просто меж серых колонн, а однажды увидел, что над колоннами уже не зимнее небо, а крыша. Очень она высокая, не заметишь, если голову не запрокинешь. А наверху бесстрашно ходят по балкам монтажники. Кажутся они с земли совсем маленькими. Да и Валерка сам себе кажется букашкой. Потому что гулко гудят под сводами машины, громко кипят сварочные аппараты, и не поймешь, где тут вход и выход, длина и ширина. Жутковато даже…

Как-то шел Валерка из школы, засмотрелся на высокие краны и уронил варежку. Он наклонился, чтобы поднять ее, и тут чуть не случилась беда. Неслышно подкатил сзади самосвал и сбросил ребристые звенья арматуры, из которых сваривают каркасы для бетонных колонн.

— Берегись!.. — крикнул кто-то громовым голосом и отбросил Валерку в сторону.

Упал Валерка в снег, зажмурился от страха, а когда открыл глаза, увидел, что стоит над ним человек в серой шапке-ушанке, в брезентовой куртке и больших рукавицах. Рыжие густые брови у человека были сдвинуты.

— Живой? — спросил он и добавил сердито: — Носит вас тут!..

Подошли другие строители.

А бригадир с рыжими бровями снова обратился к Валерке:

— Видишь вот, из-за тебя железо не на место свалили. Помогай теперь перетаскивать, а то здесь дорога для машин…

Валерка побоялся спорить. Он не понял, серьезно говорит бригадир или шутит. Взял Валерка железный прут, Потащил. Железо обжигало холодом ладонь. Стиснул Валерка зубы, кое-как донес до места. Пришлось натянуть на правую ладонь рукав, чтобы она совсем не закоченела. Так он таскал железо вместе с рабочими минут десять.

— Стой, ребята! — приказал вдруг бригадир. — Дело это длинное. После обеда кран подойдет, тогда и перегрузим. Да и помощнику нашему домой пора, — показал он на Валерку.

И вдруг бригадир снова нахмурился:

— Подожди-ка, друг! А почему у тебя руки голые?

— А варежка там… под грузом осталась.

— Эх, да что же ты! — тихо сказал бригадир и вдруг набросился на других рабочих: — А вы куда глядели?

Большие парни в телогрейках неловко переступали валенками и молчали. Надо было Валерке идти домой. А варежку никак не достать.

— Завтра вернем, — успокоил его бригадир. — А пока вот, возьми… — И он протянул Валерке большущие рабочие рукавицы на ватной подкладке. Валеркины руки утонули в них по локоть.

Шел Валерка домой, похлопывая по портфелю рукавицей. Пусть теперь кто-нибудь скажет, что он не помогал стоить цех-великан!

1961 г.

Трое с барабаном

Я видел его даже во сне. Мне снилось, что солнце — это совсем не солнце, а сверкающий желтый барабан. А потом приснился цирк. Он был совсем пустой. Посередине цирка вместо арены лежал громадный плоский барабан, а на нем выбивала подошвами дробь моя старшая сестра Галка. Наконец она перестала плясать и закричала так, что эхо загудело под куполом:

— Дай честное слово, что не тронешь его!

Этого я уже не выдержал и проснулся…

Я открыл глаза и сразу взглянул в угол у двери. Там торчал большущий гвоздь. Барабана на гвозде не было. Значит, Галка уже встала и умчалась на улицу…

Галку только вчера выбрали барабанщицей, когда в нашем квартале открылся пионерский лагерь. Не настоящий лагерь, конечно, а городской. Каменщики из комсомольской бригады Саши Котова подарили нам барабан. Они — наши шефы. Галка как увидела барабан, сразу вцепилась в него, и давай нам показывать, как она сигналы выбивать умеет. Ну, её тут же и выбрали. Конечно, она уже в седьмой класс перешла, а мы — я, Лёшка и Майка — только в четвёртый. Не нас же выбирать в барабанщики.

Целый день мы втроём ходили за Галкой, Ходили, будто просто так гуляем. Она косилась на нас сердито, но ничего не говорила.

Барабан Галка таскала на ремне через плечо. У меня даже сердце щемило, когда я смотрел на него. Он был тёмно-красный, с блестящими ободками, с чёрными винтами, чтобы кожу подтягивать. Внизу у него была пружинка, от неё звук получался звонче.

Я первый из всех не выдержал:

— Галка, дай хоть чуть-чуть…

Галка сразу завелась:

— Так я и знала! Теперь начнёте клянчить! Пропорете барабан, а я отвечай. Если каждый будет колотить…

— Жила, — сказал я.

А Галка подкинула барабан на ремне, поглядела на нас, как на букашек, и ушла.

После этого мы до вечера были грустные. Я даже с Майкой поругался из-за пустяка, из-за бумажного голубя, которого она запустила на крышу гаража, а доставать не хотела…

За ужином Галка держала барабан на коленях. Потом она вколотила у двери громадный гвоздь, и барабан поселился в углу. Я сразу повеселел. Пусть только Галка ляжет спать!

Но она сказала:

— Сергей, хочешь, подарю свой автокарандаш? И общую тетрадку…

— Какая ты добрая, — поддел я её. — Ты всегда такая?

— Тетрадку с клеёнчатой коркой, — сказала Галка. — Хочешь? Только дай честное пионерское, что не будешь даже пальцем трогать барабан.

— А он, что, лопнет?

— От вас что угодно лопнет, — ответила она. — Даже бочка железная. А я за инструмент отвечаю. Понятно?

Я понял, что, в конце концов, Галка спать будет на барабане, но меня не подпустит. Ну, я и разозлился. И сгоряча тут же дал честное пионерское, что не притронусь к барабану, пусть Галка лопнет от жадности вместе с тем самым «инструментом», за который она отвечает. И лёг спать…

Сейчас, когда я проснулся, мне сразу вспомнился барабан.

Дома никого уже не было. Я оделся, вытащил из кухонного стола трёхлитровую стеклянную банку и две вилки с железными черенками. И начал тренироваться.

Банка, конечно, не барабан, но я всё равно здорово увлёкся. Принялся выстукивать все сигналы подряд… Когда банки не стало, я пошёл в коридор и начал барабанить по железному тазу, который висел на стене. Таз мог выдержать сколько угодно. Не выдержала соседка тётя Клава, и я поскорей выскочил во двор.

Во дворе я сразу увидел Лёшку.

— Что будет за разбитое зеркало? — хмуро спросил Лёшка.

Я не знал, что бывает человеку за разбитое зеркало.

— Большое оно?

— Среднее… Я его на коленях держал.

— Барабанил? — спросил я.

— Барабанил, — сказал Лёшка.

Мы сели на скамейку под грибком и задумались.

Кругом была весёлая суета. Таскали стулья, украшали самодельную сцену флажками из розовых и голубых тетрадных обложек. Все готовились к концерту в честь открытия лагеря. Ветер трепал бумажные флажки, солнце сверкало в оконных стёклах. Пел баян — это Федя Костриков из восьмого класса репетировал с малышами песенку про чибиса. А мы сидели грустные. Нам хотелось быть барабанщиками.

И вдруг мы увидели Галку. Барабан висел у неё на боку. Она шагала туда, где между двумя новыми корпусами стоял старый двухэтажный дом. В нём уже никто не жил, скоро дом должны были снести.

Мы, не сговариваясь, двинулись за Галкой. А она подошла к чердачной лестнице старого дома и стала карабкаться по шатким перекладинам.

Тогда Лёшка крикнул:

— Тебе там чего надо?

Галка поглядела на нас с половины лестницы и ответила совсем смирно:

— Я задание выполняю, ясно вам? Как шефы покажутся, буду «сбор» барабанить.

Мы поняли. С чердака видно всю улицу, вот Галка и решила наблюдать.

Она подобралась к чердачной дверце. Дверца рассохлась и открывалась только на одну четверть. Галка могла пролезть, но барабан у неё на боку мешал, застревал. Можно было его снять, только тогда пришлось бы стоять на лестнице и не держаться. А так и свалиться недолго.

— А ты его оставь у нас. Положи на лавочку, — ехидно посоветовал Лёшка.

Я просто глазам не поверил: Галка слезла, будто нарочно положила барабан на скамейку у крыльца, снова вскарабкалась и скрылась за дверцей. Ещё рукой нам помахала.

Я ждал, что Лёшка сразу кинется к барабану. Даже зажмурился от зависти. Но Лёшка задумчиво посмотрел вверх и произнёс:

— Палку бы… А ещё лучше большой гвоздь.

— И что будет?

— Месть, — мрачно сказал Лёшка.

— Пропорешь?! — ахнул я.

— Что я, сумасшедший? Ну, есть гвоздь?

Я не стал расспрашивать. Что было духу помчался домой, схватил тиски и выдрал из стены гвоздище, который вколотила Галка. Это тоже была месть.

Гвоздь Лёшке понравился. Он взял его в зубы, как кинжал, и полез к чердаку. Лёшка был похож на пирата, который крадётся на спящий корабль. Я даже испугался за Галку. Но ей грозила не смерть, а только заключение. Лёшка захлопнул дверцу и запер гвоздём ржавую щеколду.

Он не успел спуститься, как Галка принялась барабанить кулаками:

— Открывайте, черти! Шефы идут! Ну, правда же идут, надо сбор играть!

— Серёжка сыграет, — ответил Лёшка. — Не хуже тебя, не бойся!

Он почему-то вздохнул и великодушно сказал:

— Бери, Сергей, барабан!

Вы знаете, я чуть не заревел от обиды.

— Не могу я. Вчера честное слово давал…

Лёшка вытаращил глаза:

— И ты тоже?

— Что «тоже»? — простонал я. — Разве ты ей говорил честное пионерское?

— Сегодня, — пробормотал он. — Что пальцем не задену. Понимаешь, разозлила…

Галка сотрясала дверцу. Она кричала, что нам это даром не пройдёт, что она оторвёт головы…

Когда она замолчала, чтобы передохнуть, Лёшка сказал:

— Сними с нас честное слово, тогда выпустим.

— Не сниму! — отрезала Галка. — Сорвёте сбор — будете отвечать.

Я уже хотел забраться и отпереть её. Но Лёшка вдруг подскочил. Он даже ногой дрыгнул, такая счастливая мысль у него появилась:

— А Майка? Шпарь за ней!

Я хотел сказать, что пусть сам шпарит, если хочет, а я с Майкой дел иметь не желаю. Но сразу раздумал. Тут было не до ссор.

На обратном пути, когда мы ракетами мчались по двору, я решил объяснить Майке, как барабанят «общий сбор». Но оказалось, что Майка уже умеет. На её счету была глиняная корчага для теста и стекло в ванной…

Когда Майка барабанной дробью собирала ребят, мы стояли рядом. Галка сумела сорвать запор, но поздно. Не могла же она драку устраивать перед строем и перед шефами…

Вот и вся история. Галка через три дня уехала в лагерь на Зелёное озеро, а Майка так и осталась барабанщицей. Но это только так считалось, а на самом деле мы все трое были барабанщиками. Майка не жадная…

1961 г.

Самый младший

Севка сидит на подоконнике и смотрит, как на горячей от солнца крыше дерутся два воробья. Они дерутся давно, и смотреть надоело. Севке скучно.

Со второго этажа видна вся улица, обсаженная молодыми клёнами. Улица пуста, и со двора не слышно ребячьих голосов. Все, наверно, уехали на велосипедах в Верхний бор. Хорошо им…

Вы знаете, какое это счастье — мчаться на велосипеде? Попадётся лужа — брызги из-под колёс! Ветер в ушах свистит! А на лугах и в роще, где тропинки в ладонь шириной, головки цветов ударяют по спицам, и спицы звенят, как струны… Только у Севки ещё нет своего велосипеда. Мама считает, что новое пальто Севке нужнее. И спорить тут совершенно бесполезно.

Иногда ребята давали Севке прокатиться, а если ехали куда-нибудь всем звеном, Лёнька сажал его на багажник. Но так было раньше. А теперь ребята уехали без Севки. Ну и пусть!

Быть самым младшим среди ребят не очень-то весёлое дело. Если идёт футбольная встреча с командой соседней улицы, кого оставляют запасным? Севку. Думаете, интересно стоять позади ворот и бегать за мячами, которые пропустил длинный, как верста, вратарь Серёжка? А на реке? Все уплывают на ту сторону и ныряют с плотов, а ты сиди и карауль одежду…

Однако Севка всё это терпел, пока не узнал, что от него скрывают какую-то тайну. Пусть пловец и футболист он неважный. Чего вы хотите, если человеку нет ещё девяти лет? Но язык за зубами держать умеет. Недавно он два дня просидел дома взаперти, но так и не сказал, кто старался запустить из-за сарая жестяную космическую ракету с зарядом из спичечных головок.

А теперь оказывается, что ему не доверяют.

Вот как это случилось.

Все ребята с Севкиного двора собирали металлолом. Решили собрать больше, чем во дворе соседнего дома, хотя там всех мальчишек и девчонок было двенадцать, а здесь только семь, да и то с пятилетним Славкой. А какой от Славки толк? Нашёл где-то железный старый ключ, да и его потом потерял.

Собирать кончили к обеду. Получилась целая гора металла, потому что Лёнькина бабушка отдала старую кровать без сетки, а Сергей и Татьяна нашли на чердаке помятый высокий умывальник.

Кучу решили караулить, пока не придёт машина. Дело в том, что ребята из соседнего дома лопались от зависти, и Лёнька видел, как Борька Табаков пытался утянуть из кучи медную ступку.

Часовым назначили, конечно, Севку. Но он не стал караулить во дворе. Кому же в голову придёт растаскивать металл, если во дворе ходит часовой? Севка поступил хитрее. Он смотрел во двор из кухонного окна. Но никто из соседских мальчишек не покушался на собранные сокровища.

Севка размечтался. Он гадал, что сделают из их металла на заводе. Хорошо, если построят большой белый теплоход, вроде «Комсомола», который ходит, говорят, до самого Нового порта. И назовут его «Пионерский», чтобы все знали… Правда, сам Севка ещё не пионер. Просто Лёнька записал его на лето в своё звено. И Вовчика из 4 «А» тоже записал.

Но это ничего, что он не пионер. Он ещё успеет вступить, пока строят теплоход… А может быть, не теплоход построят, а переплавят железо, вытянут из него телефонные провода, повесят на столбы — и, пожалуйста, говори, с кем хочешь. Но теплоход лучше… Он мог бы доплыть до самого Ледовитого океана.

И Севка вспомнил о своём кораблике, который тоже уплыл в океан. Это было весной, когда под заборами лежал грязный ноздреватый снег, а в канавах вдоль высыхающих тротуаров медленно двигалась тёмная вода. Кораблик сделал Лёнька. Он вырезал его из сосновой коры и подарил Севке. Тот пустил его в канаву. Течение подхватило судёнышко, и не успел Севка опомниться, как бумажный парус мелькал уже далеко. Попробуй догони, достань, когда кругом лужи, широкие, как озёра!

— Ничего, — сказал Лёнька. — Пусть плывёт кораблик в океан.

И он рассказал Севке, что вода из канавы попадёт в реку, а их река впадает в Иртыш. Ну, а Иртыш впадает, как известно, в Обь, которая течёт прямо в Ледовитый океан.

Севка живо представил лунную ночь, чёрную воду в трещине среди зеленоватых льдов, а в воде свой маленький парусник. На льдине лежат глупые тюлени, таращат на него круглые глаза и от удивления хлопают себя ластами по тугим кожаным животам.

Было немного жаль кораблик, зато интересно…

Вдруг все воспоминания у Севки разлетелись, как городки от меткого удара. Знает, что он увидел? Он увидел, что не Борька Табаков и не ещё кто-нибудь из завистников, а длинный Сергей (тот самый, который вратарь) вытянул из кучи погнутый велосипедный руль с вилкой и потащил к себе в дровяник.

Вихрем вылетел Севка на улицу и встал на дороге у Сергея, который уже выходил из сарая.

— Стой, — сказал он зловеще прищурившись, зачем взял руль?

Сергей неожиданно смутился. Он что-то пробормотал и хотел пройти мимо, но Севка стоял, расставив ноги и загораживал путь. Он был готов даже получить по шее, но выполнить свой долг. Потому что он был часовой.

— Волоки назад, — приказал он.

— Да брось ты, — миролюбиво сказал Сергей. — Мне для велосипеда руль нужен. Для ремонта.

Севка от возмущения чуть не задохнулся. Он вцепился в рукав Серёжкиной рубахи и заорал изо всех сил:

— Лёнька! Ребята! Тревога!!

Первыми примчались Татьянка и Люська. Затем с треском скатился с лестницы Лёнька, выскочил из окна Вовчик. Наконец, появился Славка, на ходу дожёвывая кусок колбасы.

— А тебя кто звал? — сказала ему Люська.

— Во! Руль стащил из кучи, — начал Севка, не выпуская Серёжкиного рукава. — Несчастный индувалист…

— Говорить научись, — хмыкнул Сергей и вырвал рукав.

— Я научусь, не бойся! А ты воровать не учись!

Севка был очень доволен своим остроумным ответом. Но ребята почему-то остались спокойными. Вовчик погладил стриженый, покрытый блёстками рыжих волосков затылок и сказал:

— Да пускай берёт. Подумаешь, руль! Я думал, кровать украли.

— А я не согласен, — нерешительно заявил Севка. — Пусть отдаст.

Тогда вмешался Лёнька:

— Ты не спорь. Руль для дела нужен.

— Для какого дела?

И тут увидел Севка, что все ребята смотрят на Лёньку как-то странно.

— Я потом скажу, — нахмурился Лёнька. — Ну чего ты привязался?

— Почему потом? Скажи сейчас, — попросил Севка. — Я тоже хочу делать дело.

— Отвяжись, — ответил Лёнька, и все ребята согласно промолчали.

— Как караулить, так сразу я, а как… если что хорошее, так можно… плюнуть? Да?

Севка повернулся и зашагал домой, чтобы не подумали, будто ему хочется зареветь.

— Предатели! — бросил он, не оборачиваясь.

Придя домой, Севка стал думать о мести. Драться он, конечно, не мог. Даже Люська, если говорить по правде, могла с ним справиться один на один. А Серёжка и Лёнька и возиться не стали бы… Надо было придумывать что-то другое. И Севка придумал.

Он взял кусок мела и пошёл за сарай, где по вечерам собирались ребята, чтобы поболтать о своих делах. На длинном деревянном заборе он нарисовал всех шестерых обидчиков. Свет не видывал таких страшных уродов! Особенно досталось Сергею. Он получился длинный-длинный, глаза, как плошки, зубы оскалены, а в руках краденый руль. Внизу для ясности Севка написал: «Серёжка — индивидуалист». Как правильно писать это слово, Севка заранее посмотрел в словаре у сестры.

Он оглядел свою работу. Пусть теперь порадуются! Уж рисовать-то Севка умел!

И теперь он второй день сидит на подоконнике и скучает. Ребята укатили в Верхний бор. Наверно, так. Ведь с самого утра никого не видно во дворе. Верхний бор далеко, километров двенадцать от города. Может быть, раньше Лёнька и взял бы Севку… А сейчас лучше во двор при ребятах не показываться, а то ещё получишь за рисунки. И о дальней экспедиции на Зелёную горку, куда уже давно собираются ребята, не стоит мечтать. Лёнька и раньше-то ворчал: «Всегда с грузом на корме…»

— Севка! Выйди! — слышится вдруг со двора Лёнькин голос. «Приехали,» — думает Севка. Он молчит. Не такой он дурак, чтобы идти на улицу. Пусть кричат, если охота.

— Севка! — снова слышен крик. Теперь уже три голоса: Вовчик, Люська и Татьянка. Севка знает, что ребята стоят за углом, у парадного крыльца и ждут его. Ну и пусть постоят.

Наконец, Лёнька появляется под окном.

— Трудно тебе спуститься, если зовут? — спрашивает он. — Оглох?

Севка решается. В конце концов, хоть он и не пионер ещё, но Лёнька — его звеньевой. Готовый каждую секунду дать стрекача, Севка появляется на пороге.

— Ну, чего надо? — говорит он.

Но что это? Севка вздрагивает. Сергей резким движением толкает к Севке… велосипед. Маленький, подростковый велосипед.

— На…

Севка ловит велосипед за руль. Руль тот самый — мятый, ободранный. И колёса с разными ободами. Сразу видно, что собирали велосипед из разных старых частей. Но это — пустяки! Пусть седло вытертое и расхлябанное, пусть рама покрыта голубой краской, какой мажут двери и карнизы, пусть нет щитков над колёсами! Всё это ерунда!

— Бери, художник, — говорит Лёнька. — Надоело таскать тебя сзади.

— Насовсем? — тихо спрашивает Севка.

— Насовсем.

Маленький Славка теребит Севку за штаны и просит:

— Прокатишь, а? Прокатишь?

— Прокачу, — шепчет Севка.

Вдруг он стремительно вбегает по лестнице домой, в кухне хватает тряпку и смачивает её под краном. Потом Севка выбирается из окна на карниз и прыгает, не боясь высоты. Ребята не увидят его, потому что окно с другой стороны дома.

Севка торопится, бежит к забору, где белеют на тёмных досках его рисунки.

1961 г.

Толька

Мой сосед шестиклассник Толька приходит из школы во втором часу. Я слышу через стену, как он швыряет в угол сумку, гремит посудой. Потом он выходит в коридор и стучит в мою дверь.

— Ну, чего? — говорю я не очень любезно. У меня срочная работа, я не склонен принимать гостей.

— Наша плитка перегорела, — говорит Толька ч порога. — Я разогрею суп на твоей, ладно?

— Можешь забрать ее в свою комнату.

— Да не стоит. Лучше принесу кастрюлю.

Только врет. Я знаю, что плитка у него не сгорала. Просто ему надо хоть полчаса поторчать у меня. Может быть, он подберется к книжному шкафу. Раньше он спрашивал разрешения, а теперь ворошит книги по-хозяйски. Но шкаф — это в лучшем случае. Очень даже вероятно, что Толька кошачьим движением снимет со стены мой эспадрон. Тогда оконные стекла и обои подвергнутся реальной опасности.

Но больше всего я боюсь, что он мирно усядется напротив и заведет разговор. Тогда опасность грозит непосредственно мне. Только может говорить час, может два, три. О звезде «Альфа Эридана», о новых трамваях, о нашей соседке — сухопарой Эльзе Абрамовне, о том, что «Спартак» снова продул матч…

Выставить Тольку не хватает духа. Тем более, что меня тоже интересует возможность полета к «Альфе Эридана» и печальная судьба местного «Спартака».

А может быть, Толька не станет разговаривать. Он походит по комнате, повздыхает у меня за спиной и скажет наконец:

— Ну, это… Почитай, а?

Значит, я должен читать Толькины стихи.

Толька часто пишет ерунду. Но иногда к него попадаются хорошие строчки. Недавно я прочитал на мятом листке в клеточку:

У наших окон

птиц раздастся пенье.

Услышу я капели перезвон там.

Весенний ветер,

как бегун,

от нетерпенья

дрожит

за стартовой чертою горизонта.

Я вспоминаю эти строчки и смотрю на редкие сосны. Это не кривые лохматые сосны, которые растут в одиночку. Когда-то на месте нашего пятиэтажного поселка был лес. У деревьев стволы тонкие и прямые, как мачты парусников. Они чуть заметно качаются в плотном потоке теплого ветра. Еще февраль, но ветер не стал ждать, рванулся со старта. Клочковатые облака в туманном низком небе бегут к северо-востоку. Толька вчера написал:

Сосны…

На ветру в полный рост они,

Хоть бывает им нелегко…

Ветер рвет в небе серые простыни

Убегающих облаков…

— Толька, — говорю я, — тащи уж свой суп, так и быть…

Мы поболтали о том, о сем, потом Толька съел прямо из кастрюли свой суп с моим хлебом (я разделить трапезу отказался), унес посудину, но тут же вернулся… Бедный я, бедный, мне же завтра сдавать репортаж в «Вечерку»… В руках у Тольки его мятая «поэтическая тетрадь». Толька открыл ее, но… нет сегодня стихов, кажется, не будет. Он высыпал передо мной с десяток мелких пестрых марок. Иностранных.

— Смотри. Сегодня выменял у Сереги Стакухина. Я ему серию с пароходами, а он мне эти… Только не разберу, чьи это?

— Зачем меняешься, если не знаешь?

— А мы так: «Махнем не глядя!»

— Авантюрист!

— Ага…

Я пригляделся.

— Это французские провинции и города. В том числе и те, что в Африке. Смотри…

На марке был пестрый геральдический щит с галльским петухом и старинным парусником, с лилиями, башнями и львами. А в левом углу ярко желтел на зеленом фоне мусульманский полумесяц со звездой.

— Оран? — растерянно переспросил Толька.

— Оран…

Одно слово, если оно связано с постоянной тревогой, сразу сбивает мысль. У меня на столе постелен лист «Комсомолки». Глаза сами отыскивают нужную строчку: «В Оране, в этом втором по величине городе Алжира не умолкают взрывы…»

— Ты читаешь газеты? — говорю я.

— Я слушаю радио…

— В этом Оране каждый день убивают людей, — говорю я.

— Знаю, — кивает он. — Это ОАС. Они фашисты?

Я никогда не видел Францию. Но представляю, как желтые листья каштанов (такие же, как в Севастополе, куда я ездил недавно) падают на серые булыжники мостовых и крыши старых парижских кварталов чернеют на желтом закате. Красиво… Но сейчас в Париже тоже убивают людей. Сначала убивают фашисты — бомбами. Потом полицейские — из автоматов.

Я говорю об этом Тольке. Он не верит. Он отвечает, что полиция только швыряет гранаты со слезоточивым газом.

— Убивают, — говорю я.

По вечерам эфир пересыпан тревожной морзянкой. Сквозь писк и треск помех сочится томительная мелодия гавайских гитар. А голос диктора, громкий и бесстрастный, говорит, что полицейские застрелили восемь демонстрантов. Семерых взрослых и одного мальчишку.

Я рассказываю про это Тольке. И словно вижу перед собой желтый закат, желтые листья на мостовой и на них очень красную кровь.

— Его звали Даниэль…

Толька стоит у стены и все еще держит на ладони марку. На белой рубашке у него кругля чернильная капля. Мне приходит в голову нелепая мысль: а что если бы убили Тольку… Мне кажется, будто темная капля — это круглое отверстие и будто Толька медленно сгибается, опускается на пол…

Но он, конечно, не падает. Он бросает марку на стол и сует руки в карманы.

— Если бы встретить этих полицейских, — говорит он. — Я бы…

Толька не силен в политике. Он, конечно, т радио слушает не всегда, некогда ему. И я пытаюсь объяснить:

— Зло не в полиции.

Он смотрит на меня с досадой.

— Все равно. Стреляли-то они.

Он вынимает руки из карманов. У него побелели костяшки.

За стеной монотонно гудят гаммы. Это к Эльзе Абрамовне пришла ученица.

— Почему такая дурацкая музыка? — спрашивает Толька.

— Не знаю…

Я понимаю: Толькин вопрос не про старательную девчонку и не про старую добрую музыкантшу. Он совсем про другое: почему в мире столько зла? И мое «не знаю» про то же.

— Не знаю, Толька…

1962 г.

Примечание. Этот маленький рассказ никогда нигде не был напечатан. Написанный карандашом на тетрадных листках, он затерялся в моих архивах. Я лишь недавно разыскал его среди пыльных черновиков. У него не хватало нескольких последних строчек, но теперь это неважно… Толька не стал поэтом. Он служил в горно-спасательных частях, женился, назвал своего первенца в мою честь Славкой, потом уехал с семьей куда-то на юг, и следы его во время дележа бывшей великой страны затерялись… А ответа на его «почему» я не знаю и теперь, через четыре десятка лет.

Ноябрь 2002 г.

Риск

Это были два маленьких речных буксировщика, два катера-близнеца. Только имена они носили разные. Один назывался длинно и скучно — «Иртышлес-3», другой коротко и романтично — «Риск».

Очень уж непохожи были эти имена. А потому мальчишки с береговых улиц по-разному относились и к самим катерам. «Риск» считался более маневренным и быстроходным, его команда более опытной. Кто-то пустил слух, что капитан «Риска» еще недавно командовал торпедным катером. А «Иртышлес» называли калошей. Не повезло и капитану «калоши», низенькому человеку в модном костюме и с черной полоской усиков на губе. Так его и прозвали — Усатик. Хорошо еще, что в те годы не знали слова «стиляга».

Солнце уже утонуло в желтой воде за старым деревянным мостом. Воздух, пропитанный запахом сырой древесины, стал неподвижен, и бело-синие вымпелы на катерах повисли вдоль мачт. Катера были пришвартованы у плотов, прямо к бревнам.

Мы сидели на плотах. Мы — это Женька Жмых, Славка Мальцев и я. Мы сидели и громко, так, чтобы слышали на «Иртышлесе», рассуждали о недостатках катера. Кроме того, Славка, морща от удовольствия веснушчатый нос, щелкал жареные семечки подсолнуха.

На палубе катера был только один человек — высокий сутуловатый с белесыми волосами и очень большим носом. Рядом с этим носом его глаза казались маленькими, как голубые горошины. Матрос сидел на низкой крыше машинного отделения и невозмутимо чинил фуражку: пришивал козырек.

Прошло минут десять. В самый разгар нашей разнузданной клеветнической кампании по поводу тихоходности «калоши» парень отложил фуражку, встал и принялся разглядывать нас. Мы замолчали. Я прикинул расстояние до берега.

— Пацаны, — сказал матрос, — угостили бы семечками.

Конечно, стоило ответить так: «Сплавай на своей калоше к рынку. Там и купишь». Но парень улыбнулся, и его некрасивое лицо стало очень добрым от большой белозубой улыбки.

И задиристый Славка поднялся с бревен. Он неловко полез в карман: в ладони семечек у него больше не осталось. Он вывернул свой карман и вытряс в руку черные поджаренные зернышки вместе с крошками хлеба и табака. Табак Славка добывал обычно из окурков и, давясь дымом, курил самодельные сигареты. Подвинув на ладони крошки и семечки, Славка смущенно покосился на нас:

— Дать, что ли?

— На катер пустишь? — спросил Женька у парня.

— Валите…

Игра стоила свеч. Конечно «Иртышлес» не «Риск», но поглядеть все же было интересно. Мы не спеша двинулись к сходням.

— Я здорово подсолнухи люблю, — простодушно сказал матрос, принимая семечки в большую ладонь.

Его звали Иваном. Он оказался подходящим парнем. Показал кубрик, машинное отделение. О себе кое-что рассказал. Отец у него под Курском погиб, как у Женьки. Мать жила в деревне, сам он второй год плавал и готовился в речное училище.

— Вам бы на «Риске» плавать, — сподхалимничал Славка. Иван добродушно сказал:

— А разницы-то… Что наш, что ихний — все равно посудина.

Тогда мы оскорбились за «Риск». Но смолчали.

Женька Жмых высказал, наконец, затаенную мысль:

— Прокатиться бы…

Этот вопрос решился с удивительной легкостью. Оказалось, что завтра «Иртышлес» пойдет к Зеленому Мысу на заправку. Иван крикнул, обращаясь к рулевой рубке:

— Сан-Митрич! Прокатим пацанов?!

Открылась дверца, и показалась голова Усатика.

— Можно… Только вон тому рыжему я на одном месте сначала изображу черепаху. Ту, которую он у нас на корме рисовал.

Славка, очень гордившийся этим подвигом, сейчас нахально отперся.

Появился бритоголовый моторист с квадратными плечами, обтянутыми тельняшкой. Он хмуро сказал:

— Ладно тебе, Саша… Они все равно дрыхнуть будут. Мы в пять отчалим.

Наивный он был человек…

Тянулась фиолетовая ночь, душная и беззвездная. Где-то по краю горизонта прокатывались грозы. Полыхали розовые зарницы. Один раз была особенно яркая зарница и короткий громовой удар.

В половине пятого над водой, над песком, над причалом еще висел туман. Его хлопья ползли по обрыву, цеплялись за кусты бурьяна.

Мы прошли по бревнам до кромки плотов. Там стоял только «Риск». В первую минуту мы ни слова не сказали друг другу. Старая неприязнь к «калоше» с прозаическим названием снова проснулась в нас. Теперь она подогревалась обидой.

— Трепачи, — зло сказал Женька. Потом крикнул: — Где «Иртышлес»?

— Он крикнул это пожилому бородатому механику «Риска», который, зевая, вылез на палубу.

Механик угрюмо взглянул на нас и отвернулся. Мы пошли к берегу. И тогда услышали:

— Где ему быть? У восьмого причала, за пристанью. Там, видать, и стоит.

Мы не ругали «Иртышлес». Береговыми переулками, через весь город, мы шли к восьмому причалу. Зачем? Не знаю. Но мы не хотели простить обмана.

Оранжевое солнце разогнало туман и застряло среди портовых кранов. Мы прошли через пассажирскую пристань, где хмурые торговки за дощатыми столами продавали жареные семечки подсолнуха — по рублю за стакан. Потом мы прошагали мимо пахнувших соленой рыбой длинных складов, пересекли рельсовую линию, махнули через забор с большой цифрой восемь на серых досках и вышли к деревянному пирсу.

«Иртышлес» мы увидели сейчас же, но не сразу узнали. Мачта у него стала похожа на букву Т, потому что верхушка оказалась срезанной над самой перекладиной с сигнальными лампами. В рубке были выбиты стекла, а белая краска местами закоптилась и покрылась коричневыми пузырями.

Медленно, словно под конвоем, мы поднялись на борт. Нас встретил бритоголовый моторист и не удивился. Вытирая масляной тряпкой голые по локоть руки, он как-то виновато сказал:

— Такие дела…

Вот что мы узнали. Поздно вечером команду катера попросили вывести к мосту паузок с грузом овощей для Салехарда. Почему-то дело это было спешное, и капитан согласился. Но когда катер подошел к пристани, на барже у восьмого причала вспыхнул пожар. Рядом стоял пассажирский пароход «Суриков». На берегу возвышались штабеля просмоленных шпал…

Большие буксиры не могли подойти к горящей барже. Тогда подошел «Иртышлес-3». Нос уже пылал, как солома, и капитан подвел катер с кормы.

Их было трое на катере, и они спешили. Они очень спешили, потому что баржа оказалась груженной бочками с горючим. Говорили, что в нескольких из них бензин, а остальные пусты, и это было еще хуже. Пустые железные бочки с бензиновыми парами взрываются, как фугасы.

Их было трое на катере, но пойти на баржу мог только один — Иван. Ведь капитан не оставлял штурвала, а моторист находился внизу. Иван взял конец троса и прыгнул на рулевую лопасть баржи, выступающую из воды. Было очень трудно подняться на баржу с тяжелым тросом в руках. Не знаю, как он сумел. Но он вскарабкался и закрепил трос за кнехты. Закрепил и румпель, чтобы не болтало руль. Когда Иван прыгнул на катер, от прилетевших искр у него тлела одежда…

…Моторист рассказывал и вытирал руки промасленной тряпкой. Масло блестело на руках и капало на палубу.

«Иртышлес» включил сирену и повел горящую баржу. Он тащил ее к пустынному левому берегу, но на середине реки лопнул буксирный канат.

Течение двинуло плавучий костер к пассажирской пристани.

Когда катер подошел к барже снова, уже горела корма. Ярко-желтое пламя слепило глаза, и ночь казалась непроницаемо-черной. Прыгая на рулевую лопасть, Иван промахнулся и упал в воду. Он потерял несколько секунд. Потом он долго возился с канатом на горящей корме. Может быть, у него дрожали руки. Даже у очень смелых людей дрожат руки, если каждое мгновенье может грянуть взрыв.

Взрыв ударил, когда Иван уже был на палубе катера, и буксировщик уходил, натягивая канат…

— Мне вот повезло, — вздохнул моторист, — я в машине был. Капитану осколком стекла голову порезало. А Ивана вашего свезли в больницу.

Мы шли назад. Перелезли через забор с цифрой восемь, пересекли рельсовый путь, миновали пахнувшие рыбой склады и вышли на пассажирскую пристань, где торговки продавали семечки подсолнуха. Молча, будто сговорившись заранее, мы достали из карманов смятые рубли и мелочь. Женька подошел к маленькой испуганной девчонке, торговавшей у самого края стола:

— Сыпь на все.

Через полчаса мы вышли на мост. Внизу у плотов по-прежнему стоял «Риск». Мы только мельком взглянули на него. Нет, мы не меняли своих мнений с быстротой и легкостью. «Риск», конечно, был неплохим буксировщиком. И, может быть, капитан его действительно когда-то командовал торпедным катером. Но нам некогда было обсуждать достоинства «Риска». Мы торопились.

Хорошо, что Женька догадался спросить у моториста адрес больницы.

1962 г.

Крепость в переулке

Целый день и целую ночь падали хлопья снега. Крыши домов стали одинаково белыми, как листы в новой тетрадке для рисования. На карнизах лежали пушистые воротники. Тополя согнули ветки под снежным грузом. На столбиках палисадников, на покинутых скворечниках, на водопроводной колонке с длинным рычагом выросли высокие заячьи папахи. Даже маленькие фарфоровые изоляторы, которые жили высоко на телеграфных столбах, красовались в белых шапочках.

Потом низкие облака ушли, и небо стало ярко-синим. На скрипучих лыжах прикатил мороз.

Виталька шел из школы. Вдоль улицы тянулись длинные снеговые валы. Их штурмовали машины-снегопогрузчики. Широченные красные лопаты погрузчиков легко врезались в снег. Суетливо двигались механические «руки», загребали снежные комья. Комья попадали на транспортер, сыпались в кузов самосвала.

За каждым погрузчиком медленно двигались любопытные мальчишки. Они не боялись мороза. В одной такой компании Виталька увидел Лешку. Они еще немного посмотрели, как машина управляется со снегом, и пошли домой.

В переулке, где жили Виталька и Лешка, тоже кипела работа. Со дворов вывозили снег. Его везли в фанерных ящиках или плетеных коробах, поставленных на санки. Сваливали на краю дороги. Там уже поднимались высокие сугробы. Они постепенно соединялись в сплошной снежный барьер.

Однако погрузчика в переулке не было. Зачем чистить дорогу, если машины здесь почти никогда не ходят? Снег на середине переулка остался нетронутым. Он был желтым от солнца, а дома бросали на него большие синие тени. В глубоких следах какого-то прохожего тоже застоялась синева.

— Эх и денек! — воскликнул Лешка. — Поедим, а потом сразу на улицу! Идет?

— Идет! — согласился Виталька.

Пообедал Виталька очень быстро. И сразу юркнул в коридор. Но в темноте он зацепил стоящие в углу лыжи, и они загремели.

Мама, которая в кухне разговаривала с соседкой Аллой Викторовной, тут же открыла дверь и поинтересовалась:

— А уроки когда учить?

— На воскресенье не задают, — поспешно сказал Виталька.

— Ах, как замечательно, — пропела Алла Викторовна. — А в наше время были такие перегрузки… Значит, Виталенька, ты поиграешь с Митяшей? Мне совершенно необходимо в ателье.

Виталька насупился. Митяша был сын Аллы Викторовны, шестилетний Минька.

— Поиграет, конечно, — сказала мама.

К счастью, оказалось, что «Митяше нужен воздух». Скоро Виталька вышел на улицу, а за ним покорно тащился Минька. Он был в меховой шубе до пят и в шапке, повязанной сверху малиновым шарфом с бахромой.

— Что это за эскимос? — изумился Лешка.

— Бесплатное субботнее приложение, — с досадой разъяснил Виталька. — Хоть бы он провалился куда-нибудь! Житья не дают человеку.

Но Минька не провалился. Когда решили строить крепость, он захотел помогать.

— Оттаскивай снег, — велели ему.

Лопаты не было, пришлось работать обломком лыжи и куском фанеры. Среди сугробов вырыли квадратное углубление, окружили его стеной из снежных комьев. Прорезали бойницы, сложили наверху зубцы. Минька помогал. Оттаскивал в сторону лишний снег. Длинная шуба мешала Миньке, но он не жаловался. Между поднятым воротником и низко нахлобученной шапкой блестели черные бусины его глаз.

Лешка заметил:

— А он вроде бы ничего парень.

— Ничего, — сказал Виталька. — Только родители портят. Тепличное воспитание.

Когда крепость была почти готова, с катка вернулись Вовка и Райка. С ними был еще мальчишка в лохматой шапке. Виталька знал, что он из шестого «б».

Вовка, Райка и мальчишка из шестого «б» осмотрели постройку и заявили, что отнесут домой коньки, а потом возьмут крепость штурмом.

— Видали мы таких, — сказал Лешка.

— Попробуйте сунуться, — добавил Виталька.

Лешка с согласия Витальки назначил себя комендантом крепости и приказал готовиться к обороне.

Первый штурм отбили сразу. Противник увяз в снегу и отступил под градом твердых, смерзшихся «снарядов».

— Огонь! — громче всех звенел Минькин голос. Минька тяжело пыхтел и швырял снежки без перерыва. Правда, кидал он, как девчонка, через голову и недалеко, но один раз все-таки попал Райке по плечу. И Лешка снова сказал, что Минька неплохой парень.

Потом Лешка заметил, что Минька просто помирает от жары.

— Снимай свой платок!

— Простынет еще, — забеспокоился Виталька. — Ну его…

— Ерунда.

Шарф привязали бахромой к обломку лыжи, а обломок воткнули в зубец на стене. Увидев флаг, Вовка, Райка и шестиклассник в лохматой шапке снова полезли к крепости.

Эту атаку тоже отбили.

Проваливаясь в сугробах, осаждавшие бежали от неприступных стен. Райка отстала от мальчишек. Она зачерпнула валенком снегу и поэтому остановилась. Стоя на одной ноге, Райка стянула валенок и принялась вытряхивать снежные крошки.

— Ура! — заорал Лешка.

— Ура! — крикнул Виталька и вслед за Лешкой выскочил из крепости. Минька тоже крикнул «ура!», но застрял в узком проходе. Лешка подскочил к Райке и толкнул ее плечом. Она полетела в снег. Виталька поднял снежный ком:

— Сдавайся!

Райка закрылась валенком, отчаянно завизжала, но не сдалась. Вовка и шестиклассник в лохматой шапке бросились на выручку. Виталька с Лешкой кинулись к укрытию, вышибли из прохода Миньку и заняли места у бойниц.

В это время два снежных ядра ударили по лыже. Флаг упал. Лешка хотел поскорей поднять его, но тут все услышали шум мотора.

В переулок свернул снегопогрузчик. За ним двигались два самосвала.

— Крышка, — сказал комендант.

Погрузчик, не теряя времени, врезался в край снегового вала.

— Раньше здесь никогда не чистили, — печально сказал Виталька. Вовка, Райка и мальчишка из шестого «б» перестали наступать.

— Обрадовались, что крепость разломают, — пожаловался Минька. Но противники совсем не обрадовались. Они хотели победить сами. Вовка подошел и заявил:

— Мы бы вас все равно снегом накормили…

— Шиш, — сказал. Лешка. Вовка вздохнул и посмотрел на погрузчик. Виталька тоже посмотрел на погрузчик. Тяжелая машина двигалась медленно, но неотвратимо. На кромке красной «лопаты» белели слова: «Рядом стоять опасно».

Ребята постояли немного у крепости, и Вовка сказал, что они пойдут домой.

— Айда ко мне, — позвал Лешка Витальку. — Снегиря посмотришь.

Они оглянулись последний раз на крепость, которую все-таки не сдали, ухватили за руки Миньку и пошли к Лешкиному дому.

Только сейчас Виталька заметил, что уже наступил синий вечер. Снег был синим, небо тоже было сумеречно-синим и непрозрачным. Зажигались желтые окна. В конце переулка розовела над крышами полоска заката. Сверху она уже подернулась сизой дымкой. Над закатом слабо блестел тонкий месяц.

У Лешки разделись, погрелись у печки. Потом смотрели снегиря, которого Лешка поймал западёнкой, выменянной у Вовки на велосипедный насос. Потом снова грелись у печки. Наконец, Виталька велел Миньке одеваться. Но тогда Минька захлопал ресницами и спросил:

— А где шарфик?

Виталька повернулся к Лешке. Тот тоже растерянно заморгал.

— Забыли…

Минькины глаза-бусины сделались большими.

— Попадет, да? — хныкнул он.

— А ты думал, — сказал Виталька.

— Флаг забыли, — выдохнул Лешка-комендант. — Эх, вы!.. То есть, эх, мы…

Они поспешно засунули Миньку в шубу, хотя понимали, что торопиться некуда.

Виталька очень отчетливо представил, как погрузчик загреб шарф вместе со снежными комьями и обломком лыжи.

Ребята выскочили на крыльцо. Вечер был уже темно-синим. Месяц поднялся выше и сделался из серебристого золотым.

Снегопогрузчик все еще шумел в переулке.

— Спросим, может, водитель заметил шарф, — с жиденькой надеждой сказал Виталька.

Они выбежали за калитку.

— Ух ты, — произнес растерянно Лешка. А Виталька и Минька от удивления не нашли, что сказать.

Крепость стояла как прежде. Только она казалась выше, потому что рядом не было сугроба. Луч от фары снегопогрузчика светлой полосой висел над зубчатыми стенами. И в этом луче ярко горел поставленный кем-то малиновый флаг.

1962 г.

Генка и первый «А»

— Дальше так не может продолжаться, — грозно сказала Инна Павловна и стукнула указкой по классному журналу. Указка щёлкнула, словно хлыст дрессировщика. — Казаков, встань, когда о тебе говорят! Я обращаюсь к нашему классному активу: до каких пор мы будем позволять Казакову срывать уроки?!

— Он больше не будет, — сказал с задней парты Владик Сазонов.

— Сазонова не спрашивают, — отрезала Инна Павловна.

Ещё несколько голосов заикнулись, что Генка больше не будет. Но оказалось, что их тоже не спрашивают.

Тогда подняла руку староста класса Зинка Лапшина:

— Надо, Инна Павловна, написать записку его родителям, — противным тонким голосом сказала Зинка. — Пусть они придут в школу.

— А чё я сделал? — печально спросил Генка и показал под партой Зинке кулак.

Инна Павловна подумала и сказала, что родители и так скоро придут, потому что будет родительское собрание.

— Есть ещё предложения?

— Есть, — сказала Зинка. — Тогда, Инна Павловна, надо его поставить в какой-нибудь младший класс. Только не в третий, а лучше в первый, потому что в третьем он уже стоял. Пусть он поучится сидеть у самых маленьких.

Инна Павловна одобрительно закивала:

— Совершенно верно, Лапшина. И пусть первоклассники посмотрят, какие недисциплинированные ученики бывают в четвёртом классе.

— Теперь Зинке спокойно не жить, — донеслось из угла, где сидел Генкин друг Юрик Пчёлкин. Но даже эти слова не обрадовали Генку.

Его судьба была решена.

К третьеклассникам Генку водили на исправление не раз, но он их не боялся. Это были свои ребята, и Генку они знали. А с первоклассниками разве кашу сваришь? Будут хихикать и разглядывать тебя, как заморского страуса, а ты стой будто столб и глазами хлопай. Тошно. Ну ладно, Зинка!.. А пока всё равно тошно…

Дверь за Генкиной спиной закрылась мягко, но плотно и решительно.

— Ну и стой здесь, — вздохнула учительница первоклассников. Да стой спокойно… Горе мне с вами. — У неё был усталый голос и мелкие морщинки вокруг глаз.

Генка начал стоять. А что ему оставалось делать? Он стоял у самого порога и смотрел на продолговатый сучок на краю половицы. И думал, что вот когда-то было высокое дерево и оно росло и цвело, и была у дерева ветка с листьями, а потом дерево срубили, распилили на доски, а от ветки остался только маленький сучочек.

Но думать про ветки и деревья Генка заставлял себя насильно, чтобы забыть о тридцати первоклассниках, которые сидят все против него одного и смотрят. Хоть бы уж они писали что-нибудь в своих тетрадях с косыми линейками. Но они, кажется, ничего не пишут, а только слушают учительницу. Она ходит между рядами и что-то рассказывает. Генка даже не понимает, о чём она говорит. Плохо ему стоять. Жарко даже как-то. Воротник давит, а к ушам будто электрические провода подвели — щиплет и дёргает.

Генка смотрит на сучок и не может поднять глаз, потому что увидит первоклассников, которые перешёптываются и ухмыляются и смотрят на него, на Генку, очень ехидно.

Ну, ладно, Зинка…

Но так же тоже нельзя. Если будешь стоять и не смотреть никуда, и краснеть как рак, ещё хуже. Надо им показать. Надо глянуть на них так, чтобы вся эта мелкота поняла сразу: с Генкой шутки шутить не следует!

Генка сводит брови и выдвигает вперёд челюсть. Делает глубокий вздох, распрямляет плечи. И, неожиданно вскинув голову, бросает взгляд.

Испепеляющий взгляд.

Что же это? Оказывается, зря. Оказывается, они и не смотрят на Генку.

Одни глядят в потолок, другие в свои «Родные речи», третьи провожают глазами учительницу. Она всё ходит между партами и говорит. Кажется, про весну говорит. Скоро весна.

А на Генку лишь редко-редко кто-нибудь глянет. И без всякого ехидства. Даже без любопытства. Наоборот — с сочувствием смотрят. Это Генка понял сразу, он умеет догадываться, когда ему сочувствуют.

И уши перестал дёргать электрический ток. И брови Генкины разошлись.

Генка пробежал взглядом по рядам: стриженные макушки, куцые бантики, тоненькие шеи да щёки в чернилах… На первой парте, у двери, совсем недалеко от Генки двое мальчишек. Один круглолицый, с рыжей чёлкой, другой — темноволосый, большеглазый, маленький, будто ещё совсем дошкольник. Оба смотрят на Генку не то чтобы с жалостью, а как-то печально.

Рыжий одними губами спросил:

— За что?

Генка подумал и ответил. А чего же не ответить, если по-человечески спрашивают.

— Чертей делал, — прошептал Генка.

Большеглазый малыш заморгал, а рыжий приоткрыл рот.

— Бумажных чертей, — объяснил тихонько Генка. — Их надувают. А потом хлопают. Только я не хлопал, просто так надувал. Говорят, всё равно… Нельзя.

— Скучно стоять? — шепнул рыжий, оглянувшись на учительницу.

— У вас тут не повеселишься…

Первоклассник с рыжей чёлкой что-то сказал на ухо соседу. Малыш кивнул. Обернулся и стал шептать девчонке в белых бантиках. Бантики насторожились. Потом кивнули и они, и шёпот зашелестел дальше. Генка увидел, как с задней парты передали что-то маленькое, блеснувшее в косом солнечном луче. А учительница говорила о звонкой мартовской капели. И, наверно, ничего не замечала.

Рыжий первоклассник хитро мигнул:

— Лови.

— Ловлю.

Генка подставил ладонь и тут же, стараясь не шуршать, развернул серебряную бумажку.

В ней лежали две шоколадных дольки.

Генка шмыгнул носом и улыбнулся как-то неловко, левой щекой.

— Тяни до звонка, — шевельнулись губы мальчишки с рыжей чёлкой.

Генка кивнул.

Он сжал в кулаке тающий шоколад и опустил глаза. Он опустил глаза, потому что был суровым человеком, а тут вдруг как-то защекотало в горле и вообще… Просто ерунда какая-то, смешно даже…

В середине перемены Генка не выдержал. Он выбрался из-под облепивших его первоклассников и хрипло сказал:

— Так же нельзя. Я же не железный же… Ти-хо!! Сколько человек уже умеют делать чёртиков? Трое? Пусть каждый научит ещё трёх. А те остальных… Порядок должен быть. Не будьте глупыми как носороги…

Генка вытер лоб вымазанной в шоколаде ладонью.

Маленькая первоклассница с чернильной кляксой на воротничке деловито протолкалась через кольцо мальчишек.

— А гармошки умеешь делать? Кукольные, из бумаги?

— А кораблики? — пискнули сзади.

— А голубей… пистолеты… кошек… волчки… крокодилов?

У Генки в голове басовито загудело.

— А ракеты умеешь? — спросил старый Генкин знакомый, рыжий Серёжка.

— Какие? — обессиленно спросил Генка. И вдруг услышал, что все молчат.

— Из ящиков. Из бочки, — тихо сказал большеглазый малыш. — Мы вчера строили…

— На перемене, — помогли ему.

— В сквере.

— Где раньше киоск был, а теперь только ящики.

— Замёрзли все. Даже на урок опоздали. Нас после уроков оставили, — вздохнул малыш.

Рыжий Серёжка громко перебил:

— А ракету сломали. Какие-то большие, из четвёртого класса. Отломали стаб… стализ… как его…

— Стабилизатор, — сказал Генка и прищурился. — Ладно. Ракеты я умею…

Перед самым звонком Генка вернулся в свой класс. Он даже не взглянул на шарахнувшуюся Зинку. Прошагал прямо к учительскому столу.

— Я не знаю, кто ломал вчера в сквере ракету, — сказал Генка. Он свёл брови и выдвинул челюсть. — Но если сломают ещё раз, я узнаю…

— А чего? — осторожно спросил Витька Соломин.

— А того. Не будьте глупыми, как носороги.

Родительское собрание состоялось через две недели. Мамы и папы, скорчившись, сидели за партами. Рядом с учениками.

Зинка Лапшина делала по бумажке доклад:

— …Так, например, — бубнила Зинка, — примером воспитательной работы классного актива может быть учащийся Геннадий Казаков. Геннадий Казаков не… нед… Тут непонятно написано.

— Недисциплинированно, — сухо сказала Инна Павловна.

— Недисциплинированно вёл себя на уроках, — заторопилась Зинка, — имел плохую успеваемость. Актив класса по… пор…

— Порекомендовал…

— …Порекомендовал ему заняться общественной работой. Казаков познакомился с октябрятами первого «а» класса и стал их шефом. С тех пор Геннадия не узнать. Он провёл с октябрятами ряд ме… мероприятий, организовал игру в космонавтов, лыжную вылазку, провёл ряд… Нет, это уже…

Рыжий Серёжка и маленький Вовка сидели на корточках у дверей четвёртого класса. По очереди смотрели в щель.

— Не дождёшься его. Скоро они там? — жалобно спрашивал Вовка.

— Заседают, — мрачно сказал Серёжка. — Ещё долго, наверно… А вон ту девчонку, которая бумажку читает, Гена бить хотел.

— За что?

— За что! За дело, значит.

— Бил?

— Не знаю. По-моему ещё будет.

1963 г.

Почему такое имя

1. Почему такое имя?

Тоник, Тимка и Римма возвращались с последнего детского киносеанса из клуба судостроителей.

— Далеко до моста, — сказал Тимка. — Айда на берег. Может, кто-нибудь перевезёт.

— Попадёт, если дома узнают, — засомневался Тоник.

Римма презрительно вытянула губы:

— Мне не попадёт.

— Он всегда боится: «Нельзя, не разрешают…» Петька и тот не боится никогда, — проворчал Тимка. — Пойдёшь?

Тоник пошёл. Уж если маленький Петька, сосед Тоника, не боится, то ничего не поделаешь.

Обходя штабеля мокрого леса и перевёрнутые лодки, они выбрались к воде. Было начало лета, река разлилась и кое-где подошла вплотную к домам, подмывала заборы. Коричневая от размытого песка и глины, она несла брёвна и обрывки плотов.

По середине реки двигалась моторка.

— Везёт нам, — сказал Тимка. — Вон Мухин едет. Я его знаю.

— Какой Мухин? Инструктор ДОСААФ? — поинтересовалась Римка.

— Ага. Его брат в нашем классе учится.

Они хором несколько раз позвали Мухина, прежде чем он помахал кепкой и повернул к берегу.

— Как жизнь, рыжие? — приветствовал ребят Мухин. — На ту сторону?

Рыжей была только Римка.

— Сами-то вы красивый? — язвительно спросила она.

— А как же! Поехали.

— Женя, дай маленько порулить, — начал просить Тимка. — Ну, дай, Жень!

— На брёвна не посади нас, — предупредил Мухин.

Тимка заулыбался и стиснул в ладонях рукоятку руля. Всё было хорошо. Через несколько минут Тимка развернул лодку против течения и повёл её вдоль плотов, которые тянулись с правого берега.

— Ставь к волне! — закричал вдруг Мухин.

Отбрасывая крутые гребни, мимо проходил буксирный катер. Тимка растерялся. Он рванул руль, но не в ту сторону. Лодка ударилась носом о плот. Тоник ничего не успел сообразить. Он сидел впереди и сразу вылетел на плот. Скорость была большой, и Тоник проехал поперёк плота, как по громадному ксилофону, пересчитав локтями и коленками каждое брёвнышко.

Мухин обругал Тимку, отобрал руль и крикнул Тонику:

— Стукнулся, пацан? Ну, садись!

— Ладно, мы отсюда доберёмся, — сказала Римка и прыгнула на плот. За ней молча вылез Тимка.

Тоник сидел на брёвнах и всхлипывал. Боль была такая, что он даже не сдерживал слёз.

— Разнюнился, ребёночек, — вдруг разозлился Тимка. — Подумаешь, локоть расцарапал.

— Тебе бы так, — заступилась Римка. — Рулевой «Сено-солома»…

— А он хуже девчонки… То-о-нечка, — противно запел Тимка.

Теперь Тоник всхлипнул от обиды. Кое-как он поднялся и в упор поглядел на Тимку. Когда Тимка начинал дразниться, он становился противным: глаза делались маленькими, белёсые брови уползали на лоб губы оттопыривались… Так бы и треснул его.

Тоник повернулся, хромая, перешёл на берег, и стал подниматься на обрыв по тропинке, едва заметной среди конопли и бурьяна.

В переулке, у водонапорной колонки он вымыл лицо, а дома поскорей натянул шаровары и рубашку с длинными рукавами, чтобы скрыть ссадины. И всё же мама сразу спросила:

— Что случилось, Тоничек?

— Ничего, — буркнул он.

— Я знаю, — сказал папа, не отрываясь от газеты. — Он подрался с Тимофеем.

Мама покачала головой:

— Не может быть, Тима почти на два года старше. Впрочем… — она коротко вздохнула, — без матери растёт мальчик. Присмотра почти никакого…

Тоник раздвинул листья фикуса, сел на подоконник и свесил на улицу ноги. В горле у него снова запершило.

— Тимка никогда не дерётся.

Папа отложил газету и полез в карман за папиросой.

— Так что же произошло?

— А вот то… Придумали такое имя, что на улице не покажешься. То-о-нечка. Как у девчонки.

— Хорошее имя. Ан-тон.

— Чего хорошего?

— А чего плохого? — Папа отложил незажжёную папиросу и задумчиво произнёс: — Это имя не так просто придумано. Тут, дружище, целая история.

— Мне не легче, — сказал Тоник, но всё-таки обернулся и поглядел украдкой сквозь листья: собирается ли папа рассказывать?

Вот эта история.

Тогда папа учился в институте, и звали его не Сергеем Васильевичем, а Сергеем, Серёжей, и даже Серёжкой. После второго курса он вместе с товарищами поехал в Красноярский край убирать хлеб на целине.

Папа, то есть Сергей, жил вместе с десятью товарищами в глинобитной мазанке, одиноко белевшей на пологом склоне. Рядам с мазанкой были построены два крытых соломой навеса. Всё это называлось: «Полевой стан Кара-Сук».

Больше кругом ничего не было. Только степь и горы. На горах по утрам лежали серые косматые облака, а в степи стояли среди колючей травы горячие от солнца каменные идолы и странные синие ромашки. Среди жёлтых полей ярко зеленели квадраты хакасских курганов. В светлом небе кружили коршуны. Их распластанные тени скользили по горным склонам.

По ночам ярко горели звёзды.

Но однажды из-за горы, похожей на двугорбого верблюда, прилетел сырой ветер, и звёзды скрылись за глухими низкими облаками.

В эту ночь Сергей возвращался с соседнего стана. Он ходил туда с поручением бригадира и мог бы там заночевать, но не стал. Утром к ним на ток должны были прийти первые машины с зерном, и Сергей не хотел опаздывать к началу работы.

Он шагал прямиком по степи. Пока совсем не стемнело, Сергей видел знакомые очертания гор и не боялся сбиться с пути. Но сумерки сгущались, и горизонт растаял. А скоро вообще ничего не стало видно, даже свою вытянутую руку. И не было звёзд. Только низко над землёй в маленьком разрыве туч висела едва заметная хвостатая комета. Но Сергей увидел комету впервые и не мог узнать по ней направление.

Потом исчезла и комета. Глухая тёмная ночь навалилась, как тяжёлая чёрная вата. Ветер, который летел с северо-запада, не смог победить эту плотную темноту, ослабел и лёг спать в сухой траве.

Сергей шёл и думал, что заблудиться ночью в степи в сто раз хуже, чем в лесу. В лесу даже на ощупь можно отыскать мох на стволе или наткнуться на муравейник и узнать, где север и юг. А здесь темно и пусто. И тишина. Слышно лишь, как головки каких-то цветов щёлкают по голенищам сапог.

Сергей поднялся на невысокий холм и хотел идти дальше, но вдруг увидел с стороне маленький огонёк. Он горел неподвижно, словно где-то далеко светилось окошко. Сергей повернул на свет. Он думал, что придётся ещё много шагать, но через сотню метров подошёл к низкой глинобитной мазанке. Огонёк был не светом далёкого окошка, а пламенем керосиновой лампочки. Она стояла на плоской крыше мазанки, бросая вокруг жёлтый рассеянный свет.

Дверь была заперта. Сергей постучал в оконце и через несколько секунд услышал топот босых ног. Звякнул крючок и скрипнули старые шарниры. Мальчик лет десяти или одиннадцати, в большом, до колен, ватнике, взглянул снизу вверх на Сергея.

— Заблудились?

— Мне надо на полевой стан Кара-Сук, — сказал Сергей.

— У Княжьего кургана? Это правее, километра три отсюда. А вы не здешний?

— Будь я здешний, разве бы я заблудился? — раздражённо заметил Сергей.

— Случается… — Мальчик переступил с ноги на ногу и неожиданно спросил:

— Есть хотите?

— Хочу.

Мальчик скрылся за скрипучей дверью и сразу вернулся с большим куском хлеба и кружкой молока.

— Там совсем темно, — объяснил он, кивая на дверь. — Лучше здесь поесть.

— Ты, что же, один здесь?

— Не… Я с дедом. У нас отара здесь. Совхозные овцы.

— Значит, пастухи?

— Дед мой пастух, а я так… Я на лето к нему приехал. Из Абакана.

Сергей сел в траву, прислонился спиной к стене хибарки и принялся за еду. Мальчик сел рядом.

— Джек, иди сюда! — негромко крикнул он и свистнул. Откуда-то из темноты появился большой лохматый пёс. Он обнюхал сапоги Сергея, лёг и стал стучать по земле хвостом.

— А зачем у вас лампа на крыше горит? — спросил Сергей, прожёвывая хлеб.

— Да так, на всякий случай. Вдруг заплутает кто… А в степи ни огонька.

— Спасибо, — сказал Сергей, протягивая кружку.

— Может, ещё хотите?

— Не надо…

Сергей не стал объяснять, что сказал спасибо не за еду, а за огонёк, который избавил его от ночных блужданий.

Мальчик позвал Сергея в мазанку, но тот не пошёл. Ночь была тёплой, да и спать не хотелось. Мальчик отнёс кружку и вернулся. Они долго сидели молча. Лампа бросала вокруг мазанки кольцо рассеянного света, но мальчик и Сергей оставались в тени, под стеной.

— Ты каждую ночь зажигаешь свой маяк? — спросил Сергей. — Каждую… Только дед сердится, что я керосин зря жгу. Я теперь стал рано-рано вставать, чтобы успеть погасить. Дед проснётся, а лампа уже на лавке…

Мальчик негромко засмеялся, и Сергей тоже улыбнулся.

— Сердитый дед?

— Да нет, он хороший… Он с белогвардейцами воевал, конником был. У него орден Красного Знамени есть.

— А что же он керосин жалеет?

Мальчик не расслышал, и снова наступила тишина.

— Не скучно здесь? — спросил Сергей, чтобы разбить молчание.

— Бывает, что скучно. Это, если дождь. А так интересно, тут горы, балки. В балках ручьи чистые-чистые. И шиповник цветёт… — Мальчик нерешительно повернулся к Сергею, но не увидел лица. — А вечером делается тихо-тихо. И нет никого кругом. Спускаешься в долину и думаешь: а вдруг там что-нибудь удивительное… Смотришь, ничего нет. Только месяц над горой. Смешно?

— Нет, — сказал Сергей, и подумал, что ночью почему-то люди гораздо легче открывают свои тайны.

Сергей неожиданно задремал. Когда он проснулся, то увидел, что ночь посветлела. Снова проступили очертания гор, начинался синий рассвет.

Мальчик спал, завернувшись в телогрейку. Он сразу проснулся, как только Сергей поднялся на ноги.

— Эй, внук, — донёсся вдруг из мазанки стариковский голос, — лампу задул? А то я сегодня рано встаю.

Мальчик вскочил. Сергей весело рассмеялся и протянул ему руку.

— Мне пора… Спасибо за огонёк, товарищ.

Мальчик смущённо подал маленькую ладонь и покосился на лампу. Она всё ещё горела неподвижным жёлтым огнём.

— Как тебя зовут? — спросил Сергей.

— Антон.

— Ну, будь здоров…

Сергей пришёл на свой стан, когда первые лучи уже пробивались между облаками и каменистой грядой. В это же время подъехал на мохнатой лошадке хакас-почтальон.

— Телеграмма есть! — крикнул он. — Кто товарищ Калунов?

— Калинов, — сказал Сергей, и побледнел. — Это я.

Он рванул телеграмму и почитал первый раз быстро и тревожно, второй — медленно и с улыбкой. В телеграмме говорилось, что жена Сергея родила сына. Она спрашивала, какое дать ему имя.

— Дай коня! — закричал Сергей. — Пожалуйста, дай. Съезжу на телеграф!

— Что ты! — воскликнул почтальон. — Не могу. Ответ пиши.

И Сергей торопливо начал писать: «Поздравляю сыном Антоном родная…»

Так появился на свете ещё один Антон.

— А что дальше? — спросил Тоник.

— Всё. Конец.

Тоник, не оборачиваясь, пожал плечами и протянул:

— Ну-у… Я думал, что-нибудь интересное.

— Что поделаешь… — сказал папа.

Тоник молчал. Он приклонил голову к нагретому солнцем косяку и крепко зажмурил глаза. Ему хотелось представить, какая бывает темнота в степи, когда опускается августовская ночь.

И ещё Тонику вдруг стало обидно, что ему никогда не приходилось зажечь огонёк, который бы помог кому-нибудь.

Когда стемнело, он украдкой взял свой фонарик и вышел на улицу. В переулке горела на столбе лампочка и светились окна. За рекой переливалась целая тысяча огней. Красные и зелёные огни горел у причалов, где стояли буксиры, катера и самоходки. Далёкий самолёт пронёс над городом три цветные сигнальные лампочки… У каждого был свой огонёк, и никому, видно, не нужен был фонарик мальчишки.

И вдруг сразу исчезли все огоньки, потому что глаза Тоника закрыли чьи-то маленькие тёплые ладони. Тоник мотнул головой и сердито обернулся. Рядом стояли Римка и маленький Петька, и в руках у Римки был небольшой узелок.

— А мы картошку печь будем, — сказал Петька. Тоник толкнул ногой с обрыва обломок кирпича и слушал, как он, падая, шуршит в бурьяне.

— Ну и пеките, — ответил Тоник.

— Антон-горемыка, — вздохнула Римка. — Ты, что, сильно тогда брякнулся, да?

— Тебе бы так, — сказал Тоник.

Римка покачала узелком.

— Мы на костре будем картошку печь. Из сухой травы огонь разведём.

— Из травы! Там щепки есть на берегу…

— А тебя отпустят? — спросила Римка.

— Маленький я, что ли…

Они уже стали спускаться по тропинке, когда Тоник всё-таки решил спросить:

— А он чего не пошёл?

— Тимка-то? Дома его нет, — объяснил Петька.

— Мы проходили мимо, — сказал Римка, — да у него в окне темно. Может, спит уже.

— Ну и что же, что темно, — пробормотал Тоник. Он подумал, что, наверное, Тимка лежит на кровати и смотрит в синее окно на далёкие заречные огоньки. Всё-таки плохо, если поссоришься, да ещё зря.

— Может, он и дома, — вздохнула Римка. — Вы не помирились, да?

— Мириться ещё… — сказал Тоник. Он остановился, подумал немного и полез наверх.

Скоро все трое были у Тимкиного дома.

— Постучи в окно, — велел Тоник Петьке.

— Ну да, — сказал Петька. — Лезьте сами. Там крапива в палисаднике во какая.

Тогда Тоник вытащил из кармана фонарик. Он включил его и так повернул стекло, что свет падал узким лучом. Тоник направил луч в окошко и стал нажимать кнопку: три вспышки и перерыв, три вспышки и перерыв…

Свет жёлтым кружком ложится на занавеску за стеклом и золотил листья герани на подоконнике.

И вот, наконец, ярко вспыхнуло в ответ Тимкино окно.

2. Айсберги проплывают рядом

О том, что к ним кто-то приехал, Тоник узнал ещё в коридоре. На вешалке висела рыжая собачья доха в бисеринках растаявшего снега, на полу лежал брезентовый тюк и стоял большой потёртый чемодан.

Тоник всегда радовался гостям. Но сегодня ни гость, ни даже мысль о том, что завтра воскресенье, не улучшили настроения Тоника. Поэтому он равнодушно поздоровался с высоким лысоватым человеком в сером свитере и даже не стал никого спрашивать, кто этот человек, и зачем приехал.

— Отметки, что ли плохие принёс? — поинтересовался папа, когда Тоник нехотя сел к столу и начал царапать вилкой клеёнку.

— Отметки-то хорошие… — вздохнул Тоник и положил вилку.

— А что нехорошее? — сразу встревожилась мама. — Антон, отвечай сию же минуту!

— Да понимаешь… самолётик. Бумажный. Я его на уроке выпустил случайно. А она сразу в дневник записала.

— Кто она? Ах, Галина Викторовна! Так, — деревянным голосом сказала мама. — Ну-ка, покажи дневник.

Тоник медленно слез со стула. Он знал, что оправдываться не стоит.

А дело было так. Пока весь третий «Б» умирал со скуки, слушая, как Лилька Басова объясняет у доски пустяковую задачку, Тоник мастерил из тетрадного листа маленький аэроплан.

Клочки бумаги упали на тетрадную обложку. «Будто льдины в голубой воде, если смотреть на них с самолёта», — подумал Тоник. Летать и смотреть с высоты на льдины ему не приходилось, но это было неважно.

На одном из клочков он поставил несколько чернильных точек: на льдине оказались люди. Они терпели бедствие. С северо-запада и востока на льдину двигались громадные, ослепительно сверкающие голубоватым льдом айсберги. Тоник сделал их из самых больших обрывков бумаги. Он читал недавно об айсбергах, и знал, что шутить с ними опасно. Сейчас они сойдутся, сплющат льдину, и люди погибнут в ледяной воде. Спасти их может только самолёт. Скорей!

Но пилот не рассчитал силы мотора. Самолёт ударился бумажным крылом о чернильницу, взмыл вверх и упал в проходе между парт…

— Да-а, — сказал папа, прочитав запись учительницы. А мама обратилась к гостю:

— Хорош, а? Беда с ним. — Затем она повернулась к сыну. — Спроси-ка у Германа Ивановича, пускал ли он на уроках самолёты.

Тоник исподлобья взглянул на приезжего, но тот спрятал лицо за большой кружкой и торопливо глотал горячий чай. «Факт, пускал», — решил Тоник, но промолчал.

— Мы ещё с тобой поговорим, предупредила мама, но было ясно, что гроза прошла.

В соседней комнате кто-то стал царапать дверь. Герман Иванович поднялся, и впустил крупного серого щенка. Одно ухо у щенка наполовину висело, другое было острым, как стрелка.

— Барс проснулся. Знакомьтесь.

Тоник тихо чмокнул губами. Щенок подбежал, ухватил Тоника за штанину и весело замотал головой. Он решил, наверно, что так надо знакомиться.

— У него какая порода? — спросил Тоник. — Лайка? А вы с Севера приехали? Я догадался сразу. А вы… видели айсберги?

Герман Иванович серьёзно посмотрел на Тоника.

— Нет, айсберги я не видел, — ответил он. — Очень хотелось увидеть, но до сих пор не приходилось.

Вечером Тоник, Тимка и Петька, сосед Тоника по квартире, сидели в палисаднике перед Тимкиным окном. Тоник рассказывал про Германа Ивановича.

— Весёлый такой. Он с папой в одном институте учился. Биолог-охотовед. Сейчас из экспедиции в Москву возвращается и решил нас навестить.

— Так, на Севере, наверно, полярная ночь, — с завистью сказал Петька.

— Нет, он говорит, что солнце бывает. Только оно низко стоит. Красное и большое. Когда летишь, солнце ниже самолёта.

— А он на самолёте прилетел?

Тимка с сожалением взглянул на Петьку:

— Чему вас учат в первом классе? Пароходы по льду не плавают.

Петька понял, что ляпнул глупость и от досады стал сбивать с веток мелкие сосульки.

— А тебе повезло, Антон, — вспомнил вдруг Тимка. — Если бы не этот ваш знакомый, влетело бы за твой самолёт.

— Тоже уж… Про всякий пустяк в дневнике писать, — сказал Тоник.

— Конечно. Вот у нас Лёнька Кораблёв живого воробья на уроке выпустил, и то ничего. Только из класса выгнали.

— Воробья? — спросил Петька.

— Ну, и Лёньку, конечно. А в дневник не писали.

— Хорошо вам, пятиклассникам, — вздохнул Тоник.

— Ага… Только пришлось Лёньке брать пальто в раздевалке и полчаса по улицам ходить, чтобы завуч не поймал в коридоре. А знаешь, какой мороз был!

— Подумаешь, мороз! Герман Иванович недавно прямо в снегу ночевал. В тайге. У него и спальный мешок есть, большущий. Сверху брезентовый, а внутри меховой.

Петька оставил в покое сосульки и придвинулся ближе. У Тимки заблестели глаза.

— Настоящий?

Тоник презрительно промолчал.

— Поспать бы в нём, а?

— Я и так весь день про это думаю, — соврал Тоник, удивляясь, как такая мысль раньше не пришла ему в голову. Иметь под боком настоящий спальный мешок и не переночевать в нём!

Тимка мечтательно продолжал:

— Мы бы вдвоём в него залезли. Будто ночёвка на льдине… Не разрешат?

— Где там! — Тоник уныло махнул варежкой. — Да тут ещё этот дурацкий дневник…

Тимка наморщил лоб так, что брови уползли под шапку.

— Головы у нас есть?

— Есть.

— Значит, надо думать.

В девять часов Тимка пришёл к Тонику. Он сказал, что отец у него работает во вторую смену, сестра Зинаида ночует у Подруги, а спать одному в пустой квартире ему как-то скучновато.

— Где же тебя устроить? — задумалась мама. — На диване будет спать Герман Иванович. На раскладушке вдвоём с Тоником вы не поместитесь. Может быть, на полу?

— А знаешь, — Тоник с серьёзным видом почесал затылок, — если так сделать: Тимку — на раскладушку, а для меня попросить у Германа Ивановича этот… как его… спальный мешок?

— Ещё новости! — воскликнула мама.

— Да вы не бойтесь, Зоя Петровна, — сказал Герман Иванович и подмигнул Тонику. — Блох в мешке нет.

Мама сделала вид, что совсем не думала про блох и пошла за простынями, чтобы постелить их внутрь мешка.

Ребят поместили в маленькой комнатке, дверь которой выходила прямо на лестницу.

— Пора, — прошептал Тимка, едва был погашен свет и в квартире наступила тишина. — Ну-ка, подвинься.

Печально скрипнула покинутая раскладушка, и Тимка штопором ввинтился в спальный мешок.

— Простыни выкинуть, — заявил он. — В снегу с простынями не ночуют.

Они выкинули простыни и несколько минут прислушивались к тишине. Вдруг в коридоре раздалось осторожное шлёпанье босых ног. Кто-то сказал свистящим шёпотом в замочную скважину:

— Тоник, открой, а?

— Петька. Чего ему надо?

Тоник скользнул к двери и открыл, стараясь не скрипнуть. В полумраке он увидел две маленькие фигурки, завёрнутые в одеяла.

— Вам чего?

— В мешок, — сказал Петька.

— Дубина! Марш домой! — прошептал из мешка Тимка.

— Я тоже хочу в мешок, — хнычущим голосом сказала вторая фигурка. Это был пятилетний Петькин брат Владик, прозванный Кляксой за постоянное нытьё.

— Не влезем же! А Клякса-то ещё зачем?

— Не отстаёт, рёва.

В соседней комнате раздались тяжёлые шаги. Тимка молнией вылетел из мешка на раскладушку.

— Лезьте, черти, — выдохнул Тоник и захлопнул дверь. Они с Петькой ухватили Кляксу и затолкнули его в мешок. Петька тоже укрылся в мешке. Тоник остался стоять посреди комнаты.

Герман Иванович осторожно приоткрыл дверь.

— Хлопцы, пусть Барс у вас переночует. Можно?

— Можно, — сказал Тоник. — А вы уже легли? А я вот… тоже… ложусь.

Теперь в мешке было очень тесно.

— Звали вас? — зашептал Тимка. — Мне Клякса коленкой позвоночник сверлит. А ну, лежи тихо!

Клякса попробовал заныть.

— Заткнись, — сказал Петька так сурово, что Клякса сразу замолчал.

— Ну и достанется нам утром, — вздохнул Тоник.

— Мы рано уйдём. Не заметят, — успокоил Петька.

Минуты три они молчали. Клякса начал мирно посапывать носом. Где-то в углу тихонько скулил во сне Барс.

— Знаете что? — начал Тимка. — Просыпать нам нельзя. Попадёт, если увидят. Давайте дежурить по очереди. Каждый час меняться будем. Вон и часы.

В темноте светился циферблат будильника.

— Здорово, — сказал Петька. — Будто мы в походе.

— Давайте, будто наш пароход налетел на айсберг, и мы высадились на льдину, — предложил Тоник.

— На что налетел? — не понял Петька.

— На айсберг, на ледяную гору. Такие в северных морях плавают.

Тимка не согласился высаживаться на льдину.

— Там еды нет. Лучше на необитаемый остров. На острове хоть белые медведи.

Они поговорили ещё немного, поспорили, водятся ли на Северном полюсе пингвины и бывает ли над южным полюсом северное сияние. Потом договорились, что первым будет дежурить Тимка. Кляксу от дежурства освободили.

У Тоника слипались глаза.

— Спишь? — спросил Тимка.

— Сплю. Чего нам бояться? Полярная ночь кончилась.

— Скоро за нами придёт самолёт.

— Конечно. Но следи за белыми медведями. Возьми мой револьвер.

Через час Тимка локтем растолкал Тоника.

— Твоя очередь. Слышишь?

— Ага… — зевнул Тоник.

Тимка повернул голову и прошептал ему в самое ухо:

— Ты Петьке дай поспать побольше. Всё-таки мы старшие.

— Конечно, — пробормотал Тоник. — Дам…

Он сказал это машинально, а думал о другом. Тоник думал, что тень, которая ложится от него на снег, очень длинная. Так было потому, что солнце стояло совсем низко. Большое, красное, как спелый помидор, оно повисло над кромкой льдов. Снег был залит оранжевым светом. Фиолетовые тени далеко тянулись по нему от ледяных глыб.

Льды кончались у чёрных береговых скал.

У самого берега медленно плыли айсберги. Они были громадные, как горы. С одной стороны их освещали красные лучи, с другой, в тени, айсберги были голубые. Они целиком отражались в тихой тёмно-зелёной воде. Потом по снегу скользнула большая тень, и в воздухе стал кружить самолёт. Был он белый, в тонкую синюю клетку. Громко шуршали его бумажные крылья…

Утром, в половине девятого, Герман Иванович пошёл в комнату, чтобы взять из чемодана бритву. Он открыл дверь и замер на пороге. Из его спального мешка торчали четыре головы. Справа виднелся аккуратный Петькин чубчик, за ним тёмный взлохмаченный затылок Тоника, Тимкин белобрысый ёжик и стриженная под машинку круглая голова Кляксы.

А в раскладушке, удобно расположившись на чистой простыне, спал Барс. Он морщил нос и беззвучно рычал. Барсу снились белые медведи.

3. Минута солнца

У забора, где растут большие лопухи и высокий репейник, есть скамейка. Это даже не настоящая скамейка, а старая доска на столбиках из обломков кирпичей. Столбики сложили ребята. А доску они оторвали от забора, чтобы получилась лазейка. Теперь хорошо: и дорога к реке стала короче, и скамейка есть. Можно здесь посидеть и поговорить о разных вещах.

Но сейчас говорить не с кем. Тоник сидит один. Тимка всё ещё купается, а Петька с Кляксой и Римка ушли обедать. Только на самом конце скамейки греется на солнышке тощий кот Аркашка. Он дремлет, но один глаз у кота всё равно приоткрыт. Аркашка и во сне следит этим глазом, нельзя ли поймать бабочку или даже воробья, чтобы сожрать. Серый Аркашка ещё не совсем взрослый кот, но бандит и обжора.

С другого конца двора слышен голос:

— Тоник, иди же, наконец, обедать!

Это мама зовёт его. Но уходить Тонику не хочется. Солнце пригревает голые плечи, маленький ветер трогает волосы, которые уже высохли после купания. Иногда хорошо посидеть просто так, глядя, как качаются листья травы.

— Щас, — говорит Тоник. — Это значит «сейчас».

— Никаких «щас»! Всё остынет. Через минуту чтобы был дома!

Минута — это много или мало? Тоник не раз сидел здесь и знает, что за минуту тень от забора должна переползти с рыжего кирпичного обломка примерно вон до того клочка бумаги в траве. Чтобы ветер не сдвинул бумажку с места, Тоник вытягивает ногу и прижимает клочок пяткой.

Тень движется почти незаметно для глаза. Но зато очень даже заметно для глаза выползает из травяных джунглей чёрный жук с усами. Жук блестящий и круглый. Величиной он с копейку. Жук карабкается, как по канату, по шнурку от тапочки и взбирается на ногу к Тонику. Тоник вздрагивает и хочет сбросить усатого гостя. Только тут же спохватывается, потому что надо воспитывать в себе смелость. А как быть смелым, если пугаешься какого-то жучка?

Тоник решает сидеть и не шевелиться. Жук очень быстро ползёт вверх по ноге. Даже совсем его не чувствуешь, такой он лёгкий. Но хоть лёгкий и маленький он, а всё равно страшновато: вдруг возьмёт, да как цапнет! Но жук не цапает, а мирно продолжает свой путь. Добрался почти до колена. Здесь он останавливается и начинает шевелить усами. «Зачем он полез на такую высоту?» — думает Тоник. Наверно, это очень любопытный жук. А может быть, это даже великий путешественник из Страны насекомых. Он бродил сейчас в незнакомом лесу из гигантских репейников, среди кирпичных скал под лопухами. громадными, как зелёное небо. Когда-нибудь путешественник вернётся домой, и на радостях насекомые устроят бал. Божьи коровки будут водить на широких листьях медленный хоровод, разноцветные бабочки примутся танцевать «Вальс цветов» под оркестр весёлых кузнечиков. А знаменитый жук сядет в кругу усатых родственников и соседей и начнёт рассказ про чужие края, приключения и встречи с чудовищами.

Тоник подумал о чудовищах и покосился на кота. Вовремя вспомнил. Аркашка открыл оба глаза. Полосатый хвост его тихо вздрагивал от охотничьего азарта. Аркашка увидел жука!

Тоник пальцем сбросил «путешественника» в траву, а коту показал язык. Аркашка с досады зажмурил оба глаза. А жук скрылся в траве. Наверное, сидел под лопухами и думал о непонятной силе, которая швырнула его с высокой горы. Будет о чём рассказать друзьям насекомым!..

Край тени, пока Тоник наблюдал за жуком, сполз с кирпичного обломка и почти коснулся бумажного обрывка. Тень делалась всё короче, освобождая место для солнца. И вдруг самый храбрый луч, который дальше других забрался в траву, заблестел на чём-то серебристом.

Тоник не успел даже заинтересоваться, что это там загорелось под солнцем. Он сразу вспомнил, как увидел такой же серебряный блеск в густом лесу.

Это случилось в начале лета. Тоника и ещё многих третьеклассников должны были принимать в пионеры. Сбор дружины решили сделать необычным, провести его в лесу. Кончался май, и вокруг широких полян празднично шумели светлые берёзки.

Тоник рано проснулся в то утро.

Но, как назло, договорился он идти на сбор вместе с Тимкой, и поэтому случилась беда.

Тимка слишком долго собирался. Он сначала чистил ботинки, потом искал фуражку, хотя можно было идти и без неё. Тоник нетерпеливо ёрзал на стуле, а Тимка вытаскивал фуражку из-за шкафа шваброй и говорил:

— Успеем. Ещё даже рано придём.

Он совсем не волновался, этот Тимка, потому что его приняли в пионеры два года назад.

И они опоздали в школу, где перед походом в лес собиралась дружина.

Это была такая беда, с которой справиться невозможно. Ссутулившись, Тоник отвернулся к стене и стал отковыривать ногтем масляную краску.

В непривычной тишине пустого коридора чётко тикали часы. Часам всё равно, если даже у человека громадное несчастье.

— Слёзки на колёсиках. Подумаешь… — сердито сказал Тимка. — А ну, айда бегом! Дорогу-то я знаю.

Тоник помнит огородные плети и рыхлые гряды на окраине, через которые он с Тимкой мчался напрямик. Ещё помнит зелёное поле и дальнюю стену леса. Лес был всё ближе и ближе. И, наконец, обступил их со всех сторон.

Ребята отдыхали и бежали снова. И над вершинами сосен, не отставая от Тоника и Тимки, мчались белые облака.

Но вот за ручьём, у опушки берёзовой рощицы, затерялась последняя тропинка. И пришлось остановиться.

— Подумаешь… — снова сказал Тимка. Но больше ничего не сказал. Тоник отвернулся от него. Было тихо в лесу. Облака неподвижно стояли над деревьями. Солнце насквозь просвечивало молодые листики и блестело у Тоника на ресницах. А потом из-за деревьев ударил в глаза другой, яркий серебряный блеск. Тоник невольно взглянул туда из-под ладони и сразу вскочил.

И облака снова помчались над вершинами деревьев, а потом остановились над широкой поляной. На поляне большим квадратом выстроилась дружина, а в середине этого квадрата стоял горнист Васька Серёгин и готовился протрубить сигнал «слушайте все!» Солнце ослепительно горело на венчике горна…

И сейчас, когда что-то засверкало в зелени серебряным блеском, Тоник вспомнил этот самый хороший день.

Но что же там в траве? Он хочет встать и посмотреть, но тут вырастает и разбегается по всему двору мягкая серая тень. Тоник поднимает голову. Маленькое облако набежало на солнце. У облака тёмная серединка и лохматые, жёлтые от просвечивающих лучей края. Рядом с ним стоят в небе два других облачка, поменьше.

— Облака, облака… — шепчет Тоник, и вдруг сами собой добавляются несколько слов: — Вы лохматые бока…

Почему-то вспоминает сразу же Тоник, как ещё прошлым летом неожиданно у него сложились строчки про голубей, улетающих к солнцу. Он прибавляет их к новым строчкам про облака, и получается не то песенка, не то считалка:

Облака, облака,

Вы лохматые бока,

К солнцу не летите!

Все вы там сгорите…

И облака, испугавшись, уходят от солнца. Серебряный блеск острым лучиком снова покалывает глаза. Тоник вскакивает и раздвигает стебли лебеды.

Там лежит жестяной пропеллер. Знакомый пропеллер-вертолёт, который Тоник недавно вырезал из блестящей консервной банки. Нашёлся!

Но тут будто снова тень ложится на землю. Только это не тень. Солнце светит по-прежнему. Просто убегает от Тоника хорошее настроение. Ведь из-за пропеллера поссорился он с Петькой. Значит, зря поссорился.

Два дня назад Тоник и Петька запускали «вертолёт» с нехитрого сооружения из катушки для ниток и палочки. Дёрнешь за нитку — пропеллер срывается с места и с жужжанием летит на другой конец двора. И вот один раз «вертолёт» упал в траву, а недалеко стоял Петькин брат Клякса. Встав на четвереньки, пошарил Клякса в траве, поднялся и сказал:

— Нету.

Тоник с Петькой поискали и тоже не нашли. И показалось Тонику, что глаза у Кляксы блестят как-то подозрительно.

— Клякса, говори сразу! — потребовал он. — Стянул вертолёт?

— Нету, — повторил Клякса.

— Лучше отдай, а то получишь сейчас, — вмешался Петька.

Клякса переступил с ноги на ногу и заморгал:

— Нету же его…

— Не брал он, — уверенно произнёс Петька. — Если он врёт, то не моргает, а просто сопит.

— Он и сейчас сопел, — настаивал Тоник. — Он под рубашку сунул вертолёт. Дай-ка, посмотрю.

Но Петька не дал.

— Думаешь, все жулики, да?

— Я не думаю… А Клякса жулик. Камеру от футбола кто стянул? Он стянул и гвоздём пропорол.

Это была правда, но Петька обиделся за Кляксу. Хоть Клякса и рёва, а всё равно брат.

— Может, ты сам и пропорол, — нахально заявил Петька.

Драки не случилось, потому что Петька почти на два года младше Тоника. Так всегда. Кто бы не ссорился здесь, драк не бывает: силы у всех разные. Тимка больше Тоника, Римка — девчонка и связываться с ней вообще не стоит, хотя сама она бывает не прочь. В общем, как ни поверни, ничего не выйдет. Только иногда Петька треснет Кляксу по затылку, но это их дело, семейное.

Вот и сейчас Петька знал, что драки не будет, и говорил нахальные вещи. Может быть, Тоник и дал бы ему всё-таки один раз, но пришла во двор Римка.

— Вот базар! — вмешалась она. — Ты, Антон, взял бы да вырезал новый пропеллер. Долго тебе, что ли?

Это она правду сказала: недолго. Но уже не хотелось заниматься «вертолётами». Скучно…

Так они с Петькой и разошлись. И теперь не поймёшь толком, в ссоре они или нет. А если говорить честно, то, конечно, в ссоре. Когда вся компания вместе, то вроде бы они и не ругались. А как вдвоём останутся — в разные стороны.

Тоник держит на ладони пропеллер и думает, что надо мириться с Петькой. Подойти к нему и сказать, что «вертолёт» нашёлся… а камеру проткнул всё-таки Клякса. И всё будет в порядке…

— Антон! Долго нам тебя ждать?! — слышен мамин голос. Тоник вздрагивает от неожиданности. Край тени уже переполз через бумажный клочок, и минута, конечно, прошла. Она, оказывается, большая, эта минута. Тоник вон сколько успел за неё! Спас от гибели великого путешественника. Вспомнил про самый хороший день. Сочинил не то считалку, не то песенку про облака. И с Петькой решил помириться…

Раскинув крыльями руки и жужжа, как самолётный мотор, Тоник летит «на заправку». О минуте, проведённой на скамейке, он уже забыл. Впереди сегодня ещё много разных минут: то ясных, как синее небо, то затуманенных тенью набежавшего облака, то радостных, как солнечный блеск сигнальной трубы.

4. Рубикон

— Нытик, — сказал Тимка.

— Трус, — добавил Тоник.

— Ты бы хоть воспитывал его, Петька, — вздохнула Римка. — Ему через год в школу идти, а он только реветь умеет.

— Сами попробуйте. Я вчера воспитывал. Меня за это в угол поставили… Как дошкольника какого-то.

Это воспоминание так расстроило Петьку, что он даже хотел треснуть Кляксу по затылку. Но тот догадался и пересел на край поленницы.

— Воспитаешь такого, — проворчал Тимка. — Всего на свете боится, даже каких-то паршивых гусаков.

Клякса обиженно покосился на ребят, но ничего не сказал. Это была правда. Гусей Клякса боялся даже пуще, чем грозы или пчёл.

Этих зловредных птиц завела соседка, Нелли Прокопьевна. Она недавно вышла на пенсию и решила заняться птицеводством. С тех пор началась для Кляксы совсем скверная жизнь. Гусаки его возненавидели. Неизвестно за что, просто загадка какая-то.

Как только Клякса выходил на крыльцо, гуси вытягивали шеи и хищно шипели. Потом они медленно переходили в наступление. Большой светло-серый гусак шёл в лобовую атаку, а белый, который был поменьше, обходил Кляксу с левого фланга. Конечно, Клякса ревел и пускался в бегство.

Всем опротивело Кляксино нытьё.

— Хватит! — сказала Римка. — Клякса! Ты должен перейти рубикон.

Глаза у Кляксы сделались круглыми, как синие блестящие пуговицы.

— Чего? — спросил он.

— Рубикон, — терпеливо объяснила Римка. — Так говорят. Это значит, перебороть страх.

— Это один царь так сказал, — вмешался Тоник. — Он всё думал и думал, переходить или не переходить реку перед боем. А потом решил перейти, чтоб некуда было отступать.

— Не царь, а римский император, — сказал Тимка. — Юлий Цезарь. Мы это проходили.

Клякса ничего не понял. Вернее, понял только, что он должен сделать что-то особенное. Он засопел и на всякий случай прыгнул с поленницы.

— Ничего он не перейдёт, — махнул рукой Петька. — Я его знаю.

И Клякса вдруг остановился. Он совсем было хотел уйти домой, даже заморгал, но вдруг остановился. И спросил:

— А как переходить?

— Очень просто, — посоветовала Римка. — Выйди на крыльцо и дверь за собой захлопни. Бежать-то некуда будет. Вот ты и дашь этим гусятам как следует.

— Дашь! — уныло возразил Клякса. — Они вперёд дадут.

Почему-то ему захотелось доказать, что гуси не такой уж пустяк, как все думают.

— Вон как за ногу тяпнули. Такой синячище.

— Не ври! Это ты о ступеньку треснулся, — сказал Петька. — Иди сюда. Кому говорят? Будешь переходить рубикон?

Клякса молчал. Тимка полез в карман.

— Если так боишься, вот возьми. Не реви только и не бойся. А то уж надоело…

Он вытащил рогатку. Рогатка была новая, из красной резины, с гладкой чёрной кожанкой.

Клякса медленно подошёл. Все смотрели на него молча. Ждали. И Кляксе первый раз в жизни стало неловко оттого, что на него так глядят. Может быть, это было потому, что смотрели сразу четверо и не дразнились, а только думали, что он самый последний трус. А может быть, потому, что Кляксе было уже почти шесть лет. Когда шесть лет, не очень-то приятно признаваться, что ты трусишь.

Клякса посмотрел на новую рогатку, потом на Петьку.

— Давай, — сказал он и потянулся за Тимкиной рогаткой.

В тот день гусей не выпускали из сарая, и перейти рубикон не удалось.

Ночью Петька проснулся оттого, что кто-то залез к нему на кровать. Он здорово перепугался, а когда увидел Кляксу, то разозлился. Он даже вытянул из-под одеяла руку, чтобы дать Кляксе подзатыльник, но раздумал. Клякса это сообразил и прижался и нему поплотней.

— Петя, а зачем дверь закрывать? — прошептал он. Петька ничего не понял.

— Ну, завтра, — объяснил Клякса. — Когда гуси…

— Тебе ж сказали, — ответил Петька. — Чтоб не сбежал опять.

Клякса молчал. Петька только слышал его дыхание.

— А что такое рубикон? — снова раздался Кляксин шёпот. Но Петька и сам толком не знал.

— Когда отступать нельзя, это и есть рубикон. Ты целься прямо в башку, если гусаки полезут.

Клякса вдруг соскочил и зашлёпал к своей кровати. Петьке стало его почему-то жалко. Он хотел что-нибудь сказать Кляксе, но сразу не смог придумать. А пока думал, заснул…

Утром все собрались в коридоре.

— Ты поближе подпусти, — учил Тимка. — А потом бей в упор. Понял?

В карман рубашки он насыпал Кляксе пригорошню мелких камешков.

Тоник снял защёлку с самозакрывающегося замка, которым обычно не пользовались.

— Не вздумай бежать за калитку, — предупредила Римка. — И дверь закрой.

А Петька ничего не сказал. Только подобрал с пола ещё один камешек и сунул его в Кляксин карман.

Ребята ушли на речку, а Клякса остался в коридоре. Один раз он высунул голову за дверь, но сразу спрятался. Гуси ходили недалеко. Серый увидел Кляксу и гоготнул: «Доберёмся, погоди».

Клякса вынул рогатку, вложил камень и шумно вздохнул. Потом он поддёрнул на плече лямку штанов, как поддёргивают ружейный ремень, отправляясь в опасный поход.

— Раз, два, три, — прошептал Клякса, но не двинулся с места. Как только он представил, что останется один на один с гусаками, в животе у него захолодело. Клякса мотнул головой и ещё раз сосчитал до трёх. И вдруг без всякого счёта выскочил на крыльцо и захлопнул дверь.

Гусаки как по команде взглянули на Кляксу. Они вытянули шеи, опустили к самой земле головы и приоткрыли клювы. Клякса прижался к двери спиной. Он судорожно натянул рогатку и выстрелил. Но камень щёлкнул по земле и пробил лопух. А гуси шли через солнечный двор, заросший подорожниками и пушистыми одуванчиками. Впереди каждого гусака двигалась длинная чёрная тень.

Белый гусь зашёл слева и отрезал путь к калитке. Серый двигался прямо. Его приоткрытый клюв внутри был красным.

— Пошёл! — отчаянно заорал Клякса и выстрелил наугад. А потом бросил рогатку и стал отчаянно дёргать дверь. Дверь, конечно, не открылась. Клякса зажмурился и повис на ручке. Он изо всех сил поджал ноги, чтобы спастись от страшных клювов. Но долго так висеть было нельзя. Руки сорвались, и Клякса шлепнулся на крыльцо.

И тут он увидел удивительную вещь. Серый гусак лежал на боку. Его шея вытянулась по земле, как обрывок пылесосного шланга. Белый гусь, подняв голову, смотрел на упавшего приятеля.

— Га? — удивлённо спрашивал он.

Клякса поднял рогатку и встал. И тут он понял, что не боится. Даже странно было, что он только что дрожал перед этими птицами. Серый гусь дёрнул красной лапой, медленно поднялся и обалдело открыл клюв.

— Ну? — сказал Клякса. Гусаки понуро побрели прочь. Клякса дал им вслед пару выстрелов и вышел на середину двора.

Он стоял, как укротитель хищников на арене. Расставил ноги, помахивал рогаткой, словно хлыстом. На гусей он даже не смотрел.

И вдруг в калитку рыжим вихрем влетела Римка, а с забора посыпались Петька, Тимка и Тоник.

— Ура! — заорал Петька. — Качать его!

Клякса был не прочь, чтоб его покачали. Но когда Тоник схватил его за руки, а Тимка хотел схватить за ноги, он ни с того ни с сего ойкнул и вырвался.

— Ух ты! — удивился Тимка. — Кожу-то как содрал!

На левой руке, у запястья, кожа у Кляксы была содрана до крови. То ли ссадил её, когда висел на ручке, то ли резиной от рогатки попало. Он и сам не заметил этого.

— Здорово больно, Владик? — спросила Римка.

Клякса мотнул головой.

— Маленько… — И отвернулся к забору. Плечи его вздрогнули, но этого, наверное, никто не заметил. Ведь все привыкли, что если он ревёт, то ревёт открыто, во весь голос.

Римка потянула Кляксу за рукав.

— Айда, я завяжу. А то засоришь.

Клякса коротко вздохнул и пошёл впереди. Он шагал к калитке, у которой топтались гуси. Контуженный гусь что-то сказал здоровому, и оба направились к сараю. По дороге они презрительно загоготали, но в их гусячьих глазах был страх.

— Ну, что? — сказал Петька. — Перешёл он этот самый рубикон?

— Факт, — сказал Тимка. Тогда Клякса остановился. И все тоже остановились. Клякса повернулся и нерешительно поднял лицо.

— А это?

— Что? — удивились все.

— Ну… Это, — он неловко ткнул пальцем в щёку, где оставила дорожку слезинка.

— Это не считается, — решил Тоник. — Правда, ребята? Это же не от страха. Это так…

И Клякса облегчённо улыбнулся, потому что все сказали, что эта случайная слезинка не считается. Теперь его беспокоила только одна мысль. Он покосился на Тимку. Тимка ничего не говорил про рогатку, и Клякса сунул её под рубашку.

5. Стенгазета

1

— За что мне на старости лет такое наказанье? — плачущим голосом спрашивал дед. «Наказанье» сидело на шкафу и, подымая клубы пыли, ворошило старые журналы. С досады оно отмахивалось от деда ногой.

— Ты ногами не дрыгай! — вдруг закипятился дед. — Слезь! Слышишь, Римка, лучше слезь, говорю!

— Я ищу краски, — объяснила Римка. — Понимаешь, краски нужны до зарезу!. Я их весной сюда закинула. Ого, вот они…

— Вот возьму удилище да как вытяну тебя! — пообещал дед.

Римка с грохотом прыгнула на пол.

— Какое удилище? — поинтересовалась она, отряхивая пыль с сарафана.

— Тебе не все равно? Березовое.

Римка пожала плечами.

— Ты же его на той неделе сломал.

— Сломал! Я могу и сломанным.

— Ну-у… Сломанным не то, — вздохнула Римка, будто очень жалела, что дед лишен удовольствия вытянуть ее целым удилищем длиной в три метра.

— Вот приедет отец, приедет мать, — пообещал дед, — все как есть будет рассказано. Вон какой разгром от тебя!

Римка не слышала угроз. Она умчалась в другую комнату. Краски весело брякали в плоской железной коробке.

Серый кот Аркашка ходил по двору и думал, что бы такое слопать. Его не кормили с самого утра, и поэтому свою кошачью жизнь Аркашка считал совсем пропащей.

— Киса… киса… и ласково сказал Тика. Аркашка повернул голову и прищурился. Конечно, Тимке доверять нельзя. Вчера он швырнул в Аркашку старым валенком, когда тот хотел сожрать червей, накопанных для рыбалки. Но сейчас в руке у Тимки была колбасная кожура. А кожура — не валенок, ее не швыряют, а едят.

— Киса… — снова позвал Тимка, И Аркашка решился. Он приблизился прыгнул на скамейку и сел рядом с Тимкой.

— Жри, — сказал тот. Внутри у Аркашки загудело от удовольствия. А Тимка незаметно вытащил из кармана сверкающие ножницы. Аркашка давился кожурой. Ее было много. Когда Аркашка с ней покончил, Тимка остриг ему почти полбока.

— Живешь ты как тунеядец, — рассуждал Тимка. — Спишь да воруешь. А тут мы хоть кисточку для красок из твоей шкуры смастерим. И то польза.

Аркашка урчал и ждал добавки…

Лист ватманской бумаги на потолке закрывал то место, где обвалилась штукатурка. Его прибил Петькин отец. Он сказал, что надо «использовать подручные материалы», потому что управдом о ремонте, видать, совсем не думает.

Лист был приколочен восемью гвоздиками. Но сейчас он висел только на одном, да и тот Петька старался выдернуть плоскогубцами.

Петь стоял на стуле, стул на хромоногой табуретке, а табуретка на столе. Петькин брат Клякса держал табуретку за хромую ногу.

— Держи крепче, — говорил Петька, расшатывая гвоздик, — а то ка-ак…

— У меня нос чешется, — хныкал Клякса. — Я почешу чуть-чуть? Ну, Петька! Можно?

— Я тебе почешу! Не смей отпускать!

Клякса отпустить табуретку не посмел. Но он решил почесать нос о ее хромую ногу. И табуретка отомстила за это…

Несколько секунд перепуганные братья лежали на полу. Потом на них с легким шорохом спланировал ватманский лист. Тогда Клякса сел, потрогал затылок и заморгал.

Петька, стоя на четвереньках, внимательно осмотрел бумагу. Потом покосился на брата.

— Ты зачем собрался реветь? Листок-то уцелел.

Клякса заморгал сильнее.

— Затылок, — сказал он хнычущим голосом.

— Ничего, — утешил брат, — затылок, кажется, тоже целый.

— Ну, мам… — уныло говорил Тоник.

— Никаких «мам»! Забыл, что тебе отец сказал?

— Ну что он сказал…

— То, что будешь сидеть дома в субботу, воскресенье и понедельник. Хватит с тобой нянчиться. А если станешь канючить…

— Я не канючу, — поспешно отступил Тоник. — Я просто та, говорю.

Но через пять минут начал он снова:

— Я же не гулять прошусь. Стенгазету надо выпускать.

— Выпустят без тебя, — отрезала мама. — Раз виноват, сиди дома.

— Арестованным тоже прогулки разрешают.

— Гуляй по комнате.

— Очень весело…

— Ан-тон!

Тоник вздохнул и уселся на подоконник.

— Второй десяток лет пошел как я Антон, — пробормотал он еле слышно. Никто не обратил на это внимания. Только с этажерки сочувственно смотрел коричневый медвежонок. Но он был фарфоровый. И на самом деле не было ему дела ни до «ареста» Тоника, ни до стенгазеты.

2

История со стенгазетой началась, когда Тоник ударил по мячу. Он здорово по нему ударил, только мяч почему-то полетел не вдоль улицы, а через забор.

За сколоченным из неструганных досок забором поднимались красные этажи недостроенного дома. Над этажами поворачивал свою жирафью шею башенный кран. Какой-то каменщик бесстрашно стоял на краю стены и что-то кричал крановщику, ругал его, наверно, за нерасторопность. В общем, было ясно, что люди заняты серьезным делом и ни кто не станет перекидывать обратно мяч.

Тоник побрел к забору.

— Стой ты! — окликнула Римка. — И так уже рубашку измазал. А забор мокрый…

Тоник охотно остановился. Он был в новых брюках и белой рубашке, потому что возвращался с детского спектакля в Клубе судостроителей. Ребят он встретил случайно и в игру влез как-то незаметно для себя.

Римка, прищурившись, поглядела на мальчишек. Но у Тимки был забинтован локоть и рука почти не гнулась. Разве с такой рукой полезешь через забор? У маленького Петьки руки и ноги были в порядке, но Петька почему-то старательно смотрел в сторону и шлепал босой ступней по луже, которая осталась от недавнего дождя.

— Есть у тебя совесть? — спросила Римка. Петька сказал, что есть. Петька сказал, что есть. Но еще он сказал, что вчера сторож вывел его с этой самой стройки за ухо. Он поймал Петьку, когда тот хотел стянуть обрезок доски, чтобы выстрогать приклад для самострела.

— Самострел… — презрительно хмыкнула Римка. — Эх вы…

Она разбежалась, уцепилась за верхний край стоящих вертикально досок и в одну секунду оказалась на той стороне.

Римка сразу пожалела об этом.

Она увидела трех парней, которые склонились над грубо сколоченным столом. Их согнутые спины выражали уныние. На столе белел широкий лист с нарисованным заголовком. В центре листа четко выделялся след мокрого мяча.

Сам мяч лежал под столом.

Как только Римкины подошвы ударились о землю, трое подняли головы.

— Привет, — сказал один, в красной майке и маленькой кепочке. Но никакой приветливости на его лице Римка не увидела.

— Какой сюрприз! — воскликнул маленький чернявый паренек и зажал в зубах кисточку для красок. Поэтому, наверно, лицо его сделалось зловещим.

А третий — тощий, длинношеий и светловолосый — нчего не сказал. Он молча смотрел на Римку, и ей показалось, что молчание это очень долгое. Потом этот блондин взглянул поверх Римкиной головы и неожиданно позвал:

— А ну идите сюда. Убийцы…

Римка оглянулась. На заборе висели животами Тимка, Тоник и Петька.

Ни Римку, ни мяч нельзя было оставлять в беде. Неловко приподняв локоть, Тимка перевалился через забор. Прыгнул и Тоник. Петька на всякий случай остался висеть.

— Ну, чего? — очень независимо сказал Тика. — Мы что, виноваты, что ли?

— Что с ними делать, Витя? — спросил парень в красной майке у блондина. Он повел плечами, и на левой руке у него зашевелилась синяя змея, обвившаяся вокруг кинжала.

— Что делать! — вдруг закричал чернявый жалобным голосом. — Может, краски из них сделать? Бумагу? Полдня бились над газетой! Где газета?! Лучше бы я своим делом занимался!

— Точно, — сказала Римка. — А то на такую мазню полдня убивать…

Петька зажмурился от ужаса и чуть не упал с забора. Тоник почувствовал, что у него холодеет спина. Тимка подумал, что мяч теперь погиб окончательно.

Но случилось неожиданное. Виктор повернулся к чернявому художнику и укоризненно заметил:

— Видишь, Саня? Даже дети говорят… А номер-то юбилейный. Бригаде-то пять лет.

Саня бросил кисточку и снова закричал:

— Пусть они сами рисуют, эти твои дети! Пусть попробуют! А я не художник! Я плотник!

Римка, скривив губы, рассматривала косоватые синие буквы, которые составляли заголовок: «Созвездие».

— Подумаешь. Чего тут пробовать…

— Она школьную газету всегда рисует, — подал голос с забора Петька.

— Правда? — осторожно спросил Виктор.

— Ну и что… — сказала Римка.

— Художники у нас липовые в бригаде. Правда, поэтов больше, чем надо… — Виктор покосился на парня в красной майке и Саню. Саня засвистел «Подмосковные вечера». Его приятель зачем-то стал яростно соскребать со своей кепочки капли цементного раствора.

— Порвешь фуражку, Рудик, — заметил Виктор и продолжал: — Вот я и говорю. Стихи сочиняют, а рисуют как курица лапой. Намалевали кое-как, а тут еще от вас прямое попадание.

— Уговаривай, уговаривай, — вмешался Рудик. — Сделают они тебе юбилейный номер. Держи карман…

— На чем они его сделают? — ехидно осведомился Саня. — У меня, между прочим, больше нет ни красок, ни бумаги.

— А мы без вас добудем, — пообещал Тимка, косо взглянув на насмешников. — Как-нибудь. Антон, у тебя бумага есть?

Тоник не слышал. Он разглядывал значок на сером пиджаке Виктора. Значок переливался на солнце. Маленький, как синяя капля, земной шар опоясывала серебряная орбита космического корабля.

— Вы его где достали? — поинтересовался Тоник.

— В Москве, когда на слет ударников ездил. — Что, нравится?

— Да нет, с сказал Тоник, — это я так… Чего ты, Тимка, пристал? Найдем бумагу…

Когда ребят провожали до проходной, Рудик посоветовал:

— Ты бы, Витя, не отдавал мяч. А то они шиш принесут в понедельник, а не газету.

Виктор вздохнул:

— Голова твоя хуже этого мяча. В нем хоть воздух, а у тебя полный вакуум.

Ребята вышли за проходную и отправились добывать бумагу, краски и кисточки. Дело было ответственное. Газета для строительной бригады — не какая-нибудь «Колючка», которую выпускают в классе. Договорились встретиться в два часа у Римки.

Но Тоника ждала дома неприятность.

— Это что у тебя? — спросила мама, едва он вошел в комнату. — Может быть, объяснишь?

— Штаны, — неуверенно сказал Тоник.

— И притом совершенно новые. А откуда дыра?

— Тоник и сам не знал, откуда. Наверно, от гвоздя в заборе.

— А пятно на рубашке тоже от гвоздя?

— Это мячом попало. Случайно…

— Великолепно, — сказала мама и позвала отца, чтобы он мог полюбоваться на сына. Папа полюбовался.

— Мне с тобой, Антон, возиться надоело, — заявила мама. — Пока не выстираешь рубашку и не зашьешь брюки, на улицу носа не высунешь. Так и знай.

— Я же не умею, — сказал Тоник. — Ну как я?…

— А ты поучись, — посоветовал папа. — Денька три тебе хватит на ученье? Кстати, отдохнешь от лазанья по заборам.

И мама согласилась, что такой отдых будет очень полезен.

3

Следующим утром Тоник сидел на подоконнике и чинил брюки. Рубашку он кое-как выстирал еще накануне, а со штанами происходила настоящая трагедия. Каждый раз, когда Тоник пришивал оторванный клок, штанина делалась узкой и сморщенной. Даже нога не пролезала. Приходилось снова распарывать.

— Антон! — раздалось на дворе. Римка стояла под окном. — Ты давай выходи!

— Не могу.

— Почему? Ваши же ушли куда-то.

— Они на целый день в гости ушли. Но я все равно не могу. Я честное слово дал, что не буду выходить из комнаты. Только в крайнем случае можно.

— А сейчас, что ли, не крайний случай? Мы газету делаем!

Тоник грустно покачал головой:

— Это еще не самый крайний…

— Не самый! А мне как быть? Надо космический корабль рисовать. Все почти готово, а звездолеты я не умею.

Тоник здорово умел рисовать космические корабли. И ему стало так обидно, что он даже не спросил, зачем в газете этот рисунок.

— Римка! — вдруг обрадовался он. — Ты вроде бы не глупая, а иногда не соображаешь! Тащи газету сюда!

Римка умчалась и скоро вернулась с трубкой бумаги. Она забралась на карниз и просунула газету в окно.

А Тоник бросил ей брюки и нитки, потому что шитье и штопанье — все-таки не мужское дело.

Потом он развернул на столе стенгазету.

Римка постаралась! На темно-синем фоне серебристые звездочки складывались в большую пятиконечную звезду. Под звездой шли белые буквы заголовка. А в двух углах листа были рисунки. На левый рисунок Тоник смотрел не долго. Там был изображен дом, который строился на углу. Все как есть: и красные стены, и фигурки каменщиков, и кран, и забор. А в другом углу Римка нарисовала совсем необыкновенную стройку. Среди красных зарослей, при свете голубого солнца люди в скафандрах возводили странное сооружение. Под солнцем тянулись зеленоватые полосы облаков. Удивительные птицы скользили в горячем воздухе незнакомой планеты. Воздухе.

Тоник взял карандаш. Нужно было нарисовать корабли, прилетевшие с далекой Земли… Они опустились среди красных зарослей, подняв клубы пепла и пыли. Опустились и застыли, чернея на диске большого солнца. Синие тени ложатся от них неровными полосами…

Зашитые брюки влетели в окно и шлепнулись на пол.

— Антон! Скоро ты там?!

Тоник вздрогнул Чужая планета снова превратилась в картинку на ватманском листе.

— Я скоро, — пообещал Тоник, перегибаясь через подоконник. — Ты, Римка, не знаешь, почему у нее такое имя?

— Какое имя?

— Ну, название газеты! «Созвездие»!

Римка пожала плечами. Мало ли какие бывают названия.

— Я только знаю стихи. Называются «К новым созвездиям». Это их Огурцов написал. Помнишь, в красной майке?

Тоник помнил.

— А про что стихи?

— Про строителей. Про то, что они скоро будут строить на других планетах ангары для звездолетов. Ты заканчивай давай, мне эти стихи надо в газету переписывать. Красными чернилами…

Газету принесли на стройку к концу смены. Собралась вся бригада. Девушки в разноцветных косынках и комбинезонах восхищенно охали. Саня вздыхал. Рудик Огурцов сказал:

— Сила!

Виктор поспешил газету свернуть.

Потом он целую минуту о чем-то думал и наконец спросил у ребят:

— Вы видели такой фильм: «Цель его жизни»?

— Нет, — поспешно соврал Петька, потому что первый догадался, в чем дело.

— Хорошая картина, про летчиков-испытателей. Может, сходим? Это у нас в клубе.

Римка возмущенно дернула плечом:

— Вот еще…

— Мы не ради кино старались, — хмуро сказал Тимка. — Мы и сами сходим, если надо.

— Бросьте вы чудить! — рассердился Виктор. — Вас бригада приглашает. Верно, ребята?

Бригада ответила одобрительным гвалтом.

Человека, который отказался бы от такого приглашения, пожалуй, не встретить на Земле.

— Эх, Антона нет! — пожалел Тимка. — Он про летчиков хоть сто раз кино может смотреть.

— Кто это? — заинтересовался Виктор. — Тот, который был с вами в прошлый раз?

— Ну да, — вмешался Петька. — Это он вам ракеты нарисовал.

— А что с ним?

— Да так. Неприятности, — сухо ответила Римка. Но Петька тут же выложил все, что знал.

У проходной Виктор окликнул Огурцова:

— Ты в кино не идешь? Тогда слушай…

Тоник лежал на кровати и третий раз читал «Приключения Тома Сойера». Было тихо. Только на кухне звякала посуда. Мама уже пришла с работы и готовила обед.

Вдруг резкий свист ворвался в комнату.

— Антон! — возмутилась мама. — Что еще такое?

— Опять я виноват, да? — обиделся Тоник.

Он выглянул в окно: интересно, кто так здорово свистит?

На тротуаре стоял тот самый парень, по которого Римка говорила, что пишет стихи. Рудик Огурцов.

— Привет, арестант! — воскликнул Рудик. — Как жизнь?

Тоник промолчал и хотел уйти от окна. Слушать стихи ни от кого, даже от поэта, он не собирался.

— Постой! — крикнул Рудик. — Лови! От Виктора!

У щеки Тоника пролетел бумажный комок. Тоник поднял его с пола и развернул.

В косом луче солнца свернул значок. Уходя к далеким звездам, огибал синюю капельку земного шара серебряный космолет.

6. На берегу

— Полосатый парус… — уныло сказал Тимка. — Разве так бывает? Да еще с заплатой.

Римка сузила желтые глаза: она сшила этот парус из старого матрасного чехла, который с трудом выпросила дома.

— Заплата не нравится? Может, новый матрас надо было распороть?

Тоник потрогал языком разбитую недавно губу и рассудительно заметил:

— Новый тоже, наверно, полосатый.

— Можно покрасить, — предложил Петька. Все промолчали. Петька перешел только во второй класс, и глупость его была простительна.

Тимка поднялся с бревна, на котором все они сидели, и с досады швырнул в воду ком сухой глины.

— С всех буксиров будут на нас свистеть…

— Только и работы на буксирах, что свистеть, — фыркнула Римка.

— Мы тоже можем свистеть, — сказал Тоник. — Только я пока не могу. У меня губа распухла.

— Покажи, — попросил пятилетний Петькин брат Клякса и даже встал от любопытства. Тоник хотел показать, но Петька дернул Кляксу за штаны, и тот снова шлепнулся на бревно.

— Попробуй зареви, — пригрозил Петька.

— Тимофе-ей! Сейчас же домой! — донеслось до мальчишек. Они подняли головы: на обрыве стояла Тимкина сестра.

— Зинаида голосит. Аж за квартал слыхать. — Тимка встал и поднял с песка свою куртку. — Подождите, я не надолго…

Зинаида гладила платье. Она не оглянулась, когда Тимка вошел, только сказала.

— Достукался? Теперь тебе будет…

Тимка не знал, как и до чего он «достукался».

— Что будет?

Зинаида послюнявила палец, попробовала, горячий ли утюг, и будто по афише прочитала:

— Лекция на тему «Методы воспитания в семье». Часть первая: доклад о благотворном влиянии ремня на характер трудновоспитуемых детей. Часть вторая: демонстрация опытов. В перерывах танцы. Вход свободный…

Тимка не знал за собой никакой вины. Понял однако, что отец опять грозится отлупить. А за что?

— Ты, Зинка, объяснила бы по-человечески…

— Папа объяснит.

Тимка не торопясь сел на подоконник, сунул руку за спину и неслышно поднял шпингалет. Слегка надавил локтем раму: легко ли открываются створки. Потом равнодушно спросил:

— Наябедничала?

— Очень нужно!

«Не ябедничала. Да и не о чем», — ронял Тимка.

Отец вошел и хмуро бросил с порога:

— Явился!

Тимка пожал плечом: явился, ну и что?

— Ты у меня поужимайся! — загремел отец. Думаешь, ничего не знаю?! Ты с кем компанию водишь?!

— С кем?

— Захожу я в магазин, — продолжал отец, обращаясь уже к дочери, — а Лизавета, продавщица здешняя, меня поздравляет: «С гостем вас, Вадим Петрович». — «С каким, — говорю, — гостем?» — «Как с каким! А сынок-то вы для кого бутылку румынского покупал? Сказал, что вы послали, гость, мол, приехал аж из самой Москвы. Мы вообще-то детям не продаем алкогольный товар, да тут, думаю, ладно, мы люди знакомые…» Так какому ты гостю бутылку покупал?

— Рабочие попросили, — сказал Тимка, — равнодушно качая ногой. — Ну… соврал я в магазине, а то не дала бы…

— Какие рабочие?

— Те, что на плотах работают.

— Ну и что? Выпили они?

— Не вылили же…

— А это? — Вадим Петрович вынул из-за спины длинную бутылку с красно-золотистой наклейкой. — Я под крыльцом нашел, где ты свое барахло хранишь! Молчишь теперь?

Он поставил бутылку на пол и шагнул к Тимке.

Тимка толкнул спиной раму и вывалился в пыльные лопухи.

Ребята ждали Тимку на старом месте.

— Отец бутылку нашел, — сказал Тимка.

Все вопросительно молчали.

— Ну и что? — не выдержала Римка.

— Ну и все…

— Ты бы объяснил ему.

— Ему объяснишь. Он сразу за ремень…

— А ты?

— Катапультировал из окна.

— Катапультировал! — Римка сморщила веснушчатую переносицу. — А бутылка? Лучше бы эти деньги на кино истратили.

— Дура ты рыжая, Римка, — сказал Тоник, который вообще-то ругался редко.

— Я?! Дура?!

— Хватит вам! — крикнул Тимка.

Петька пригладил свой аккуратный чубчик и осторожно спросил:

— Тима, сегодня ничего уже делать не будем?

— Не будем. Поздно уже.

— Тогда мы домой. А то заругают.

Петька увел Кляксу. Римка встала.

— Я тоже пойду. Мне «Золотую цепь» на один вечер дали почитать… — Она потопталась и спросила: — Может, он остынет и забудет?

— Да чепуха все это. Иди…

Тимка и Тоник остались вдвоем. Тимка свел белесые брови и смотрел в землю.

— Отлупит? — с горькой прямотой спросил Тоник.

— А черт его знает.

— Давай я пойду с тобой. Вместе все расскажем.

— Чего ему рассказывать! Он теперь наверняка уже снова кирной…

Тоник поковырял полуботинком влажный песок.

— А раньше он… не бил?

— Когда мама была, даже не грозился. Да и потом… А с прошлого года пить начал. И злой бывает часто. Как распсихуется, я убегаю.

— А потом? Навсегда ведь не убежишь…

— А он все забывает, как примет сверх четвертинки. Они долго пробыли на берегу. Солнце уже спряталось за крыши Заречной слободы. С воды потянуло зябкостью, запахло сырыми плотами и дымом береговых костров. Самоходки у дальних причалов зажгли сигнальные огни.

— Пойдем ко мне ночевать, — предложил Тоник.

— Не… Зинка забеспокоится. — Тимка помолчал и добавил. — Завтра все равно спустим «Спартака».

— Это ничего, что парус полосатый, — сказал Тоник.

— Ничего.

Ни отца, ни Зинаиды дома не было. Тимка выключил электричество, тихонько разделся и залез под одеяло. За окном на столбе горел неяркий фонарь, и свет его крошечной точкой отражался в погасшей лампочке. Тимка долго смотрел на светлую точку, потом задремал. Сквозь сон он слышал, как у пристани басовито вскрикнул буксир. Ему ответил тихий сигнал рожка: наверно стрелочник трубил на пристанских путях.

Тимка видел из-под опущенных ресниц, как, словно повинуясь сигналу рожка, яркая точка на лампочке выросла и разгорелась. А бросала на стены голубоватый отблеск. А потом совсем сделалось светло, и Тимка понял, что уже утро. Солнечные лучи ударили в окна, ставшие широкими, как ворота. В раскрывшихся створках тихо звенели стекла.

Но вдруг свет потускнел, пожелтел, и Тимка вздрогнув от непонятного страха, открыл глаза.

Он увидел отца.

Над столом покачивалась лампочка в обгорелом газетном абажуре. Ее отражение искрой дрожало на темном стекле бутылки. Отец стоял, опираясь одной рукой о край стола, другой — о спинку стула и тяжело смотрел на Тимку.

— Пришел все же, — глухо сказал он. — Может, сейчас и поговорим?

Тимка напрягся под одеялом. Был он сейчас маленький и беспомощный. Стрельнул глазами по сторонам. Дверь оказалась запертой, окно загораживал отец.

— Кому купил бутылку-то? — спросил он.

Тимка облизнул сухие губы и промолчал.

Вадим Петрович оттолкнул стул и выпрямился. Стул покачался и со стуком встал на четыре ноги.

Тимка посмотрел мимо отца, в простенок, где висел вырезанный из журнала портрет Лермонтова. За спиной у Лермонтова, вдали, белели Кавказские горы.

— Я тебе не скажу, — тихо ответил Тимка.

Вадим Петрович уронил руку, грузно опустился на стул и начал царапать о край стола горлышком бутылки, чтобы сорвать жестяную пробку. Но он так и не откупорил бутылку. Снова поставил на крытый клеенкой стол.

— Матери небось сказал бы, — выговорил Вадим Петрович.

— Сказал бы… — прошептал Тимка. Он хотел добавить, что маме можно было говорить про все, она всегда понимала Тимку с двух слов и никогда не грозила. Но в горле застрял колючий комок. Этот комок Тимке казался похожим на маленького морского ежа, которого он видел в зоологическом кабинете.

— Нам с тобой вдвоем жить, Тима, — не оборачиваясь к сыну, заговорил Вадим Петрович. — Зинаида того гляди замуж выскочит…

— За кого хрипло спросил Тимка. Морской еж, повернувшись, оцарапал последний раз горло и куда-то спрятался. Он успел все же выжать из Тимкиных глаз две капли.

— Ей лучше знать, за кого, — выдохнул отец. — А ты вот с какой-то компанией связался… Может, они сейчас к тебе и с добром, а потом, глядишь, втянут в беду…

— Какая у меня компания! Антон да маленький Петька. Ну и Римка еще. Только она девчонка…

Вадим Петрович наконец обернулся к сыну.

— Не им же ты вино покупал?

— А ты думал кому?

Им и себе. Для лодки.

— Для… чего?

— Мы нашли лодку, — сказал Тимка. — Нашли и починили…

Он не стал рассказывать подробно. Лодка плыла перевернутая вверх пробитым днищем, далеко от берега. Еще не кончилось половодье, и река была мутно-желтой от размытой глины. Дул сырой ветер. Лодка блестела на солнце, как маленький черный кит, вынырнувший из глубины.

Ребята тогда поняли друг друга без слов. Река несла им неожиданный подарок. Тимка сбросил штаны и рубашку. Тоник стал расшнуровывать ботинки.

— Ты не плавай, — приказал Тимка. — Я сам.

— Я на всякий случай…

Петька тоже расстегнул сандалии и стянул майку, хотя едва умел держаться на воде.

— Давайте на бревне за ней сплаваем, — предложил он.

— Не думай соваться в воду, — сказала ему Римка.

— Я тоже хочу на бревне, — захныкал Клякса.

Тимка догнал лодку, постарался перевернуть ее, но не смог. Он стал толкать лодку к берегу, но она двигалась плохо. Видно было, что Тимка устал. В одном месте лодку закружило течением, и ребята перестали видеть Тимкину голову.

— Тимка! — заорал Петька. Глаза у него округлились. «Не доплыву», — подумал Тоник и побежал к воде. Римка ухватила его за лямку штанов, Тоник споткнулся, оба упали. Клякса заревел.

— Не лезьте в воду! — крикнул Тимка из-за лодки.

Течение вынесло Тимку вместе с лодкой на отмель, заваленную мокрыми бревнами.

Мелкие бревнышки подложили под лодку вместо катков и закатили ее в щель между штабелями дров.

— Будет «Лебедь», — сказал Тоник, похлопывая по мокрому днищу.

— Лучше «Спартак», — не согласился Тимка. — За?

Все подняли руки. И Тоник поднял.

— Только не футбольный «Спартак», а тот, который против рабства был. Идет?

Все сказали, что «идет».

— Тимка будет капитаном, я буду боцманом, — заявила Римка.

Тоник тоже не прочь был стать боцманом, но Римка опередила. Петька сказал, что хочет стать сигнальщиком. С флажками.

— Я буду рулевым, — решил Тоник.

Римка прищурила желтые глаза.

— Сплошные командиры. Интересно, кто будет грести? Клякса?

— Буду грести! — храбро пообещал Клякса. И на всякий случай хныкнул: вдруг не разрешат?

— Будешь, будешь, — утешил его Тимка. — Только много грести никому не придется, сделаем парус…

— Мы ее починили, — сказал Тимка. — Даже покрасили. Мачту сделали. Только парус полосатый… Мы сегодня хотели лодку уже на воду спустить…

— А бутылка-то зачем?

— Разве не знаешь? Ты же сам на судостроительном работал… — Тимка сел и посмотрел в отцовское лицо. — Когда новый корабль на воду спускают, обязательно об него разбивают бутылку с вином. Такая примета, понимаешь? Мы по три рубля собрали и купили…

Вадим Петрович потер щеки, зачем-то открыл окно, выглянул на улицу. Тимка видел теперь только его худые плечи, обтянутые клетчатой рубашкой, и согнутую спину. Отец, видимо, почувствовал этот взгляд.

— А я вашу бутылку о забор грохнул. Со зла…

— Ладно. Чего уж теперь… — вздохнул Тимка.

— Я куплю завтра… если уж нельзя без приметы. Или… — Он вдруг протянул руку за темной поллитровкой. — А такая вот… не сгодится?

Тимка растерянно поднялся с кровати. На бутылке была этикетка «Жигулевское».

— Ну ладно, — устало сказал отец. — Потом…

Тимка взял в ладони холодную тяжелую бутылку.

— Сгодится, — сказал он. — Все равно ведь… Папа, правда сгодится.

Вадим Петрович неловко улыбнулся:

— Вот и хорошо. Ты теперь спи, Тима.

Тимка нерешительно посмотрел на отца. Он не боялся, что тот передумает. Но сейчас Тимка просто не смог бы уснуть. Обязательно нужно было сделать что-то такое, чтобы не растерять радость.

— Лучше я пойду! Мы сейчас спустим лодку! Хорошо, папа?

— Ночью-то!

— Ну и что! Римка не спит, ей «Золотую цепь» дали до утра. Антона я вызову по сигнализации. Вот только Петьку… Но его тоже можно потихоньку…

— Потонете еще, без взрослых-то…

— Да мы сейчас и плавать не будем, только спустим! Мы быстро! Можно, папа?.. Ну, хочешь, пойдем вместе!

— Я подожду здесь. Осторожнее там… Обуйся хоть, ногу распорешь.

— Не распорю!

Вадим Петрович закурил и сел у окна.

Тимка взял бутылку, оперся о плечо отца и вскочил на подоконник. Голый Тимкин локоть прижался к отцовской колючей щеке. Тимка постоя секунду и прыгнул в лопухи.

Простучали по доскам тротуара босые пятки…

Вадим Петрович придавил сигарету о подоконник. Встал, вышел в сени. Зинаида, видимо, уже спала в своей каморке. Вадим Петрович, не включая лампочку, пошарил на вешалке, отыскал руками свой просторный пиджак, на ощупь достал из внутреннего кармана четвертинку. Вернулся в комнату, к окну. Начал обивать о подоконник сургуч на бутылочном горлышке. Но потом вдруг убрал четвертинку вниз, поставил на пол. Суетливо закурил снова. Прислонился виском к оконному косяку.

…Тимка решил сначала идти к Римкиному дому и вышел на мостовую. Нагретые за день камни еще не остыли, Тимка чувствовал их тепло босыми ступнями.

Фонаррь на столбе уже почему-то не горел. Августовская ночь была теплая и темная, звезды ели просвечивали сквозь туманную пелену. На реке блестело несколько огоньков.

На углу Тимка оглянулся. Домов почти не было видно, и все же он угадал, где его окно. Там еле заметной красной точкой светился огонек отцовской сигареты.

7. Подкова

Тоник нашел подкову на обочине дороги, в пыльной траве. Подкова была старая, стертая. Блестела на солнце.

— Пригодится, — сказал Тоник.

И она пригодилась.

Вечером Тоник, Петька и Римка пускали подкову по мостовой. Ее нужно было кинуть так же, как кидают по воде плоские камни, чтобы «испечь блины». Тогда подкова со звоном прыгала по булыжникам, и во все стороны из-под нее сыпались ярко-желтые искры.

Пришел Тимка, а с ним Генка Звягин с Пушкинской улицы. Генке тоже дали кинуть подкову. Но он не рассчитал, пустил ее не вдоль переулка, а наискосок. Подкова перелетела через канаву и попала в лопухи у забора.

Генка долго шарил в лопухах, но не мог отыскать подкову. После него искали все по очереди, вырывали лопухи, но тоже не нашли. Генка переминался с ноги на ногу и скреб лохматый затылок. Он понимал, что забрасывать неизвестно куда чужую подкову, — это свинство.

— Ладно, — решил Тимка. — Ну ее, эту железяку. Домой пора.

Тоник не спорил. Уже совсем почти стемнело, и над темными крышами поднялась луна, похожая на розовый воздушный шар. «Спа-ать», — сонно прогудел на реке буксир. «Спать, спать», — тонко откликнулись пристанские паровозы. И ребята пошли спать.

Тоник подбежал к большому тополю. Там у него была сегодня стоянка самоката.

— Скорей! — окликнула его Римка. — Всегда ты возишься со своим драндулетом.

— Номера нет, — растерянно сказал Тоник. — Ребята, пропал номер.

Тимка деловито осмотрел самокат. Нащупал на передней доске дырки от гвоздиков и заключил:

— Видать, сорвали…

Маленький Петька сказал, что, может, номер сам отвалился, потому что гвоздики расшатались.

— Новый сделаешь, — махнул рукой Тимка.

Тоник шел позади всех и тащил за собой гремящий на камнях самокат. Номер, который он потерял, был от настоящей машины. Кроме того, он как будто специально для Тоника был сделан: ТК 11–25. Его можно было прочесть так: Тоник Калинов, одиннадцать лет, двадцать пятая школа. Под этим номером Тоник хотел участвовать в гонках по Береговому спуску, который недавно заасфальтировали. Но теперь туда не стоит показываться. У всех ребят есть на самокатах что-нибудь настоящее: фара от велосипеда, красный фонарик от машины или, например, мотоциклетный сигнал, который не гудит, но все равно настоящий. А у Тоника теперь — только дырки от гвоздиков.

Дома Тоник толкнул самокат без номера в чулан, подошел к кровати и начал стаскивать рубашку.

— Хорош, — сказала мама. — С такими ногами в постель?

Тоник побрел на кухню, налил в таз воды. Вода, конечно, расплескалась, и на полу появилась лужа. Тоник сел на табуретку, рассеянно обмакнул в лужу правую ногу и большим пальцем написал на половице: ТК 11–25. Потом, подперев ладонями голову, стал разглядывать в луже отражение лампочки.

Раскаленная нить в лампочке была похожа на золотую подковку. Тоник вспомнил, что читал в какой-то книжке, будто раньше коням разных богачей ковали подковы из серебра. А вот делал ли кто-нибудь их из золота? Нет, наверно. Золото, оно ведь мягкое. А может, кто-нибудь и делал золотые подковы. Не для лошадей, а просто так. Говорят, подкова приносит счастье.

Интересно, почему так говорят?

Шлепая босыми ногами, одной сухой и одной мокрой, Тоник подошел к двери и спросил об этом у мамы. Но мама ответила, что никакие подковы не помогут ему, если он немедленно не вытрет лужу и не вымоет ноги.

— Ладно, — сказал Тоник.

И снова задумался.

Он решил попробовать добыть себе счастье. Конечно, сказкам Тоник не верил. Но попробовать-то можно. Ведь и счастья никакого особенного ему не надо. Лишь бы найти номер от самоката.

Тоник прихватил фонарик и незаметно выбрался на улицу. Небо уже совсем потемнело. Луна поднялась выше, стала желтой и плоской. Под ее светом слабо поблескивали тополиные листья.

Тоник подошел к соседскому забору, задвинул ногами прохладные лопухи и включил фонарик. Подкову он увидел сразу. Даже удивительно, что недавно ее не могли найти пять человек.

Утром Тоник прибил подкову к передней доске самоката, где раньше была желтая железная табличка с номером. Получилось неплохо. Будто подкова — что-то вроде аппарата для поисков, который должен сам навести на след.

Потом Тоник отправился искать номер. Он объехал все места, где был накануне, исследовал заросшие травой канавы. Расспрашивал ребят. Но подкова не принесла удачи.

Когда искать уже надоело, Тоник встретил Римку.

— Целый час за тобой охочусь, — не глядя на Тоника, сказала Римка. — Пойдем. Лилька тебе хочет сказать… В общем, что-то важное. Пойдем.

Лилькой звали девчонку, которая жила в угловом доме. Она давно приехала не то к тетке, не то к бабушке в гости. С ребятами Лилька редко играла. Все больше сидела на лавочке у своих ворот и смотрела издалека, как Тимкина и Генкина команды дуются в лапту или катают палками по мостовой деревянного «попа-гонялу». Может, боялась порвать свой широкий и пестрый, как спортивный парашют, сарафан, а может, еще не привыкла к новой компании.

— Амеба какая-то, а не человек, — говорил Тимка…

— Чего ей надо? — дернул плечом Тоник. — Некогда мне.

Римка хмуро промолчала. Потом тряхнула копной рыжих волос, взяла Тоника за руку и повела, как маленького.

Но Тоник уже не обратил на это внимания. Блестящая догадка озарила его. Конечно, Лилька знает, где потерянный номер!

Думая об этом, Тоник так и шагал: одной рукой тащил за собой самокат, а другую держал в Римкиной ладони.

— Вот, — хмуро сказала Римка. — Он пришел.

Лилька стояла у калитки. Она опустила голову и наматывала на палец длинный стебель облетевшего одуванчика.

— Ну, чего ты, — Тоник нетерпеливо громыхнул самокатом. — Говори, раз звала.

Лилька молчала.

— Ладно, — басовито сказала Римка. — Вообще-то я этого, конечно, не одобряю, но, в общем, это дело ее… Она в тебя влюбилась, вот.

Тонику показалось, что небо раскололось, и самый крупный осколок треснул его по голове.

— А номер? — глупо спросил он. Но было ясно, что номер здесь ни при чем.

— В общем, я пошла, — поспешно заявила Римка.

Растерянность Тоника переходила в возмущение. Кажется, над ним издевались.

— Хорошо, — зловеще процедил он. Круто развернул самокат и хотел помчаться за Римкой. Чтоб сказать ей…

И случайно взглянул на Лильку.

Она все так же стояла у калитки, только стебелек бросила и опустила руки. Маленькая, тонконогая, с мятыми синими ленточками в коротких косах, которые торчат неодинаково: одна вниз, другая в сторону. А на длинных ресницах — росинки.

Тоник не помчался за Римкой.

— Ты это что? — пробормотал он. — Правда?

— Что? — тихо сказала Лилька.

— Ну… это. Что Римка говорит.

Лилька мотнула головой:

— И ничего не правда… Я сказала, что ты… мне нравишься. Просто так.

— Ну вот, — в великой растерянности пролепетал он. — А я что…

Они стояли и молчали, наверное, минут пять. Тоник нагнулся и сердито царапал ногтями колено. Чтобы не смотреть на Лильку.

Потом он спросил:

— Чего это тебе в голову стукнуло?

— Что стукнуло? — откликнулась Лилька.

— Ну… что я… что ты сказала.

Лилька зачем-то потянула за ленточку косу, которая торчала вниз.

— Так… У тебя глаза красивые.

— Ненормальная, — сказал Тоник.

Тут уж он совсем твердо решил уехать, но колесо попало в щель деревянного тротуара. Тоник дергал и не мог вытащить.

— Дай, помогу, — сказала Лилька.

— Не лезь.

Она спросила:

— Ты за меня заступаться будешь?

— А кто тебя трогает? Придумываешь чепуху.

— Ну давай… давай в кино с тобой ходить.

— Мы в кино все вместе ходим, — не глядя на Лильку, сказал Тоник. — Тимка, я, Петька. Римка тоже ходит. И на речку — вместе. А зимой на лыжах катаемся. Знаешь, какие обрывы здесь…

Лилька вздохнула:

— Ты один никуда, значит, не ходишь…

— Хожу, — не без ехидства ответил Тоник. — Вечером за червями для рыбалки пойду.

— А можно мне?

«Ну, привязалась», — подумал Тоник и отрезал:

— Нельзя. Поймают.

Он сказал, что червей надо копать на соседнем огороде, у бабки Веры. Сама бабка старая, но у нее есть два взрослых сына. Они всегда говорят, что мальчишки воруют морковь. Если поймают, разбираться не станут.

Но Лилька не боялась опасностей. Она, оказывается, любила приключения больше всего на свете.

— Как хочешь, — ответил Тоник. — Мне что, жалко, что ли?

Вернувшись в свой двор. Тоник увидел Тимку, Петьку и Римку.

Друзья сидели на крыльце и вопросительно смотрели на Тоника.

— Ну, Римка, это я тебе припомню, — мрачно сказал он.

— А я при чем? — заговорила Римка. — Она просила, чтоб ты пришел. Вот. Я и привела.

— Привела, — проворчал Тимка.

— Нет, чтоб с людьми посоветоваться, — сказал маленький Петька.

Римка прищурила желтые глаза и встала.

— Ну чего ко мне привязались? Я, что ли, влюбилась, да? Лилька ведь…

Тоник подскочил, как на горячей сковородке:

— Вовсе она не влюбилась! Не ври!

— Не связывайся ты с девчонками, Антон, — посоветовал Тимка. Петька укрылся за Тимкиной спиной и выразил свое мнение:

— Все они вредные.

— Я и не связываюсь, — вздохнул Тоник.

— Обормоты, — уныло сказала Римка.

Дома Тоник рассеянно бродил из угла в угол. Конечно, он решил никуда не ходить вечером. Только все равно вспоминалась Лилька. Вспоминался белый стебелек одуванчика, который она наматывала на палец. Синие ленты в маленьких косах, которые торчат неодинаково. Ресницы с росинками…

— Ты чего сегодня скучный? — поинтересовалась мама, когда пришла с работы.

— Я не скучный, я задумчивый.

Он побродил еще немного и спросил:

— Мама, я красивый?

— Что, что? — удивилась мама. Посмотрела на него и вдруг весело сказала:

— Очень. В зеркало взгляни. Ты когда умывался?

Тоник снова принялся шагать из угла в угол: от фикуса до книжного шкафа и обратно. И чего Лилька к нему привязалась? Может, дать ей по шее? Но шея-то у нее, как стебелек одуванчика…

Тоник решил лечь спать пораньше. Только начало смеркаться, он пошел к постели. Хотел откинуть одеяло. Но почему-то не откинул, а полез под кровать. Вытащил оттуда жестянку с крышкой и детскую лопатку, которую они с Тимкой отточили, как саперную. Сунул лопатку за ремень. Вывел из чулана самокат…

В конце переулка, у зеленых ворот. Тоник постоял немного, чтобы собраться с духом. Потом повернул железное скрипучее кольцо и толкнул калитку. Хрипло залаял большой лохматый пес с грустной мордой и с хвостом, похожим на швабру без ручки. Тоник был знаком с этим псом.

— Бомба, — приседая, зашипел он. — Замолчи, балда.

Бомба замолчал и помахал шваброй. Тоник встал на завалинку, дотянулся до высокого окна и постучал три раза, как сказала Лилька. И поскорей отошел к калитке.

Лилька сразу выскочила на крыльцо: Тоник даже не успел сообразить, хотелось ему, чтобы Лилька вышла, или нет.

— Идем, если охота, — бросил он.

— Охота, — кивнула Лилька.

Когда они проникли на огород, сумерки уже сгустились. Снова повисла над крышами похожая на розовый шар луна. Стало прохладно. Пахло влажной землей. Белесый туман пластом лежал над грядами.

За маленькой бревенчатой баней у морковной грядки Тоник воткнул в землю лопатку.

— Здесь… А ты присядь. Твой сарафан с луны разглядеть можно..

Лилька послушно присела рядом на корточки.

Лопатка легко врезалась в чернозем. Тоник иногда включал фонарик и выбирал из земли жирных красных червей.

— Помогай, — велел он и подумал, что Лилька ни за что не посмеет взять в руки червяка. Но Лилька посмела. Только она каждый раз вздрагивала и поскорей бросала извивавшуюся добычу в жестянку.

Потом она прошептала Тонику в самое ухо:

— Мы как будто кладоискатели. Правда?

У Тоника защекотало в ухе, и он сперва рассердился, промолчал. Но затем все-таки сказал:

— Правда.

— Я бы одна никогда не пошла сюда, — опять прошептала Лилька. — Ты не боишься?

— Еще чего, — сказал Тоник тоже шепотом. — И ты не бойся.

Он покосился на Лильку. Девочка торопливо перебирала пальцами земляные комки и часто вздрагивала. Все-таки ей было страшно.

— Не бойся, — тихо повторил Тоник. — И червяков не трогай. Я сам. Смотри, все руки в земле.

— Ну и пусть.

— Ничего не пусть, — сказал он. Лилькиным рукам не быть в земле.

— Ну как она, чужая морковь? Сладкая?

Этот голос, наверное, был не очень громким. Но показался он оглушительней грозового раската. Тоник от неожиданности опрокинулся навзничь. Высокий человек в сапогах тянул к нему руку. Тоник не видел лица. Видел только эту руку с растопыренными пальцами.

И вдруг вскочила Лилька. Она нырнула под рукой и бросилась бежать по грядам. Тоник не понял, зачем она помчалась через огород, а не к забору. Человек заорал что-то и кинулся за ней. Но Лилька выскочила с огорода на двор, а со двора на улицу. Тоник опомнился. Подхватил свое имущество и махнул через забор.

Когда Тоник проходил мимо тополя, его окликнула Лилька. Она стояла за стволом. Дальше шли вместе.

У Лилькиных ворот они остановились, хотя Тоник и сам не знал, почему.

— Я боялась, что калитка во дворе у них закрыта, — призналась — Лилька. — А он гонится в сапожищах…

— Ты нарочно по грядам побежала?

— Он тебя схватить хотел…

Тоник стал вытаскивать из палисадника спрятанный там самокат. Он дергал его за руль, хотя самокат ни за что и не зацепился. Лилька стояла рядом. Она. наверно, тоже не знала, что сказать, и потому спросила:

— Ты зачем сюда подкову приколотил?

— Так, — сказал Тоник. — Приколотил…

Вдруг он уперся в рулевую доску и одним рывком отодрал подкову.

— Хочешь, отдам?.. Ну, подарю.

— Хочу, — кивнула Лилька. — А зачем?

— Ну, так, — тихо сказал он. — Просто так. Она приносит счастье.

— Правда?

— Это сказка, — вздохнул он. — Но зато можно вот что делать… Иди. на дорогу, дальше, еще дальше! Лови ее, не потеряй! Смотри!

Тоник пустил подкову по мостовой, и она со звоном полетела к Лильке. Брызнули золотые искры.

На следующее утро Тоник проснулся рано. Он встал, осторожно выдвинул ящик комода, вытащил из него все свои штаны: старые и новые, длинные и короткие. Во всех штанах он вывернул карманы. Так удалось собрать семь копеек. После этого Тоник слазил под кухонный стол. Там еще с прошлого месяца лежала трехкопеечная монета. Набрался, целый гривенник. Да еще один гривенник у Тоника был раньше.

В семь часов Тоник прибежал в кинотеатр «Северный», где шла «Судьба барабанщика». Он купил два билета на первый сеанс.

До начала оставалось чуть больше часа. Тоник вернулся в свой переулок. Было очень хорошее утро. С реки тянул прохладный ветер. Он приносил с берега маленькие «парашюты» одуванчиков и запах сырого. дерева. Солнце стояло уже высоко. Просмоленные лодки, что лежали у заборов, грели под его лучами свои горбатые спины.

Тоник спешил к зеленой калитке. Правда, спешил он, пока был далеко, а когда подошел совсем близко, перестал торопиться. Остановился. Зачем-то вытащил из кармана билеты и осмотрел с двух сторон. Сердце у него колотилось отчаянно. Оно вполне могло пробить грудную клетку, выскочить наружу и взорваться, как граната.

Но сердце не взорвалось. Оно стало колотиться тише, и Тоник вошел во двор. На этот раз Бомба не залаял. Он лениво поднялся, помахал шваброй и снова лег, положив на лапы грустную морду.

Тоник встал на завалинку. Приподнялся на носках. Стукнул по стеклу три раза. Стукнул и отбежал на всякий случай к калитке. Бомба опять помахал шваброй.

Прошла минута, а может быть, пять минут прошло. Никто не показывался. Тоник снова залез на завалинку, снова дотянулся до окна.

— Тебе кого, молодой человек? — услышал он. Лысый дядька с большим животом ив голубых подтяжках стоял на крыльце. Он потягивался и, лениво щурясь, смотрел на Тоника.

— Здравствуйте, — пробормотал Тоник, слетев с завалинки. — Мне Лильку… то есть Лилю.

Человек в голубых подтяжках поднял руки на уровень плеч, несколько раз согнул их и наконец ответил:

— Уехала Лилька. Ночью за ней мамаша приезжала.

— Ага, — сказал Тоник. — Ладно… До свиданья…

За калиткой он сунул руки в карманы и побрел к кинотеатру. В кармане лежали два билета. Один можно было отдать Тимке или Петьке. Но Тонику никому не хотелось отдавать этот билет.

Он шел, опустив голову, и смотрел, как пляшут на тротуаре тени тополиных листьев. Что-то сверкнуло у края тротуара. Тоник остановился. Он увидел подкову. Ту самую. Он узнал ее.

Тоник присел на корточки, положил холодную подкову на ладонь. Но ведь она была простым куском железа и ничего не могла рассказать.

Тоник встал. Он пошел дальше, держа подкову, как оторванную ручку чемодана. Он уже не смотрел на тени тополиных листьев.

У штакетника на углу Пушкинской и Старой Пристанской возвышалась куча металлолома. Этот лом еще три дня назад собрали мальчишки с окрестных улиц, но завод до сих пор не прислал машину.

Тоник вышел на середину мостовой, прищурился и метнул подкову в кучу металлолома.

Подкова звякнула о дырявый таз и затерялась среди железной рухляди, но Тоник все еще смотрел в ту сторону. Из-под таза торчал угол желтой таблички.

Тоник подбежал и выдернул ее. Это был номер ТК 11–25. Значит, кто-то оторвал его от самоката, чтобы прибавить лишние граммы к своей «добыче». А может быть, номер отлетел сам, и его нашли…

Тоник равнодушно сунул железную табличку под мышку и зашагал дальше.

Случилось так, что подкова и вправду помогла отыскать ему номер.

Но счастливым себя Тоник не чувствовал.

8. Звезды пахнут полынью

Два месяца на краю стадиона рабочие монтировали парашютную вышку. К августу она была готова. Пятьдесят метров высоты. Тонкое железное кружево.

Каждый день мальчишки приходили на стадион и ложились вокруг вышки на подсыхающую траву. Горы белых облаков медленно двигались к востоку, и казалось, что вышка падает им навстречу.

Мальчишки лежали, грызли травинки и смотрели на тех, кто прыгал.

Прыгали по-разному. Одни шагали, не раздумывая, с края площадки, другие чуть-чуть задерживались, словно про себя считали до трех. А некоторые по нескольку минут стояли под белым, просвечивающим на солнце куполом и переступали с ноги на ногу. Ветер полоскал шелковый провисший парашют. Человек на площадке вздыхал и смотрел вниз. Внизу лежали зловредные мальчишки. Они орали:

— Эй, ты там! Приклеился?!

Один раз случилось, что какой-то молодой дядька с длинными волосами и в голубом пиджаке так и не решился прыгнуть. Он задом наперед спускался по дрожащим железным ступенькам и говорил:

— У меня сердце…

Мальчишки выли. Инструктор ДОСААФ вернул длинноволосому деньги за билет:

— Пожалуйста… Раз у вас сердце…

Инструкторами были Женька Мухин, знакомый ребятам еще по водной станции, и пожилой хмурый Владимир Андреевич. За густую седину в коротком сердитом ежике прически мальчишки звали его Дедом.

Мухин внизу продавал билеты и объяснял новичкам, как подниматься на вышку и что делать перед прыжком. Дед — на верхней площадке — опутывал человека брезентовыми лямками, пристегивал карабинами парашют и рассказывал, как правильно приземляться.

Но иногда Дед надолго уходил. Тогда Женька ждал, пока из желающих прыгнуть наберется команда в пять человек. Потом вел их наверх и по одному сплавлял на землю. Сам прыгал последним.

А если никого из любителей парашюта не было, Мухин открывал задачник по физике, просил у мальчишек огрызок карандаша и, чертыхаясь, погружался в составление тепловых балансов. Он готовился не то в техникум, не то в училище. Тимка говорил: в авиационное. Когда спросили Женьку, он сказал:

— В школу поварского искусства.

Махнули рукой. Не поймешь, когда он серьезно, а когда так…

Однажды, когда не было Деда, Тимке удалось каким-то образом упросить Мухина, и тот разрешил прыгнуть.

После прыжка Тимка лежал в траве кверху пузом и небрежно объяснял:

— Когда приземляешься, надо ноги поджать и подтянуть стропы. Иначе на спину опрокинет. Ясно? А так все это ерунда. Главное, поджать ноги, чтоб спиной не хряпнуться…

Он, наверное, сто раз повторил, что надо поджать ноги и подтянуться на стропах. Тоник сказал:

— Слышали уж…

— Ну и еще послушай. Небось не треснешь, — буркнул Тимка и обиженно повернулся на живот.

Солнце грело плечи сквозь рубашки. Сонно шелестела трава. Желающих прыгнуть с вышки пока больше не было. Делалось скучно. И, наверное, просто так, чтобы разогнать молчание, Генка Звягин, который лежал рядом, лениво сказал:

— А самому завидно…

— Кому? — не понял Тоник.

— Тебе, — зевнул Генка.

— Чего завидно? — Тоник сел.

— Что Тимоха прыгнул.

— Ха… — сказал Тоник.

Не поворачиваясь, Тимка проворчал:

— Если «ха», прыгнул бы сам.

— Ну и прыгнул бы…

— Прыгни! — оживился Генка. Он приподнялся на локтях. Его серые, широко посаженные глаза смотрели на Тоника с ядовитым прищуром. — Спорим, не прыгнешь!

— Мухин же не пустит.

— А ты спрашивал?

— Все спрашивали. Никого же не пустил.

— А Тимку?

— Сравнил! Он же вон какая оглобля.

— Сам оглобля, — сказал Тимка и зевнул.

Подползли на животах (подниматься-то неохота) маленький Петька Сорокин и еще один Петька, из Тимкиного класса.

— Айда, спросим Женьку, — наседал Генка. — Боишься?

Петькам захотелось знать, кто чего боится.

— Антошка прыгнуть обещал, а теперь трясется. Спорим, не прыгнешь?

— На что спорим? — спросил Тоник и встал.

— Хоть на что… На твой фонарь и на мой ножик.

Генка знал вещам цену: у старого, никудышного на вид фонарика был большой зеркальный отражатель. Свет вырывался как из прожектора.

Луч бил метров на сто.

Но и ножик был хороший, охотничий. Рукоятка его кончалась двумя бронзовыми перекладинками с зацепами, чтобы вытаскивать из ружейных стволов застрявшие гильзы. Из-за этих перекладин, когда открывали главное лезвие, нож делался похожим на кинжал.

Мальчишки уже обступили Тоника и Генку. Ждали. Тоник молча раздвинул их плечом и пошел к Женьке.

Мухин сидел в дверях фанерной будки, построенной рядом с вышкой. Он читал. Он не взглянул на Тоника.

— Жень, — сказал Тоник.

— Ну?

— Прыгнуть бы, Жень, а? — сказал Тоник громко, чтобы слышали.

— Не плохо бы.

— Можно?!

Тоник этого совсем не ждал. Сейчас? Так сразу? Серебристые сплетения тонкого металла уходили высоко в синюю пустоту. Казалось, вышка тихо звенит от несильного и высокого ветра. Там, наверху, этот звон становится, наверно, тревожным и напряженным…

— Можно? Да? — уже тихо проговорил Тоник.

— Нельзя, — сказал Мухин, не отрываясь от книги. Его смуглое горбоносое лицо было невозмутимым.

— Ну, Женя, — по молчав, начал Тоник. — Ведь никто же не видит. Никого же нет. Ну, Тимка же прыгал.

— Он тяжелый, — сказал Мухин, перелистывая страницу.

И далась ему эта книга! Хоть бы интересная была, а то одни цифры да значки какие-то. Уж захлопнул бы ее скорее и прогнал бы всех от вышки!

Генка, Тимка и оба Петьки молча ждали.

— Жень, — сказал Тоник.

Женька пятерней поправил нависшую на лоб курчавую шевелюру и наконец отложил книгу.

— Вы отвяжетесь, черт возьми?!

Мальчишки не двинулись. Тоник царапал каблуком вытоптанную траву.

— Сколько в тебе весу?

— Сорок почти, — соврал Тоник.

Мухин раздраженно усмехнулся:

— Почти… У парашюта противовес как раз сорок кило. Повиснешь над всем городом и будешь болтаться, как клоун на елке. Не понятно, да?

— Понятно, — вздохнул Тоник. — А если я карманы камнями набью? Или дроби насыплю? А? Она тяжелая…

Женька молча и почти серьезно оглядел щуплого Тоника. Потом поднял книгу и, уже глядя в нее, объяснил:

— Загрузишь карманы — штаны вниз и улетят. А сам повиснешь.

Это было уже издевательство. Тоник повернулся к ребятам и пожал плечами. Мальчишки его поняли. И Тимка, почти забыв обиду, проворчал:

— Айда отсюда…

Там, где Тоник лежал раньше, место было уже занято: пришли какие-то малыши и восторженно галдели, задрав головы.

Тоник молча прошел дальше, к забору, и лег там среди шелестящих высохших стеблей. Он как-то сразу устал после разговора с Мухиным.

У левой щеки его начиналась полянка, заросшая луговой овсяницей. Там среди спелой желтизны рассыпался сухой стрекот кузнечиков. Справа нависали покрытые седоватой пыльцой кусты полыни.

Полынь пахла заречной степью и теплом позднего лета. Тонику нравилось, как она пахнет. Иногда он растирал в пальцах ее листья, и потом ладони долго сохраняли горьковатый и какой-то печальный запах…

Зашуршали шаги, и Тоник увидел над собой Генку Звягина. Генка держал на ладони свой ножик.

— Бери…

— Зачем?

Глядя в сторону, Генка небрежно сказал:

— Выспорил, ну и бери.

— Я же не прыгал, — сказал Тоник. — Ты в уме?

— В уме. Все равно ты бы прыгнул, если бы Мухин пустил…

— Если бы да кабы… Ну тебя… — Тоник отвернулся.

— Слушай, — тихо сказал Генка. Наклонился, сгреб Тоника за рубашку и заставил сесть. — По-твоему, у меня совести нет? Если я нож проспорил, буду его зажимать?

— Ну-ка отцепись. — Тоник встал. — Я к тебе не лезу. И ты не лезь.

Генка стоял напротив. Тонкий, жилистый, будто сплетенный из коричневых веревок. И каждая жилка была в нем натянута. Генка считал себя справедливым человеком и не терпел, когда ему мешали проявить свою справедливость. Он сжал губы, и широкие скулы с редкими-редкими веснушками стали бледными и острыми.

— Значит, не прыгнул бы? Сам признаёшься? — тихо спросил Генка.

— Я?! — Тоник оттопырил губу.

— Ну и не брыкайся.

Генка быстро сунул ему ножик в карман рубашки и зашагал в сторону калитки. Прямой, быстрый, легкий. Уверенный, что сделал все как надо…

Беспокойные мысли чаще всего приходят вечером, когда вспоминаются радости и обиды отшумевшего длинного дня.

Сначала появляется просто мысль, такая же, как другие, не печальная, не радостная — воспоминание о чем-то. Но вот она застревает в голове, не укладывается как надо, царапает острыми краями. Словно та железная штука в кармане, которую Тоник сегодня нашел на дороге. Недовольно крутятся с боку на бок другие мысли, ворча на беспокойную соседку. Потом вскакивают и вступают в перепалку. Но беспокойство трудно победить. Оно растет, прогоняет сон, который подкрадывался раньше времени…

Генкин охотничий ножик оттягивал карман рубашки. Маленький, а до чего тяжелый… Тоник со стуком выложил его на подоконник. Сел на стул и стал смотреть в окно. Ведь можно сидеть совсем не двигаясь, даже когда мысли не дают покоя.

Желтый светофор-мигалка через каждые две секунды бросал в сумерки пучки тревожного света. И кто придумал повесить светофор на этом перекрестке? Машины проезжают здесь раз в год!

Вспышки словно толкают мысли Тоника: «Прыгнул бы? Или не прыгнул?.. Прыгнул — не прыгнул… Прыгнул — не прыгнул…» Кажется, что кто-то обрывает у громадной желтой ромашки крылья-лепестки…

А прыгнул бы?!

Все мальчишки поверили, когда он уговаривал Мухина. А если бы Мухин разрешил? Тоник передергивает плечами. Вспоминается высота. Парашют с земли кажется маленьким, как детская панамка… Тоник не боится, что парашют оборвется. Ерунда! Парашюты на вышках не обрываются. Но страшно думать о прыжке.

О первой секунде!

О том коротком времени, когда еще не натянулись стропы. Когда человек падает в пустоте.

Это жутко — падать в пустоте.

Все чаще и чаще, почти каждую ночь, Тонику снится одно и то же: он падает. Летит вниз, летит без конца! Хочется крикнуть, но грудь перехвачена чем-то крепким, как железный обруч.

Мама сказала однажды:

— Это ты растешь…

Лучше бы уж не рос. Маленькому легче. Маленький может сказать: «Боюсь».

А если тебе одиннадцать?..

Свет лампы искрился на зеленой ручке ножика. «Отдам, — решил Тоник. — Завтра отдам Генке. Подумаешь, лезет со своими спорами, когда не просят!»

Сразу стало спокойнее. Вернуть ножик — и дело с концом. А там будет видно.

Только что «будет видно»?

Он, конечно, отдаст ножик. А Генка? Он, наверно, возьмет. Он, может быть, даже ничего не скажет. Криво улыбнется и опустит ножик в карман. А что говорить, когда и так ясно. И они опять будут лежать в траве и смотреть на парашют и на небо. А небо перечеркнуто белыми следами реактивных самолетов. Сами самолеты не видны. Они высоко. Оттуда если прыгать, то затяжным. Затяжным — это не с вышки. Говорят, ветер в ушах ревет, как зверь, а земля, поворачиваясь, летит навстречу, готовая сплющить человека в тонкий листик…

Ладно, ты можешь бояться этого, если тебе все равно. Если хочешь стать бухгалтером, шофером, киномехаником, садоводом… Да мало ли кем! Но если…

Тоник лег щекой на подоконник. Звезды были яркими, белыми, холодными. Август не то, что середина лета. Нет еще десяти часов, а уже совсем темно. Опустилась ночь, по-осеннему черная и по-летнему теплая. Пахнет сухим нагретым асфальтом и мокрыми досками причалов — с реки. Светофор-мигалка все шлет и шлет в темноту перекрестка желтые волны. И звезды каждый раз съеживаются и тускнеют…

— Ложился бы ты. — Это вошла мама. — Каждый день носишься до темноты, а потом засыпаешь, где попало… Укладывайся, лохматый.

Она подошла сзади и ласково запустила пальцы в его нестриженные волосы. Запрокинув голову, он посмотрел в мамино лицо. Но сейчас не могла помочь и она.

Тоник сказал:

— Не хочется спать.

Он встал.

— Куда еще? — забеспокоилась мама.

— Я быстро.

— Куда это быстро? На ночь глядя!

— Ну, к Тимке. Надо мне там… — пробормотал он, морщась от того, что сейчас приходится врать. И повторил с порога:

— Я быстро!

— Вот погоди, папа узнает…

Он не дослушал.

Теперь Тоник думал только об одном: пусть Женька Мухин будет у себя на месте. Он должен сегодня ночевать в будке. Тоник слышал, как он говорил:

— Дома Наташка ревет, бабка ругается. А здесь тихо, прохладно. Долбай себе физику хоть всю ночь.

Может, и вправду долбает?

До стадиона два квартала. В заборе нет одной доски.

Здесь!

Наспех сколоченная фанерная будка светится всеми щелями.

Вышку прятала темнота. Лишь высоко-высоко горела красная стеклянная звезда. Это не украшение — Тоник знал. Это сигнал для самолетов.

Вобрав рассеянный свет звезды, чуть заметным красноватым пятном плавал там купол парашюта. Женька не снимал его, если ночевал на стадионе и если ночь была безветренной и ясной.

Тоник подошел к будке. Фанерная дверца уехала внутрь, едва он коснулся пальцами, — без скрипа, тихо и неожиданно. Свет ударил по глазам.

Мухин лежал на спине, поверх одеяла, закрывавшего топчан. Он спал. Одна рука опустилась и пальцы уперлись костяшками в земляной пол. На каждом пальце, кроме большого, — синие буквы: Ж-Е-Н-Я. Он был в черной майке-безрукавке. Открытый учебник лежал у него на груди. Грудь поднималась короткими толчками. Развернутые веером страницы вздрагивали, словно крылья больших белых бабочек.

В другом углу, спиной к двери, сидел на чурбане незнакомый светловолосый парень в шелковой тенниске. Он поставил на дощатый столик локти, обхватил руками затылок и замер так над книгой.

Тоник растерялся. Он стоял у порога, не зная теперь, что делать и что говорить.

Парень вдруг отпустил голову и обернулся.

— Что там за привидение? Ты зачем?

Тоник, жмурясь от света, шагнул в будку. Снова посмотрел на Мухина. Шепотом спросил:

— А он… спит?

— А ты не видишь?

Женька неожиданно открыл глаза. Качнул головой, провел по лбу ладонью и снял с груди учебник. Потом уставился на Тоника.

— Ты зачем здесь? Гость из ночи…

— Я думал… — начал Тоник. — Если ты один… Может быть, можно сейчас. Темно ведь и никого нет…

— Прыгнуть? — громко спросил Мухин.

— Да. — Тоник сейчас не волновался. Было уже ясно, что Женька не разрешит. Он смотрел на Тоника долго и молчал. Наверное, подбирал слова, чтобы как следует обругать его за позднее вторжение.

Вдруг Женька легко вскочил.

— Пойдем!

Что-то ухнуло и замерло внутри у Тоника.

Приятель Мухина медленно закрыл книгу.

— Женька, — сказал он тихо и очень серьезно. — Не валяй-ка дурака, дорогой мой.

— Ладно тебе, — ответил Женька. И засвистел кубинский марш.

— Что ладно? — вдруг разозлился парень. — Потом опять будешь…

— Потом не буду, — сказал Женька. — Успокой свои нервы.

— Я успокою. Я расскажу в клубе.

— Ничего ты, Юрочка, не расскажешь. Разве ты способен на свинство?

— Для твоей же пользы! Это будет свинством?

— Да! — жестко и незнакомо произнес Мухин. — Надо знать, когда проявлять благородство. Сейчас — не надо.

Тоник смотрел на него чуть испуганно и удивленно. Мухин стал какой-то другой. Не похож он был сейчас на знакомого Женьку, который со всеми ребятами на равной ноге.

Или этот свет яркой лампочки так падал на его лицо? Оно был резким и строгим. Лоб до самых глаз покрывала тень от волос. В этой тени сердито блестели белки.

— Не волнуйся. Юра, — сказал Женька.

— Дурак, — сказал Юра. И обратился к Тонику: — Слушай, парень, катись домой. Пойми ты…

— Никуда он не покатится. Он пойдет со мной, — перебил Женька, и подтолкнул Тоника к дверям.

После яркого света ночь показалась абсолютно черной. Огни были скрыты забором стадиона. Лишь звезда на вышке да белые высокие звезды неба горели над темной землей.

Тоник понял, что вот сейчас придется прыгать. Очень скоро. Череп минуту. И словно кто-то холодными ладонями сдавил ему ребра. Тоник вздохнул. Вздох получился прерывистый, как при ознобе.

— Сюда. — Мухин подтолкнул его к ступенькам. — Ну, давай. Марш вперед.

Тонкие железные ступеньки вздрогнули под ногами. Они казались легкими и непрочными. Интересно, сколько их? Спросить бы у Женьки Но Тоник не решился.

Они поднимались молча. Казалось, что вышка начинает тихо гудеть в темноте от двойных металлических шагов. Тоник плотно, до боли в пальцах перехватывал холодную полоску перил.

Чем выше, тем реже и прозрачнее становилась темнота. Черная земля уходила вниз, из-за высокого забора поднимались огни города. Их становилось все больше.

Тоник шагал, очень стараясь не думать, что между ним и уже далекой землей — только тонкие пластинки железа… Оставались внизу площадки и повороты. И наконец над головой смутно проступил квадрат люка. В нем горели звезды.

Тоник выбрался на площадку и встал у края люка, не выпуская перил. Красная лампа светила над ним совсем низко, метрах в трех. Она оказалась громадной. Купол парашюта навис багровыми складками.

Мухин, оказывается, сильно отстал. Его шаги раздавались глубоко внизу.

— Женя, — сдавленно позвал Тоник.

— Не шуми ты. Иду, — глухо ответил он из черной дыры люка.

Тоник ждал. Он не смотрел вокруг, потому что было страшно. Лишь краем глаза он видел большую россыпь огней.

Мухин поднялся и несколько секунд стоял молча и неподвижно. Потом нащупал и отстегнул парашютные лямки, которые висели на перилах.

— Иди ко мне… Да отпустись ты, никуда не свалишься. И не дрожи.

— Это я дрожу? — хрипло сказал Тоник и заставил себя расцепить пальцы.

Женька надел на него брезентовые лямки. Застегнул пряжки на груди, на поясе, у ног. Лямки оказались неожиданно тяжелыми. Щелкнули железные карабины — Мухин прицепил парашютные стропы. И сказал:

— Подожди…

Тоник стоял на середине площадки. Пустота охватывала его. Она была всюду: внизу, под тонким настилом, и вокруг. Она ждала. Огни сливались в желтые пятна.

Мухин шагнул к перилам и откинул тонкую железную планку — последнее, что отделяло Тоника от пустоты.

Потом Женька не то спросил, не то приказал:

— Ну, пошел…

И Тоник пошел. Надо было идти. У него все застыло внутри, а по коже пробегала электрическая дрожь. Очень хотелось за что-нибудь ухватиться. Крепко-крепко. Он вцепился в лямки: если уж держаться, так за то, что будет падать вместе с ним. Шаг, второй, третий, четвертый. Край совсем близко, а сколько много шагов. Или он едва ступает?

Но вот обрыв.

Больше не сделать даже самого маленького шага. И задерживаться нельзя. Остановишься хоть на секунду — и страх окажется сильнее тебя.

Шагнуть?

Тоник глянул вверх. Звезды мигали. Он стал наклоняться вперед.

Все вперед и вперед.

И вот он перешел границу равновесия. Ноги еще касались площадки, но уже не держали его. Пустота качнулась навстречу. Пошел!

И вдруг сильный рывок бросил его назад, на доски площадки.

Тоник увидел над собой черную фигуру Мухина.

— Нельзя, — сказал Женька. — Пойми, там противовес. Ты не потянешь вниз.

Прежде, чем Тоник встал, Мухин отцепил парашют. И повторил:

— Понимаешь, нельзя…

Тоник понял. Понял, что Женька издевается! Как над беспомощным котенком! Нет, еще хуже!! Зачем? Ведь он уже почти прыгнул! Сейчас, в эту секунду уже все было бы позади!

Тоник рванул с себя лямки. Он знал, что сейчас заплачет громко, взахлеб. Ни за что не сдержаться, потому что в этих слезах не только обида. В них должно было вылиться все напрасное волнение, весь страх, который он сжал перед прыжком.

— Собака! Змея! — сказал он перед тем, как заплакать. Он совсем не боялся Мухина. Он ненавидел его изо всех сил. Уже почти со слезами он выкрикнул: — Жулик! Подлый обманщик!

Мухин поднял руки. Тоник понял — сейчас Женька ударит. Но не закрылся, не шевельнулся. Пусть!

Мухин ладонями сжал плечи Тоника. И сказал негромко:

— Ведь не жалко мне. Но, честное слово, нельзя.

Тоник стих.

— Ведь ты бы прыгнул, — сказал Женька, не отпуская его.

Тоник молчал. Он так и не заплакал, но слезы остановились где-то у самого горла.

— Ты бы все равно прыгнул, — повторил Женька. — Я поймал, когда ты уже падал. Главное-то знать, что не испугался. Верно?

Тоник молчал. Ему стало стыдно за свой отчаянный злой крик. Он пошевелил плечами. Женька послушно убрал руки.

Тоник подошел к перилам. Теперь уже не было страшно. Ведь он знал, что прыжка не будет. Он различил среди беспорядочной россыпи огней прямые линии уличных светильников, цветные вывески магазинов. На востоке огни прорезал широкий темный рукав, по которому тихо двигались светлые точки. Это была река.

— Не переживай, — сказал за спиной Женька. — Ты сможешь, если будет надо.

Тоник пожал плечами.

— Высота пугает, да? — спросил Мухин.

— Да, — тихо сказал Тоник.

— Ничего. Пройдет. Это как боязнь темноты у маленьких. Проходит. Ты боялся темноты?

— Да, — прошептал Тоник.

— Ничего… Не в этом главное.

— А в чем? — спросил Тоник, глядя, как далеко-далеко, на его перекрестке вспыхивает желтая искра светофора.

— Станешь побольше, поймешь, — сказал Женька.

Тоник решил не обижаться. В конце концов, Мухин, может быть, прав.

И Тоник сказал:

— Тебе хорошо. Тебе уже в аэроклубе самолет, наверно, дают…

— Нет уж… — ответил Женька.

Он произнес это очень медленно, с каким-то глубоким вздохом. И Тонику показалось даже, что вместо Мухина подошел и встал в темноте кто-то другой, с большой тоской на душе.

— Нет уж, — повторил Женька своим обычным голосом. — Не возьмут меня. Двигатель барахлит.

— Что? — встревоженно спросил Тоник.

— Ну что… — Он резко взял Тоника за кисть и прижал его ладонь к своей груди. Под майкой то слабо и медленно, то сильно и коротко толкалось Женькино сердце.

Хриплым и злым шепотом Женька сказал:

— Булькает, как дырявый чайник. Аж в горле отдает.

Тоник тихо отнял ладонь.

— Может, еще пройдет, — прошептал он, потому что надо было хоть что-то сказать. Потому что ему показалось, будто он виноват перед Женькой. И стало понятно упорство парня, который не пускал Женьку на вышку.

Женька отвернулся. Он стал смотреть куда-то вниз, навалившись на железную планку.

Тоник подвинулся ближе.

— Может, еще пройдет? — тихо повторил он.

Окруженный кольцом огней, внизу лежал темный стадион. Со стадиона тянул запах теплых листьев полыни.

В черном зените горели белые звезды. Они очень ярко горели. До них отсюда было чуть ближе. И, может быть, поэтому казалось, что и они пахнут земной горьковатой полынью.

9. Крылья

На маленьком досаафовском аэродроме мальчишку знали все: планеристы, инструкторы шоферы и хромой сторож дядя Костя.

Первый раз его увидели весной, когда начались пробные полеты. Мальчик стоял недалеко от мотолебедки и смотрел, как длинными крыльями рассекают воздух зеленые «Приморцы». С тех пор он приходил почти каждый день. Сначала его прогоняли: просто так, по привычке, как гоняют любопытных мальчишек, чтобы не мешали серьезному делу. Потом к нему привыкли.

Он помогал курсантам подтаскивать к старту планеры, пристегивать парашюты, расстилать и свертывать белые полотнища посадочных знаков.

Вечером вместе со всеми мальчик сидел у костра. Над аэродромом висело, опрокинувшись, темно-серое, с синим отливом небо. На северо-западе приподнимала сумерки желтая закатная полоса. Крикливые поезда проносились за темной рощей, и от их железного гула вздрагивали одинокие звезды. Курсанты пекли картошку, накопанную на соседнем огороде, инструктор Григорий Юрьевич рассказывал о своей службе в полярной авиации.

А мальчик ни о чем не говорил. Он только слушал и постоянно думал об одном и том же.

Долгое время мальчик на решался попросить, чтобы его взяли в полет. Когда он, наконец, сказал о своем желании, ему, конечно, отказали. В этот день он больше ни о чем не просил. Назавтра он сказал Олегу — одному из наиболее опытных планеристов:

— Даже собаку катаете, а меня нельзя?

Он имел в виду Мирзу, маленького шпица, на счету которого было не меньше десятка полетов.

— За собаку отвечать не придется, — ответил Олег.

Через неделю, сломленный ежедневными просьбами, Олег сказал Григорию Юрьевичу, что хочет прокатить мальчишку. Тот разрешил.

На следующее утро мальчик пришел на аэродром так рано, что даже дядя Костя еще спал. Только через три часа появились планеристы. Еще через полчаса пришел моторист лебедки. Потом вывели из ангара недавно полученный планер. Каждый был занят своим делом и никто не замечал, как вздрагивал голос мальчишки, когда он старался подавить волнение.

— Сначала я полечу один, — сказал Олег, надевая парашют. — А тебя возьму во второй раз.

На другом конце аэродрома загудела лебедка, трос натянулся, и планер взмыл по крутой траектории.

И вдруг кто-то очень спокойно, как показалось мальчику, произнес:

— Не может отцепиться.

Планер был уже над самой лебедкой, но трос все еще удерживал его. Мальчик представил, как в кабине Олег судорожно дергает черный рычажок, чтобы освободиться от троса. На другом конце поля заметалась фигурка машиниста. Он хотел обрубить трос и не мог найти топор. Планер вошел в крутое пике, затем у самой земли сделал штопорный виток и как-то наискось врезался в огородные гряды за аэродромом.

Мальчик стоял с побелевшим лицом, стоял неподвижно и слышал, как отовсюду наваливается тишина, плотная, словно ватное одеяло. И только когда, взревев, промчались мимо него мотоциклы с инструктором и курсантами, он очнулся и побежал. Впервые мальчик почувствовал, какой все-таки огромный этот маленький аэродром. Когда мальчик, задыхаясь, подбежал к упавшему планеру, Олега уже увезли в больницу.

На следующий день мальчик не пришел на аэродром.

Он появился через четыре дня и сказал планеристам:

— Я в больнице был. У Олега ребра сломаны и рука. И сотрясение мозга было. А сейчас ничего…

— Ничего? — усмехнулся Григорий Юрьевич, который тоже был в больнице.

Мальчик потупился. Потом тронул инструктора за рукав.

— Олег долго пролежит, — тихо сказал он. — Можно мне с кем-нибудь полететь? Можно, а?

Григорий Юрьевич долго смотрел на мальчика, слегка наморщив лоб. Потом он сказал:

— Ты здесь крутишься столько времени… Как хоть тебя зовут?

— Антон, — хмуро сказал мальчик.

— Смотри-ка ты… Совсем крылатое имя.

— Почему?

Он тут же понял почему: на краю аэродрома стрекотал мотором другой «Антон» — маленький АН-2.

Григорий Юрьевич взглянул на часы.

— Иди к Мише Крылову, — сказал он. — Пусть он даст тебе свой парашют.

1960–1963 г.г.

Content

Владислав Крапивин
Мальчишки, мои товарищи
Ранние рассказы. 1957–1963 г.г.

Страна Синей Чайки

Предисловие

Открытие профессора Аргона

Находка Эника

Приобретение Бирома Бахбура

Первая ошибка

Эник собирает друзей

Сын капитана Дейка

План Нааля

Железная армия Бахбура

Послесловие, (которое, как и предисловие, написано через сорок лет)

Камень с морского берега

1

2

3

4

5

6

7

Похищение агента

Четыреста шагов

Бабочка

Победитель

Экспедиция движется дальше

Зелёная монета

«Овод»

Светлый день

Восьмая звезда

Прачка

Табакерка из бухты Порт-Джексон

Письмо Северной Королевы

Надпись на брандмауэре

Снежная обсерватория

Там, где течет Ориноко

Медленный вальс

Галинка

Имени погибших…

Похлебка с укропом

Рик — лайка с Ямала

Минное заграждение

Костёр

Планшет

1

2

Рейс «Ориона»

Осколок моря

Настоящее

Вспомните «Эдельвейс»

Рукавицы

Трое с барабаном

Самый младший

Толька

Риск

Крепость в переулке

Генка и первый «А»

Почему такое имя

1. Почему такое имя?

2. Айсберги проплывают рядом

3. Минута солнца

4. Рубикон

5. Стенгазета

1

2

3

6. На берегу

7. Подкова

8. Звезды пахнут полынью

9. Крылья