Архимандрит Феофан

Несвятые святые женщины

Преподобная Мария Египетская

Мария родилась в Египте и с юных лет впала в бездну разврата. Причиной стала ее необыкновенная красота: большие синие глаза на кротком лице и светлые волосы, что было редкостью в тех местах. Началось с обычного неповиновения родителям – и увлечений юношами, с ночных прогулок под луной в оливковых садах и пальмовых рощах. И дошло до того, что она оставила родительский дом, переехав в город – в Александрию. После этого от пятнадцатилетней девицы нельзя было ждать вообще ничего, кроме соблазнов.

И Мария, cпускаясь ниже и ниже по лестнице порочной страсти, скоро оказалась на самой последней ее ступени. Так она провела около семнадцати лет. Казалось, не было уже надежды. Но Господь не оставил блудницу Марию и Своей премудростью обратил ее ко спасению.

Было это так. Однажды она увидела множество народа из Ливии и Египта, шедшего к морю, чтобы плыть в Иерусалим на праздник Воздвижения Святого Креста Господня. Ей тоже захотелось быть с ними. Но не ради Иерусалима и не ради праздника, а чтобы предаваться разврату.

Юноши-моряки увидели ее готовность ко всяческой разнузданности и взяли ее на свой корабль, а так как медлить было не для чего, корабль немедленно снялся с якоря.

И она плыла в Иерусалим, оскверняя своими делами море, как прежде оскверняла землю. Ни святой город, ни вид Голгофы и Гроба Господня не могли остановить ее привычку к блуду. Мария и в Иерусалиме продолжала губить себя и совращать других…

Когда наступил день торжественного поклонения Кресту Христову, Мария вместе со всеми захотела войти в храм, но как ни старалась приблизиться к его дверям, каждый раз ее отталкивала толпа народа. Сначала она подумала, что это случайность. Она стала протискиваться в церковь, но у нее снова ничего не получилось. Наконец, Мария убедилась, что только она одна не может попасть внутрь. Тогда в ней проснулась совесть. Марию поразила мысль, что не люди, а Бог и собственные грехи не допускают ее к святыне.

Вдруг взгляд ее случайно остановился на иконе Пресвятой Богородицы, и, потрясенная, она вдруг осознала всю мерзость своей жизни.

Долго и усердно молилась Мария Пресвятой Богородице, умоляла позволить ей войти в храм и увидеть Крест, на котором пострадал Христос. Наконец ей показалось, что ее молитва услышана. Со страхом Мария подошла к церковным дверям, и на этот раз беспрепятственно вошла внутрь. Там она увидела Животворящий Крест Господень и поняла, что Бог готов простить кающихся. Она снова вернулась к иконе Пресвятой Богородицы и обратилась к Ней с мольбой указать ей путь к покаянию. И тут она услышала как бы далекий голос: «Иди за Иордан, там обретешь покой для твоей души».

Мария немедленно отправилась в путь, добралась до реки Иордан, переправилась на другой берег и удалилась в глубину Иорданской пустыни. Она не только отвергла всю прежнюю роскошь, но и вознеслась над человеческой природой. За время ее пребывания в пустыне у нее не было ни крова, ни одежды, ни пищи. Она взяла с собой из Иерусалима только три малых хлеба. Пищей для нее служил не столько хлеб, сколько молитва и благодать Божия. И среди таких подвигов она провела сорок семь лет.

В то время в иорданской пустыне подвизался старец Зосима. Когда братия монастыря в дни поста уходила из обители, чтобы поститься в уединении, старец по откровению Божию ушел далеко за Иордан. Много дней скитался он по пустыне, и однажды в отдалении промелькнуло подобие человеческого тела, совершенно иссохшего и опаленного солнцем, прикрытого лишь длинными волосами. Зосима устремился к бегущему от него призраку и со слезами умолял его остановиться и дать ему свое благословение. Тогда старец услышал жалобный голос:

– Авва Зосима, я женщина! Брось мне свою одежду и подойди!

Зосима узнал историю ее жизни и, пораженный этим смиренным рассказом, удивлялся, где она нашла столько сил для такого тяжкого испытания.

– Страшно вспоминать прошлое, – сказала отшельница. – Вот уже сорок семь лет, как я в пустыне, и первые семнадцать лет я провела в адской борьбе с моими страстями, как с лютыми зверями. Любившая вино, я иногда не могла утолить и каплей воды свою жажду. Много страдала от голода, зноя и болезней и часто лежала, как бездыханный труп. Прежние вожделения, как пламень, сжигали меня, я падала на землю, в слезах призывала на помощь Бога и не вставала с земли до тех пор, пока моя душа не обретала покой.

Я не видела живой души со дня моего перехода через Иордан. Сейчас я чувствую, что мои силы тают. Выполни пламенное желание моего сердца – я не приобщалась Святых Таин с того времени, как перешла через Иордан. Следующим постом ожидай меня в Великий четверг со Святыми Дарами на Иордане. Теперь же прощай и молись обо мне.

После этого Мария скрылась. Зосима поклонился, поцеловал то место, на котором стояли ноги подвижницы, и вернулся в монастырь.

На следующий год, исполняя просьбу Марии, старец Зосима взял Святые Дары и отправился к Иордану. На другом берегу он увидел Марию, которая, подойдя к реке, осенила воду крестным знамением и спокойно пошла по ней. С благоговейным трепетом смотрел старец на идущую по воде святую. Когда Зосима хотел поклониться ей, она воскликнула:

– Что ты делаешь? Ведь ты же иерей, несущий Святые Дары!

Зосима ответил:

– Слава Тебе, Боже, показавшему мне на примере Своей рабы, насколько я далек от совершенства!

С умилением приняла она Божественные Христовы Тайны и со слезами произнесла молитву святого Симеона Богоприимца: «Ныне отпускаешь рабу Свою, Владыка, по словам Своим, с миром, ибо видели глаза мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицом всех людей».

– Еще хочу попросить тебя, отче, – сказала она пустыннику. – На следующий год приди опять на то место, где я беседовала с тобой в первый раз, и опять увидишь меня!

И она удалилась в пустыню.

Прошел год. Пустынник пошел искать преподобную. И вот он увидел на песке ее бездыханное тело. С горькими слезами припал старец к ногам умершей. Вдруг он заметил, что в изголовье начертаны на песке слова: «Авва Зосима! Погреби тело убогой Марии на этом месте, верни прах праху, а за меня ради Господа молись. В ночь страданий Господа я отошла к моему Спасителю, причащенная Святых Таин. Помолись об убогой Марии».

Радуясь славе той, чье имя он узнал только после смерти, святой старец отпел преподобную и раздумывал, чем ему выкопать могилу. Вдруг пришел лев и стал лизать ноги Марии. Зосима испугался зверя. Потом он собрался с духом, перекрестил льва и приказал ему, чтобы тот помог выкопать могилу для погребения угодницы Божией. Лев стал передними лапами рыть землю.

Похоронив святую, Зосима заплакал и просил Марию, чтобы она молилась за всех. И разошлись они в разные стороны: лев ушел в пустыню, старец в свой монастырь, а тело Марии – в землю.

Придя в обитель, Зосима рассказал братии о святой Марии, и они удивлялись, слыша о величии Божием, и со страхом и любовью поминали преподобную.

Старица

Евфимию Григорьевну Попову еще при жизни называли старицей. Она родилась в селе Каликине, в набожной крестьянской семье. Кто дал ей духовное воспитание – неизвестно.

С четырнадцати лет она стала тайком уходить из дома, иногда на несколько дней, и проводила ночи в молитве на церковной паперти. Стала ходить ко всем службам в каликинской церкви, держала суровый пост, иногда по два-три дня ничего не ела.

Избегая развлечений, она искала уединения и больше любила слушать, чем говорить. Держалась скромно, покорно, говорила кратко и разумно, подолгу молилась со слезами на глазах.

Родители не мешали дочери в ее склонностях. Когда она достигла зрелого возраста, они выстроили ей у сельской церкви небольшую хижину. Здесь она стала жить и принимала к себе только отца и мать, они приносили ей хлеб и воду. Душа Евфимии с такой силою устремилась к Богу, что она не замечала неудобств, и даже зимою редко топила свою хижину.

Через несколько лет затвора, из которого она выходила лишь в церковь, Евфимия приняла на себя труднейший подвиг христианской жизни – юродство Христа ради.

Она стала ходить по улицам своего родного села, являлась в дома, уличала крестьян в пороках. Иногда люди, рассерженные правдой, бранили ее и даже били. Она спокойно выносила все, не жаловалась и прощала обидчиков.

Особенно пришлось ей натерпеться от волостного старосты, которого она на людях обличала в развратной жизни. Он вытолкал ее из своей избы, и с дубинкой в руках преследовал до самой кельи.

Людей же с мягким сердцем обличительные слова Евфимии удерживали и предохраняли от проступков и бед.

Проявился в Евфимии дар прозорливости. Когда в Каликине загорелся дом, на сельской колокольне ударили в набат, поднялась суматоха. Евфимия с посохом в руках вышла из своей хижины, и, бегая по селу, останавливалась перед некоторыми домами и говорила:

– Вот этот дом сию минуту загорится: в нем живут грешники, Бога гневлют и в грехах не каются.

И дома эти действительно сгорали, а другие оставались целы.

До смерти Евфимия жила в Задонске. Ей выстроили особенный дом, в котором вместе с ней жили верующие вдовы и девицы. Эта община устроила приют для бедных, и Евфимия была у них старшей.

Ее жизнь стала спокойней. Она постоянно ходила в Задонский монастырь и всегда усердно молилась. Дома большую часть времени тоже проводила в молитве. Она погружалась в такое высокое созерцание, что часто к ней входили, а она не замечала.

Она обращалась за советами и наставлениями к Илариону Троекуровскому. Он принимал ее с великим уважением, и сам часто пользовался ее опытом, искал совета и поддержки.

Когда Евфимия приходила к отцу Илариону, иной раз он посылал ее ночевать в холодную комнату со словами:

– Поди туда с Богом, и там тепло будет…

Говорят, что она действительно не чувствовала там холода.

Если подвижник не следовал советам старицы, то впоследствии ему иногда приходилось раскаиваться. Он хотел поступить в общежительную пустынь, но она его отговорила, зная, что это не его призвание. Он настоял на своем, а вскоре ушел из пустыни и вернулся к прежним подвигам.

С уважением относился к ней и задонский затворник Георгий, называвший ее своей духовною матерью.

Однажды Георгий исполнял в монастыре послушание у свечного ящика. Его душа, жаждавшая полного сосредоточия в Боге, искала совершенного уединения. Он задумал перебраться на Соловки и со слезами молился, чтобы Господь открыл ему Свою волю. Однажды после богослужения Евфимия подошла к клиросу и, подавая Георгию четки, сказала:

– Вот тебе четки: молись по ним. Царица Небесная приказала тебе жить в Задонской обители и никуда не переходить. Придет время – будешь сидеть в келье.

Вскоре Георгий тяжело заболел и полгода не выходил из кельи, а затем ушел в затвор и оставил у себя только один образ, думая, что много икон – это роскошь, несовместимая с затворничеством. Евфимия объяснила ему ошибочность этого и посоветовала снова украсить келью иконами, чтобы с их помощью укреплять себя воспоминаниями о подвигах святых.

Высоко чтил Евфимию и юродивый Антоний Алексеевич, который благоговел перед ней и был при ней всегда тих.

Посетители странноприимной общины иногда приносили Евфимии деньги, но она редко их принимала и отговаривалась:

– Может быть, вам самим они нужны, а меня Господь пропитает.

Евфимия говорила так не от избытка средств: часто она терпела крайнюю нужду, но ей была дорога добровольная нищета. Молодые келейницы роптали на нее за отказ принимать приношения, а она отвечала:

– Если желаете, сами принимайте приношения. А я стара и слаба, не в силах уже умолить за других Господа.

За полгода до смерти, в полночь, она вышла из своей молельни, собрала в одну комнату всех живших с нею сестер и сказала им:

– Господь наш Иисус Христос благоволил возвестить мне о скором моем уходе, и потому я более не начальница вам. Пусть главною у вас будет сестра Анна Дмитриевна, кланяйтесь ей в ноги и целуйте ее руку, – затем сама первая подошла к ней и поклонилась.

Тело старицы слабело, но дух бодрствовал. За несколько дней до кончины над нею было совершено Таинство Елеосвящения, а затем Таинство Причащения. После причащения она вновь обрела слух, которого давно по старости лишилась. Все время она сохраняла ясное сознание. В день смерти вечером встала с постели, позвала келейницу и попросила налить в стакан святой воды. Три раза перекрестившись, она при каждом крестном знамении пила воду. Потом сама опустилась на постель и тихо умерла. Это было 15 января 1860 года.

Три дня она лежала в гробу, как спящая, без всяких признаков разложения. Ее тело при громадном стечении народа было предано земле в часовне Задонского Богородицкого монастыря, возле могилы затворника Георгия, в ряду других задонских подвижников.

По молитвам Матронушки

Еще до рождения Матронушки ее мать видела чудесный сон: к ней прилетела белая слепая птица с человеческим лицом и села на правую руку.

В 1881 году у нее родилась слепая девочка (вместо глаз были впадинки), которую назвали Матроной. Когда девочку крестили, над купелью поднялся столб легкого благовонного пара. Знамение богоизбранности заметили и священник отец Василий, и все, кто присутствовал при Таинстве. Еще совсем маленькая, ночью, когда все в доме спали, Матронушка выбиралась из своей постельки. Бывало, отец и мать проснутся, а дочки рядом нет. Они зовут ее, и она отвечает:

– Да вот я.

Сидит в красном углу и играет с иконами. Как она могла их достать, снять, положить на стол?

Когда малышка подросла и начала ходить, с ней произошел такой случай: она сидела в доме у окна, вдруг открылась дверь, вошел старец и попросил попить. Матрона взяла ковш из бересты, зачерпнула воды и подала его старику. Он попил, а на прощанье легонько стукнул ребенка в грудь. С тех пор у блаженной на всю жизнь остался на груди крестик. Старик этот, по ее словам, был Николай Чудотворец.

Однажды Наталья, мать Матронушки, стала ее бранить:

– Зачем ты снимаешь крест? Замучила меня, слепая.

– Мамочка, это ты слепая, не видишь, что у меня свой крестик на груди.

Наталья увидела крест на груди Матроны и сказала:

– Милая дочка, прости меня, я не видела…

Много обид пережила слепая девочка, ее дразнили братья и сестры, обижали дети на улице. Бывало, сельские сверстницы позовут ее играть, а сами нарвут крапивы, настегают Матронушку и посадят ее в глубокую яму, чтобы посмотреть, выберется ли она. А Матронушка помолится, поплачет и в следующий раз скажет им:

– Не пойду я больше гулять с вами, вы меня крапивой стрекочете, смеетесь надо мной.

Пристыдит обидчиков – и играет одна.

В богоизбранном ребенке рано проявились дары Божии. На причитание матери «Дитя ты мое несчастное!» – Матрона отвечала: «Я-то несчастная? У нас Ваня несчастный да Миша». Действительно, два брата блаженной стали безбожниками и кощунниками.

Жила Матрона рядом с сельским храмом Успения Божией Матери, ни одной службы не пропускала с самого детства, определила себе место возле входной двери, там и стояла. Мать всегда знала, где искать блаженное дитя: либо в храме, либо в доме.

Через некоторое время к словам Матронушки начали прислушиваться. К ней стали приходить люди со своими скорбями и болезнями. Всех страждущих принимала блаженная, просила у Господа исцелить болящих, и никто не уходил от нее без утешения.

Однажды Матронушка попросила односельчан начать сбор пожертвований. Деньги требовались, чтобы заказать иконописцу образ Царицы Небесной «Взыскание погибших» для сельского храма. Как только собрали деньги, нашли в Богородске иконописца, тот пришел в Себино, к блаженной. Святая спросила его:

– Ты сможешь написать эту икону?

– Смогу, – ответил иконописец, – опыт у меня есть, заказывайте, буду писать.

Прошло время, иконописец вновь пришел к блаженной Матроне и признался ей, что ничего не получается. Матрона сказала ему:

– Иди раскайся в содеянных грехах, тогда и напишешь святую икону.

Себинская икона явила себя как чудотворная и благодатная. Не раз после молитв перед святым образом Господь одаривал богатым урожаем жителей окрестных сел. В храме к ней припадали болящие и получали исцеление от недугов.

Святая предвидела многие события. Одна барыня купила в Себино дом, думая прожить там остаток дней, а часть денег решила отдать на строительство колокольни. Перед этим барыня зашла посоветоваться с блаженной.

– Что ты задумала сделать – не сбудется, – был ответ Матронушки.

– Да как же, я и извести нажгла, и кирпич на строительство приготовила, и деньги есть.

А в ответ вновь услышала:

– Не сбудется.

Вскоре грянула война, потом разразилась революция, и намеренье барыни не осуществилось.

Блаженная часто паломничала по святым местам. Ее брала с собой Лидия Янькова, дочь помещика села Себино. Вместе они посетили Киев, Троице-Сергиеву Лавру, другие богохранимые обители.

Побывала Матронушка с Лидией и в Кронштадте; когда святой праведный Иоанн Кронштадтский увидел ее в Андреевском соборе, то громко произнес:

– Расступитесь, расступитесь! Иди ко мне.

Матрону подвели к всероссийскому чудотворцу, и он назвал четырнадцатилетнюю девушку «своей сменой, восьмым столпом России».

Когда грянула революция, села Себино какое-то время не касались братоубийственная война и богоборчество. В храме не прерывалась служба, благочестивые люди сторонились противников царской власти, к Матроне стекались страждущие из самых отдаленных мест. В то время Матронушка уже принимала всех в комнате, на кровати, с семнадцати лет у нее отнялись ноги, но она продолжала исцелять других.

Постепенно безбожная власть установила свои порядки. Братья блаженной приняли новые законы, в доме воцарилась ненависть к собственной святой сестре, жизнь в селе, охваченном враждой к верующим, стала невыносимой.

Добрые люди перевезли блаженную в Москву. Святая была вынуждена переезжать с квартиры на квартиру не один год. Как-то в Сокольниках матушку Матрону поселили в фанерную будку, где и летом было холодно, а она ютилась там и осенью, и зимой. Матронушка лежала на кровати, положив кулачок под голову, и порой ее волосы примерзали к стене. Ей пришлось жить в подвалах и каморках на Пятницкой, в Вишняковском переулке, у Никитских ворот, в Петровско-Разумовском. Крестьяне родного села обращались к блаженной через хожалок (женщин, ухаживающих за ней); два раза Матрона приезжала еще в Себино, помогала односельчанам, утешала, исцеляла, советовала.

В годы Великой Отечественной войны она говорила москвичам, что враг не тронет столицы и не войдет в Тулу. Погруженная в молитву старица перебирала ивовые ветки, ломала их на палочки одинаковой длины, очищала от коры и складывала, все ее пальцы были в ранках. Богомольцы говорили, что так блаженная помогает русским воинам в их борьбе за Отечество.

В 1942 году святую Матрону поселила у себя Евдокия Носкова, по мужу Жданова, односельчанка Матроны и ее духовная дочь. В обширной комнате в Староконюшенном переулке надолго был отведен уголок для блаженной и ее хожалки Пелагеи. По новому адресу к старице опять пошел народ, среди них были и одержимые, и лукавые, нечестные люди, но всем блаженная оказывала помощь.

Прошла война, но трудные времена продолжались, хозяина квартиры посадили, его дочь Зинаиду тоже, за матушкой установили слежку.

Пришлось искать новый приют. Недалеко от станции Сходня, у своей дальней родственницы святая провела последние годы жизни. Людской поток не иссякал до самой ее смерти. В это время блаженная много предсказывала, говорила притчами, и не все слышащие понимали суть сказанного.

Когда ее речь была более ясной, она часто повторяла:

– Если народ теряет веру в Бога, то его постигают бедствия, а если не кается, то гибнет и исчезает с лица земли. Сколько народов исчезло, а Россия осталась жива и будет жить. Молитесь, просите, кайтесь! Господь вас не оставит и сохранит землю нашу.

Свою кончину блаженная Матрона предрекла сама. За несколько дней до смерти она соборовалась и причастилась, всех близких попросила ходить на ее могилу, пообещав слышать их так же, как при жизни.

Скончалась старица 2 мая 1952 года, отпевали ее в Ризоположенской церкви при большом стечении людей, похоронили на Даниловском кладбище.

Чудеса и исцеления, совершающиеся по молитвам ко святой Матроне, не прекращаются и сегодня, множество людей приходит к ней просить помощи и заступничества.

Возлюбившая Христа

Святая Татьяна родилась в Риме около 200-го года. Ее родители были богатые и знатные граждане, тайные христиане.

Трудно тогда было христианам, Рим был полон языческих капищ. Возвращались римские легионы после победы над врагами – все должны были приносить жертвы богам. Вступал на престол новый император – все шли в капища и воскуряли там фимиам. Начинался новый год – всем следовало приносить жертвы. А сколько было других случаев, когда нужно было всем показать, что ты чтишь богов!

Казалось бы, просто – бросить щепотку фимиама на жертвенник, но христиане считали это изменой Христу, отречением от Него, поэтому старались уклониться от участия в общенародных праздниках. Им приходилось скрывать свою веру в истинного Бога. Когда же вспыхивало очередное гонение на христиан, когда их принуждали открыто, при всех, хулить Христа и принести жертвы идолам, тогда даже и тайные христиане объявляли о своей вере, терпели страдания и лишались жизни.

Родители с ранних лет учили Татьяну благочестию. Они брали ее с собой на тайные богослужения, совершаемые ночью в катакомбах. Пробираясь по узким коридорам катакомб, едва освещенным масляными лампами, она видела, что стены этих коридоров хранят в себе мощи мучеников за Христа. В дни их памяти она слышала молитвы, прославлявшие их подвиги, и трепетным сердцем внимала рассказам об их святой жизни и страданиях. Ей самой захотелось быть такой же, как эти святые мученики, так же любить Христа и так же отдать за Него жизнь.

Часто, будучи маленькой девочкой, святая Татьяна, проснувшись среди ночи, молилась Богу: «Научи меня, Господи, не любить ничего и никого так крепко, как Тебя!» Когда она выросла, ее мечта исполнилась. За свою благочестивую жизнь, за преданность Богу и постоянную готовность что-то сделать для других она была посвящена в диакониссы. В ее обязанности входило учить вере оглашенных женщин и девушек, готовить их к Святому Крещению, помогать при совершении этого Таинства, заботиться о бедных, больных и сиротах.

В это время в Риме опять вспыхнуло гонение на христиан. Было приказано, чтобы все граждане принесли жертвы богам, и заключали в темницы всех, кто отказывался это выполнить. Через несколько месяцев после начала гонений Татьяну схватили. От нее потребовали поклониться богу Аполлону. Татьяна ответила, что для нее существует только один Бог – Иисус Христос. Тогда правитель велел силой привести ее в храм Аполлона и склонить перед идолом. Татьяна молила Господа не оставить ее в этот трудный час и дать силы, чтобы выстоять. В то время, когда Татьяну подвели к языческому храму, земля содрогнулась, идол Аполлона упал и разбился на части. Также обрушилась часть стены храма и придавила многих язычников и жрецов, а дьявол, обитавший в статуе, с громким криком и рыданием выбежал из нее – все слышали его вопли и видели тень, пронесшуюся по воздуху.

Тогда нечестивые мучители повели святую деву на суд и мучения. Там ее стали бить по лицу и терзать железными крючьями. Мужественно перенося страдания, Татьяна молилась за своих мучителей и просила Господа открыть им душевные очи и научить истине. Ее молитва была услышана: небесный свет озарил их, и они увидели четырех ангелов, окружавших святую. Тогда они упали к ногам святой Татьяны и стали просить ее:

– Прости нас, служительница истинного Бога, ибо не по нашей воле мы терзали тебя!

Разозленные судьи приказали схватить раскаявшихся воинов и предать их смерти. Новообращенные мученики громко славили Христа, и после жестоких мучени все они были усечены мечом и отошли ко Господу, приняв крещение собственной кровью.

На следующий день сам правитель Рима Ульпиан взялся судить святую мученицу. Когда ее привели из темницы, все были удивлены тем, что на ней не было следов от вчерашних мучений. Ее лицо было спокойно и радостно. Ульпиан стал убеждать святую деву принести жертву богам, но она отказалась. Тогда он приказал раздеть ее и острыми бритвами резать ей тело. Как знамение ее чистоты из ран вместе с кровью истекло молоко, и воздух наполнился благоуханием, подобным аромату святого мира, ибо Татьяна была исполнена Святого Духа.

Затем ее бросили на землю и долго избивали. Мучители уставали, сменяли друг друга. Татьяна же оставалась непоколебимой, так как ангелы Божии, как и прежде, невидимо стояли около нее, ободряли и отводили от нее удары на тех, кто пытался причинить ей страдания. Наконец девять палачей упали замертво, а остальные, еле живые, остались лежать на земле.

Святая Татьяна обличила во лжи самого судью и его служителей, говоря, что их боги – бездушные идолы, она же служит единому истинному Богу, творящему чудеса.

Приближался вечер, и святую отправили обратно в темницу. Там она провела ночь, молясь Господу. Небесный свет озарял ее, и ангелы Божии славословили Господа вместе с ней. Утром ее снова привели на суд, и все были удивлены, увидев ее вполне здоровой. В этот день святая сокрушила своей молитвой храм богини Дианы и снова претерпела за это страшные муки. На другое утро святую Татьяну привели в цирк и выпустили на нее льва. Арена Колизея, как и арены многих других римских цирков, была обильно напоена кровью мучеников. Там постоянно совершались кровавые зрелища: христиан отдавали на растерзание диким зверям. Но теперь на эту же арену была брошена дочь одного из знатнейших и уважаемых римлян. Это сильнее обычного возбуждало всеобщее любопытство.

Однако выпущенный из клетки лев не тронул святую. Вместо этого он ласкался к ней и покорно лизал ей ноги. Толпа, подумав, что это был какой-то ручной лев, потребовала, чтобы его убрали с арены. Некоторые зрители кинулись исполнять волю толпы. Но лев тут же растерзал одного из них. После этого святую Татьяну увели с арены и снова подвергли мучениям. Наконец ее бросили в огонь. Но огонь не коснулся не только ее тела, но даже роскошных волос, которыми святая мученица, как плащом, прикрывала свою наготу во время мучений. Тогда язычники решили, что эти чудеса совершаются только силой волос Татьяны. Ее остригли и заключили в храм Зевса.

Когда на третий день в храм пришли жрецы, они увидели, что идол Зевса лежит разбитый на мелкие куски, а святая молится Богу. Тогда правитель произнес смертный приговор, и святая Татьяна была обезглавлена. Вместе с ней был казнен и ее отец, объявивший себя христианином. Видя страдания своей дочери, он не пожелал оставаться тайным христианином и решил пострадать вместе с ней. Это произошло в 225 году.

Ожерелье для Марии

История, которую старец-монах рассказал сестрам милосердия в одной из московских больниц

Царь подарил любимой дочери Марии ожерелье. Подарок стоил дороже всех сокровищ на Земле. Каждая жемчужина была редкой красоты, славилась своим сиянием по всему миру и называлась своим именем. Одну жемчужину называли любовью, другую правдой, третью красотой, четвертую послушанием, пятую кротостью, шестую усердием.

Нарядится Мария, украсится ожерельем, жемчуг горит, переливается – чудо девица, загляденье, сердце радуется. Думаешь, вот бы все такими были! Какая же она пригожая и приветливая!

Но Мария не смогла по достоинству оценить дар, забавлялась им, бросала без присмотра. Часто нить обрывалась, и жемчужины рассыпались по полу так, что их с трудом находили. Попортились кое-где жемчужинки, на одной случилась царапинка, на другой оказалось пятнышко, – потускнело ожерелье.

Наступил великий праздник. У царя был пир. Нарядили девицу, одели жемчужное ожерелье. Но не блестит оно, не переливается жемчуг. Отец увидел и опечалился:

– Девица, милая, ты не берегла мой подарок, вот он и испортился. Впрочем, это не поздно еще исправить; царапинки загладим, пятнышки почистим, вернем ожерелью прежний блеск. Порча пока еще чуть тронула жемчужинки. Но если ты и дальше так же небрежно будешь относиться к подарку, он совсем пропадет. На месте царапин появятся трещины, пятна покроют жемчужины, поблекнет красота.

Девушки, вы догадались, конечно, что Царь – это Господь, царская дочь – наша душа, жемчужины – наши добродетели, пятна – наши недостатки. На жемчужинах, которые называются правдой, по нашей небрежности заводится ложь, хитрость, лукавство. На любви – ненависть; на кротости и послушании – гордость. Так и погибает постепенно все ожерелье. Чаще присматривайтесь к жемчужинам: все ли в порядке?

Рабыня мужа

Эдесса часто подвергалась набегам диких племен. Однажды на эту окраину Греческой империи напали варвары. Но город, окруженный крепкими стенами, долго и мужественно защищался, пока к нему не подошли на помощь войска императора. Одного греческого воина поселили в доме благочестивой вдовы Софии. Единственной радостью этой одинокой женщины была ее дочь Евфимия, скромная и целомудренная девушка. Евфимия, по восточному обычаю, жила на женской половине дома и никогда не показывалась на улице с открытым лицом.

Воин долгое время не догадывался, что у хозяйки есть дочь, но вот однажды он увидел Евфимию. Девушка очень понравилась воину, и он стал добиваться ее руки. София же не хотела об этом и слышать. Отдать свою дочь чужому человеку и, может быть, никогда больше не увидеть родного, милого лица – было не по силам одинокой женщине. И София наотрез отказала воину. Он разозлился и стал ей угрожать. Наконец он понял, что угрозами ничего не добьется и принялся соблазнять женщин подарками и обещаниями.

– Ты увидишь, – говорил он матери, – как будет счастлива твоя дочь со мной! Я отдам ей все мои богатства, и она станет хозяйкой в моем доме!

После долгих усилий ему удалось уговорить вдову, и она дала согласие на брак дочери. Но материнское сердце чувствовало беду, поэтому София взмолилась:

– Господи, не оставь нас без помощи в эту минуту, когда я решаюсь доверить мою бедную дочь чужестранцу! Прошу Тебя быть свидетелем его обещаний. Защити мое чадо от беды и напасти!

После свадьбы Евфимия спокойно и счастливо жила с мужем несколько месяцев. Она ожидала ребенка. В это время из столицы пришел приказ войску вернуться в Царьград. Зять с молодой женой начали готовиться к отъезду, а для Софии началось самое тяжелое время. Одна только мысль о разлуке приводила ее в ужас, и ей стало казаться, что легче умереть, чем отпустить дочь.

В день отъезда безутешная вдова, взяв с собой дочь и зятя, пошла с ними в церковь Святых мучеников Гурия, Самона и Авива. Подведя зятя к мощам святых, она сказала ему:

– Не отпущу с тобой Евфимию, пока ты не пообещаешь перед святыми мучениками, что не причинишь дочери зла, а будешь ее любить и беречь!

Он положил руку на гробницу мучеников и пообещал, что до конца своей жизни будет беречь и любить свою молодую жену. София же, обратившись к святым мощам, словно к живым мученикам, воскликнула:

– Вам, святые страдальцы, вручаю мою дочь!

Так они и расстались: София вернулась домой оплакивать свое одиночество, а воин и его жена отправились в дальний путь. Тяжела была для Евфимии разлука с матерью, много слез втайне от мужа пролила она. Но время взяло свое: к концу путешествия Евфимия успокоилась и повеселела.

Когда они подъезжали к городу, муж вдруг приказал ей снять все драгоценности и переодеться в простое платье.

– Если хочешь остаться в живых, – сказал он, – то забудь, кто ты такая, и называй себя не моей женой, а пленницей. Когда мы приедем домой, ты станешь рабыней моей настоящей жены. Слушайся ее во всем и молчи про наш брак, не то я убью тебя!

Евфимия слушала угрозы мужа и дрожала от страха.

– Где же твоя любовь ко мне? – спросила она. – Где твои обещания? Я оставила мать и родину и поверила твоим словам! Теперь ты платишь мне за это угрозами, вместо мужа стал мучителем. Ты привез меня сюда на погибель!

Но ни упреки, ни слезы Евфимии не тронули вероломного сердца.

Что могла сделать беззащитная женщина, одна в чужой стране, не зная даже языка? Оставалось одно – оплакивать свою горькую участь и молиться святым мученикам, у гробницы которых неверный муж поклялся любить и беречь ее.

Полная страха за себя и за своего будущего ребенка, Евфимия вошла в дом воина. Его жена сразу спросила его:

– Что это за девица, откуда ты привез ее?

– Это пленница, – ответил тот. – Я дарю ее тебе как рабыню.

– Но она не похожа на рабыню. Ее ухоженное лицо говорит, что она свободная женщина и никогда не была рабыней!

– Да, ты права, – сказал тот. – В Эдессе она была свободной, а теперь будет твоей рабыней.

Евфимия, услышав это, молилась: «Святые мученики Гурий, Самон и Авив, помогите мне! Пожалейте меня, избавьте от злого насилия!»

Ей пришлось выполнять самую грязную и тяжелую работу по дому. А ее госпожа будто задалась целью сжить свою рабыню со света и заставляла работать с раннего утра до поздней ночи.

Наконец пришло время родиться ребенку. Но рождение сына принесло лишь новую скорбь: ревнивая госпожа, видя, как младенец похож на ее мужа, решила отравить мальчика. И вот однажды, когда Евфимии не было дома, она напоила ребенка ядом. Одна беда шла за другой, и несчастная молодая женщина уже начала терять рассудок, не знала, что ей делать. Сердце подсказывало ей, что это госпожа виновата в смерти младенца, и чтобы проверить свое подозрение, Евфимия собрала на тряпочку пену со рта умершего сына. «Несомненно, это ее рук дело! – думала Евфимия. – Сколько незаслуженных обид я приняла, сколько проклятий выслушала от нее! Сколько раз она грозилась убить и меня и сына!»

Через несколько дней Евфимия накрывала на стол. Она тайком окунула тряпочку с пеной в чашу своей госпожи, и та в ту же ночь умерла. На ее пышные похороны собрались все родные и знакомые. Они стали подозревать Евфимию в смерти госпожи.

– Это дело рук твоей пленницы, – говорили они воину. – Мы же знаем, что она никогда не ладила с госпожой. А тут еще умер ее ребенок… Это она отравила твою жену!

Все были уверены в виновности Евфимии, но решили, не обращаясь в суд, поступить с ней по их варварскому обычаю, то есть похоронить ее, живую, в одной гробнице с умершей. Они открыли склеп, бросили туда несчастную Евфимию и закрыли, привалив к двери большой камень.

Ужас охватывает сердце при одной мысли, что живого человека можно запереть в темном, тесном и смрадном гробе, рядом с разлагающимся трупом! Евфимия, обреченная на неизбежную гибель, обратилась всем сердцем к Богу и молила Его:

– Господи, дай мне сил! Ты видишь мое бедственное положение! Ты знаешь, что вероломный воин поклялся не причинять мне зла! Помилуй меня, Боже, ради святых мучеников Гурия, Самона и Авива, заступничеству которых доверила мою судьбу бедная мать!

Вдруг ее гробница наполнилась светом и благоуханием, и святые мученики предстали перед Евфимией:

– Не бойся, – сказали они. – Скоро ты будешь спасена!

Евфимия с благоговением смотрела на святых, и ее сердце радостно забилось. С этим чувством радости она и задремала. А проснувшись, услышала церковное пение и снова увидела перед собой святых мучеников.

– Радуйся, Евфимия! – сказали они. – Мы выполнили наше обещание, ты свободна, иди с миром к своей матери!

Евфимия с изумлением осмотрелась и увидела стены знакомого храма, иконы, горящие свечи. Она была уже не в мрачном склепе, а у себя в Эдессе, в церкви своих защитников. Со слезами радости припала она к святым мощам. К ней подошел пресвитер, и она рассказала ему свою ужасную историю. Тотчас послали за Софией. Бросившись в объятия друг другу, они долго плакали и не могли произнести ни слова. Немного успокоившись, София спросила:

– Как же ты очутилась здесь и почему на тебе такое жалкое платье?

Евфимия рассказала о всех своих несчастьях и о внезапной помощи, оказанной ей святыми мучениками. Сердце Софии разрывалось от жалости, а все слушавшие удивлялись и прославляли Бога и Его святых – Гурия, Самона и Авива.

Припав к гробнице святых мучеников, мать и дочь пробыли там целый день в молитвах и только поздно вечером возвратились домой и рассказали всем, как Господь явил им Свою великую милость.

* * *

Спустя несколько лет персы напали на восточную границу Греческой империи. Из Царьграда было послано войско, в котором находился и тот воин. Будучи уверен, что его теща София ничего не знает о судьбе своей дочери, он зашел к ней, думая передать якобы привет от Евфимии. София приняла его спокойно и стала расспрашивать о дочери и внуке, о путешествии.

– Твоими молитвами Господь помог нам доехать до дома. Твоя дочь здорова, у нас родился мальчик. Он уже начал говорить. Если бы поход не был назначен столь внезапно, – продолжал воин, – то Евфимия и сама могла бы приехать сюда, чтобы порадовать тебя внуком.

София едва смогла дождаться конца рассказа.

– Обманщик и убийца! – воскликнула она. – Как ты смеешь так нагло врать? Как у тебя поворачивается язык говорить о моей дочери и внуке? Внук погиб из-за тебя, а дочь, если бы не помощь Божия, тоже была бы уже на том свете!

В это время в дом вошла Евфимия.

– Ты знаешь, кто эта женщина? – спросила София.

Не дожидаясь ответа, она выбежала на улицу и стала созывать народ. Воин не верил своим глазам. От неожиданности он не мог сдвинуться с места. Его схватили и посадили под стражу. Местному епископу было подано подробное описание случившегося, и он отдал его военачальнику греческого войска. Военачальник немедленно вызвал к себе обеих женщин и велел привести преступника.

– Правда ли то, что здесь написано про тебя? – спросил его военачальник.

– Все правда, – не запираясь, ответил тот.

– Несчастный! – воскликнул военачальник. – Как ты не побоялся Господа? Как ты дерзнул принести заведомо ложные обещания? Как ты не пожалел девицы, оказавшей тебе доверие? За это ты будешь наказан!

Как ни упрашивали военачальника помиловать преступника, он оставался непреклонным.

– Если мои воины, – сказал он, – будут позволять себе подобное, то моя армия станет не христолюбивым воинством, а бандой разбойников!

И воин был казнен. На нем сбылись слова псалма: Кровожадные и коварные не доживут и до половины дней своих (Пс. 54, 24).

Палач и святая дева

В царствование нечестивого римского императора Максимиана на Востоке жил богатый вдовец по имени Диоскор. У него была единственная дочь Варвара. Когда она стала подрастать, в целой стране не было девицы, равной ей по красоте. Полагая, что никто из простых людей не достоин видеть красоту его дочери, Диоскор построил для нее высокую башню, оборудовал роскошные покои и запер в них Варвару, приставив к ней воспитательниц и рабынь.

Любуясь из окна башни цветущими полями, виноградниками и сиянием солнца, Варвара однажды спросила своих воспитательниц:

– Чья рука создала все это?

Ей ответили:

– Все это создали боги.

– Какие боги? – спросила она.

– Те золотые и серебряные боги, которым молится твой отец! Эти боги создали все, что ты видишь!

Девица не поверила и подумала: «Боги, которым поклоняется мой отец, созданы человеческими руками. Как же эти бездушные идолы могли создать такую красоту?!»

Однажды, когда Варвара долго смотрела на небо и думала о том, кто же создал эту вселенную, внезапно в ее сердце загорелся свет Божественной благодати. И она поняла, что есть один Бог, Которого никто не создавал, Который Сам все сотворил! Так юная Варвара стала познавать Творца через Его творения.

Когда Варвара подросла, ей стали подыскивать жениха. Многие богатые и знатные юноши, услышав о ее красоте, просили у Диоскора ее руки. Тогда он поднялся на башню и сказал дочери, что ей пора подумать о замужестве. Целомудренная Варвара при этих словах сильно смутилась. Она не хотела даже думать о браке и решительно отказалась от замужества. Когда же отец продолжал настаивать, Варвара сказала:

– Если ты будешь принуждать меня к браку, то я лишу себя жизни, и ты потеряешь единственную дочь!

Диоскор решил, что быстрее добьется ее согласия уговорами, чем угрозами, и надеялся, что со временем она изменит свое решение.

Вскоре ему надо было отправиться в далекое путешествие, и он рассчитывал, что Варвара одумается и подчинится его воле. Поэтому он разрешил воспитательницам выпускать Варвару из башни. Он думал, что его дочь, увидев своих сверстниц, выходящих замуж, и сама захочет вступить в брак.

После отъезда Диоскора Варвара подружилась с христианскими девицами и узнала от них о Господе Иисусе Христе. Они рассказали ей о Его воплощении от Пречистой Девы Марии, о вольных страданиях, смерти и Воскресении, о будущем Суде и вечной муке, ожидающей идолопоклонников, о нескончаемой радости верных христиан в Царстве Небесном. И Варвара всей душой захотела принять святое Крещение.

В это время в город, где жила Варвара, пришел один священник. Варвара позвала его к себе, и он наставил ее в вере. Потом, приняв Крещение, она стала проводить время в посте и молитве и дала Богу обет безбрачия.

Когда Диоскор вернулся, то снова заговорил с дочерью о замужестве. Варвара же мужественно заявила отцу, что она – невеста Небесного Жениха, Христа, Которому себя навеки обручила. Услышав, что его дочь стала христианкой, Диоскор пришел в ярость. В гневе он выхватил меч и хотел ударить им Варвару. Она бросилась бежать, а Диоскор погнался за ней с обнаженным мечом в руке. Они добежали до высокой горы. Святая обратилась к Богу за помощью. Гора расступилась, и она спряталась в расселине. Диоскор долго искал ее. Когда ему, наконец, удалось найти Варвару, он как зверь набросился на свою добычу, схватил ее за волосы и стал избивать. Затем потащил Варвару в дом и запер в темной комнате, где морил родную дочь голодом.

После этого Диоскор пошел к начальнику области Мартиану и рассказал ему, что его дочь христианка. Он просил наказать ее, чтобы принудить к своей вере. Получив его согласие, Диоскор привел святую Варвару к правителю и сказал:

– Отрекаюсь от нее, потому что и она отреклась от моих богов! И если не обратится снова к ним и не поклонится им, то не будет мне дочерью, а я не буду ей отцом! Ты же, правитель, подвергни ее мучениям!

Мартиан, видя необычайную красоту девицы, пришел в восхищение.

– О прекрасная девица! – сказал он. – Принеси вместе с нами жертву богам, ибо я хочу помиловать тебя! Но если ты меня не послушаешь и останешься непокорной своему отцу, то узнаешь мою жестокость.

Святая Варвара ответила:

– Я поклоняюсь только моему Богу, Ему одному я приношу мои жертвы – молитвы, и сама хочу быть Ему жертвой, ибо Он – один истинный Бог, создавший небо и землю, а ваши боги – ничтожество!

Правитель пришел в ярость и велел обнажить ее, что было для целомудренной девицы большим мучением. Затем он велел положить ее на землю и бить плетьми, пока земля не обагрится кровью. Однако муки не сломили твердую веру мученицы. После этого правитель приказал отвести святую Варвару в темницу.

Еле живая от ран, святая Варвара молилась со слезами Господу, чтобы Он укрепил ее. Вдруг темница озарилась дивным светом, и Варвара ощутила в сердце неизъяснимую радость. Перед ней явился Господь и сказал:

– Не бойся, Я с тобой и храню тебя, вижу твой подвиг и облегчаю твои страдания. Тебя ждет вечная радость в Моем Небесном Царстве!

Так Господь утешил Свою возлюбленную невесту Варвару, исцелил ее от ран, и от них не осталось даже следа. Наутро, когда святая Варвара предстала перед правителем, все увидели, что она здорова и стала еще красивее, чем была.

Правитель сказал:

– Видишь, девица, как заботятся о тебе наши боги! Вчера ты была сильно изранена, сегодня же они исцелили тебя. Будь благодарна им за это, поклонись и принеси жертвы!

– Твои боги, будучи слепыми и немыми, не могут исцелять больных и воскрешать мертвых. За что же их благодарить? Меня исцелил Иисус Христос, Господь Бог мой, врачующий всякие болезни и подающий вечную жизнь верующим в Него.

Эти слова святой мученицы привели правителя в бешенство. Он велел повесить ее на дереве, истязать ее железными крючьями и опалять огнем. Варвара мужественно терпела. Тогда ее стали бить молотом по голове. Если бы святую мученицу не укрепляла сила Христова, она бы умерла. Мучитель, видя, что Варвару нельзя заставить поклониться идолам, осудил ее на смерть.

Ее отец Диоскор не постыдился стать ее палачом. Он взял дочь, обнажил меч и повел ее на место казни, которое находилось за городом.

В предсмертной молитве святая великомученица Варвара просила Господа, чтобы Он избавлял всех, прибегающих к ее помощи, от нечаянных бед, от внезапной смерти без покаяния и изливал бы на них Свою благодать.

Когда она так молилась, с неба был слышен голос, обещающий исполнить ее просьбу. И мученица пошла на смерть с великой радостью, желая скорее отойти ко Господу. Святая Варвара преклонила голову и была усечена мечом своего немилосердного отца.

Вскоре и отца Варвары и правителя настигла кара Божия. Диоскора в горах, а Мартиана дома, обоих убила молния и сожгла так, что не могли найти даже их праха.

В том городе жил христианин по имени Галентион. Он взял честные мощи святой великомученицы, принес их в город и с честью похоронил. Потом над ними построили церковь, и от святых мощей совершались многие чудеса.

Защитница

В начале XIII века, в первые десятилетия татарского нашествия, в городе Чернигове жили благоверные князья Михаил и Феофания. У них долго не было детей. После усердных молитв им явилась Пресвятая Богородица и сказала: «Ваши молитвы услышаны, у вас родится дочь. Назовите ее Феодулией, растите в страхе Божием, ибо она станет сосудом Святого Духа и послужит Мне в числе других монахинь в женской обители города Суздаля».

И действительно, вскоре у них родилась дочь Феодулия. Это богоданное дитя росло, радуя родителей своим послушанием и добрым характером.

Когда же княжна Феодулия выросла, ей не было равных в городе по красоте. Все молодые князья хотели взять ее в жены. Родители Феодулии, как будто забыв о словах Божией Матери, что их дочь будет монахиней, решили обручить ее с сыном Суздальского князя. Но когда родители сказали ей об этом, молодая княжна наотрез отказалась. Видя, что ее отказ огорчил их, Феодулия со слезами помолилась Пресвятой Богородице, прося у Нее утешения и указания, как ей быть.

Пресвятая Дева явилась ей и сказала: «Чти отца и матерь и не противься своим родителям. Но не бойся, этого брака не будет. Однако, исполняя волю родителей, поспеши в Суздаль. А когда еще будешь в пути, твой жених умрет. Тогда уже не возвращайся к родителям!»

Княжна поспешила в Суздаль к своему жениху, а в пути узнала, что он скончался. Тогда, не возвращаясь домой, она пришла к воротам Суздальского женского монастыря, упала в ноги настоятельнице и умоляла принять ее в число послушниц.

Вскоре был совершен постриг княжны Феодулии в иноческий чин с именем Евфросиния. Когда об этом узнали ее родители, то не только не огорчились, но даже обрадовались, ибо увидели, что с их дочерью совершается все так, как предсказала Божия Матерь.

И вот юная монахиня Евфросиния начала свои иноческие подвиги. Несмотря на княжеское происхождение, она любую работу, даже самую тяжелую, делала своими руками, во всем была кроткой и послушной. Так прошло несколько лет.

О подвижнической жизни Евфросинии вскоре узнали не только в Суздале, но и за его пределами. И женщины со своими дочерями стали приходить в обитель, чтобы помолиться с ней и послушать ее душеспасительные беседы. И многие после этого оставляли мир и поступали в монастырь. Поэтому и в монастыре, среди монахинь, преподобная Евфросиния пользовалась большим уважением. Сама настоятельница слушала ее советы.

Однажды по просьбе преподобной Евфросинии в обители установили новый порядок: монастырь был перегорожен стеной на две части, а инокини разделены. В одной части жили те, которые поступили в монастырь девицами, а в другой – вдовы. Таким образом, в одном монастыре стало как бы две обители, и в каждой была своя начальница. Но так как церковь в монастыре была одна, на половине инокинь-дев, то на молитву собирались все вместе. Но монахини-вдовицы хотели иметь особый храм на своей половине. Они упросили Евфросинию ходатайствовать об этом перед настоятельницей. Она и в этом послушалась Евфросинию и велела устроить на половине вдовиц особую церковь.

Своими трудами и подвигами преподобная Евфросиния подняла значение самого монастыря, в нем процветало благочестие.

Между тем на Русь надвигалась страшная гроза, приближалось нашествие татар. Они быстро захватывали Русскую землю: жгли города и села, дома и храмы Божии, беспощадно убивали жителей и уводили их в плен. В начале 1237 года татарские полчища осадили Суздаль. Жители закрылись в городе. Преподобная Евфросиния и другие монахини не оставили свой монастырь, находившийся за городом, и усердно молились о спасении Суздаля и обители. Господь открыл преподобной, что город будет разрушен, жители захвачены, но обитель останется невредимой за их молитвы. «Тебе вместе с живущими здесь обещаю, что знамение креста будет хранить твой монастырь», – сказал Господь. И в этот миг над монастырем воссиял чудный свет, в нем был виден животворящий крест и два светлых юноши, державших в руках натянутые луки. Они сказали преподобной, что посланы от Бога охранять обитель от врагов. В другой раз преподобная видела, что некоторые инокини побежали в город, чтобы найти защиту за его стенами, но были или убиты, или захвачены в плен, а некоторые вернулись обратно в монастырь.

Все случилось так, как было открыто святой Евфросинии: город Суздаль был взят, горожане убиты или отведены в плен, с ними погибли и монахини, которые бежали из монастыря. Разорив город, отряд татар направился к обители Пресвятой Богородицы, но не мог даже близко подойти к ней: дивный свет, сиявший над монастырем, опалял безбожных врагов. Тогда вперед выступил сам Батый и двинулся на обитель. Но преподобная Евфросиния обратилась с молитвой к Богу, прося Его заступиться за обитель и омрачить очи нечестивцев. Тотчас на монастырь опустился мрак, в виде облака, так что татары не смогли его найти.

Страшным вихрем пронеслись татарские полчища по Суздальской земле: города и села были превращены в пепел, земля опустела. Следующий год прошел мирно, а зимой 1239 года Батый снова двинулся на Русь, но уже в ее южные пределы. Киевом тогда владел князь Михаил Черниговский, отец преподобной Евфросинии. Батый отправил к нему своих послов, которые льстивыми речами уговаривали князя подчиниться хану. Но князь приказал уничтожить ханских послов, а сам ушел в Венгрию и жил там как изгнанник.

Зимой 1240 года Батый взял Киев, сжег город и святые церкви, покорил жителей. С этого времени хан овладел всей Русской землей, которая стала платить ему дань. Князь Михаил плакал, слыша в изгнании о бедствиях Русской земли. Наконец он не выдержал и решился вернуться на родину. Русские князья уже ездили к хану на поклон. Слуги Батыя потребовали этого и от князя Михаила. «Нехорошо жить на земле Батыя, если не сходил к нему на поклон!» – говорили они князю.

И благоверный князь вместе с боярином Феодором отправился в Орду, в ставку хана Батыя. Слуги хана пытались заставить князя поклониться идолам и обещали за это почести и милости хана. Когда же князь отказался, ему объявили, что его ждет лютая смерть. Русские, бывшие тогда в Орде, стали уговаривать князя послушаться ханских слуг и выполнить то, что они требовали. Князь стал колебаться. Боярин Феодор ободрял и поддерживал князя, убеждая его не отрекаться от Христа и истинной веры. Однако сомнения не оставили Михаила.

Об этом узнала его дочь, преподобная Евфросиния. Чтобы поддержать отца, она написала ему послание, где убеждала не отрекаться от Христа, а пострадать за Него. «А если меня не послушаешься, – писала святая Евфросиния, – то знай, что с этих пор я не дочь тебе!»

Получив послание, князь Михаил горько оплакивал свое малодушие. Он благодарил Бога, вразумившего его посланием дочери-подвижницы. Колебания князя Михаила окончились, и он решил лучше пострадать за Христа, чем кланяться языческим идолам. Он прямо сказал боярину Феодору: «Спутник мой добрый, истинный охранитель мой души, теперь я понял, как я могу спасти свою душу! Я должен вместе с тобой пострадать за Христа!»

О решении князя и боярина узнали ханские слуги и донесли Батыю. Хан велел предать князя и боярина истязаниям и смерти. После долгих мучений их усекли мечом. Вскоре святой князь Михаил явился во сне своей дочери и сказал ей: «Чадо мое! Прославил меня Господь великой славой: я получил вместе с боярином Феодором небесное блаженство. Благословенна ты, чадо мое, у Господа, так как заботилась о моем спасении. Твоим посланием я укрепился на этот подвиг и получил жизнь вечную».

Еще при жизни преподобной Евфросинии Господь прославил ее даром чудотворений. Больные приходили к ней и просили помолиться за них, и она, призывая имя Господне, исцеляла их. Обращались к преподобной и нуждавшиеся в духовном лечении. Однажды к ней пришел один богатый человек. Он увидел ее в поношенной одежде с изможденным от подвигов лицом и просил подвижницу принять от него новую одежду. Но Евфросиния отказалась.

– Рыба на морозе не портится и даже бывает вкуснее, – сказа она. – Так и мы, иноки: если переносим холод, становимся крепче и будем приятней Христу в жизни вечной.

Тогда богач стал умолять ее ответить, что ему нужно делать для спасения души. Преподобная ответила:

– Счастлив дом, в котором хозяева благочестивы, счастлив корабль, который управляется искусным кормчим, блажен монастырь, в котором живут воздержанные иноки. Но горе дому, в котором обитают нечестивые господа, горе кораблю, на котором нет искусного кормчего, горе монастырю, где нет воздержания! Дом обнищает, корабль утонет, а монастырь запустеет. Ты же будь милостив к своим слугам, а если хочешь дать от своих щедрот нам в монастырь, то пришли только постного масла, свечей и ладана. Этого будет достаточно.

И богач сделал так, как сказала подвижница. Прежде он был строг к своим слугам, но теперь стал милостив к ним.

Незадолго до своей праведной кончины преподобная Евфросиния видела во сне своего отца, который сказал:

– Иди, чадо мое любезное, Христос зовет тебя! Иди насладиться неизреченной радости и исполниться света небесного!

Преподобная поняла, что приближается день ее смерти, и стала к нему готовиться. Ее болезнь продолжалась недолго. Перед самой кончиной она приобщилась святых Христовых Таин и молилась: «Слава Тебе, Пресвятая Троица! Упование наше, Пресвятая Богородица, помоги мне! Господи, в руки Твои предаю дух мой!» Потом она перекрестилась и спокойно отошла в жизнь вечную.

Весть о смерти славной подвижницы быстро разнеслась повсюду, и в обитель собралось множество народа. Пришли больные и одержимые злыми духами. Они прикасались к телу усопшей и получали исцеление.

После погребения подвижницы при ее гробе происходили поразительные чудеса: слепые прозревали, хромые начинали ходить, немые говорить, бесноватые освобождались от власти бесов, расслабленные исцелялись. Каждый, кто приходил к мощам угодницы Божией с верой, получал исцеление по ее молитвам.

Просветленная крещением

Много столетий назад в Александрии жила девушка по имени Екатерина. Она была единственной дочерью знатных родителей царского рода. Она выросла необыкновенно красивой, умной и образованной. Екатерина изучила творения всех языческих писателей и всех древних стихотворцев и философов. Она хорошо знала сочинения мудрецов древности и сочинения знаменитейших врачей: Асклипия, Гиппократа и Галина. Кроме того она научилась ораторскому искусству и знала многие языки. Слава о ней разнеслась далеко за пределы Александрии. Отовсюду приезжали богатые, умные и красивые юноши, чтобы посвататься к ней. Но Екатерина была очень горда и говорила, что выйдет замуж только за такого жениха, который будет равен ей в благородстве, богатстве и уме. Но такого человека не находилось.

Недалеко от Александрии жил пустынник, проводивший дни в молитвах и размышлениях о Боге. Это был человек светлого ума и праведной жизни. Многие просили у него совета и помощи в трудные моменты жизни. И мать Екатерины, будучи тайной христианкой, тоже бывала у него. И вот однажды она привела к пустыннику свою дочь. Ее огорчало поведение Екатерины, она не знала, что с ней делать. Пустынник, поговорив с Екатериной, решил обратить ее к истинному Богу. Зная, что она горда, он сказал ей:

– Ты в самом деле прекрасна и умна! Я слышал и о твоих богатствах. Но я знаю одного Человека, Который выше тебя во всем: Его красота светлее солнечного сияния, Его мудрость управляет всем миром. Он так богат, что все время раздает Свое богатство и от этого не становится беднее. Благородство Его неизреченно и нет Ему подобного! Кроме того, у Него есть такие совершенства, которые даже нельзя выразить словами!

Екатерина слушала пустынника с большим вниманием. Когда он замолчал, она спросила его:

– Кто Этот Человек и могу ли я увидеть Его?

Старец дал ей икону Божией Матери с Младенцем и сказал:

– Тут изображена Его Мать. Возьми эту икону и молись перед ней всю ночь, тогда твое желание исполнится!

Екатерина сделала так, как сказал старец. Во время долгой молитвы она заснула, и во сне увидела Божию Матерь с Младенцем. От Младенца исходили как бы солнечные лучи. Но Он все время отворачивался и не хотел на нее смотреть. Божия Матерь уговаривала Сына посмотреть на Екатерину, хвалила ее красоту и ум, но Он ответил, что она безобразна и убога и Он не хочет ее видеть. Екатерина проснулась в слезах и сразу пошла к старцу. Она упала ему в ноги и умоляла объяснить ее сон. Старец сказал, что Христос отвращается от гордых и самолюбивых, что Ему приятны кроткие и смиренные. Старец открыл ей красоту Христова учения и радость, которую Господь дает любящим Его. Екатерина горячо поверила в Бога. Просветленная святым Крещением, она вернулась домой и стала усердно молиться. Устав, она заснула. И опять она увидела во сне Божию Матерь с Младенцем. Христос, сияющий, радостный, обернулся к ней и сказал:

– Теперь она так же богата и премудра, как была бедна и неразумна раньше. Она Моя вечная и нетленная невеста! – и Он дал ей прекрасное кольцо.

Екатерина проснулась с необычайной радостью на душе, а на руке увидела кольцо и поняла, что это был необыкновенный сон. С тех пор она уже не думала о земных вещах и была полна любви ко Христу.

В это время в Александрию прибыл император Максимин, злобный гонитель христиан. Он велел всем жителям прийти в языческий храм, поклониться идолам и принести им жертвы. Пришла и Екатерина. Без всякого страха она подошла к императору и сказала:

– Как тебе не стыдно оказывать честь мерзким идолам, когда есть один истинный Бог!

Максимин был поражен ее красотой и смелостью и спросил, кто она и откуда родом. Девушка ответила:

– Меня зовут Екатерина, я дочь князя, который правил до тебя. Я изучила многие науки, поняла всю пустоту земных учений и стала невестой Христовой. Сама я земля и пепел, но Бог одарил меня красотой и мудростью, чтобы люди увидели Его силу и величие. А твои идолы отвратительны!

Император удивился ее словам:

– Не подобает мне вступать в спор с женщиной. Я позову мудрейших и ученейших людей, и они тебе докажут, что ты не права.

Так он и сделал. В Александрию съехались 50 мудрецов. Множество народа пришло послушать их спор. Все с удивлением слушали разумные, ясные доводы Екатерины. Ученые были побеждены в споре, признали ее правоту и обратились ко Христу. Максимин впал в бешенство, велел заключить Екатерину в тюрьму и мучить ее там, а всех ученых казнить. Затем он передал Екатерине, что помилует ее и даст ей несметные богатства, если она отречется от Христа и выйдет за него замуж. Но Екатерина не соблазнилась этим, и все время молилась Господу. Она долго была в темнице, и вот однажды увидела Христа, окруженного ангелами. Он сказал ей: «Не бойся, Я всегда с тобой! Твоим терпением ты многих обратишь ко Мне!»

И, действительно, все воины, сторожившие ее, обратились ко Христу. Она говорила им, что никакие слова не могут выразить той радости, которую дает Христос любящим Его.

Наконец ее привели к месту мучений, но орудия пыток вдруг сломались, и Екатерина осталась невредима. Гневу Максимина не было предела. Особенно тогда, когда сама царица, слушая Екатерину, стала христианкой. Тогда он решил казнить Екатерину. Когда ее вели на смерть, люди шли за ней со слезами, а она утешала их:

– Не плачьте! Для меня радость, что я иду ко Христу и навсегда останусь у Него.

Перед смертью она молилась: «Господи, благодарю Тебя, что Ты укрепил меня в терпении и указал путь к вечной жизни!»

Так свою мудрость, красоту и образование святая Екатерина отдала на служение Богу. Многие, видя ее подвиги ради Христа, тоже стали христианами и приняли мученическую смерть.

Голубица Христова

Родители святой Марины были язычниками. Ее мать умерла, когда Марина была еще младенцем, и отец отдал ее кормилице. Девочка росла среди деревенской тишины и красот природы.

Однажды двенадцатилетняя Марина познакомилась с одним христианином. От него она узнала о Господе Иисусе Христе, и ее чистое сердце почувствовало истинную веру. В те времена было страшное гонение на христиан, но Марина стала безбоязненно проповедовать свою веру. Она стремилась пострадать за Господа, пролить свою кровь за Христа. А поскольку она была некрещеной и в их селении не было священника, Марина решила принять крещение кровью.

Ее отец был языческим жрецом. Когда он узнал, что его дочь стала христианкой, то отрекся от нее. После того как от Марины отвернулся земной отец, она устремилась к Отцу Небесному и только у Него стала искать поддержки и утешения.

Однажды Марина вышла в поле, где паслись стада овец ее отца. В это время мимо проезжал правитель, который был лютым гонителем христиан. Он заинтересовался пятнадцатилетней девушкой.

– Откуда ты, девица? Кто твой отец, как тебя зовут? – стал он расспрашивать Марину.

Она назвала свое имя и сказала, что она христианка. Правитель тотчас приказал воинам схватить ее и отвести в город. Святая Марина шла за солдатами и молилась, чтобы Господь укрепил ее в страданиях. Дойдя до города, воины, по приказанию правителя, отвели Марину к знатным женщинам.

Правитель надеялся, что она отречется от Христа и согласится выйти за него замуж. На следующий день он приказал привести Марину и стал уговаривать ее принести жертву богам, но невеста Христова была непреклонной.

Когда правитель понял, что она не откажется от своего Небесного Жениха, то приказал жестоко ее пытать. Марину били прутьями до крови. Народ с жалостью смотрел на юную мученицу, и многие плакали.

Разъяренный правитель велел гвоздями прибить ее к столбу и железными крючьями рвать ее тело, так чтобы были видны кости. Даже лютый правитель закрыл лицо руками и отвернулся, не в силах выдержать это кровавое зрелище. После пыток он велел бросить Марину в темницу, полную бесовских страшилищ.

И вот в подземелье, куда не проникал ни один луч солнца, юная великомученица осталась одна.

– Господи, обнови мою душу, – молилась исстрадавшаяся и изнемогшая от пыток Марина, – исцели мое растерзанное тело!

Наступила ночь, и дьявол стал устрашать невесту Христову: раздались глухие подземные удары, стены темницы задрожали, показался туманный свет, словно дым от огня, и в этом мрачном пламени перед ней предстал адский змей. Вокруг его отвратительного тела обвивалось бесчисленное множество всяких гадов. Змей, свистя и открывая пасть, из которой исходило страшное зловоние, стал приближаться к святой, готовясь ее поглотить. Святая Марина почувствовала, что ее голова уже оказалась в зловонной пасти. Она собрала все свои силы, взмолилась ко Господу, перекрестилась – и мгновенно у нее на глазах змей рассыпался. Земля разверзлась, и змей со всеми гадами исчез в преисподней, а великомученица озарилась небесным светом.

Полная благодарности ко Господу – своему избавителю – Марина посмотрела вверх. Она увидела ослепительно сияющий золотой крест. На верху креста сидела белоснежная голубка.

– Радуйся, Марина, голубица Христова, ты победила злобного врага! Настал день твоего веселья: с мудрыми девами ты войдешь в чертог твоего Небесного Жениха, – услышала Марина голос голубки.

Невыразимая радость охватила сердце Марины, и она вдруг почувствовала, что с ней происходит чудо – ее истерзанное тело мгновенно исцелилось, и она опять стала здоровой. Исполненная любви и благодарности ко Господу, Марина упала на колени в горячей молитве. Она не заметила, как закончилась ночь и наступило утро.

Правитель снова вызвал великомученицу из темницы. Вчера она была едва живая, а сегодня предстала перед ним, сияющая красотой и здоровьем. Правитель и весь народ застыли от изумления.

– О, Марина, – воскликнул правитель – как наши боги заботятся о тебе! Принеси им жертву!

– Мой Господь исцелил меня, – ответила великомученица.

Тогда мучитель велел принести пучок горящих свечей, чтобы опалять ими ее обнаженное тело. Святая терпела, устремляясь душой к Богу.

– Господи, – молилась она, – Ты сподобил меня пройти сквозь огонь! Удостой меня пройти и сквозь воду крещения!

Услышав слово о воде, мучитель воскликнул:

– Жаждет, так надо ее напоить!

Тотчас принесли огромный чан, наполненный водой. Палачи связали Марину и бросили ее в воду. Святая радовалась, ей казалось, что Господь услышал ее молитву. Она глубоко верила, что эта вода заменит ей крещение.

Как только ее погрузили в воду, земля потряслась, веревки на ее теле развязались, прекрасное лицо святой озарилось небесными лучами, и на нее стала медленно опускаться белая, сияющая голубица. В своем клюве она несла золотой венец. Райская вестница, коснулась головы великомученицы и снова поднялась ввысь. Тайные христиане, бывшие в это время среди толпы, видели эту голубку.

Марина не тонула в глубоком чане, а славила великое имя Пресвятой Троицы: Отца и Сына и Святого Духа. Вдруг над святой появился огненный столб, доходящий до небес. Вверху его сиял прозрачный, словно хрустальный, крест, испускавший светлые лучи. Взлетевшая голубка опустилась на этот крест, и все услышали голос:

– Мир тебе, невеста Христова Марина! От руки Господа прими неувядаемый венец!

Толпа содрогнулась от этого голоса. Все увидели Марину, вышедшую из воды исцеленной от страшных ожогов и сиявшую неземной красотой. Множество народа тогда же уверовало во Христа.

– И мы – христиане! Готовы сейчас же умереть за Него! – послышались голоса.

Правитель ужаснулся множеству уверовавших и в ярости приказал воинам без пощады убивать новых христиан. Толпа бросилась бежать, но те, кто уверовал, мужественно оставались на месте.

В тот день было убито 15 тысяч христиан.

Мученики крестились своей кровью и в одно мгновение очистились от своих грехов. Увенчанные мученическим венцом, они перешли в иной мир, где вечная радость и блаженство.

Затем правитель осудил и Марину на усечение мечом.

Перед казнью великомученица долго молилась о всех людях. И внезапно потряслась земля, в ужасе затрепетал народ. Испуганный палач упал на землю. Сам Господь Иисус Христос явился с небес к Своей невесте, призывая ее в Царство Небесное и простирая руки, чтобы принять ее прекрасную душу.

Исполненная неизреченной радости, Марина подняла своего палача, умоляла скорее совершить казнь и спокойно преклонила под меч свою голову. Так святая великомученица Марина окончила свой мученический подвиг.

Первая христианка-княгиня

Память святой Ольги дорога нам потому, что она была первой русской христианкой из княжеского рода.

Однажды молодой князь Игорь, сын Рюрика, охотился на берегу реки Великой. Ему надо было переправиться через реку, но лодки поблизости не было. Вдруг он увидел, что кто-то плывет в челноке. Это была Ольга, она перевезла его на другой берег. Во время этой короткой встречи Ольга произвела на Игоря сильное впечатление. Потом, когда князь собрался жениться, он вспомнил о ней и велел разыскать. Так Ольга стала русской княгиней, женой князя Игоря.

В то время она была язычницей. Когда князя Игоря убили древляне, Ольга, по древнему обычаю, решила им отомстить и жестоко их покарала. Их сын Святослав был еще несовершеннолетним, поэтому за него правила княгиня Ольга. Она управляла подвластными ей областями Русской земли, твердо держа в своих руках власть и мужественно обороняясь от врагов. За это она приобрела всеобщую любовь и славу мудрой правительницы.

Среди киевлян в то время многие были христианами. Из разговоров с ними Ольга поняла, что ее языческая вера – ложная, а христианская – истинная. За смерть своего мужа она сурово наказала древлян. Таков был закон ее веры. Но голос совести говорил, что она поступила слишком жестоко: за смерть одного погубила сотни, умертвила больше невинных и беззащитных, чем виновных. А от христиан она услышала, что Господь велел прощать врагов, молиться за них и даже любить их. Своим любящим сердцем Ольга почувствовала правду этих евангельских слов и решила стать христианкой.

Для этого она отправилась в Царьград, столицу Греческого царства. Ее сопровождала многочисленная свита и слуги. Русскую княгиню там встретили с подобающей честью и большой торжественностью. Крещение совершил сам патриарх в присутствии императора, который стал ее крестным отцом. После совершения Таинства Крещения патриарх сказал Ольге:

– Благословенна ты, что оставила тьму и нашла истинный Свет!

Вернувшись в Киев, княгиня Ольга немедленно приступила к возведению святых Божиих церквей. По преданию, ею были построены храмы: Святой Софии – Премудрости Божией в Киеве, Благовещения – в Витебске и Святой Троицы – в Пскове. Это были, по всей вероятности, небольшие деревянные храмы, будто свечечки, зажженные рукой княгини Ольги в языческой тьме. Они сияли тихим светом Христовой веры и звали наших предков отречься от служения идолам, чтобы служить живому, истинному Богу.

При посещении своей родины, недалеко от Пскова, княгиня Ольга на берегу реки Великой увидела три ослепительных луча, падавших с неба на крутой берег. Княгиня водрузила на этом месте святой Крест и предсказала, что здесь будет храм Пресвятой Троицы и воздвигнется большой и славный город. И действительно, еще при жизни княгини на этом месте был построен храм, вокруг которого стали селиться люди, и скоро вырос большой город – нынешний Псков.

Княгиню очень печалило то, что ее сын Святослав оставался язычником. Она говорила ему:

– Я, сын мой, познала истинного Бога и радуюсь. Если ты познаешь Его, тоже будешь радоваться!

Воинственный Святослав не слушал слов матери и отвечал:

– Как я могу принять другой закон? Моя дружина будет смеяться надо мной!

Ольга утешалась тем, что Святослав не запрещал другим принимать христианскую веру.

На попечении княгини Ольги находились ее внуки: Владимир, Олег и Ярополк. Она воспитывала их по-христиански, но не смела крестить, опасаясь сына-язычника. И ее труды были не напрасны. Сохранилось летописное упоминание о Ярополке: «он был муж кроткий и милостивый ко всем, любил христиан, и если сам не крестился ради народа, то никому не препятствовал».

Когда внук святой Ольги, Владимир, вырос, он и сам принял Святое Крещение и крестил весь русский народ. Об Ольге вспоминали тогда бояре князя Владимира:

– Если бы плоха была вера православная, то и Ольга не приняла бы ее, а ведь она была мудрейшая!

Остаток своих дней княгиня Ольга провела в строгих христианских подвигах: молитве, посте и заботе о бедных и больных. Скончалась святая княгиня в 969 году.

Похоронили святую равноапостольную великую княгиню Ольгу, согласно ее завещанию, как христианку, на указанном ею месте. При ее внуке, князе Владимире, ее нетленное тело было перенесено в каменную церковь. Летопись завершает повесть о святой Ольге такими словами: «Она первая на Руси вошла в Царство Небесное. Ее славят все русские сыны, ибо она и после смерти молит Бога за Русь».

Медведица

– Так я и знала! Судак переварился, огонь погас, а ты лежишь, как помещик, и тебе горюшка мало!

Высокая, полная женщина вошла в домик лесника Антона Груздя и так хлопнула дверью, что стены сторожки, сложенные из соснового кругляка, задрожали, как от землетрясения. Голос Ирины, жены лесника, по праву был признан самым густым и громким во всем Полесье.

– А, белочка моя, ты уже вернулась! Сделай милость, не ругайся, сердце мое! – сказал лесник жене.

Он лежал с перевязанной головой, на повязке виднелись следы крови.

– Лесники и музыканты – самый нерадивый народ на свете! Теперь ни за что не растопить очаг! – раздраженно сказала Ирина. – Скажи, Антон, о чем ты думал, пока я ходила по лесу? Я вижу, что с того дня, как воришка Данчук ударил тебя по голове, ты совсем поглупел!

– Это правда! – ответил Антон, переворачиваясь на спину. – Я думал о том, что если бы Данчук ударил меня чуть выше, ты бы сегодня встречала Рождество вдовой! Но, слава Богу, я еще жив! Я не виноват, что твоя рыба любит танцевать даже в кипятке. Она очень долго прыгала, вода от этого перелилась через край и затушила огонь!

Ирина, терла своими огромными кулаками глаза, которые слезились от едкого дыма очага. При этом она морщилась, выставляя мелкие белые зубы, такие же несокрушимые, как и ее кости. Кончик носа лесничихи был испачкан сажей. Она произнесла:

– Эх ты! Я уж и не знаю, что с тобой делать… Шел бы ты в пономари, как собирался когда-то! Куда тебе лес сторожить! А какую бы я подарила тебе ладанницу из бересты! Лучше, чем у старого пономаря Клюквы!

– Еще чего придумала!

– Рассуди сам! Данчук тебя побил, а я должна все делать: за лесом присматривать, корову, птицу кормить, дрова рубить, воду таскать! Ой! Завтра великий праздник, а у меня еще ничего не готово!

Антон ответил:

– Что тут поделаешь! Я удивляюсь, что вообще разговариваю с тобой… После такого удара другой бы на моем месте забыл, как его зовут! Ну, что слышно в лесу?

– Снег выше колен! Да, забыла совсем… Я встретила там сынишку Данчука.

Лесник недовольно крякнул и отвернулся к стене лицом. Ирина продолжала:

– Не злись, Антончик… Я ему дала кусок пирога. Маленький Георгий так похож на ангела!

– Выдумала! Такой же будет арестант, как и его отец, – сказал лесник.

– Неправда! Он совсем не похож на злодея Данчука! Если бы ты видел, как этот малыш собирал озябшими ручонками хворост, ты бы прослезился!

– Ну да, как же! Наверное, отец подослал его пронюхать, нет ли меня поблизости, чтобы потом самому приехать на порубку. Знаем мы эти штуки!

– Пусть приедет, пусть… если ему жить надоело! – с угрозой произнесла лесничиха. – Ведь от меня ему не улизнуть, как от тебя. А все же я люблю Георгия, он такой смышленый парнишка! Глазенки кажутся звездочками, а волосы – как серебряный лен!

Ирина вздохнула и завозилась у кадушки с тестом, из которого к вечеру должны были получиться превкусные пироги. Опара поднималась медленно. Лесничиха, пошлепав по ней ладонью, решила, что мало дрожжей.

Не имея своих детей, лесник втайне питал те же симпатии к маленькому Георгию, что и Ирина, но ему неловко было признаваться в слабости к сыну своего заклятого врага.

Иногда Антон, поймав Георгия в лесу за сбором хвороста, угощал его заранее припасенным яблоком. Мальчик всегда брал угощение и сразу его съедал. Лесник тем временем гладил по голове своего любимца, говоря:

– Славное дитя! Хочешь, я угощу тебя пельменями? Хочешь? Тогда пойдем ко мне в хату!

Как ни заманчиво было это предложение, но Георгий, ни слова не говоря в ответ, подхватывал свою вязаночку и быстро убегал.

– Ах ты, постреленок! – ворчал лесник по пути к сторожке.

Ему очень хотелось поиграть с шустрым мальчуганом, подбросить его под потолок хаты и представить, что этот белокурый ребенок – его родное дитя.

Но Георгий был недоверчивым, он летел со всех ног к отцу, которому сообщал о своем свидании с лесником. Данчук слушал и решал, где ему лучше всего рубить лес, чтобы не натолкнуться на зоркого Антона.

И однажды они встретились… Для лесника это закончилось плачевно. Ирина нашла мужа у просеки с пробитой головой, а Данчук успел увезти в ближайший городок целый воз казенных дров.

Лесничиха возмутилась. Она поклялась не прощать порубщику нанесенной мужу обиды. Сначала она долго ругала Данчука, а затем решила найти подходящий случай для возмездия.

А Данчук каялся местному священнику отцу Иоанну:

– Бог сотворил лес для человека, для птицы, для зверя… А я хуже скотины живу! Есть нечего, одеться не во что! Ребятки – живые души, хлеба просят, тепла… Не специально зашиб я Антона! Он вышел на меня с ружьем, как на волка… Тогда я разозлился!

Лучистые глаза батюшки ласково смотрели на него. Он сказал Данчуку:

– Смотри, вместо лесника сама Иринка ищет тебя в лесу! Ей не попадись – она здоровая, как медведица!

А Ирина и вправду была похожа на лесную великаншу, местные ребятишки так и прозвали ее – Медведицей.

Шестилетний Георгий отцовский наказ выполнил в точности. Так что подозрения Антона подтвердились. Мальчуган, завидев в лесу Ирину, подбежал к ней. Получив от нее пирожок, мальчик помчался домой.

– Папка! Медведица уползла в берлогу! – таинственно заявил он порубщику.

Уже сизое утро пробивалось в окно сторожки, когда лесничиха стала замешивать тесто для ватрушек. Ей еще предстояло много работы: нужно было раскатать тесто, приготовить начинку для пирогов из лука и моркови, процедить клюквенный кисель…

Кудлатый волкодав Шулпа, с подпалинами на черных боках, тоже не оставался без дела. Найдя пятнистого котенка под печуркой, он пытался вытащить его оттуда лапой. Тот шипел и царапнул морду пса. Шулпа неуклюже отскочил в сторону. Прыгая, он задел противень с имбирными коржиками. Ароматные лепешки рассыпались по полу.

– Я тебе! – прикрикнула на пса лесничиха.

Пинок ногой отправил Шулпу за дверь. Коржики были водворены на прежнее место, очаг сыпал веселые искры. В комнате пахло приправами, за балками потолка были воткнуты пахучие ветки сосен. Передняя стена, где висели иконы, пестрела бумажными цветами, сделанными Ириной. Спинка деревянной кровати, на которой в полудреме покоился раненый Антон, табуреты и скамья выглядели новыми: так тщательно отскоблила и отмыла их Ирина.

– Мне кажется, – сонно начал Антон, – что я не доживу до Рождества, Ирина! В моей голове все гудит!

– Всем известно, что никто не умирает на Рождество! – возразила Ирина. – Хорошо бы это было: Христос родился, а какой-нибудь лесник стал умирать! Миленький, не думай о плохом!

Лесничиха обложила снегом голову мужа и, встав у стола, стала лепить пирожки. В сенях Шулпа заворочался, потом хрипло тявкнул. Лесник насторожился. Волнуясь, он сказал:

– Слышишь, Ириша, это в лесу кто-то распоряжается… Вероятно, опять разбойник Данчук забрался!

Лесничиха ответила:

– И что только у тебя на уме! Ну кто пойдет перед Рождеством в лес?

– Он! Готов присягнуть! Шулпа его учуял! Дай мне ружье… Я сам пойду и подстрелю этого негодяя!

Антон приподнялся на постели. В его глазах зажглось недоброе пламя.

– Лежи! – мрачно отмахнулась Ирина. – Я сама управлюсь.

Она сняла со стены двустволку… Небольшой домик лесника словно вздрогнул, когда Ирина ступила за порог. Она пошла к лесу.

Мороз крепчал. Он потрескивал по стволам седых деревьев, сеял блестками в лицо. Под багряным светом утреннего солнца они искрились, как серебряные опилки. Лес застыл. Ресницы Ирины и края ее платка мгновенно заиндевели. Она тихо наступала в оставленные кем-то глубокие следы на снегу. Звуки срубаемого дерева отчетливо донеслись до нее. Неподалеку заржал жеребенок.

«Антон угадал, – подумала она, – это Данчук. Он всегда ездит на пегой кобыле с жеребенком. Совсем совести нет у человека. Он добьется, что моего мужа прогонят за порубки со службы, и мы сядем на паперти собирать милостыню! Еще, не дай Бог, Антон умрет от раны. Ну, если только это Данчук, я ему покажу!».

Злоба и досада против врага не мешали ей, однако, вспомнить о его больной жене Дарье. Сколько раз Ирина украдкой от мужа посылала ей через того же Георгия продукты, случалось, что давала и деньги. Шестеро его ребят три раза в день открывали рты для того, чтобы произнести два слова: «Есть хотим!» Шестеро! Из них пять девочек, а Георгий считался кормильцем: он мог уже гонять деревенских свиней, ходить за гусями.

«Шестеро! – позавидовала Ирина. – Бедняку и так тошно, и за это ему посылаются ребята, как галки зимой. И дурная же баба эта Дарья! Хоть кошки скребут на душе, а она все смеется, уж такой характер скомороший…»

Взвешивая все мелочи своих негласных отношений с семьей Данчука, лесничиха не упустила небольшую подробность. Дело в том, что она, еще до своей свадьбы, нашила заранее много детских сорочек, простынок, кофточек. Терпеливо прождав два года, Ирина отдала этот запас Дарье, когда у той родился Георгий…

Ирина сокрушенно посетовала на людскую неблагодарность. Но чем дальше она углублялась в безрадостное положение порубщика, тем более смягчалось в ней острое чувство мести и вражды к нему.

Тем временем Данчук рассуждал: «Казенные деревья – не человеческие головы, и небольшая беда, если их немного подрубить. Бесполезно меня наказывать, все равно я вернулся бы на это место! Будь хоть тысяча плетей, что же из того? Мне нечем кормить ребят!»

Мороз крепчал, и маленький Георгий сильно озяб. Его дырявый полушубок и поношенные штаны плохо грели. Только шапка, вывернутая овчиной наружу и натянутая до самого носа, немного спасала от мороза.

– Холодно! – уныло сказал мальчик отцу.

– Правда! – согласился порубщик. – В лесу не ставят печей для таких оборванцев, как мы с тобой. Помоги-ка мне уложить елки, и поедем в город. Ну, берись за макушку, учись добывать деньги!

Георгий давно знал, что такое деньги. Этому его научила лесничиха, когда посылала с ним пятачки его больной матери. Но как достать их, он не знал и предполагал, что деньги выкапывают из земли, как картофель или репу. Еще ему предстояло увидеть город, о котором он слышал много рассказов. Для него весь безграничный мир пока заключался в малолюдном поселке Пеньки. Он и не подозревал о существовании больших городов, живущих там богатых господах и их детях.

Георгий представил себе, что он увидит в городе, и хлопнул в ладоши от восторга. Одна из рукавиц сползла с его ручонки и перелетела через плечо. Мальчуган с усердием ухватился за верхушку елки и стал тянуть ее к дровням. Данчук приподнял дерево, делая вид, что ему тяжело. Он поощрял сына:

– Тащи, тащи!

Но эту одобрительную фразу заглушил лай Шулпы и бас лесничихи:

– Бог в помощь!

Из-за высокого сугроба выступила Ирина и отбросила топор порубщика далеко в сторону. Положив обе руки на приклад ружья, перевешенного через ее плечо, она сказала:

– Ну!

Данчук опешил. Он не выпускал елового ствола из рук и смотрел так, как будто все деревья леса прогулялись по его спине. Георгий нерешительно поздоровался с ней. Ирина посмотрела на мальчика и кивнула ему головой. Затем, сдвинув свои густые брови, она хмуро спросила Данчука:

– Какой сегодня день, безбожник?

Порубщик не ответил. Он косился на срубленные елки, как голодный пес на запретную кость. Он даже не помышлял бежать от Медведицы. Он стоял, точно истукан, и, как послушный баран, позволил ей связать себя ремнем. А мальчик вел себя, как скромный наблюдатель. Он захныкал.

– Глупенький, не бойся! – утешила его Ирина. – Я не ведьма, не съем твоего батьку. Мы повезем его к полицейскому Бодуле. Он поговорит по-своему с твоим отцом, и все пойдет по-хорошему, дурачок!

Она весело улыбнулась ребенку и схватила мужика за шиворот. Мальчик замолк. Он решил, что Медведица, вероятно, шутит, и тоже улыбнулся сквозь слезы.

– Мы отлично устроимся здесь! – подводя к саням порубщика, заметила лесничиха. – Славные саночки!

Она толкнула порубщика в спину. Тот повалился на пол саней. Ирина сказала:

– Ты уж не взыщи, Данчук! Когда я правлю лошадью, так уж ничего не вижу, что делается сзади. Поэтому я сяду на твои ноги, чтобы ты не сбежал!

И она, взяв веревочные вожжи, опустилась всей своей тяжестью на ноги пленника.

– Ступай ко мне на колени, деточка! – ласково пригласила она мальчика. – Так мы быстро доедем куда следует!

Георгий смущенно занял предложенное место. Ирина, сидя в конце дровней, размахивала вожжами над лежащим Данчуком, похлестывая лошадку, за которой безмятежно следовали жеребенок и громадный Шулпа.

Лесничиха сказала:

– Видишь ли, Данчук, мне кажется, что тебе тяжело…

– Ох! Твоя правда, – подхватил он. – Пересядь, пожалуйста, а то мои ноги стали как деревяшки. Я все равно не убегу, потому что от тебя не уйти!

– Не о том речь! – сердито перебила Ирина. – Я говорю, что тебе тяжело жить… Мы с мужем всегда жалели твою бабу и детишек и не замышляли против тебя плохого, а ты чуть не убил Антона. Но теперь полицейский научит тебя, если ты не знал, чего стоит человеческая жизнь, а тюрьма покажет тебе, что свой хлеб надо зарабатывать честно. Видишь, я могла бы застрелить тебя, как дрозда, но я не хочу греха – их и так достаточно у каждого из нас, и поэтому говорю с тобой по-доброму. Может быть, сейчас мой Антон умирает…

– Когда я вырасту, то буду всех кормить: и поросят, и мамку, и сестриц: Таньку, Лизу, Феню, Дашу, Катю, всех! А тебе с дядей Антоном я дам много-много денег за то, что вы добрые, вы угощали меня пирогами, яблоками и мамке давали… Я сейчас очень хочу кушать, а у меня нет хлеба! – ребенок всплеснул припухшими от мороза ручонками и печально заключил: – Господи, помилуй, как же тут быть?

Ирина бросила вожжи. Она стала целовать мальчика, прижимая его к себе, вдруг он вскрикнул:

– Ой, что это?

Георгий почувствовал на своих озябших щеках жгучие капли. Они были светлые, как хрусталь. Мальчик не мог понять, почему его отец развалился как пьяный в дровнях, а Медведица так его обнимает, словно хочет раздавить его маленькое, хрупкое тельце!

Едва лишь были брошены вожжи, кобыла встала как вкопанная. К ней подбежали жеребенок и Шулпа, который завилял хвостом и облизал ручонку Георгия. Тот вспомнил, что в лесу осталась его рукавица.

– Вернемся назад, тетя Ирина, я забыл в лесу мою рукавицу, – заплакал мальчик.

Но лесничиха, вытерев глаза, произнесла:

– Данчук!

Порубщик не отозвался. Он сначала засопел, как загнанная лошадь, потом уткнулся лицом в сено, что лежало в санях. Глядя через оголенный кустарник лесной опушки куда-то вдаль, она повторила:

– Данчук!

Мужик вместо ответа только дернулся всем туловищем.

– Слушай, Данчук! – заговорила Ирина, сходя с саней.

Она помолчала в какой-то смутной нерешительности и, дотронувшись рукой до порубщика, тихо добавила:

– Отдай мне Георгия!

Данчук перевернулся и посмотрел на нее. Не поднимая головы, он буркнул:

– Чего придумала!

Ирина быстро, без передышки, заговорила:

– Я знаю, что должна везти тебя в полицию, где ты расскажешь все твои злодейства против моего Антона, потому что мне противно вспоминать о них… Знаю также, что после твоего признания тебя посадят в тюрьму. Все это совсем не праздничное веселье, не так ли? Но слушай еще, Данчук: у меня нет детей, а у тебя их шестеро! Мы с мужем любим твоего мальчика… Отдай нам его! Отдай, Данчук, и тебе будет лучше! Я буду холить его, как барчука… О, я буду ему лучше всякой матери! Послушайся меня: отдай мальчонку мне, тебе же меньше ртов кормить придется…

Ирина любовно погладила мальчугана, который продрог от холода и чувствовал, что Медведица затевает что-то для него и отца. Лесничиха сняла с себя платок и укутала в него ребенка. Он принялся всхлипывать, сам не зная отчего.

– Чего ты плачешь? Дурачок, я же о тебе хлопочу! – снова приласкала его Ирина. – Увидите, какой он будет у меня пригожий и сытый, станет круглый, как наш старшина!

– Так! – уронил Данчук.

– Вот и все, что я хотела сказать. Ему незачем будет тогда таскаться за тобой в казенный лес, учиться воровству и голодать…

– Так! – повторил мужик.

– А ты будешь получать от меня каждый праздник воз дров и меру картошки. Теперь же, если ты согласен на это, можешь взять свои елки и ехать куда тебе вздумается… К этому я дам тебе еще денег, вместо того, чтобы везти тебя в полицию. Ведь это очень хорошо, не правда ли?

Данчук поднял голову. Лицо его было так бледно, что даже оспинки на нем как будто сгладились. Он спросил мальчика с робким, подавленным вздохом:

– Сынку, пойдешь от меня жить к тетке Ирине?

Малыш, оставленный лесничихой на дровнях, рванулся к отцу и приник к его груди. Топоча ногами, он разревелся на весь лес:

– Не-е-е-т!

Тряхнув головой, Данчук отвернулся в сторону и глухо сказал:

– Вези меня в полицию!

Вместо этого побледневшая Ирина развязала ему руки. Он растерянно посмотрел на нее и покраснел. С минуту постояла она перед плачущим ребенком, пошарила в кармане. Вынув оттуда деньги, она сунула их в руку мальчику и, зажав ему кулачок, шепнула:

– Возьми, мой золотой, возьми! Господь с тобой!

Она вышла из саней и скрылась в лесу.

– Дай тебе Бог! – пробормотал Данчук, провожая ее влажными глазами.

Он постоял, задумчивый и растроганный, и, повернув лошадь, поехал за оставленными елками.

Давно взошла луна, а лесник Антон только что проснулся. Он проспал весь день. Ирина положила сено на стол – в знак того, что колыбелью Младенца Иисуса служили ясли, и расставила кутью.

– Ну что, моя дорогая, ты поймала Данчука? – спросил Антон.

Лесничиха сделала отрицательный жест.

– Стало быть, я зря гонял тебя в лес?

– Как знать, – рассеянно ответила Ирина.

Антон был в замешательстве. Он прищурился на жену и произнес:

– Эге! У тебя лицо что-то не праздничное… Ты плакала?

Она промолчала.

– Эх, что же делать… Еще и пить хочется, зато теперь моя голова перестала болеть! И назло всем печалям я могу осушить рюмку наливки и поздравить тебя с праздником…

Склонившись над столом, Ирина посмотрела в оконце. Теплились голубыми светильниками далекие звезды. Над величавым лесом горел месяц. Его изумрудный свет трепетал и зыбкими пятнами расплывался по снежным ложбинам все ярче… Казалось, мохнатый исполин-лес в молитвенном покое благоговейно и торжественно внимал тихому напеву незримых небесных певцов: «Слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение!»

* * *

Прошло три года. Так же крепчал мороз, как и в тот день, когда Ирина связала порубщика, так же прыгал здоровенный судак в котелке, но только солнышко заглядывало теперь не в сторожку, а в домик пономаря Антона Груздя, на окраине поселка Пеньки. Судак на этот раз был значительно больше того, который когда-то варился в сторожке лесника…

Теперь хлопотливую Ирину в ее непрерывном хождении от очага к столу и обратно сопровождал пузанчик с пухлыми ножками. Его звали Фома Груздь.

– А, комаренок! – входя, подхватил сына Антон. – Ишь как полюбил мед, все щеки себе перемазал! Должно быть, будет волостным казначеем, а может, и самим старшиной!

И пономарь стал подбрасывать ребенка под потолок, как подушку. Малютка взвизгивал, захлебываясь от страха и удовольствия. Антон сказал жене:

– Чудо! Данчук перестал воровать лес, а семья у него растет да растет. Сейчас встретил меня и просил быть кумом на крестинах. Ты, конечно, согласна?

Ирина повернула к мужу свое лицо, которое раскраснелось от жара очага. Она прогудела:

– Данчук – добрый отец. Я ничего не имею против него, и ты тоже. Теперь, когда он стал мельником, все ребята у него будут сыты. Когда крестины? На третий день праздника? Я тебе приготовила подарок к Рождеству, а маленький Фома поднесет его от себя. Если ты хочешь узнать, что это за подарок, я могу сказать: это ладанница, самая простая берестяная ладанница, какая была у покойного пономаря Клюквы. Мы решили с сынком, что без ладанницы пономарь ничего не стоит.

Она поцеловала своего первенца и задвинула заслонку в печи.

Кто шел к Богу, о том не надо плакать

Варвара и Елизавета дружили с раннего детства. Девочки вместе ходили в гимназию, в училище. Но когда Лиза вышла замуж, она уехала в деревню, и подруги много лет не виделись. Их встреча была неожиданной – в церкви их родного городка. Когда они вышли из храма, Варвара заметила, что Лиза все время подкашливает.

– Ты заболела? – спросила ее Варвара.

– Да, – спокойно ответила Елизавета, – вероятно, у меня чахотка.

– Ну что ты придумала! Совсем необязательно, что это чахотка! – сказала Варвара.

– Ты думаешь, что это меня огорчает или пугает? Нет! – улыбнулась Елизавета.

Скоро подруги расстались, пообещав навестить друг друга. Варвара, однако, вернулась домой с неспокойным сердцем. «Боже мой, – думала она, – а если это правда? Так рано умирать! Бедные дети, бедная Лиза! И кто может спасти от этой страшной болезни? Только чудо!». Вернувшись домой, Варвара стала горячо молиться за подругу…

Через некоторое время она узнала, что муж Лизы написал в Кронштадт отцу Иоанну письмо. Добрый, сострадательный кронштадтский пастырь посетил Елизавету. На его обещание помолиться о ее выздоровлении Лиза сказала:

– Я, батюшка, не хочу выздоравливать, я не тягощусь своей болезнью, только умирать мне рано не хочется, а здоровья мне не надо, так для меня лучше…

Прошел год, и Варвара, придя однажды к подруге, увидела ее уже лежащей в постели. Лиза поднялась с подушки и села. Как она изменилась! Это была тень прежнего человека: сильная худоба и тяжелое дыхание производили тягостное впечатление. Подруги стали говорить о Промысле Божием, о Его великом милосердии к людям, о путях, ведущих ко спасению.

– У тебя умерла сестра? – спросила Лиза. – Знаешь, от меня хотели это скрыть, как будто в смерти есть только ужасное. Она так достойно прожила свою жизнь, что о ней надо радоваться, а не плакать! А сокрушаться надо о том, кто не ходил в храм, не считал нужным причащаться Святых Таин! Ах, Варя, как мне тоскливо без храма! После посещения службы я приходила домой в каком-то необыкновенном настроении, вся наполненная духовной радостью, и потом долго-долго мне слышались слова молитв…

После моей свадьбы, в первую же субботу, лишь только я услышала удар колокола, сразу надела шубу и ушла ко всенощной. С тех пор я не изменяла этой привычке, пока не перестала выходить из дома. Часто я задавала себе вопрос: почему многие спешат поскорее уйти из храма, неужели что-нибудь может быть выше этой радости – стоять в храме и молиться?!

Варвара стала утешать Лизу, но она ей возразила:

– Уверяю тебя, я не ропщу и знаю, что конец страданий неизбежен, когда это будет угодно Богу! Мне бывает невыносимо, когда начинается припадок удушья. Можешь себе представить, однажды я совсем изнемогла и вдруг сказала: «Ну что же это такое, долго ли так будет?! Поскорее бы конец!» Как будто Бог не знает, сколько мне надо выстрадать! Как я в этом раскаиваюсь! Ведь Господь бесконечно благ. Недавно некому было присмотреть за детьми, они шумели целый день, так что сильно меня измучили. Я стала плакать и просить Бога о помощи. И что же ты думаешь? Через два дня неожиданно приехала к детям наша знакомая гувернантка!

Ты удивляешься, почему я терпеливо переношу болезнь? Уверяю тебя – Бог дает крест по силам, и когда я смотрю на других, как они страдают, вижу, что мне не так трудно, как им. Я больна восемь лет и не слышала ни одного упрека от своего мужа, а сколько другие терпят попреков в болезни! Нет, мне еще не так трудно!

– Помоги тебе Господь, – тихо произнесла Варвара.

Через некоторое время Елизавете стало хуже, и Варвара не тревожила ее своими визитами. Они стали переписываться.

«Помолись обо мне, дорогая, чтобы Бог дал мне терпение, – писала Елизавета, слабо выводя буквы карандашом, – почти совсем не могу говорить, пишу лежа».

«Как я рада, – писала через некоторое время Елизавета, – что наш милосердный Господь сподобил меня, недостойную, быть причастницей Его Святых Тайн! Можно обладать всеми сокровищами мира, но если в душе нет Бога, то будет так пусто и скучно, что можно сойти с ума!».

Несмотря на тяжесть болезни, Елизавета находила в себе силы молиться о детях, муже, которому она глубоко сострадала.

«Его удрученное состояние – моя вторая болезнь, – вылила она свое горе в письме к подруге, – и молюсь я за него, а он становится все грустнее и грустнее».

Наконец силы стали ее покидать, она слабела с каждым днем. Но при этом Лиза не оставляла молитвы, стойко переносила свою болезнь. Перед смертью она пришла в себя, благословила мужа, детей, а потом тихо отошла в тот мир, куда всю жизнь стремилась ее душа.

Когда Варвара стояла на отпевании, каждое слово молитвы было похвалой ее уснувшей сестре. «Кто шел к Богу, о том не надо плакать!» – вдруг вспомнились ей слова Елизаветы, и тихая радость затеплилась в ее душе.

Пагубный недуг

Есть в старинных книгах такая притча: когда Иисус Христос ходил по земле с апостолами, они прибыли в одно селение и попросили воды у богатого землевладельца.

– Проходите дальше! – ответил им богач.

Они покинули негостеприимное селение и вышли в поле. Там работала девушка. Когда они попросили у нее воды, она взяла кувшин и с радостью напоила их. Апостолы спросили Господа:

– Ты все знаешь, Господи, скажи нам, что будет с этой доброй девушкой?

Господь ответил им:

– Она выйдет замуж за того безжалостного богача.

– Где же Твоя правда, Господи? – в изумлении воскликнули апостолы.

– Правда Моя в том, что эта девица спасет своего мужа и этим заслужит себе венец.

Какое великое счастье быть орудием Божиим в деле спасения близкого человека! Неужели можно после этого роптать на свою судьбу? Вот рассказ одной простой женщины в назидание женам, у которых мужья страдают пагубным недугом пьянства.

«Много горя я видела, много слез пролила, когда мой муж вел нетрезвую жизнь. Что зарабатывал, то там же, в соседней деревне, и пропивал в кабаке.

Как-то поздней осенью трое моих деток заболели оспой и были при смерти. Я была в отчаянии и не знала, чем им помочь. Утром к нам пришла соседка и сказала, что мой муж опять запил. От горя я упала на лавку и горько заплакала. Соседка стала меня успокаивать: – Сегодня праздник Казанской иконы Божией Матери, грешно так плакать! Пойдем лучше со мной в церковь, помолимся, тебе легче станет. А за детками присмотрит твоя свекровь.

Когда мы пришли в храм, там пели молитву Пресвятой Богородице: «Заступница усердная, Мати Господа Вышнего…» Я упала на колени и зарыдала, мое сердце как будто разрывалось на части. Я никого не видела вокруг, только слышала: – Почему она так плачет, у нее умерли родные? – Нет, – услышала я в ответ, – у нее давно нет ни отца, ни матери. У нее пьет муж…

Тут я еще сильнее заплакала и стала просить:

– Царица Небесная, как же мне жить?! Заступись за меня, сироту!

И Царица Небесная услышала мою горькую молитву! Век не забуду: прихожу домой и глазам своим не верю – мой муж сидит дома совершенно трезвый и испуганно на меня смотрит. Оказывается, утром он проснулся и сразу пошел в кабак. Подойдя к двери, он вдруг услышал грозный голос:

– Хватит пить, вернись домой!

И он в испуге бросился бежать домой. Потом я рассказала ему, как молилась Царице Небесной, ведь это Она, Заступница наша, сжалилась над нами и вернула моего мужа с пути погибели! С того дня он больше не пьет, а прошло уже больше двадцати пяти лет. А мы каждый год служим в этот день молебен Царице Небесной перед Ее Казанской иконой».

Преподобная Макрина

Сестра святителей Василия Великого и Григория Нисского, преподобная Макрина, родилась в начале IV века. Когда ее мать, Емилия, была беременной, она видела во сне Ангела, который предрек ей, что у нее родится дочь, и назвал ее Феклой, в честь святой первомученицы Феклы. Все сбылось по его словам – Емилия родила дочь и назвала ее Феклой. Другие же родственники звали девочку Макриной, в честь бабушки, пострадавшей во время гонения на христиан при императоре Максимиане.

Кроме Макрины, в семье было еще девять детей. Святая Емилия сама занималась воспитанием и образованием своей старшей дочери, учила ее благочестию. Когда Макрина выросла, родители обручили ее с благочестивым юношей, но он вскоре скончался. Многие молодые люди стремились к браку с ней, но Макрина всем отказывала, избрав девственную жизнь и не желая изменять памяти умершего жениха. Преподобная Макрина жила в доме своих родителей, она тщательно следила за воспитанием и образованием младших братьев и сестер.

Когда дети выросли и покинули родной дом, Макрина убедила свою мать оставить мир, отпустить рабов на свободу и уйти в монастырь. Некоторые из служанок последовали их примеру. Приняв иноческий постриг, они жили вместе, одной семьей.

После смерти матери преподобная Макрина руководила сестрами обители. Строгость к себе и воздержание во всем были присущи святой в течение всей ее жизни. Она была удостоена дара чудотворения. Был случай, когда она исцелила девочку, у которой на глазу было бельмо, поцеловав этот больной глаз. По молитвам святой в ее обители во время голода не оскудевала пшеница, необходимая для пропитания сестер. И много других чудес совершалось и совершается по молитвам святой Макрины.

Сон и мечты

Преподобная Ксения, в миру Евсевия, была единственной дочерью знатного римского сенатора. Когда Евсевия достигла совершеннолетия, к ней посватался богатый вельможа. Он просил ее родителей выдать девушку за его сына. После семейного совета Евсевию обручили с благородным юношей, равным ей по знатности рода и богатству. Назначили день свадьбы. Но Евсевия, полная святой любви ко Христу, решила посвятить себя Господу. Она скрывала это от родителей, которые мечтали о внуках.

У Евсевии были две верные служанки. Она сказала им, что ни за что не согласится вступить в брак. «Что такое земная жизнь? – говорила Евсевия. – Сон и мечты». И девушки решили жить только для Господа. Вскоре они, переодевшись в мужскую одежду, тайно скрылись из Рима и на корабле прибыли в Александрию. Встретившись, по Промыслу Божию, с настоятелем обители Святого апостола Андрея, она упросила его взять их с собой в Миласс. Здесь Евсевия сняла дом и поселилась в нем вместе со служанками. Евсевия изменила свое имя, она просила, чтобы ее называли Ксенией. В Милассе она купила землю, построила храм во имя Святого Стефана и основала женский монастырь. Вскоре после этого епископ Миласса, Павел, посвятил Ксению в диаконисы, как вполне достойную этого звания по добродетельной жизни. Святая всем оказывала помощь: для бедных она была благотворительницей, для скорбящих – утешительницей, для грешных – наставницей. Она была смиренной и считала себя хуже и грешнее всех. В своих подвигах она руководствовалась советами палестинского подвижника преподобного Евфимия. Высокой жизнью святая Ксения привлекла многие души ко спасению.

Кончина святой девы во время молитвы была отмечена Господом явлением в небе над монастырем дивного венца с блистающим посреди него крестом. Это знамение сопровождало тело святой до самого погребения. Множество больных, прикасаясь к ее мощам, получили исцеления.

Великая награда

Есть матери, которые, воспитав в благочестии детей, пожинают плоды своих трудов еще при жизни и доживают до того времени, когда дети вырастают и становятся примерными христианами, их опорой в старости. И это великая награда таким матерям.

У святой Марфы был единственный сын Симеон. Она воспитала его, как сказано в житии, со всяким усердием, и Бог привел ей и при жизни порадоваться на святую и богоугодную жизнь сына. Но вот наступило для Марфы время ее ухода в мир горний, и за день до своей кончины она удостоилась дивного видения. Ей представилось, что она попала в Царство Небесное и увидела там светлый, прекрасный дом. Когда она вошла в него, перед ней предстала Пресвятая Богородица с двумя Ангелами. Царица Небесная спросила ее:

– Как ты думаешь, кому предназначен этот дом?

– Не знаю! – ответила Марфа.

Матерь Божия сказала ей:

– Знай, что этот дом создал для тебя твой сын! Эта слава дается тебе за то, что ты жила богоугодно, в страхе Божием.

После этого Она велела Марфе следовать за Ней. Царица Небесная показала ей еще один замечательный дом, лучше первого. Матерь Божия сказала ей:

– И этот дом создал твой сын!

Итак, жены-христианки, знайте, что матери, в благочестии воспитывающие своих детей, не только в этой, но и в будущей жизни будут награждены за свои труды и заботы о них.

Скорбь и радость

Святой мученик Уар жил в IV веке в городе Александрии. Во время начавшегося гонения он принял мученическую кончину за Христа. Его тело приказали выбросить за городские ворота на съедение хищным зверям.

В Александрии жила богатая, знатная и благочестивая вдова по имени Клеопатра. Она тайно взяла его мощи в свой дом, а позже воздвигла храм во имя Святого мученика Уара. Во время первой Божественной литургии, при освящении храма, Клеопатра на коленях перед мощами святого Уара усердно молилась, чтобы мученик Христов испросил у Бога для нее и для ее единственного сына такую милость, которая была бы им на пользу… После освящения храма Клеопатра собрала народ, духовенство, нищих и странников на трапезу. Она вместе со своим сыном усердно служила гостям. В это время ее сыну вдруг стало плохо, а ночью он неожиданно умер.

Безутешная мать пошла в церковь Святого Уара и, упав перед его мощами, изливала в слезах свою скорбь:

– Так ты мне ответил на мою заботу о тебе? Лучше бы мне самой умереть, чем лишиться сына! О, угодник Божий! Или верни мне сына, или пусть и я умру!

Долго рыдала несчастная мать у мощей мученика и, наконец, обессиленная, уснула. Во сне ей явился святой мученик Уар, держа за руку ее сына. Они были в белых одеждах, с драгоценными, сияющими венцами на головах.

– Усердная почитательница мучеников, – сказал Клеопатре святой Уар, – я не забыл твоих благодеяний. Ты молилась в день освящения храма, чтобы я испросил у Бога тебе и твоему сыну, что вам полезно и что угодно Богу. Вот я исполнил твое желание. Посмотри на славу твоего сына! Он теперь один из предстоящих Престолу Божию. О чем же ты так горько плачешь? Или ты не хочешь, чтобы твой сын остался в Царствии Небесном? Если так, то возьми его!

При этих словах юный Иоанн сказал матери:

– Если ты любишь меня, то радуйся за меня и не сетуй перед Господом!

Тогда Клеопатра воскликнула:

– Возьмите и меня с собой!

После этого она проснулась и с радостью вернулась домой.

* * *

Одна вдова, лишившись зрения и не находя помощи у врачей, решила идти в Иерусалим и искать там исцеления. Ее единственный сын отправился вместе с ней. Но в Иерусалиме ее сын неожиданно заболел и умер.

Остаться в чужой стране, слепой, без проводника! Во время ее скорбной молитвы ей в видении явился святой Лонгин и сказал, что она получит зрение и увидит в небесной славе своего сына, если выйдет за город и найдет главу Лонгина, отсеченную по приказанию Пилата. Вдова наняла проводника за город, остановилась в указанном месте и, разгребая руками кучу мусора, где была повержена глава святого мученика, нашла ее и тотчас прозрела. С великой радостью и о прозрении, и об обретении такого сокровища она вернулась в город, славя Бога и Его угодника.

Следующей ночью ей снова явился святой Лонгин в неизреченном свете, ведя с собой ее сына, облеченного в сияющие одежды.

– Посмотри на своего сына, – сказал мученик Лонгин, – в какой он чести и славе! Посмотри и утешься, он причтен к лику святых!

Блаженная Моника

Моника родилась в благородном семействе, которое во время грозных событий в Римской империи потеряло все свое богатство. Ее родители знали, что оставят в наследство дочери только знатное имя и воспоминания о прежнем богатстве. Они уделяли большое внимание воспитанию дочери в духе благочестия и страха Божия. Также большое влияние на воспитание Моники оказала старая няня, которая растила ее с самого рождения.

С раннего детства Моника часто ходила в храм, уклонялась от шумных игр с подругами. Она любила нищих и странников, посещала больных. Играя с подругами, Моника одним словом усмиряла детские раздоры. В ее голосе было столько тишины и покоя, что она умиротворяюще действовала даже на старших.

Так протекало детство блаженной Моники, подобно ясной утренней заре, предзнаменующей великолепный день. Она уже переходила из отрочества в юность, когда ей было сделано предложение вступить в брак. Родители дали свое согласие, и эта девица была соединена брачными узами с человеком, который, как оказалось, был недостоин называться ее мужем. Патрикий происходил из древнего рода, более знатного, чем семейство Моники, но был небогат. К тому же он был язычником.

И язычница свекровь была похожа на своего сына: она была надменной, жестокой, своенравной. Моника с каждым днем все яснее видела глубину пропасти, лежащую между ней и мужем. Он не ценил святого образа жизни своей юной супруги. Ее молитвы его тяготили, он находил странным ее желание посещать бедных и больных. Моника на каждом шагу встречала тысячу преград своей благотворительности: таково было в те времена положение супруги-христианки в семье мужа-язычника

Так страдала блаженная Моника. Но она не пала духом, как многие христианки, не оставила супружеского крова. Моника твердо верила, что Бог не случайно соединил ее с таким супругом, она должна была просветить его.

Свою красоту и обаяние Моника употребляла как средство для укрощения гнева мужа. Постепенно в его душе развивались высокие, благородные чувства, к которым присоединилось уважение к жене, до сих пор неведомое.

Моника уже семнадцать лет жила с Патрикием. Постепенно он познал ничтожность язычества и пришел к истинной вере в Спасителя. Таинство Крещения, к которому Патрикий готовился заранее, преобразило его. Вскоре он мирно отошел ко Господу.

Но другая боль разрывала сердце Моники. Когда ее сыну Августину исполнилось 14 лет и он уехал учиться в другой город, задатки отца-язычника стали проявляться в нем с большой силой. Вдали от дома он не только предавался страстям, но вступил в секту. Августин сам написал о страданиях своей матери: «Она плакала надо мной больше, чем когда-либо матери плакали над могилами детей».

Когда Августин вернулся домой и стал произносить богохульства, блаженная Моника возмутилась. Ее любовь к Богу была сильнее естественных чувств, и она прогнала своего сына. Один епископ сказал ей:

– Больше молись за него!

И он рассказал, что в детстве тоже был совращен в эту ересь, но потом увидел, что она богопротивна. Еще епископ сказал:

– Невозможно, чтобы сын после стольких слез погиб!

Августин уехал в Медиолан, надеясь овладеть вершинами риторики, и там встретился с великим проповедником Амвросием Медиоланским. Под его влиянием Августин начал менять свои взгляды.

После крещения Августина блаженная Моника прожила несколько месяцев. По пути из Европы в Африку она заболела.

– Бог послал мне большую радость, – сказала она перед смертью. – Вижу тебя верным рабом Божиим!

«Я обязан тем, что я есть, моей матери, ее молитвам, ее достоинствам», – писал блаженный Августин.

Мать Василия Великого

Блаженная Эмилия с юных лет хотела служить Богу и не связывать себя семейными узами. Но, рано лишившись матери и отца, у которого гнев императора отнял имущество и жизнь, была вынуждена поступиться своими желаниями. Ее редкая красота привлекала к ней много женихов, поэтому она решила искать себе опору в благочестивом муже. Она выбрала в супруги адвоката Василия, человека достойного и благочестивого.

Василий и Эмилия жили одними мыслями и чувствами. Эмилия кормила бедных, помогала больным, делала пожертвования храмам. Хотя родители обоих супругов были лишены почти всего своего состояния во время гонений на святую веру, Господь за добрые дела супругов так умножил их состояние, что не было в том краю никого богаче их. Они владели землями в трех провинциях: в Понте, Каппадокии и в Малой Армении.

Когда родился сын Петр, Василий умер, и на руках Эмилии осталось девять детей. Она воспитала их в страхе Божием и благочестии. Трое из них стали епископами: Василий, Григорий и Петр. Святой Григорий Назианский с восторгом говорил об Эмилии: «Она подарила миру столько и таких светильников, сыновей и дочерей, брачных и безбрачных; она счастлива и плодовита, как никто. Изумляюсь, какая это богатая семья у Эмилии! Благочестивая кровь Эмилии – собственность Христа, таков корень! Превосходнейшая! Вот награда твоему благочестию: слава сыновей твоих, с которыми у тебя одни желания».

* * *

Когда Эмилия была беременна в первый раз, Господь возвестил ей о рождении дочери. Она увидела во сне, будто носит на руках дочь и будто бы дивный старец, подойдя к ребенку, три раза назвал ее Феклой.

Эмилия очень внимательно относилась к воспитанию детей. Она видела, что в языческих произведениях много мыслей и картин, оскорбительных для чистой души. Поэтому она читала детям псалмы Давида и притчи Соломона. Эмилия обучала дочь женским рукоделиям и ведению хозяйства. После домашних занятий она водила дочь в храм Божий.

Эмилия «одна в человеческом роде была и благочадна и многочадна». Ее почитают как мать, взрастившую трех святителей: Василия Великого, Григория, епископа Нисского, и Петра, епископа Севастийского.

После смерти отца старшая дочь помогала Эмилии вести домашнее хозяйство, а когда дети выросли, она убедила мать обратиться к монашескому образу жизни. Они вместе удалились в имение Анниса на берегу реки Ирис и основали там обитель, куда пришли многие отпущенные ими рабы.

Дожив до преклонных лет, Эмилия умерла, окруженная заботой дочери Макрины и сына Петра. Эмилия была похоронена в церкви Сорока мучеников Севастийских, в саркофаге своего мужа.

Святые мученики Адриан и Наталия

Супруги Адриан и Наталия жили в городе Никомидии. Адриан был язычником и служил чиновником у императора Максимиана, гонителя христиан. Наталия была тайной христианкой.

Великий гонитель Церкви Христовой нечестивый царь Максимиан, преследуя христиан, прибыл в город Никомидию. Войдя в идольское капище, он совершил поклонение скверным идолам, упав перед ними на землю, и принес им жертвы. Затем он приказал искать христиан и отдавать их на мучения. Особенно он угрожал тем, кто прятал у себя христиан. А тем, кто доносил о них, он обещал различные награды и почести.

Некоторые язычники донесли своему военачальнику о том, что в одной пещере скрываются христиане и всю ночь молятся Богу. Немедленно туда отправили воинов, которые захватили всех христиан. Сковав железными цепями, они отправили их в город к царю.

В это время Максимиан проезжал на колеснице в идольское капище для принесения жертв. Встретив его на пути, воины закричали ему:

– Царь, вот хулители наших великих богов!

Велев остановить колесницу и подозвав к себе поближе узников, царь спросил их, откуда они.

– Мы родились в этой стране, а по вере мы христиане, – ответили они.

– Разве вы не слышали, какие мучения ожидают тех, кто называет себя христианами?

– Слышали, – ответили они, – и смеялись над твоим безумием!

Разгневанный царь воскликнул:

– О, окаянные! Как вы посмели называть меня безумцем и смеяться надо мной? Клянусь великими богами, что я в лютейших мучениях сотру ваши тела! Бейте их палками без всякой пощады, – приказал он воинам, – и мы посмотрим, придет ли их Бог к ним на помощь и освободит ли их из моих рук!

Мученики сказали царю:

– Враг Божий! Каких бы мук ты ни выдумал, знай, что этим ты только приумножишь нам венцы!

– О, окаянные! – воскликнул царь. – Я отсеку ваши головы! Не губите себя, поклонитесь богам!

– Тебя погубит Бог за то, что ты неповинно мучаешь Его рабов, не сделавших никакого зла!

Тогда царь приказал воинам:

– Бейте их камнями по устам!

Слуги стали быть мучеников, но не столько наносили им вред, сколько себе, так как до того обезумели, что этими самыми камнями сокрушали друг друга. А святые говорили Максимиану:

– Беззаконник и богоненавистник! Ты без милости бьешь нас, ни в чем не повинных перед тобой, и тебя убьет Ангел Божий и погубит весь твой нечестивый дом! Ты не можешь насытиться муками, которым предал нас, а тебя самого ожидают несравненно большие муки! Ты не думаешь о том, что мы имеем одинаковое с тобой тело, с тою лишь разницей, что твое скверно и нечисто, а наше очищено и освящено Святым Крещением.

Разгневанный еще больше такими словами, мучитель воскликнул:

– Клянусь великими богами, что я повелю отрезать ваши языки, чтобы и другие, смотря на вас, вразумились!

Мученики Христовы ответили ему:

– Послушай, нечестивый мучитель! Зачем ты принуждаешь нас противиться Господу Богу? Или ты хочешь, чтобы и нас постигли те же муки, которые уготованы тебе?

– А скажите, – спросил мучитель, – какие муки уготованы мне?

– Те, которые уготовал Бог дьяволу и ангелам его, – ответили святые, – уготовал Он и вам, слугам дьявола: неугасимый огонь, червь неусыпающий, вечную казнь, адскую погибель, тьму кромешную, где плач и скрежет зубов!

– Клянусь, я отрежу у вас языки! – воскликнул мучитель.

Затем нечестивый царь велел заковать их в железные цепи и посадить в темницу. Когда святых ввели в судебную палату, чтобы записать их имена, один из ее начальников, Адриан, видя терпеливое и мужественное страдание мучеников, спросил у них:

– Скажите мне по совести, какую награду вы ожидаете от вашего Бога за такие мучения? Я думаю, что вы надеетесь получить от Него что-то великое!

Святые мученики ответили:

– Мы не можем выразить тебе ту радость и блаженство, которые ожидаем получить от нашего Владыки!

Услышав такие слова, Адриан сказал слугам, записывавшим имена мучеников:

– Запишите и мое имя с этими святыми, так как и я – христианин и вместе с ними умру за Христа Бога!

Слуги тотчас отправились к царю и возвестили ему о том, что Адриан объявил себя христианином и просит их записать и его имя в число осужденных. Царь разгневался и, призвав к себе Адриана, спросил его:

– Ты лишился разума, Адриан? Или и ты хочешь погибели?

– Нет, – ответил он, – я не лишился разума, напротив, от великого безумия пришел в здравый ум!

– Не рассуждай, – воскликнул царь, – а лучше проси прощения, сознайся перед всеми, что ты согрешил, и вычеркни свое имя из списка осужденных!

– С этих пор, – ответил Адриан, – я начну умолять истинного Бога о том, чтобы Он простил мне мои грехи, которые я совершил, будучи язычником.

Разгневанный этими словами Адриана, царь велел и его заковать в железные цепи и заключить в темницу вместе с теми мучениками, обещав назначить день, когда предаст их всех на мучение. Один из слуг Адриана, прибежав в его дом, сказал своей госпоже Наталии о том, что его господина заковали в цепи и отправили в темницу.

Услышав об этом, Наталия горько заплакала и спросила слугу:

– За какую же вину его посадили в темницу?

– Он захотел стать христианином и принять смерть за Христа вместе с другими мучениками.

Тогда Наталия обрадовалась, перестала плакать и, надев самые лучшие одежды, пошла в темницу. Раньше Наталия боялась открыть кому-либо свою веру во Христа, которую она хранила в тайне, так как видела, каким лютым гонениям и мучениям подвергаются христиане. Теперь же, услышав о том, что ее муж верует во Христа и записан в число осужденных на мучение, она твердо решила объявить себя христианкой.

Войдя в темницу, Наталия припала к ногам мужа и, поцеловав его оковы, сказала:

– Блажен ты, Адриан! Теперь ты пойдешь в будущую жизнь и найдешь такое сокровище, которого там не получат те, которые собирают себе большое богатство и приобретают имения! Там уже не будет времени на то, чтобы приобрести что-либо, там никто не поможет друг другу – ни отец сыну, ни мать дочери, ни земное богатство – собравшему его, ни рабы – своему господину, но каждый понесет свое наказание. Твои же добродетели пойдут с тобой ко Христу! Не увлекайся льстивыми словами твоих друзей и родных, которые будут отвлекать тебя от веры своими лукавыми советами. Не бойся ярости мучителя и различных мук, все это скоро кончится, а от Христа на Небе Его рабам, пострадавшим за Него, будет вечная награда.

Затем Наталия подошла к другим узникам и сказала им:

– Рабы Христовы, умоляю вас, укрепляйте моего мужа в вере вашими святыми советами, чтобы он совершил свой подвиг!

Сказав это, Наталия снова обратилась к Адриану:

– Не щади своей молодости и телесной красоты, ведь бренное тело станет пищей червей! Не думай о своем имении, о золоте и серебре, так как это не принесет тебе пользы на Страшном суде! Там никто никакими дарами не сможет искупить своей души от вечной погибели, только добрые дела святых душ примет Бог вместо даров!

Через несколько дней Адриан, услышав, что царь хочет вывести его вместе с другими узниками на суд и мучение, заплатил темничным стражам деньги и пошел домой, чтобы сообщить об этом Наталии. Один из горожан, увидев его на улице, прибежал к Наталии и сказал, что Адриан освобожден от оков и подходит к дому. Услышав это, Наталия не поверила и сказала:

– Кто же мог освободить его? Не может быть, чтобы он разлучился со святыми мучениками!

В это время пришел слуга и сказал:

– Наш господин освобожден и уже подходит к дому!

Думая, что он отрекся от Христа, Наталия горько зарыдала, поспешно встала и, закрыв двери, громко сказала:

– Отойди от меня, отступник! Я не стану слушать лживых слов! Кто разлучил тебя со святыми? Что обратило тебя в бегство еще до выхода на брань? И что делать мне, окаянной, вышедшей замуж за такого нечестивца? Не удостоилась я звания супруги мученика, напротив, стала женой отступника!

Блаженный Адриан, слыша слова Наталии, радовался и укреплялся на подвиг. Видя великую скорбь своей жены, Адриан стал просить ее:

– Открой же мне, Наталия! Я не убежал от мучений, как ты думаешь, я пришел сообщить тебе о дне нашей казни! Открой же дверь, не то я уйду, не увидев тебя!

Услышав это, Наталия с радостью открыла двери, и они бросились друг к другу в объятия. Затем они поспешили к темнице. Войдя в камеру мучеников, Наталия стала целовать их оковы. Она своими руками перевязывала гнойные раны страдальцев и, насколько могла, облегчала их нестерпимые страдания, прислуживая в темнице семь дней, до самого суда.

Когда настал день казни, царь Максимиан воссел на судилище и велел привести к себе узников. Слуги тотчас отправились в темницу объявить им царский приказ. Увидев, что страдальцы изнемогли от тяжких ран, слуги поволокли их, скованных одной цепью. Адриана же вели сзади всех, связав ему руки. Царь, увидев их, приказал начать мучение. Тогда начальник темницы доложил царю:

– Государь! Прикажи мучить одного Адриана, так как он еще бодр, здоров и может вынести различные мучения. Остальные же настолько слабы, что могут сразу умереть, не перенеся многих мук!

Тогда царь приказал истязать одного Адриана. Раздев его, слуги дали страдальцу орудия казни, чтобы он сам их нес. Святые мученики сказали ему:

– Блажен ты, Адриан, что сподобился понести свой крест и последовать Христу! Смотри же, не страшись, не возвращайся назад и не теряй своей награды!

Блаженная Наталия также сказала ему:

– Обратись к одному Богу, и пусть твое сердце не страшится ничего! Мал труд, но покой бесконечен, кратковременно страдание, но вечна мученическая слава!

Когда Адриана привели к нечестивому Максимиану, он, взглянув на него, спросил:

– Неужели ты еще пребываешь в своем безумии и хочешь окончить свою жизнь мучением?

– Я уже говорил тебе, – ответил Адриан, – что я не обезумел, но образумился и готов умереть за Христа!

Царь спросил его:

– А может, ты все же принесешь жертвы и поклонишься богам, как это делаем мы?

– Безумец! – ответил Адриан. – Заблуждаясь сам, зачем же ты и других вводишь в то же заблуждение? Ты ведь не только себя самого подвергаешь погибели, но и весь народ, который слушает тебя, увлекаешь в ту же погибель, советуя и принуждая поклоняться бездушным истуканам, оставив истинного Бога, Творца неба и земли!

– Так ты считаешь наших великих богов малыми? – спросил царь.

– Я, – ответил Адриан, – не называю их ни малыми, ни великими, ибо они – ничто.

Разгневанный мучитель приказал жестоко бить его палками. Блаженная Наталия, услышав, что ее мужа начали бить, сказала об этом святым мученикам:

– Мой господин начал страдать!

Святые стали молиться за него Богу, чтобы Он укрепил его в муках. Во время своего страдания Адриан говорил царю:

– Если я мучаюсь за то, что хулю богов, которые ничто, то какое же мучение ожидает тебя за хулу Истинного Бога?

– Тебя научили так дерзко говорить эти льстецы? – спросил царь.

– Зачем ты так их называешь? На самом деле обманщики – это вы, это вы увлекаете людей в погибель!

Разгневанный Максимиан велел четверым слугам бить мученика кольями.

– Пощади свою юность, – продолжал уговаривать мучитель, – и призови богов! Зачем тебе напрасно и добровольно погибать? Мои боги велики, и я весьма сожалею, видя, как ты мучаешься и как гибнет твоя красота! Не сравнивай себя с теми, которые были с тобой в темнице, ты человек благородный, сын знатных родителей и хотя молод, но достоин великих почестей. Те же узники – жалкие бедняки!

– Я знаю, – ответил мученик, – что тебе известно мое происхождение, но если бы ты знал род тех святых, которых мучил, ты бы один из первых припал к их ногам и просил их помолиться о себе и своими руками уничтожил бы своих бездушных богов!

Разозлившись еще сильнее, царь приказал слугам снова бить мученика. И они истязали святого до тех пор, пока не пробили ему насквозь живот. Тогда царь велел прекратить мучение.

– Видишь, как я щажу тебя? – обратился он к Адриану. – Хоть одним словом призови богов, и я прикажу врачам, чтобы они залечили твои раны, и сегодня же ты будешь находиться в моем царском дворце!

– Пусть твои боги скажут мне, какое благодеяние они мне обещают! И когда я услышу их слова, то принесу им жертвы и поклонюсь, как ты этого желаешь!

– Они не могут говорить! – ответил царь.

– А если они не могут говорить, – сказал мученик, – то зачем им поклоняться, немым и бездушным?

В ярости царь велел бросить Адриана вместе с остальными мучениками в темницу, назначив день, когда выведет их на казнь. Блаженная Наталия ободряла мужа:

– Блажен ты, если сподобился участи святых мучеников! Блажен ты, если страдаешь ради Пострадавшего за тебя!

Святые мученики радовались мужественному терпению Адриана и целовали его, говоря:

– Мир тебе, радуйся о Господе, возлюбленный брат, так как твое имя написано с прославленными рабами Божиими!

– Радуйтесь и вы, рабы Христовы, – ответил Адриан, – вы получите венцы за вашу заботу обо мне! Молитесь же за меня Господу, чтобы Он укрепил меня, чтобы восстающий на меня враг – дьявол – ничего не мог сделать со мной!

– Уповай на Бога, – сказали святые. – Сатана не одолеет тебя, ты далеко отогнал его своим страданием. Мы сначала боялись за тебя, думая, что ты, как человек, будешь немощен, а теперь, видя твое крепкое терпение, мы уже не сомневаемся в тебе и веруем, что при Божией помощи враг ничего не сможет сделать с тобой! Поэтому не бойся – с тобой Христос, Победитель дьявола!

Вместе со святой Наталией были и другие благочестивые жены, которые помогали святым, прикладывая к их ранам целебные лекарства, делая им перевязки. Узнав о том, что многие благочестивые женщины приходят в темницу и прислуживают узникам, нечестивый царь запретил пускать их туда.

Видя, что женщинам нельзя приходить к мученикам, святая Наталия остригла свои волосы, переоделась в мужское платье и, войдя в темницу в образе мужчины, одна прислуживала не только своему мужу, но и другим святым страдальцам. Перевязав раны мучеников, она села у ног Адриана и сказала:

– Помолись Господу нашему Иисусу Христу, чтобы Он взял и меня с Собой, чтобы, как жили мы вместе с тобой в этой исполненной грехов жизни, так же неразлучно пребывали и в вечности!

Потом она снова ухаживала за святыми, подавая им пищу и воду, омывая и перевязывая их раны. Благочестивые женщины, узнав, что Наталия в мужском одеянии служит святым, по ее примеру также остригли свои волосы и, одевшись в мужские одежды, по-прежнему входили в темницу и служили святым.

Когда нечестивому царю стало известно о том, что сделали женщины, а также о том, что узники изнемогли от ран и едва живы, он велел принести к ним в темницу наковальню и железный молот, чтобы перебить мученикам голени и руки:

– Пусть они умрут необычной для людей насильственной смертью!

Когда мучители принесли в темницу железную наковальню и молот, Наталия встретила их мольбой о том, чтобы они начали с Адриана. Она боялась, что ее муж, видя лютое мучение и кончину других мучеников, устрашится. Мучители послушали Наталию и приступили сначала к Адриану.

А Наталия, подняв ноги своего мужа, положила их на наковальню. Мучители сильным ударом молота по ногам мученика перебили ему голени.

– Умоляю тебя, господин мой, раб Христов, – сказала Наталия, – пока ты еще жив, протяни свою руку, чтобы отбили ее, тогда ты сравняешься с прочими святыми мучениками, которые больше пострадали, чем ты!

Святой Адриан протянул к ней свою руку, а она, взяв ее, положила на наковальню. Мучитель, ударив по его руке молотом, отсек ее, и тотчас святой Адриан предал свою душу в руки Божии.

Убив святого Адриана, мучители пошли с молотом и наковальней к остальным мученикам, но они сами клали свои ноги и руки на наковальню и говорили:

– Господи, прими наши души!

После этого нечестивый царь велел сжечь тела мучеников, чтобы христиане не могли их взять. Услышав об этом повелении царя, блаженная Наталия тайно взяла руку своего мужа и скрыла ее у себя, чтобы она не была сожжена. Когда слуги мучителя разожгли печь и выносили тела святых мучеников из темницы на сожжение, святая Наталия и прочие благочестивые жены следовали за ними и собирали мученическую кровь в свои дорогие одежды и повязки и, храня у себя, мазали ею свои тела. Кроме того, они купили у слуг даже одежды, обагренные мученической кровью. Когда тела святых были брошены в печь, женщины со слезами воскликнули:

– Помяните нас в вашем вечном покое!

А святая Наталия подбежала к печи, чтобы броситься в огонь, желая принести себя вместе с мужем в жертву Богу, но была удержана от этого. Вдруг загремел страшный гром, засверкала молния, пошел сильный дождь, который погасил печь. Мучители, объятые страхом, бежали, а многие из них падали мертвыми от ударов молнии.

Когда слуги Максимиана разбежались, христиане вместе со святой Наталией и прочими женами достали из печи тела святых мучеников, они были совсем не тронуты огнем.

Вскоре туда пришли одни благочестивые супруги, которые попросили отдать им тела святых мучеников:

– Мы отплываем в Византию и перевезем туда их тела, сохраним их там до смерти нечестивого царя Максимиана. А после его смерти, если будем живы, вернемся и привезем тела святых опять сюда, чтобы они были почитаемы всеми. Если же они останутся здесь, то царь опять велит их сжечь!

Все согласились и перенесли тела мучеников на корабль, чтобы отправить их в Византию.

* * *

Святая Наталия жила в своем доме. Руку любимого супруга, святого Адриана, она, помазав драгоценным миром и обвив порфиром, положила в изголовье своей постели.

Спустя некоторое время один знатный муж посватался к Наталии, так как она была молода, красива и богата. Он просил царя, чтобы тот разрешил ему взять ее себе в жены, и царь согласился на этот брак. Жених послал к Наталии знатных женщин с предложением своей руки. Но Наталия сказала им:

– Я рада, что такой знатный человек хочет взять меня в жены, но прошу вас подождать три дня, чтобы приготовиться.

Но Наталия решила бежать туда, куда были увезены тела святых мучеников. Обнадежив присланных к ней женщин, она вошла в спальню, где хранилась рука святого Адриана, упала на колени и с плачем молилась Богу:

– Господи, не допусти, чтобы осквернилось ложе мученика твоего Адриана! Не забудь, Владыко, страданий раба Твоего, которые он претерпел ради святого Твоего имени! Милостивый Господи, помяни преломление голеней и отсечение рук его и прочих рабов Твоих, претерпевших ради Тебя, и да не напрасны будут их страдания. Помилуй ради их и меня и не допусти до сожительства с Твоими врагами. Ты, избавивший от огня этих святых, избавь и меня от намерения скверного человека!

Помолившись, Наталия уснула тонким сном, и в сонном видении ей явился один из святых мучеников и сказал:

– Мир тебе, раба Христова Наталия! Верь, что Бог не оставит тебя и мы также не забыли твоих трудов, которые ты понесла, ухаживая за нами! Мы молим Его о том, чтобы Он повелел и тебе поскорее прийти к нам!

Блаженная Наталия спросила его:

– Скажи мне, святой мученик, предстал ли с вами Христу Господу муж мой Адриан?

Мученик ответил:

– Он прежде нас предстал перед Богом! А ты немедленно садись на корабль и плыви туда, где находятся наши тела. Там тебе явится Господь и приведет тебя к нам!

Проснувшись, святая Наталия тотчас покинула дом, взяв с собой руку святого Адриана. Она подошла к морскому берегу, увидела корабль, как будто специально ее ожидавший и готовый отплыть в Византию. Войдя на корабль, она увидела множество христиан, бежавших от мучения нечестивого царя Максимиана, и воздала хвалу Богу.

Жених же, узнав об отъезде Наталии, попросил у царя в помощь воинов и, сев на другой корабль, погнался за ней. Когда его корабль был далеко в море, подул встречный ветер, который погнал его назад к берегу.

А корабль с христианами плыл без всяких препятствий. В полночь перед ними появилось судно, плывущее с востока. Это было бесовским наваждением. Капитан корабля, дьявол, спросил у христианских корабельщиков:

– Куда вы держите путь?

Те ответили:

– Мы плывем в Византию.

Враг сказал им:

– Вы сбились с пути, поверните корабль на левую сторону!

Говоря это, дьявол хотел их обмануть и утопить. Христиане, поверив лживому совету, стали разворачивать паруса. Вдруг перед ними явился святой мученик Адриан и закричал:

– Плывите по старому пути и не слушайте слов врага, готовящего вам гибель!

И мученик пошел вперед по водам, а дьявол исчез вместе со своим кораблем. Блаженная Наталия воскликнула:

– Вот мой муж!

И тотчас святой стал невидим. Подул попутный ветер. Путешественники прибыли в Византию до рассвета и пристали к берегу, на котором находился храм, где были положены тела святых мучеников.

Придя в храм, святая Наталия припала к святым мощам, целуя их и плача от радости. Приложив руку святого Адриана к его телу, она долго молилась.

В храме собралось много верных христиан, которые с радостью привели ее в дом и просили немного отдохнуть, так как видели, что она изнемогла от морского плавания. Когда Наталия крепко заснула, ей во сне явился святой Адриан и сказал:

– Приди в покой свой, уготованный тебе от Господа, приди и получи свою награду!

Проснувшись, святая Наталия рассказала свой сон христианам и просила их помолиться о ней. После этого она опять уснула. Верующие через час пришли разбудить ее, но увидели, что она умерла. Ее святая душа отошла в вечный покой ко Господу.

Так святая Наталия окончила свой мученический подвиг, хотя и без пролития крови. Она помогала святым мученикам, служила им в темнице, покинула ради целомудрия свой дом и в лике мучеников предстала перед Христом.

Мать святителя Григория Богослова

Святая Нонна состояла в браке с Григорием Арианзским, богатым землевладельцем. Этот брак был тяжким для благочестивой Нонны – Григорий был язычником. Благочестивая Нонна много молилась, чтобы обратить супруга к святой истине. Сын святой Нонны – святитель Григорий Богослов – так писал об этом: «Она не могла переносить это спокойно… она желала, чтобы к союзу плотскому присоединился и союз духовный. А потому день и ночь припадала к Богу, в посте и со многими слезами просила у Него даровать спасение мужу». По молитвам святой Нонны Григорию во сне было видение. Ему представилось, будто бы он поет псалом Давида: Возрадовался я, когда сказали мне: «пойдем в дом Господень» (Пс. 121, 1). Во время этого пения он ощущал в сердце необыкновенную радость и, проснувшись, рассказал об этом своей супруге. Она поняла, что Сам Бог призывает ее мужа в Свою святую Церковь и стала еще больше рассказывать ему о христианской вере.

В это время святой Леонтий, епископ Кесарии Каппадокийской, отправлялся на Первый Вселенский собор, созванный в Никее. По дороге он остановился в их городе. К нему блаженная Нонна привела своего мужа, и Григорий был крещен святителем. После святого крещения он начал вести праведную и богоугодную жизнь, подобающую истинному христианину. Он настолько преуспел в благочестии и добрых делах, что впоследствии был избран на епископский престол в их городе. Одновременно с его хиротонией во епископа святая Нонна была посвящена в диаконисы. С такой же ревностью, как она воспитывала детей, Нонна стала заниматься благотворительностью.

* * *

Последние годы жизни доставили святой Нонне много горя. Умер ее младший сын Кесарий, молодой человек, подававший большие надежды. В следующем году умерла дочь. Мужественная старица переносила эти потери с покорностью воле Божией.

В 370 году епископ Григорий, уже глубокий старец, участвовал в посвящении святого Василия Великого в епископа Кесарийского. Святая Нонна, которая была не намного моложе своего мужа, также готовилась перейти в другую жизнь, но молитвами любящего сына на время была оставлена на земле.

«Мать моя, – писал ее сын, – всегда была крепка и мужественна, но ее постигает болезнь. Из многих страданий самое тяжкое – отвращение от пищи, продолжавшееся многие дни и не излечиваемое никаким лекарством. Как же питает ее Бог? Не манну ниспосылает, как Израилю, не камень разверзает, чтобы источить воду жаждущим людям, не через воронов питает, как Илию. Но каким же образом? Ей представилось, будто бы я, особенно ею любимый, являюсь к ней вдруг ночью с корзиной с белыми хлебами, потом, произнеся над ними молитву и запечатлев их крестным знамением, по введенному у нас обычаю, подаю ей вкусить и тем подкрепляю ее силы.

И это ночное видение было для нее чем-то действительно существенным, ибо с этого времени она пришла в себя и стала небезнадежна. А случившееся с ней обнаружилось ясным и очевидным образом. Когда я пришел к ней рано утром, то увидел ее в лучшем состоянии. Я спросил ее, как она провела ночь. Она ответила:

– Ты сам, любезный сын, напитал меня и спрашиваешь о моем здоровье. Ты весьма добр и сострадателен!

В то же время служанки показывали мне знаками, чтобы я не противоречил, но принял слова ее спокойно».

В начале 374 года почил столетний старец епископ. После его смерти святая Нонна почти не выходила из храма и скончалась в храме во время молитвы.

Верность

Один купец, нагрузив корабль богатыми товарами, поплыл в Африку. Но вскоре началась буря, корабль разбился, все сокровища утонули, и спасшийся купец вернулся домой с пустыми руками… Но там его ждало другое несчастье: кредиторы унесли оставшееся в доме имущество, а так как он был им еще должен, несчастного посадили в темницу. В этом горестном состоянии его жена занималась рукоделием, добывала насущный хлеб и этим кормила себя и мужа.

Однажды в темницу пришел один богатый человек, чтобы подать милостыню бедным узникам. Увидев молодую, красивую женщину он сразу в нее влюбился.

– Что ты делаешь в темнице? – спросил у нее богач. И когда несчастная супруга рассказала ему все, что случилось с ее мужем, он продолжал: – Я заплачу весь долг твоего мужа, если ты согласишься стать моей женой.

– Я клялась перед алтарем Господним быть верной мужу до смерти, – ответила добродетельная женщина, – поэтому не могу располагать собой! Если тебе угодно, подожди здесь, а я спрошу у супруга. Богач согласился, надеясь, что бедный муж пожертвует своей честью ради свободы.

Встревоженная женщина пришла к своему супругу и рассказала ему о предложении богача. Услышав это, несчастный вздохнул, заплакал и ответил ей:

– Дорогая моя, скажи ему, что мы, в какой бы бедности ни находились, преступлением закона Божия не будем покупать свободу! Скажи ему, что Бог видит и тех, которые сидят в темницах, и Он знает, как освободить нас!

Супруга передала богачу слова мужа и вернулась в темницу.

За перегородкой был закован в кандалы разбойник. Он слышал весь разговор и был тронут их добродетелью. Он подозвал их поближе и через стену сказал:

– Я разбойник, совершил много зла. Не сомневаюсь, что меня ждет смертная казнь. У меня в тайнике спрятано много золота, но если я скажу о нем судьям, то оно останется у них. Возьмите его себе и помолитесь обо мне Богу!

Разбойника через несколько дней казнили. Добродетельная женщина, с позволения своего супруга, пошла к указанному разбойником месту и нашла богатство. Она выплатила долг и вскоре освободила своего мужа из темницы.

Святая Марфа

Мать святого Симеона Столпника, подвизавшегося на Дивной горе, с юных лет была благочестива. Она не желала выходить замуж, но родители против воли сосватали ее. Не смея противиться родителям, Марфа долго молилась в храме Святого Иоанна Предтечи о том, чтобы ей открылась воля Божия. Святой Иоанн явился ей в тонком сне и велел выполнить волю родителей и дать согласие на брак.

Сын Марфы, Симеон, также был испрошен ею через молитву к святому Иоанну Предтече, она обещала посвятить его Богу. С младенчества Симеон отличался строгим постничеством. Уже в детстве преподобному Симеону несколько раз являлся Господь, предсказывая ему будущие подвиги и награду за них.

После землетрясения 526 года его отец был погребен под развалинами дома, как и многие другие антиохийцы, а Марфа с Симеоном в это время молились в храме Иоанна Предтечи и спаслись.

Когда сын стал отроком, он удалился на пустынную гору, а Марфа проводила строгую жизнь. Она много постилась, строго соблюдала пост в среду и пятницу, усердно посещала храм Божий, приносила для него свечи, ладан и масло. Марфа первой приходила в храм и последней выходила из него. Если где-то был храмовый праздник, Марфа приходила на всенощное служение. В доме каждую полночь она стояла на молитве, проливая слезы.

Ее благоговейное пребывание в храме служило назиданием для других. Один добрый человек, заметив, что Марфа всегда приходит раньше других в храм и стоит на молитве без отдыха, сказал ей:

– Присядь, почтенная мать, тебе нужен отдых!

Марфа ответила:

– Слуги стоят перед господами, которые такие же люди, как и они. Как же я смею садиться в храме, где совершаются Таинства Божии?!

Ее любовь к другим простиралась до самоотречения. Посещая больницы, она сама прислуживала больным и умирающим.

У Марфы был особенный дар, ниспосланный Богом за ее добродетели: она укрощала самых свирепых бесноватых одним своим присутствием. Поэтому ее часто приглашали к этим несчастным.

Никто не видел ее гневной, напротив, она любила мирить враждующих. Кротостью и любовью, напоминанием о виновности каждого перед Богом, разумным советом она прекращала семейные раздоры и возвращала покой в дома.

Слава ее сына, великого подвижника, окружала Марфу уважением, но не ослабляла ее смирения. Напротив, она боялась за сына и говорила, чтобы он строго смотрел за собой.

Преподобной Марфе было заранее возвещено о ее близкой кончине: она увидела Ангелов со свечами, сказавших, что они придут за ней через год. Святая удостоилась также видения райских обителей, и Сама Пречистая Дева показала ей Небесные жилища, уготованные праведникам.

Марфа пришла сказать об этом сыну, но тот уже знал это и объявил о ее недалекой смерти пустынникам. Когда приблизился назначенный срок смерти Марфы, она опять пришла к сыну и как мать умоляла его быть верным до смерти Господу и своим обетам.

– Сын, – сказала она, – вверяю тебя Господу Иисусу, да сохранит Он тебя от искушений греха. Умоляю и тебя быть твердым в любви ко Господу. Для Бога будь сострадателен к бедным, продолжай склоняться до самых малых и невидных, молись о всех, особенно об отечестве, не гнушайся заблудших. Не забывай в молитвах твоего отца Иоанна и меня, грешную!

Ночью Марфа увидела во сне, что ходит в великолепном доме, и ей было сказано, что этот дом приготовлен для ее вечного покоя. Прощаясь с иноками, она сказала, что больше не увидится с ними. На обратном пути она занемогла и была принесена в свой дом. На следующий день Марфа благодарила Господа за Его милости к ней. Присутствующие подумали, что Господь любит ее по молитвам сына, но она сказала, что сама любит Господа и провела жизнь в усердных трудах для Него. Затем она мирно почила. Перед смертью Марфа завещала похоронить ее с бедняками, но по желанию сына ее тело было перенесено в монастырь и положено в устроенной иноками гробнице.

Над ее гробом повесили лампаду, чтобы она горела день и ночь. Через какое-то время лампаду перестали зажигать. Святая, явившись эконому обители, который в это время был болен, сказала:

– Я не имею нужды в вашем светильнике, просвещаемая небесным светом, это нужно для вас! Когда вы его зажигаете, то побуждаете меня молиться за вас!

После этого больной исцелился.

Сестра Анна

Во всей общине сестра Анна, или матушка, как называли ее и больные, и молоденькие сестры, пользовалась особенной любовью и уважением.

Это была невысокая пожилая женщина. Белый чепец обрамлял ее спокойное, добродушное лицо с ясными, как у ребенка, голубыми глазами. Ее грудь была украшена орденами и медалями, полученными в разное время за особые заслуги. Она отличалась спокойным характером и была истинной сестрой милосердия, потому что милосердие и сострадание являлись врожденными чертами ее характера.

Перевязывая раны больным, присутствуя при различных операциях, гуляя в часы досуга по дорожкам сада общины или ласково беседуя с молодыми сестрами, сестра Анна всегда оставалась спокойной.

С такой же спокойной лаской она утешала солдат во время войны и ободряла несчастного, у которого отнимали руку или ногу. Она совершила величайшие подвиги самоотвержения, не заботясь о собственной безопасности.

Сестра Анна находила в себе силы улыбаться и утешать больных, и нередко изнуренный страдалец ободрялся при виде ласкового лица матушки.

– Бог не без милости, выздоровеешь! – говорила она, поправляя постель или отирая пот с его изможденного лица. – Надо молиться и надеяться!..

И несчастный упорно боролся с тяжелой болезнью…

– Матушка, вы наш ангел-хранитель! – часто шептал кто-нибудь из больных, целуя руку сестры Анны.

Она писала умирающим последние письма, выслушивала их последние пожелания, она принимала их последний вздох, закрывала глаза и, тихонько смахивая с глаз слезы, шла к другим. Она присутствовала при мучительной агонии, при тихой смерти, похожей на сон. И всем старалась помочь, всех утешить и подкрепить.

Ее собственное здоровье, ее силы не страдали от этого постоянного труда. Давно похоронив свою личную жизнь, она жила для людей. Больных она называла своими детьми. Анна вела их дела, заботилась, хлопотала о них как мать. Шумный, суетный мир не знал ничего об этой скромной героине. И все ордена, украшавшие ее грудь, были слишком малой наградой за ее труды!

Только однажды сестра Анна была смущена. К ней пришла молоденькая девушка с просьбой принять ее в сестры милосердия.

– Помогите мне, матушка, – говорила девушка, – попросите за меня! Для вас все сделают, все!

– Деточка, ведь это трудно для вас… Подумайте, зачем вы хотите идти в медсестры? Вы так молоды!

Сестра Анна немного знала эту молоденькую девушку-сироту.

– Я очень несчастна, матушка, – сказала девушка. – Умоляю вас, помогите мне! Мне хочется чем-нибудь быть полезной. Я ничего не боюсь, я готова на все!

Сестра Анна посмотрела на грустное лицо белокурой девушки, на ее ясные глаза, в которых стояли слезы, и только кивнула.

Надо ли ей было соглашаться? Не должна ли она была отговорить девушку? Достаточно ли у нее сил и любви к людям? Но согласие было дано. Сестра Анна пошла хлопотать, решившись положиться на волю Божию. Она сама будет поддерживать девушку, ободрять ее и помогать ей.

Прошел месяц. Девушка стала сестрой милосердия. Сестра Анна была для нее лучшим другом, нежной матерью. Она старалась внушить ей свое спокойствие, учила обращаться с больными, облегчать их страдания.

Но Ольга сильно тревожила сестру Анну. Она не знала отдыха, работала больше и усерднее всех, забывала все на свете, желая облегчить страдания больных. Ольга за последнее время сильно похудела и осунулась.

– Так нельзя! – журила ее сестра Анна. – Вы должны подумать о себе. Если у вас не будет сил, вы будете не в состоянии помочь больным!

– Ничего, матушка, я молода и сильна. Посмотрите на них, – сказала девушка, – у меня сердце кровью обливается при виде таких страданий.

И она снова бежала к своим больным, которых не оставляла ни на минуту…

Через некоторое время сестра Анна сидела у изголовья больной Ольги. Ухаживая за тифозными больными, она заразилась и слегла в постель. Сестра Анна горько упрекала себя за то, что согласилась на просьбу девушки, что по ее милости она поступила сюда и теперь умирает. Всегда спокойное, ясное лицо матушки было тревожно.

Больная, словно угадав ее мысли, очнувшись от жара, слабо произнесла:

– Нет, матушка, не печальтесь! Вы не виноваты! Господь судил так. Лучше умереть так, как я умираю… в труде, чем жить пустой, позорной жизнью. Я рада, счастлива…

Она откинулась на подушки.

– Спасибо, матушка, мне хорошо, – были ее последние слова.

Сестра Анна встала, перекрестилась и долго смотрела на усопшую. Как прекрасно было это молодое лицо, спокойно встретившее смерть! Молодое тело умерло, а душа улетела туда, где нет ни печали, ни воздыхания!

Сестру Ольгу похоронили и на ее могиле поставили простой деревянный крест. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих!

Подающий бедному – подает Господу

Одна благочестивая христианка была замужем за язычником. Они были бедны, и кроме пятидесяти сребреников, не имели ничего. Однажды муж сказал ей:

– Давай отдадим сребреники взаймы, иначе мы незаметно истратим их по одной монете и впадем в полную нищету.

– Если хочешь дать их взаймы, – ответила ему жена, – отдай христианскому Богу и будь уверен, что они не только не пропадут, но вернутся тебе с лихвой!

– Где же Он, чтобы я мог отдать Ему? – спросил муж.

Тогда жена, указав ему на нищих, сказала:

– Отдай им! И когда нам будет нужно, Господь вернет.

Муж с радостью раздал все сребреники. Через некоторое время, когда у них не осталось хлеба, муж сказал:

– Мы совсем обеднели, не отдаст ли теперь твой Бог наш долг?

Жена ответила с твердой верой:

– Иди туда, где ты положил, и Господь отдаст тебе долг.

Он пошел на то место, где раздал сребреники, но увидел только нищих, которые сами просили у других. Размышляя, с кого бы потребовать свой долг, он увидел под ногами один сребреник и, подняв его, купил хлеба и рыбы и принес домой. Когда жена стала готовить рыбу, то нашла в ней драгоценный камень и отдала мужу, чтобы он продал его, не зная, что это дорогой камень.

Муж принес его к купцу, тот спросил:

– Сколько ты хочешь взять за него?

– Ты знаешь ему цену, – ответил он.

Купец сказал:

– Возьми пять сребреников.

Думая, что он шутит, муж спросил:

– Сколько?

Купец, думая, что он насмехается над ним, сказал:

– Возьми десять!

Тот, полагая, что купец шутит, промолчал. Тогда купец стал постепенно набавлять цену до тридцати, сорока и пятидесяти сребреников. Продавец понял, что это драгоценный камень, и запросил триста сребреников. Купец сразу отдал ему деньги. Убедившись через это чудо в величии христианского Бога, язычник захотел обратиться в христианство.

Капитанша

Марфа Ивановна, которую в городе прозвали Капитаншей, жила на Мироносицкой улице.

Ее маленький светлый домик радовал глаз. В крошечном садике еще цвели, несмотря на позднюю осень, левкои и резеда, из-за кустов крыжовника и смородины выглядывали желтые шапки подсолнухов.

Стояло октябрьское дождливое утро. Осеннее солнышко, выглянувшее из-за тучки, опять спряталось. Марфа Ивановна только что вернулась из собора после поздней обедни и села пить чай. В небольшой, но опрятной комнатке весело шипел блестящий, как золото, самовар. В переднем углу перед киотом горела фарфоровая лампадка. Холодно, сыро и грязно было на улице. Но здесь, в этой комнатке, было так чисто, тепло, уютно! Ярко и весело горел огонек в лампадке, освещая золоченые ризы икон. Вспыхивал огонь в печке. Отовсюду веяло чем-то приветливым и родным. Марфа Ивановна принялась было за очередную чашку, но вдруг вспомнила о чем-то.

– Ульяна, Ульянушка! – позвала она.

– Сейчас, барыня! – послышалось за стеной, и в комнату вошла высокая баба в сарафане и рубахе с засученными рукавами.

– Приготовила, Ульянушка? – спросила ее Марфа Ивановна.

– Да, барыня! Щи давно кипят, пирог тоже сейчас буду доставать. А вас там какой-то старик спрашивает хромой. Нищий, должно быть. Так прямо и лезет в кухню. Да еще с собакой! Я спросила, куда он идет, он мне сказал, что вас хочет видеть, вы ему зайти велели!

– Зови его, Ульянушка, зови! Пусть войдет!

– Как? Сюда, в горницу? – изумилась Ульянушка. – Да что вы, барыня! Ведь он грязный, мокрый! Весь пол испачкает!

– Ничего, вымоем!

– Вымоем! Да когда мыть-то? Мне ведь тоже нельзя разорваться!

– Ну ладно, ладно, ступай!

– Еще не украл бы чего там, на кухне! – ворчала Ульянушка. – Много их шляется здесь, убогих!

В горницу, надо же! Мог бы и в сенях постоять!

За стеной послышался стук палки. Дверь открылась, и в комнату вошел старый нищий.

Ветхое, покрытое заплатами пальто промокло до нитки, с растрепанной седой бороды стекала вода.

Трезорка, такой же мокрый и грязный, как и его хозяин, тоже проскользнул в комнату. Старик перекрестился на образа, робко и с удивлением оглядел комнату и остановился на пороге, очевидно, не смея идти дальше.

– Проходи, дедушка, проходи! – ласково обратилась к нему Марфа Ивановна. – Садись, отдохни!

– Спаси тебя Господь, матушка, – произнес старик и перекрестился. Награди тебя Царица Небесная за твою доброту! Идти-то мне только нельзя, ведь здесь чистота, благодать какая, точно в раю! А я промок, в грязи весь, на кухне было бы лучше.

– Вот еще! Чего тут, садись! Как тебя зовут, дедушка?

– Петром, матушка, Петром зовут.

Старик доковылял до стула, на который указала ему Марфа Ивановна, оставляя на полу лужицы воды, и робко присел.

– Выпей чайку горяченького, дедушка Петр! После холода-то оно хорошо. Вот тут сливочки, крендельки.

– Спаси тебя Господь и помилуй!

– Да что же это за наказание такое! – вдруг завопила Ульянушка, врываясь в комнату с кочергой. – Ведь собачонка-то сюда забежала! Ах ты, мерзкая! – и она кинулась на Трезорку, разлегшегося перед печкой. – Вон отсюда!

Трезорка с визгом бросился под диван, но Ульянушка вытащила его оттуда за хвост и не пожалела ни кочерги, ни рук.

Удары сыпались градом. Лицо старика потемнело.

– Откуда эта собака, чья она? – спросила Марфа Ивановна.

– Моя! – почти простонал старик. – Прости ради Христа, на дворе-то не хотелось оставить, холодно, дождь. Нагрязнила она у вас тут, да и я-то ведь тоже.

– Оставь, Ульяна! – крикнула Марфа Ивановна. – Жалости в тебе нет! Ну чего ты бьешь собачонку? – Поди сюда, милая, поди сюда, – поманила она Трезорку.

Тот робко подошел к ней и, получив кренделек, завилял хвостом в знак благодарности.

– Любишь собачку-то? – спросила Марфа Ивановна.

– Как не любить, матушка, умная собачонка, верная. Мы с ней вместе горе мыкаем. Вместе и голодаем, и холодаем. Щеночком я ее еще во каким махоньким подобрал, выкормил. Вот и ходит с тех пор за мной, ни на шаг не отстанет – куда я, туда и она. На войне даже вместе были, – усмехнулся старик.

– Это как же? – удивилась Марфа Ивановна.

– Да вот так, матушка. В походе я ее и подобрал. Шли мы однажды через одну деревню. Вижу – барахтается в пруду щеночек, визжит. Жалко мне его стало. Вытащил я его да за пазуху под шинель и спрятал. Сперва думал, что не вырастет, помрет, потому что слепой еще был, сосунок. Однако ничего, выкормил.

Кашу, бывало, сядешь есть и ему дашь. Сухарь грызешь и им поделишься. Смеялись солдатики-то, говорили: «Какого ребеночка Бог послал!»

Однако ничего, не обижали. Ну вот и подрос Трезорка, умным таким стал, понятливым. Штукам мы его разным там обучали. Он ведь у меня ученый, матушка, – не без гордости заметил старик. – И поноску носит, и через палку прыгает, и на задних лапах мастер ходить.

Куда, бывало, ни пойдет полк, и он за обозом бежит. Однажды его чуть было не убили, пуля в него попала.

– Да ты что же чай-то не пьешь, дедушка? – перебила его Марфа Ивановна.

– Спасибо, родная, награди тебя Бог, много доволен!

– Пей, пей, голубчик, – и Марфа Ивановна подала ему новый стакан. – Да крендельков-то бери, чего ты!

– Спасибо, кормилица! Так вот, пуля попала, – продолжал старик. – Совсем, думал, околеет Трезорка. Ухаживать-то за ним некогда было. Дальше надо было идти. Ну а с собой взять тоже нельзя. Оставить его на дороге… Плакал я, матушка, стыдно сказать, горькими слезами плакал. Он смотрит на меня жалобно так, руки мне лижет, встать хочет, бежать за нами, но не может.

Матушка, жалко его было, собачонка-то умная. Однако нечего было делать, оставил. Идем мы, идем. Прошли километров 150, встали лагерем. Лежу однажды в палатке, вдруг слышу – визг. «Господи, не Трезорка ли?!». Вышел, гляжу – он и есть! Прыгнул мне на грудь, визжит, лает! Отлежался ведь, матушка! – заключил старик. – С тех пор вот и живем вместе, не расстаемся.

– Кушай, дедушка, кушай, – ласково сказала Марфа Ивановна, подавая старику большой кусок пирога с рыбой, – остынет!

– Награди тебя Бог, матушка, – старик смахнул слезу.

Самовар был давно убран, и теперь на столе, накрытом белой скатертью, стоял румяный пирог. Тут же дымилась миска со щами. Выглянувшее из-за тучки солнышко пробилось сквозь опущенную кисейную занавеску окна и осветило комнату.

Радостно было смотреть на эту добродушную хлопотунью старушку, от всего сердца угощавшую оборванного, грязного нищего. Даже морщины на его лбу как будто разгладились.

Давным-давно не ел старик с таким аппетитом. Еще бы! За всю его долгую жизнь не привелось ему видеть такого обеда. Про Трезорку и говорить, разумеется, нечего.

Развалившись под столом, он уписывал огромную мясную кость и был, конечно, очень доволен.

– Сохрани, Господи, и помилуй всякого от такой жизни, – произнесла Марфа Ивановна. – Старый, больной человек. Покой бы тебе нужен, хлеба кусок, а тут холодно, голодно.

– Что делать, матушка, – вздохнул старик. – На все Божья воля.

– Так-то так, дедушка, но все же…

– Спасибо, кормилица, – он встал из-за стола и перекрестился на иконы. – За хлеб, за соль спасибо! Награди тебя Бог! Меня досыта накормила, в жизни так не ел, да и Трезорку. Ишь как он, плут, разнежился, – усмехнулся старик, поглядывая на растянувшегося перед печкой Трезорку. – Ну-ка вставай, благодари хозяйку, да и домой пора отправляться! Больно уж я засиделся, матушка, прости, Христа ради!

– Погоди, дедушка, погоди, потолкуем!

– Да пора уж, родная! И тебе тоже покой надо дать. Сама, поди, после обеда отдохнуть хочешь!

– Ничего, садись! – сказала Марфа Ивановна.

Старик послушно сел.

– Вот видишь, дедушка, – начала Марфа Ивановна. – Говорила я, что капиталов у меня никаких нет. Муж-то покойник, Царство ему Небесное, 35 лет прослужил верой и правдой. Трудился, копил. Ну вот и оставил домик этот да пенсию. И благодарение Господа, ничего мне больше не надо. Живу, не нуждаюсь, сыта, одета, в тепле.

– Благодать, матушка, благодать! Точно в раю живешь. Всякому так-то пожить!

– То-то и есть. Но я думаю… Вот что думаю, дедушка. Домик у меня небольшой, в нем три комнатки да кухня, просторно, значит. Кушанье мы с Ульяной на двоих готовим. А все же иной раз остается. Ну и думаю я: что мне стоит приютить человека да прокормить его?!

– Доброе дело, матушка!

– Так завтра, знаешь, возьми да и перебирайся ко мне жить!

– К тебе, матушка? Да как же это?

– Да вот так! Возьми и переезжай! Чего тебе жить в холоде да в голоде? Место у меня на печке найдется. Лежи себе хоть с утра до ночи, парь свои косточки! Щей тарелка тоже найдется.

– Родимая ты моя, кормилица! – заплакал старик. – Награди тебя Царица Небесная за твою доброту! Да ведь нельзя мне, матушка ты моя, нельзя! Стесню я тебя, я убогий человек, больной, работать не могу! Зачем мне хлеб твой даром есть?

– Полно, дедушка, чего тут! Найдется, говорю, у меня место. Перебирайся-ка завтра с Трезоркой! Кухня у меня светлая, чистая, тепло в ней зимой, как в бане. А на Ульяну ты внимания не обращай. Она баба не злая, только поворчать любит. Так вот, завтра, благословясь, и перебирайся.

– Родимая ты моя, благодетельница! – и старик упал ей в ноги.

– Встань, дедушка, встань! Грешно человеку кланяться, Богу кланяйся!

– Матушка Царица Небесная! – крестился старик, а слезы так и текли в три ручья по его морщинистым щекам. – Заступница и Покровительница! Награди ты ее, пошли ей здоровья и счастья! Так вот, брат Трезорка, – весело заговорил он, улыбаясь сквозь слезы, – дожили мы с тобой и до светлого дня! Много мы наголодались, назяблись, под дождем мокли, под снегом. Ну вот и послал нам Господь светлый праздничек! Благодари же барыню, ручку у нее поцелуй!

Трезорка визжал, прыгал и, оказываясь рядом с хозяйкой, норовил лизнуть ей руку.

Растроганная Марфа Ивановна отвернулась и отирала катившиеся из глаз слезы.

Опять выглянуло спрятавшееся за тучи солнышко, словно оно разделяло общую радость.

– Ишь, наследил-то как, седой хрыч! – ворчала Ульянушка, провожая старика. – Принесло гостей! Тебе тут чего надо? Брысь! – пнула она Трезорку, сунувшего любопытный нос в какой-то горшок.

Ульяна сердито захлопнула дверь, но старик даже не слышал ее брани.

Два кольца

В одном полку служили два солдата, односельчане. У одного сердце было мягкое, как воск, а у другого твердое, как камень.

Их звали Иванами, а товарищи прозвали одного Тихим Иваном, а второго – Гордым.

После войны они вышли в отставку и вернулись в родное село. Нашли они себе по невесте. Тихому Ивану полюбилась дочка бедной вдовы, девушка кроткая и добрая.

Гордому же Ивану пришлась по нраву дочь кабатчика, девушка своенравная, но с большим приданым.

Гордый Иван пришел к своей богатой невесте и сказал:

– Беру тебя из семьи богатой, да я и сам человек не бедный! Вот тебе колечко из червонного золота, с драгоценными камнями.

Невеста приняла подарок и произнесла с усмешкой:

– В сундуках у меня много всяких дорогих нарядов, но твой подарок мне по сердцу!

Она надела колечко на средний палец и стала на него любоваться. А кольцо так и сияет, самоцветный камень горит, а вокруг сияют алмазы, словно горючие слезы.

Пришел Тихий Иван к своей невесте и сказал:

– Я люблю тебя больше всего на свете, одарил бы тебя и златом и жемчугом, но ничего у меня нет, кроме горячего сердца! Прими от меня недорогой подарок: серебряный перстенек, простое колечко. Облито оно горячими слезами, отдано мне с благословением. Носи его, не снимая, и будь счастлива!

Покраснела невеста, приняла от жениха заветный подарок и сказала:

– Не подарок, а твоя любовь дорога мне!

Смотрит невеста на перстенек, а он на пальце белеет, как чистая снежинка, и блестит, словно слеза по нему прокатилась.

Настал день венчания. Народу в церкви собралось много. Впереди стоят два жениха и две невесты. На одной невесте – алый шарф, кисея, а в ушах тяжелые жемчужные серьги, на руке сверкает золотой перстенек.

На другой невесте ситцевое платье, а в ушах серебряные со стеклышками серьги, и перстенек на руке белеет, как чистая снежинка.

Из алтаря вышел старенький батюшка. Положили женихи на тарелку свои обручальные кольца, а невесты – дареные перстенечки. Посмотрел священник на перстеньки, удивился, но ничего не сказал.

Закончилось святое Таинство Венчания, благословил батюшка новобрачных и шепнул солдатам, чтобы они зашли к нему вечерком и принесли с собой перстенечки.

Вечером пришли к священнику оба Ивана. Старец посадил в горнице и попросил признаться, откуда они достали эти перстни.

– Рассказывать людям, как добыто это колечко, я бы не стал, – сказал Гордый Иван, – но вам, батюшка, как перед Богом, открою всю правду.

Мы брали приступом один город. Забили барабаны, и мы бросились вперед. Ворвались мы в городок, неприятель разбежался по домам. Видим – стреляют из окон одного богатого дома. Мы выбили оттуда врага, а когда я зашел в дом, увидел, что на полу лежит раненая женщина и стонет, а на правой руке у нее блестит перстенек с самоцветным камнем, вот этот самый.

«Не я, так кто-нибудь другой снимет его!» – подумал я и сорвал перстенек с ее пальца. Тяжело признаться, но правду сказать нужно: как ножом резанула меня женщина по сердцу своим взглядом и сказала мне вслед на своем языке одно слово, а какое, я не знаю, но, должно быть, не очень приветливое. И, схватив колечко, я побежал без оглядки. Вот как все было!

Священник сказал Гордому Ивану:

– Нехорошее дело ты сделал! Этот перстень дорогой: алый камень на нем – рубин, а светлые камни – бриллианты. Но и целые горы драгоценных камней не стоят одной слезинки, одного вздоха обиженного человека. Кайся в своем грехе Богу!

– А ты, кавалер, где добыл свой перстень? – спросил священник Тихого Ивана.

– Хвалиться перед людьми, как я добыл этот перстень, не хочу, – сказал Тихий Иван, – но от вас, батюшка, не скрою.

Вместе с товарищем мы были в этом же сражении. Кинулся и я вперед вместе со всеми. Вдруг вижу – бежит мне навстречу маленький мальчик, плачет, кричит: «Мама, мама!»

И взяла меня жалость: я подбежал к нему, по голове погладил и говорю:

«Не отставай от меня! Тут поедут пушки, помчится конница, тебя растопчут, как козявку! А ты держись за меня покрепче, авось я тебя, дурачка, выведу невредимым!» Понял меня мальчуган, уцепился ручонками.

Вдруг вижу – женщина по улице мечется, вопит: «Сынок!» – «Мама, – запищал мой кудрявый мальчишка, – мамочка!».

Услышала женщина родной голосок, как птица метнулась чуть не на штык ко мне и ухватилась за ружье.

«Бог с тобой! – говорю ей. – Возьми своего ребенка да уходи скорее, а то вас растопчут!».

Схватила она сына и бух мне в ноги! А мне некогда стоять с ней, товарищи вперед наступают. «Пусти, – говорю, – мне дальше идти надо!».

А она стоит на коленях, торопливо снимает с руки перстень и ловит мою руку…

Признаться, я растерялся, она мне на палец перстенек надела, по-своему крестным знамением осенила и закричала мне вслед. Что – не знаю, а только, должно быть, приветное слово. И бежать мне нужно было, и послушать хотелось. Так перстенек у меня и остался…

И сказал на это священник Тихому Ивану:

– Христолюбивый воин! Доброе дело ты сделал. Этот перстень недорогой, но на нем начертаны великие слова: «Храни тебя Господь». И сохранит тебя Бог всюду так, как ты сохранил невинную душу младенца!

Простился священник с обоими Иванами, и они пошли домой, думая про себя одно и то же: «Всякий на моем месте сделал бы так же». И стали жить семейной жизнью оба Ивана. Тихий Иван занялся полевым хозяйством, а Гордый Иван – торговлей.

Засеет Тихий Иван свою ниву, и как бархат зеленеют по ней всходы, а утром подернет их, как серебром, медвяной росой.

Накупит Гордый Иван разного товара – кос, ножей, гвоздей – и не успеет привезти в свою лавку, как кровью подернет ржавчина все железо, хоть все выбрасывай!

Однако живут оба Ивана ровно: Тихий не богатеет, потому что семья бедная, Гордый не беднеет, поскольку семья богатая. Только радости в жизни у них не равны.

У Тихого Ивана каждый день тишина и покой, в праздники добрые люди не забывают его дом. А у Гордого Ивана каждый день попреки и ссоры то с женой, то с тестем, а каждый праздник гулящие гости. И стала ему жизнь не в жизнь, а жена и родные – в наказание. Не рад Гордый Иван богатству, клянет он свою жизнь и свою неудачу.

А Тихий Иван со своей семьей жил счастливо многие годы. И когда пришла к нему старость, у него уже было семеро ребят. Правда, они были не богаты, но большой нужды не знали: Бог дает детей, дает и на детей. Посмотрит Тихий Иван на жену-старушку, на послушных детей и скажет: «Нет числа милости Божьей к нам, грешным!»

Христианка

Это случилось много лет тому назад в Новгородской губернии. Однажды в июне, около двух часов дня, во двор одной из дач, стоявших рядом с рекой, прибежали две девочки. С их распущенных волос стекала вода. Когда к девочкам сбежались люди, то они, стуча зубами, едва могли пролепетать, что купались в реке, а их сестра и горничная утонули.

Все бросились к реке, взяв с собой одну из девочек, чтобы она показала место, где утонула сестра. Другая девочка побежала дальше, к своей даче, чтобы позвать родителей.

К людям, бежавшим к реке, присоединились другие, и у реки собралась целая толпа. Нашлись хорошие пловцы, которые стали нырять и вытащили утонувшую девочку. Она уже не дышала. Когда ее вынесли из воды, то несколько человек начали делать ей искусственное дыхание, но это было бесполезно. Положив утопленницу на землю, они послали в деревню за врачом. Но и он уже не смог помочь.

В это время пришла мать девочек. Она умоляла сделать еще что-нибудь. Ей сказали, что уже поздно. Тогда она припала к ее груди и горько зарыдала.

Потом мертвую девочку положили на телегу, и мать повезла ее домой. А горничную так и не нашли. Ее обнаружили спустя некоторое время, когда баграми ощупывали дно в разных местах омута.

Когда сестры утопленницы пришли в себя и немного успокоились, они рассказали, как случилось несчастье.

Этот день был особенно знойным. Когда пришли на берег, то горничная сразу разделась и, не дожидаясь, пока разденутся дети, бросилась в воду. Может, у горничной начались судороги или что-то другое, только она стала тонуть. Увидев это, старшая сестра, Вера, не раздумывая, бросилась, не раздеваясь, в реку. Но Вера почти не умела плавать, не смогла побороть течение и сама стала тонуть.

И тогда младшие сестры бросились звать на помощь.

Девочки в один голос рассказывали, что их сестра утонула, спасая погибающего человека, что она ни минуты не раздумывала, а сразу кинулась в воду.

Вот так умерла маленькая христианка… Мы стали расспрашивать про нее и узнали, что ее жизнь была такой же, как и смерть. С самых ранних лет она тянулась ко всему хорошему и светлому, как молодая травка изо всех сил тянется к солнечному свету, вбирает его в себя и от этого становится все зеленее и выше. Это был радостный и ласковый ребенок, и каждому с ним было весело и хорошо – столько искренней любви светилось в больших синих глазах девочки, столько любви было в ее обращении со всеми.

Многие люди бывают в детстве добрыми и кроткими, но, подрастая, начинают черстветь и грубеть, в Вере же любовь к ближним с годами становилась только глубже и сильнее. Когда ей читали Евангелие, Вере казалось, что с ней говорит Кто-то такой родной, и говорит все так прекрасно, что у нее слезы наворачивались на глаза, а ее маленькое сердечко согревалось невыразимым теплом.

И Вере казалось, что это самая нужная для нее книга, что она должна читать ее сама. И она просила маму, чтобы она подарила ей Евангелие. Вере тогда было одиннадцать лет, и мать долго не соглашалась выполнить ее просьбу, говоря, что ей рано читать такую книгу, что она не поймет ее своим детским умом. Но девочка просила неотступно, и мать, наконец, подарила ей Евангелие. После этого Вера не расставалась с книгой. Она знала все четыре Евангелия наизусть. Но не это было удивительно, ведь выучить Евангелие наизусть может каждый. Удивительно было то, как хорошо она понимала, чему учило Евангелие. Она поняла, что нельзя жить только для себя, а надо жить для других, всех надо любить, со всеми всегда надо быть кроткой и ласковой, всем быть слугой, а больше всего надо помогать тем, кого некому пожалеть – всем нуждающимся, больным.

Также она рано поняла, что надо везде и всегда искать только правду и не бояться ничего, если тебя обидят или накажут за эту правду.

Все это она поняла из Евангелия, а потом, с годами, ей открылось еще многое другое. Вера поняла, для чего нужно жить, во что надо верить и что надо любить всей душой: жить нужно для правды, верить надо в Бога, а Бог есть Любовь, как говорится в Евангелии. Любить людей надо всей душой, как милых и дорогих братьев.

И вся душа Веры доверчиво потянулась навстречу этому учению любви, этой правде Христовой. Она твердо верила, что всем можно жить по Заповедям Божиим. Когда некоторые взрослые говорили ей, что так жить невозможно, она отвечала на это: «Значит, вы не верите в то, чему учил Христос. Нет, если верить, так уж верить!» Она это говорила с таким горячим убеждением, что взрослые люди невольно замолкали, а она повторяла еще: «Верить, так верить!»

Вера горячо переживала любую несправедливость. Насколько она любила всех, настолько же она не могла принять злобу и ложь. Она прощала это людям, но считала, что большой грех скрывать от ближних правду, когда они делают зло. Вера никогда не врала. Как она верила и говорила, так и жила, стараясь всегда делать добро.

Когда Вере на праздник дарили деньги, она потом тайно раздавала их нищим. Жертвуя тем малым, что она имела, девочка пожертвовала и всей жизнью, когда это понадобилось. Когда ее сестра подплыла к ней и подала руку, утопающая сначала схватилась за ее руку, а затем оттолкнула. Она сделала это специально, потому что знала, что когда человек тонет, то его берут за волосы, ему нельзя подавать руку, иначе оба могут погибнуть. Она прочитала это в какой-то книге. Вера вспомнила это, когда схватила руку сестры, поэтому сразу отбросила ее.

Поэтому когда на даче, где жила семья покойной девочки, раздались грустные молитвы панихиды, что-то трогательное было на сердце у всех собравшихся родных и знакомых. Мать и сестры с бесконечной любовью и скорбью глядели на девочку, без колебания отдавшую свою жизнь в жертву святой любви.

Попечение Божие о сиротах

В 1748 году вдова барона фон Вейделя, Елизавета Богдановна, по дороге в Петербург сильно занемогла. Беспокоясь о своих детях, она усердно молилась об исцелении в Покровском храме перед чудотворной Ахтырской иконой Пресвятой Богородицы. После этого ей в тонком сне явилась Божия Матерь и сказала, что она через пять дней оставит земную жизнь, должна готовиться к смерти и раздать свое имение нищим. Больная спросила о двух маленьких дочерях. «О детях твоих не заботься, Я буду для них Попечительницей», – ответила Божия Матерь и повторила Свое приказание раздать имение. Баронесса сказала об этом видении своему духовнику и близким и через пять дней действительно умерла. Вскоре, совершенно неожиданно, ее малолетних дочерей вызвали к императрице. Они получили воспитание при Высочайшем дворе, а впоследствии были выданы замуж: одна за графа З.Г. Чернышева, а другая – за графа П.И. Панина.

Этот рассказ, помещенный в книге Филарета, архиепископа Черниговского, можно дополнить сведениями из автобиографии архимандрита Ново-Иерусалимского монастыря отца Мельхиседека. «Императрица Елизавета Петровна, – пишет он, – узнав от своих приближенных вельмож о чудесном сновидении баронессы и об оставшихся после нее сиротах, сказала: «Я должна помочь этим девочкам, я буду им вместо матери!» Когда по высочайшему повелению сироты были привезены в Петербург и представлены во дворец, государыня нежно целовала и прижимала их к своему сердцу, оставила жить во дворце и дала им отличное воспитание в страхе Господнем. Обе сестры со временем стали фрейлинами».

За чужие грехи

Юродивую Настеньку горожане часто встречали на улицах, а еще чаще – в церкви. Она очень любила Девичий монастырь.

На ней весь год было короткое мужское пальто, холодное, широкое, с чужого плеча, из-под него виднелись шаровары из темной материи, которые носят бедные люди. Грубые сапоги и шляпа-котелок довершали этот своеобразный наряд. Шалуны-мальчишки не прочь были посмеяться над Настей, но она так кротко относилась к их издевательствам, что отбила у них всякую охоту ее дразнить. Все давно привыкли к юродивой и даже не знали, когда она появилась в этом городе, сколько ей лет и почему она такая необщительная.

– Это же юродивая! – говорили о ней. – Бог знает, кто она такая и что у нее на душе! Только мы знаем, что она строгой жизни, каждую неделю причащается и все, что ей подают, раздает нищим!

Никто не мог рассмотреть лицо Насти, потому что она всегда низко напускала на лоб свои всклокоченные волосы и, стоя в церкви, отворачивалась от всех молящихся к окну, а на улице нахлобучивала на свою наклоненную голову старую, порыжевшую шляпу.

Она никогда ни на кого не смотрела, почти ни с кем не разговаривала. Только монастырский старичок-священник во время исповеди слышал звук ее голоса.

– Молчальница! – шушукались молодые послушницы, заинтересованные таинственной Настенькой.

– Что зря болтаете! – останавливала их мать Варвара, сурово сдвигая брови и сверкая на них своими карими глазами. – Не вашего ума дело! Вовсе не молчальница она, обета такого не давала. Просто не любит говорить, и все тут!

Но где жила Настенька? Многие не верили, что эта слабая женщина, которой было уже под пятьдесят лет, круглый год жила в холодной беседке, построенной кем-то в конце монастырского двора. Беседка была сделана из бревен, с маленьким окошком и старой тесовой дверью.

Настя жила там уже несколько лет, много молилась и почти не зажигала огня. Ела она очень мало, хотя ей приносили из монастырской трапезной обед, а богомолки-почитательницы давали и калачи, и чай, и сахар, даже варенье. Калачи Настя крошила на мелкие кусочки и кормила ими голубей, чай иногда пила, когда монахини приносили кипяток, а варенье отдавала старушкам, которые лежали в монастырской больнице. Денег она не принимала. У нее к ним был необъяснимый страх.

Однажды какая-то богатая купчиха, узнав о Настеньке, пришла к ней в беседку и предложила ей денег на теплую одежду, так как стояли сильные морозы.

– Деньги! – с ужасом простонала Настя. – Нет, избавь Господь! Я боюсь… боюсь денег, не надо!

Впервые она заговорила с жаром, и все увидели ее испуганное лицо.

– Что-то в ее жизни произошло! – сказала купчиха, уходя от Насти.

– Не знаем, сударыня, ничего не знаем! – уверяла сопровождавшая ее монахиня. – Может быть… Говорят, Настенька тоже была богатой купеческой дочерью! Женихи сватались, отец ничего не жалел для нее, а она потихоньку ушла из дома, уехала из города и поселилась в нашем монастыре, а пострига не принимает!

– А такой она давно стала?

– Какой?

– Да… мне кажется, что она не в своем уме…

– Что вы! Божий человек, да и только! Мало ли таких на Руси?! Кому-то надо же молиться!

Дама задумалась и не стала спорить, сунула провожатой в руку монету и уехала.

Хотя к странной женщине в мужской одежде все давно привыкли, а в городе ее называли «монастырской Настей», но интересоваться ей не переставали и с любопытством смотрели на нее, когда она, нагнув растрепанную голову, сидела на крылечке своего холодного домика и резала ножницами кусочки хлеба, бросая их птицам. Голуби вились над ней, садились на плечи, дерзко вырывали у нее из рук большие куски и целыми стаями слетались к ней, хотя она их не звала. Наевшись досыта, точно сговорившись, они поднимались с земли и исчезали под широким карнизом монастырской церкви. А Настя, даже не подняв головы, чтобы посмотреть на своих любимцев, тихо вставала со ступенек и уходила…

Однажды увидели, как она что-то писала при свете воскового огарка. Но куда потом делись ее записи, никто не знал, а монахини потом долго шептались и допытывались: что же такое могла писать Настенька? Их разговоры дошли до матушки-игуменьи, которая сразу оборвала любопытных:

– Что пишет? А вам все надо знать! Это не вашего ума дело! Пишет поминание, вероятно! Конечно, не письма же!

Она не любила сплетен и лишних разговоров. Вообще матушка-игуменья была строгой, умной и тактичной начальницей.

Одежда Настеньки вызывала большой интерес у мирян. И вот однажды игуменья позвала ее к себе и стала уговаривать сменить ее наряд на монашеский, чтобы никому не было «искушения и соблазна».

– Недостойна! – только и сказала юродивая, и все осталось по-прежнему.

Батюшка, поговорив с Настей, убедил ее хотя бы ко причастию не подходить в ее обычном наряде. И с того времени на Настеньку накидывали черную ряску, когда она подходила к Святым Дарам.

Судя по внешнему виду этой женщины, никому и в голову не могло прийти, что и она когда-то жила обычной жизнью зажиточной семьи. Быть может, и у нее были привязанности, даже страсти, но все это прошло, и она стала невозмутимой и бесстрастной. Она и на молитве-то не проявляла особого рвения. Неподвижно стояла на своем месте, боясь показать людям свое лицо и закрывая его иногда от слишком любопытных взоров руками… И тогда слезы выступали между тонкими пальцами, тесно прижатыми к глазам…

Многие думали, что в прошлом у Насти был роман, но едва ли это было правдой: так мало она была похожа на героиню романа. Другие думали, что она совершила какое-то преступление, и уверяли, что старый священник, монастырский духовник, знает ее тайну, которую, конечно, никому не откроет… Но и это было сомнительным уже потому, что Настенька была почти молчальница, и молодые послушницы, как ни старались уловить хоть один звук ее голоса, когда она подходила под епитрахиль отца Владимира, совсем ничего не слышали.

– Так и стоит, девушки! – говорили они. – И хоть бы словечко! Наверное, отец Владимир принимает «немую» исповедь нашей Настеньки и отпускает ей грехи так, в молчанку!..

Легкомысленные послушницы, не связанные обетами, любили посудачить и везде совали свои носы, когда вблизи не было матушки-казначеи, которая зорко следила за нравами и исполнением устава в монастыре.

Однажды Настя заболела и не выходила из своей холодной кельи, а уже стояли первые морозы. Ее навестила сама настоятельница.

– Переходи в монастырскую больницу, Настасья! Там тебя наша докторша полечит… Там уход хороший!..

– Нет!

– Да почему «нет»?! Грех не заботиться о своем здоровье, ведь оно тоже от Бога!

Но Настя продолжала молчать, и ее оставили в покое: только укрыли теплыми одеялами и стали чаще навещать.

– А то, избави Боже, умрет, окоченеет, еще отвечать за нее придется перед людьми! – говорила осторожная игуменья.

Настя пережила зиму, которая была не очень суровой, да и в беседку ей поставили железную печку, которую топили два раза в день.

Но вот настала весна, ранняя, дружная и радостная. Засуетились черные фигуры между цветниками, тополями и кустами сирени и акации. Могилы богатых граждан города на монастырском дворе убирали и украшали. Темная зелень травы, которую в Малороссии зовут барвинок, раньше всех проклюнулась из земли, почти одновременно с ней показались и лиловые цветочки, задорно смотревшие на солнце и на людей… «А мы вот сами выросли! – казалось, говорили лиловые барвинки. – Да еще нарядней и раньше других!».

Все оживало и радовалось, а бедная Настенька тихо, не жалуясь, потихоньку таяла…

Одним чудесным утром в ее беседку пришли хлопотуньи-монахини и нашли ее уже мертвой. Она умерла ночью, под пение соловьев и воркование голубей, напрасно ожидавших кусочков хлеба.

Тогда наконец увидели лицо умершей: оно не было красивым, но хранило спокойное, мирное выражение. Свою тайну Настя так и унесла в могилу…

Так, по крайней мере, думали все и остались бы в этом убеждении навсегда, если бы один случай не раскрыл целую историю страдальческой жизни одинокой девушки, которую звали Анастасией Ивановной Белугиной.

Открылось это так. Уже давно матушка-игуменья собирала деньги, привлекая щедрых жертвователей, на построение нового летнего храма и на расширение и ремонт келий. Вся ее жизнь уходила на заботы о сестрах и о церковном благолепии. И вот наконец ее давняя мечта смогла осуществиться: капитал, собранный в течение двух десятков лет, дошел до такой значительной цифры, что можно было смело приступить к постройке. Начали со слома ветхой каменной церкви и деревянных корпусов с тесными, холодными и неудобными кельями. Горы мусора, кирпича и гнилых бревен завалили весь двор с бесчисленными могилками, раньше украшенными цветами и памятниками. Дошла очередь и до беседки, в которой жила и скончалась Настя.

Все знали покойницу, и ее старое жилище стали ломать осторожно и тихо, как бы боясь нарушить ее покой, уважая память «рабы Божией», как говорили между собой рабочие.

– Кто ее знает! Может, и вправду святая была!..

– Нет, юродивая!.. Мало ли их!

– Не говори, парень! Таких поискать! Ведь и зиму, и лето она жила тут! Попробуй сам поживи! Небось, не выдержишь, на печь запросишься, даром что мужик!..

И все смолкали и тихо, без прибауток, острот и песен, продолжали ломать беседку.

– Смотрите, что это такое? Сверток бумаги! Наверное, кто-то обронил! Не подрядчик ли? Он тут прохаживался.

Найденный сверток отнесли матушке Анне, казначее, которая следила за порядком и которую мужчины, работавшие на монастырском дворе, сразу приняли за строгое начальство.

– Это что же такое, матушка? В беседке нашли, за плинтусом застряло. Может, кто-то потерял?

Зоркая Анна так и ухватилась за находку. «У Настеньки нашли!.. Не это ли она писала?» – подумала она и, забыв всякую субординацию, сама, без благословения игуменьи, развернула бумагу и с трудом прочла: «…Прошу молиться обо мне, грешной, и о моих родителях Иване и Пелагее…» Затем следовало какое-то слово, очевидно, фамилия, которое разобрать уже было невозможно.

Бумага была серой, с пятнами от сырости и долгого лежания, слова были нацарапаны неразборчиво и безграмотно. Бедная, неученая Настенька и это-то едва осилила написать!

Мать Анна завернула все опять в старую бумагу и понесла находку настоятельнице.

Игуменья была занята с подрядчиком и архитектором. Отпустив их, она выслушала мать Анну.

– Настенька!.. В ее беседке нашли, говоришь? Ну-ка дай сюда!..

И стала читать. Последнее слово она тоже не разобрала.

– Постой-ка… есть у меня стекло такое… Один купец подарил, спаси его Бог! Когда читаю мелкое, всегда его беру! Так отчетливо все вижу!..

Матушка приложила лупу и с трудом, но прочла:

– Ивана и Пелагею… Бе-лу-гин… Белугины! Так Настя Белугина была! Купцы такие были из нашего города… Знала, как же! Так вот оно что! Богатые были! А дочь-то!.. В холодной беседке, в нашей обители окончила свои убогие дни!.. Подвиг, мать Анна! Великий подвиг на себя приняла Настя!

И обе матушки повздыхали, помянули с благоговением умершую и разошлись.

Узнав, кем была Настенька, весь монастырь, который быстро облетела молва о найденной записке, еще более заинтересовался: «Богатая купеческая девица бросила все – дом, богатство – и стала юродивой Настей?» Но ответа так и не нашли.

Когда убрали все во дворе, сделали закладку церкви. Приехали архиерей, губернатор, именитое купечество, положили первые камни, доску с надписью о времени постройки нового храма, отслужили молебен с водосвятием. И закипела работа…

Один из каменщиков неожиданно обратился к соседу-рабочему:

– Смотри-ка, дядя Никита, что за оказия? Вон на бугре каждый день замечаю: голубей-то сколько! Корма, что ли, им там насыпают монашки?

– Настенькина могилка там, вот голуби и прилетают! – объявила проходившая за водой к колодцу старая монахиня Филарета. – Была такая здесь… Настенька, Божий человек! Голуби около нее так и кружились, любили ее… Она их кормила… А теперь, как умерла она, и воркуют, и летают около ее могилы!..

– Она из монахинь, значит, была? – спросили каменщики.

– Нет, купеческого рода, Белугина, из уездного города, откуда наша матушка игуменья родом…

– Белугины! Действительно, был у нас купец Белугин! – сказал каменщик Никита. – Большие деньги имел, дома, фабрику…

– Как его звали, не помнишь? – спросила монахиня.

– Как не знать? Еще мой отец у него служил на складе… Самовары там и всякие медные приборы… Иван звали!

«Иван!» – мысленно воскликнула монахиня. Она была дружна с матерью Анной и от нее раньше всех узнала, что отца Настеньки звали Иваном.

– А как он разбогател-то?

– Э, такое ему счастье вышло! – усмехнулся Никита. – Кто говорит – счастье, кто – грех один! Дело темное…

– Расскажи… Вот как пройдет подрядчик, ты и расскажи в кратких словах! – попросила мать Филарета.

– Да что мне подрядчик? Я и так расскажу, потому что я своего дела не упущу, а разговаривать мне никто не может запретить!

Монахиня присела на груду камней и выслушала рассказ каменщика про то, как разбогатели два брата, Иван и Петр Белугины.

– Давно это было!.. Однажды почтовая тройка везла тьму-тьмущую денег!.. В кожаных мешках, с печатями! А на мешках сидели почтари! Ехали они мимо леса – ничего! Как стали подъезжать к городу, выскочили два молодца-слесаря и молодой мальчишка подручный. Один схватил лошадей под уздцы, двое других подбежали к мешкам: «Отдавайте добром деньги, не то убьем!»

Почтари – народ трусливый, испугались, куда им бороться! А Иван и Петр Белугины на всю слободу славились силой, здоровые детины! Да и мальчишка Филька ловкий был паренек – из молодых, да ранних, одним словом… Сдались. Деньги отобрали, все как в воду кануло!

Монахиня всплеснула руками и перебила рассказчика.

– Ну а почтари-то что же? Чай, потом указали на Белугиных начальству? Белугины-то как же?

– Да дело темное, говорю… Я тогда мальчишкой был, ничего, считай, и не понимал. Как они вывернулись и остались ли в живых почтари, не знаю!..

– Так из-за этого, значит, и разбогатели?

– Из города они тогда же уехали, чтобы следы, что ли, замести…

Каменщик слез с фундамента, принес материал для своей работы и продолжил рассказ. А старая мать Филарета вся обратилась в слух и внимание.

– Про Белугиных говорили разное, – продолжал каменщик, – кто-то прямо указывал на ограбление почты как на источник их богатства. Ходили слухи, что они собирали, где только могли, медные пятаки и переливали их в самовары. Как бы то ни было, а дознание по делу ограбления почты было произведено.

В те времена, когда не было не только следователей «по особо важным делам», но даже суда-то настоящего не было, прибегали к особого вида дознанию – к присяге под колокольный звон.

Это была тяжелая церемония, а на верующих людей обряд присяги под звон колокола производил сильное удручающее впечатление и заставлял раскаяться и признаться в преступлении. В деле Белугиных не было настоящих улик, и им назначили присягу только на основании подозрений.

Около собора собралось множество народа. Кто-то ожидал увидеть унижение богачей, у которых было много завистников, кто-то бежал на этот суд, увлеченный чувством правды, справедливости суда Божия, а кто-то просто из любопытства.

Священник громко произносил слова присяги. Белугины спокойно стояли, опустив глаза, а с высокой соборной колокольни гулко раздавались удары колокола, словно выносили покойника…

Белугины выдержали присягу, не признались. Народ так и ахнул и разошелся по домам, разочарованный… И все было пошло хорошо. Но тут-то и начинается настоящая драма…

Единственная дочка старшего Белугина – Настенька – жадно следила за историей своего отца, постоянно думала о происхождении его несметных богатств и о присяге.

Настя была романтической девушкой. Она росла сиротой, потеряв мать еще в раннем детстве. Ее старуха-нянька рассказывала своей любимице и былины, и небылицы. Ее воображение не знало границ, а сама она, как пушкинская Татьяна, трепетно ждала своего Онегина… Последний явился в лице приказчика, Филиппа Ефимова, когда-то помогавшего Белугиным в нападении на почту.

Не такого, конечно, суженого ждала молодая девушка, но Филипп был малый не промах, и наука хозяев не пропала для него даром:

– Выходи за меня замуж, не то я пойду повинюсь и погублю себя и хозяев, а всему вашему богатству будет конец и вместо каменных палат – кандалы да Сибирь!..

Услышав эти беспощадные слова, Настенька обомлела, но не потому, что боялась разорения, позора, наказания, грозящего отцу. Нет. Она со страхом ждала, повинится ли отец или останется клятвопреступником. Она возненавидела Филиппа, который казался ей большим злодеем, чем дядя и отец, а деньги, из-за которых на свете бывает столько преступлений, до конца жизни невыразимо страшили ее…

Ее решение созрело сразу. Когда смолкли колокола, Белугины опять подняли головы и вернулись к своим делам. Только на следующий день Настя исчезла из дома и бесследно пропала…

После этого прошло много лет. Как-то в городе пронесся слух о замечательном молодом проповеднике. Слушать этого священника приходили с разных концов города. Однажды пришел и Иван Егорович Белугин, так как он был человек богомольный.

Батюшка говорил о святости данного слова, об обетах, о грехах клятвопреступления. Белугин стоял бледный, как приговоренный. Точно он услышал намек на свое дело, о котором давно все забыли, да и он сам перестал уже думать о нем. Горячая речь молодого священника заставила крепко задуматься Белугина.

Говорили потом, что он уехал на Афон, где доживал свой век строгим иноком Иннокентием, а что было со вторым братом, никто не знал. Никита увлекся рассказом, вспоминая, что слышал когда-то о событии в семье богатого купца и что теперь узнал от монахинь о юродивой Насте Белугиной, которая отмаливала родительские грехи в суровой обстановке «девичьего монастыря».

– Вот оно что! – задумчиво произнесла старая Филарета. – Бог-то правду видит, да не скоро ее скажет! А мы-то все по-своему… Грехи…

А голуби все ворковали и кружились над заброшенным бугром, заваленным мусором, из-за которого слабо пробивалась зеленеющая травка. На верхушке склонившейся березы уже начинал выводить свои несмелые трели соловей. Каменщики прекратили работу, стало очень тихо… На старой колокольне монастырского зимнего храма ударили ко всенощной. Черные фигуры плавно и бесстрастно шли к службе…

Мирская черница

Сестра Варвара была дочерью богатого малороссийского помещика. Она дважды выходила замуж и дважды овдовела. После смерти второго мужа Варвара решила посвятить себя служению больным и бедным.

Сначала она подвизалась в Елизаветинской общине в Варшаве, оттуда переехала в Киев, в Покровский монастырь. Когда Варвара Александровна пришла в монастырь, то спросила у настоятельницы, что она должна делать. Она ей ответила:

– На первый раз вот вам послушание: вставайте раньше всех, ложитесь позже всех, меньше всех кушайте и ниже всех кланяйтесь. Когда вы раньше всех встанете, то покажете другим пример бодрости. Ложась позже всех, вы будете иметь возможность проверить, все ли улеглись и все ли в порядке. Если будете меньше всех кушать, приучитесь к воздержанию, а частые и низкие поклоны приучат вас к смирению. Когда вы это исполните, я скажу вам, что делать дальше.

Варвару Александровну послали на кухню, затем в хлебную – месить тесто и печь хлеб. Еще Варвара Александровна работала на огороде, была прачкой и, наконец, семь месяцев руководила бригадой на постройке собора. Когда она прошла все эти послушания, настоятельница сказала:

– Вы теперь можете быть игуменьей монастыря!

Но сестра Варвара выбрала другой путь. Из Киева она прибыла в Петербург. По поручению епископа она проверяла жизнь бедняков, подающих прошения о помощи, снабжала их деньгами, одеждой, книгами и лекарствами. Ей пришлось обойти все окраины столицы, все кварталы и трущобы, наполненные беднотой. Она посещала жилища, где процветали нужда, пьянство, разврат, болезни.

В это время у Варвары Александровны родилась мысль – поближе познакомиться с этими заброшенными людьми и чем-нибудь помочь им. И она открыла бесплатную столовую для бедных.

Сестра Варвара приехала в село Любань в 1897 году, и пока не построила дом, снимала чужую избу, которая всегда была открыта для тех, кто нуждался в помощи и совете. Больные и бездомные приходили к ней, она давала им лекарства, сама делала перевязки. Всех она могла утешить, но особенным вниманием пользовались женщины и дети. Варвара устраивала для детей елки, учила их грамоте, беседовала со взрослыми и скоро за свое бескорыстное служение приобрела любовь окружающих.

Я встретился с сестрой Варварой в доме местного священника – отца Кирилла Озерова. Несколько фраз, которыми мне удалось с ней обменяться, убедили меня в ее горячей вере и беззаветном уповании на Бога.

Через год я опять приехал в село Любань. У сестры Варвары уже был построен небольшой домик. Она радушно встретила меня и провела внутрь.

Я вошел в просторную комнату. Посередине стоял большой стол, у окна был аналой с иконами. На столе весело гудел самовар, в комнате было уютно и тепло. Во время беседы сестра Варвара рассказала мне, что она сама ходит за покупками в лавку, на станцию, сама готовит еду, убирает комнаты, работает в огороде и шьет для бедняков. Она встает в четыре часа утра, в восемь часов у нее уже готов обед, и сестра ждет посетителей. Во время обеда и после него она читает им Евангелие, жития святых и другую духовную литературу, беседует с ними, они вместе молятся. Сестра Варвара ведет строгий монашеский образ жизни.

– Однажды вечером, – рассказывала она, – ко мне пришел нищий и попросил его накормить. По его речи я поняла, что он образованный человек. И хотя обед уже закончился, я пригласила его напиться чаю с хлебом. Он спросил, что заставило меня заботиться о них. Я ответила, что бесконечно счастлива служить нуждающимся во имя Христа, что моей наградой пусть будет та маленькая, но чистая радость, которую я доставляю им своим ничтожным участием в их тяжелой жизни. Он внимательно слушал, потом попросил у меня обувь. А я иногда даю этим жалким путникам и обувь, и одежду, но в тот раз у меня ничего не было. Я сказала ему об этом. «Нет уж! Дайте мне сапоги, если вы служите во имя Христа!». Я ответила, что у меня сейчас нет обуви. «Ну тогда отдайте мне ваши галоши!» – «Если вам впору, то возьмите», – я сняла галоши и отдала ему. Он надел их и молча ушел.

Через несколько дней ко мне пришли два человека обедать. «А помните, – спросили они меня, – кто с вас снял галоши? Он их вовек не забудет». Оказывается, узнав о его проделке, они его побили.

Был и другой случай: ко мне пришел очередной нищий и грубо потребовал дать ему рубашку. Я твердо сказала, что рубашки он не получит. «Тогда вот тебе мой совет, – сказал он, – приготовься: исповедуйся и причастись!». И ушел. К моему удивлению, этот озорник пришел снова. Я не отказала ему, только заметила: «Как ты сказал, так я и сделала: приготовилась и причастилась». Он смутился и ничего не ответил. На другой, кажется, день он опять пришел, вызвал меня на крыльцо и упал мне в ноги: «Простите меня!» – «Бог тебя простит. Иди пообедай». – «Не могу войти в дом. Товарищи пригрозили дать мне двадцать пять плетей в ночлежном приюте, если я осмелюсь перешагнуть ваш порог. Они приказали просить у вас прощения и сразу убираться вон из Новгородской губернии!».

Я дала ему на дорогу чая, сахара, хлеба, дала и рубашку и отпустила с миром. Нет, они охраняют меня. Недаром они зовут меня своей матерью. Ведь эти люди обречены на напрасное скитание. Такого гонят из столицы на родину, дают ему «проходной билет» с маршрутом по 25 верст в день и с обязательством ночевать только в ночлежном приюте, а что он будет есть, неизвестно! Представьте себе: такой человек, босоногий, в лохмотьях, придет в свою деревню. Там отлично знают, что его выгнали из Петербурга как негодного человека, поэтому его будут сторониться, гнушаться его оборванным видом и очень скоро доведут до того, что он снова пойдет бродяжничать, и прежде всего в столицу, поскольку уже был там. Он знает, что при первой облаве его снова арестуют и прогонят вон, но к этому он относится спокойно, ему, пожалуй, уже безразлично, где жить. И до того он домотается, что сельские власти исключат его из своего общества! Скажите, куда ему тогда идти, что ему делать с «волчьим» паспортом?

Эти несчастные отверженные люди для всех лишние, они всем мешают. У них есть только один выход из этого неопределенного положения – попасть на каторгу… Так неужели мы должны навсегда отвернуться от этих горемык? Неужели мы должны забыть, что и они носят в себе образ Божий? Разве нет у них сердца, души, чувств? Разве их глаза не плачут? Разве их тела не страдают от холода, а желудок не просит пищи? Почему же мы заранее обрекаем их на единственный страшный исход – совершить преступление? Помню, пришли ко мне сразу двенадцать человек, но один из них пьяный и с ножом в руке. Я не пустила его в дом.

«Ты не войдешь, – сказала я ему. – Мы здесь собираемся во имя Христа, а пьяный человек не должен оскорблять этот дом своим присутствием!». Я заперла дверь, но он стал ломиться в нее и грозить. Тогда я обратилась к остальным и попросила их унять своего товарища. «Мы его боимся, он отчаянный, у него нож в руке», – ответили они. Это меня очень расстроило, и я попросила всех немедленно уйти. Через неделю опять пришел этот буян, но трезвый и стал смиренно умолять меня о прощении. «Зачем же ты ходишь с ножом?» – спросила я его. «А как же иначе нашему брату добыть себе пропитание? – спросил он. – Ведь никуда не пускают, никто не принимает на работу с «волчьим» билетом». Скажите, разве это не кандидат на каторгу? Впрочем, этот несчастный скоро был наказан.

Но ведь рядом с такими людьми идут странники, паломники по святым местам – тоже небогатый народ. Они тоже нуждаются в куске хлеба. А крестьяне, идущие на заработки, а фабричные, которым отказали в работе? А те, кто вышел из больницы, а обворованные, не имеющие ни копейки в кармане? О, если бы вы видели, как много этих нуждающихся людей ежедневно проходит мимо моего дома! Какие они жалкие, грязные, голодные, несчастные! Зимой подойдут к двери, жмутся, вздрагивают в своих лохмотьях, переступают с ноги на ногу в опорках, в рваных валенках, в лаптях… Я подумала: «Боже мой, ведь это же люди! Ведь Ты их всех одинаково искупил Своим страданием, ведь это Твои «малые», которые и просят-то так немного…» В это время, кажется, все бы им отдала…

Осенью я с ними сильно намучилась. Пришли без обуви, а на дворе была стужа, дорога вся в обледенелых лужах. Не утерпела, накупила им дешевых лаптей. Все-таки не босиком! Я просила в Петербурге присылать мне старые рваные сапоги. Стыдятся. Да если бы они знали, с какой благодарностью, с какой радостью принимают эти несчастные в это время любую обувь!

Ежедневно у сестры Варвары бывает человек тридцать или сорок. Ее личные средства невелики – это ежемесячная пенсия в 50 рублей. Но она много хлопотала для своего дела, и ей помогали. Однажды был такой случай: накопились долги, кормить людей было нечем. Тогда Варвара уехала в Петербург за помощью.

– Просить для них очень трудно, – говорила она. – Бродяг обыватели не любят. Только та смиренная душа, которая хорошо помнит слова молитвы: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим», не разбирает достоинств и недостатков ближнего и помогает оборванцам-пьяницам. Кто знает, – справедливо говорила сестра Варвара, – может, мы перед Богом еще более мерзки по нашим грехам, чем эти люди в наших глазах.

Варвара вернулась из Петербурга с тяжелыми думами. Денег она получила мало. Когда она подъезжала к своей «пустыньке», увидела у ворот целый воз муки и крупы. От кого? Неизвестно!

Вскоре сестра стала помогать еще и арестантам, которых провозили по Николаевской железной дороге мимо ее села. В те дни, когда арестантские вагоны следовали через их село, сестра Варвара приходила на вокзал с провизией.

Но главное ее дело – это помощь бродягам, для которых ее «пустынька» была не только местом, где их кормили, но и тем маяком, который освещал их темные, озлобленные души. Вся обстановка домика сестры Варвары благотворно действовала на этих людей. Намоленная атмосфера этого мирского монастыря сдерживала их разнузданность, заставляла их смиряться, и многие из них, растроганные молитвой, душевной беседой, лаской, которой они так давно не видели, с рыданием падали на колени перед иконами и начинали каяться перед сестрой Варварой во всех своих грехах. Эти минуты для нее были самыми дорогими в жизни, в это время она изливала всю силу своего красноречия, всю свою любовь к ним, чтобы привести их сердца к полному раскаянию и помочь им встать на путь исправления.

Дочь Пилата

Восточное сказание

Правитель Дамаска Клавдиус Рикс был опечален. Его прекрасная супруга, его Поппея, дочь Понтийского Пилата, повелевавшего в Иерусалиме от имени Цезаря, была охвачена ужасной болезнью – расслаблением.

Ее тело потеряло свою прежнюю подвижность, и только на носилках, обвитых багряным бархатом, под атласным покрывалом, несомая рабами, она могла за городской стеной поглядеть на роскошные сады, окружавшие город красочным венком.

Прошло два года с тех пор, как на Поппею напал этот недуг, и надежды на исцеление не было. Напрасно ее муж вызывал из дальних стран и известных врачей, и славных чародеев, и ученых. Их знания оставались бессильными перед упрямством болезни, напавшей на прекрасную молодую римлянку.

Наконец к больной Поппее явился странник, прибывший из Иерусалима, и сообщил ей, что на земле Иудейской появился человек по имени Иисус Назарянин. Он совершал чудеса, расслабленных ставил на ноги и возвращал им прежнее здоровье и силу. Слепым давал зрение и даже мертвых воскрешал. Поппея обрадовалась:

– Я поеду, поеду к Нему! Я щедро заплачу своими драгоценными камнями, отдам Ему мое дорогое ожерелье, сделанное из зеленых алмазов, стоящее пять городов иудейских, лишь бы Он меня вылечил!

Но странник отвечал:

– Прелестная Поппея! Ничего из этого тебе не понадобится. Назарянин ходит босиком, не любит мирскую суету, и, если бы ты Ему принесла все сокровища, ты все-таки не получила бы Его благословения!

– Что же мне делать, чтобы я могла получить исцеление из Его рук? – воскликнула больная.

– Он требует от тех, кто прибегает к Его помощи, только веровать в Него!

Поппею удивили слова странника, но, подумав, она переспросила:

– Веровать в Него? А как веровать?

– Верить, что Он Сын Божий!

– Сын Божий! Вот это мне не понятно!

Много дней и ночей провела Поппея в размышлениях. И, глядя на свое окоченевшее тело, она плакала, как дитя. Но в душе ее все яснее и яснее возрастал образ таинственного Сына Божия, Который мог творить чудеса, переходящие границы человеческого ума и искусства. И вместе с тем ее стремление вновь вернуть прежнее здоровье порождало желание увидеть Его. Она была готова даже поверить в Его Божественность. Только боги столь всемогущи, что одним взглядом, одним словом могут исцелять безнадежных больных.

«Наши боги не захотели мне помочь. Попробую силу Бога, Чьим Сыном объявляет Себя Назарянин».

И вера росла в ее душе.

Поппея решила ехать в Иерусалим, где, как ей сказали, нетрудно было встретиться с Иисусом. Но, зная, что муж не согласится на это, она объявила Клавдию, что хочет навестить отца.

Эта прихоть удивила Клавдия. Но горячие мольбы были столь неотступны, что он, в конце концов, не смог отказать своей любимой и страждущей жене.

И вот после того как она пропутешествовала три дня по дороге, шедшей изгибами вдоль восточных подножий ливанских гор, покрытых великолепными кедрами, Поппея прибыла в иудейскую землю и проехав Иосафатову долину, приблизилась к Иерусалиму. Это случилось как раз накануне еврейской Пасхи.

Когда она подъезжала к северным воротам города, то увидела множество народа, среди которого блистали шлемы римских всадников. Это шествие двигалось по направлению к ближнему лысому холму.

Поппея взглянула на шествие и продолжила свой путь. У самых ворот она встретила римского центуриона, ехавшего в сопровождении нескольких воинов за толпой. Она велела остановить его и спросила, куда идет народ.

– Будет распят на Кресте осужденный на смерть развратитель народа Иисус Назарянин! – отвечал центурион, поклонившись дочери Пилата.

– Этого делать нельзя! – закричала Поппея. – Приостановите казнь! Я требую!

Но офицер объявил, что только Пилат может отменить свое решение, а до получения приказа об отмене казни пройдет время и преступник будет уже распят. Он очень удивился вниманию Поппеи к жалкому обманщику и смутьяну, обреченному на смерть самим же еврейским народом.

Поппея в отчаянии обратила взгляд на Голгофу, где уже собралась толпа.

– Несите меня скорее туда! Он не должен умереть! – крикнула она своим людям. И они, переложив ее на носилки, так как к вершине Голгофы на колеснице нельзя было проехать, понесли Поппею к каменистому холму.

Когда они взошли на холм, Поппея в ужасе увидела три креста, и на каждом из них был распят человек.

Приговор был исполнен!

По приказанию Поппеи рабы раздвинули бесновавшуюся толпу и поставили носилки.

Под средним Крестом она увидела плачущую женщину. Две другие со слезами смотрели на Мученика, из ран Которого по рукам и ногам текли алые струйки.

Поппея ловила Его взгляд, но Он смотрел на плачущую Мать.

– Спаси меня, Господи! – шептала она и не отводила глаз от лика Христа.

Внезапно взгляд Христа упал на римлянку. Глаза римлянки, блиставшие слезами, и глаза Иисуса встретились, и несколько мгновений Он смотрел на нее с таким благим, скорбным, глубоким выражением! И тотчас она почувствовала, как ее душа и тело наполняются новой жизнью.

Пилат ожидал на верхней ступени мраморной лестницы, ведущей к его дворцу, свою расслабленную дочь, чтобы нежно обнять ее. Но вдруг он с изумлением увидел, как Поппея легко выскочила из колесницы, отстранив повелительным жестом слуг, предлагавших ей златотканые носилки, и сама начала быстро подниматься по лестнице с ловкостью ливанской газели.

Бросившись на шею отца, она сквозь слезы сказала:

– Отец! Вы сегодня убили Бога!

Русская княжна и арестанты

– Я в молодости была девушкой порывистой, – рассказывала о себе одна русская княжна. – Меня не удовлетворяла пустая, чопорно-холодная светская жизнь. Мне хотелось подвига. Я долго думала, искала дело и, наконец, нашла: решила идти в тюрьмы, к арестантам, к тем несчастным, которые были приговорены уже к ссылке в Сибирь, на каторгу. Мне было их жалко до глубины души. Человеческое правосудие их покарало. Они нашли себе возмездие за совершенное ими зло, но не встретили сострадания к их тяжкой, хотя и заслуженной доле.

Мне хотелось принести им за железные решетки хоть одно слово любви, привета. Мне говорили, что это безумие, что идти к каторжникам почти то же, что в клетку к диким зверям, что я обрекаю себя на грубые оскорбления, что там словом любви и правды ничего нельзя сделать. Я настаивала на своем, добилась разрешения и не раскаялась.

Отлично помню мое первое посещение. Тюремный смотритель согнал полную комнату арестантов, почти все в цепях. Лица мрачные, глаза смотрели как-то зловеще, исподлобья. Невольно мне стало жутко, но я превозмогла себя и спросила:

– Все ли они сами пожелали прийти сюда?

Смотритель улыбнулся:

– Мы их не спрашивали о желании. Им было приказано.

Я попросила впредь никого не принуждать, а теперь предложила остаться только желающим, остальным же предоставила право вернуться в свои камеры. Человек сорок-пятьдесят (почти половина), звеня кандалами, вышли.

Возле меня стояли смотритель тюрьмы и два стражника с револьверами. Мне это казалось излишним. Было дико идти к людям и говорить им о том, что веришь в их сохранившуюся еще человечность, и держать наготове револьверы. Я попросила оставить меня одну.

– Этого нельзя, – сказал смотритель. – Вы не знаете, княжна, кто здесь перед вами.

– Здесь люди, и я им доверяю вполне. Я прошу вас оставить меня без охраны.

Смотритель вышел. Лица арестантов просветлели, стали приветливее, мягче. Я прочла им евангельский рассказ, как Христос ходил к грешникам и мытарям, прочла притчу о блудном сыне и немного пояснила ее сама. Уверила, что для них еще не все потеряно, что разбойник покаялся на кресте, что расслабленный встал на ноги после тридцати восьми лет. Слушали внимательно. Под конец благодарили, просили приходить еще.

На третий раз собрались уже все арестанты. Впоследствии я узнала, что смотритель тюрьмы моими посещениями пользовался даже в карательных целях: провинившихся не пускал ко мне на чтения.

Спустя три месяца арестантов стало не узнать: они стали спокойнее, не было прежних постоянных ссор. Видимо, у многих началась серьезная внутренняя работа.

– Эх, княжна-матушка, солнышко ты наше, – сказал однажды какой-то бритоголовый каторжник, – если бы мы раньше слышали, про что ты нам теперь говоришь, может быть, мы бы здесь и вовсе не оказались. Спаси тебя Христос! Через тебя многие и здесь, в тюрьме, свет увидели. Теперь легче на каторгу идти. Главное, злобы нет больше, сердце оттаяло. Пошли тебе Господь, чего ты у Него просишь!

Так я проработала среди арестантов несколько лет и всегда с любовью вспоминаю эти годы. Я шла в тюрьму на подвиг, ждала тяжелой борьбы с закоренелой злобой озверелых людей, а нашла радость, отраду. Арестанты встречали меня, молодую девушку, как сестру, как мать, несли мне свои горести, просили совета, жадно ловили каждое мое ласковое слово. Тюремное начальство меня в шутку прозвало укротительницей зверей. И действительно, арестанты меня слушались, как никого.

Однажды в тюрьме случилась грустная история. Арестантам за какую-то провинность не разрешили увидеться в приемный день с женами. Заключенные подняли бунт, выломали нары и стали досками выбивать двери. Тюремный смотритель потребовал солдат. В эту минуту я как раз вошла в тюремный коридор.

– Что за шум? – спросила я. – В чем дело?

– Ах, княжна, не вовремя вы пришли. Арестанты совсем с ума сошли, двери ломают, бунт учинили.

– Как же тогда вы говорите: не вовремя? Как раз вовремя я пришла. Их надо успокоить. Пустите меня к ним в общую камеру.

– К ним? В камеру? Господь с вами, княжна. Да они вас и всех нас разорвут на клочки.

– Не бойтесь, все будут целы, и они успокоятся, избегнут суровой кары. Надо беречь и без того уже тяжко наказанных людей. Дайте мне ключ.

Смотритель послушно дал ключ. Я подошла к тяжелой, обитой железом двери. Из-за нее доносились дикие крики и треск ломаемых досок. Стекло в узеньком окошечке было разбито. Я крикнула в него:

– Тише! Это что такое?

Шум за дверями смолк. Послышались возгласы:

– Княжна!.. Братцы, княжна пришла!

Я отворила дверь и смело вошла в камеру буянов. Толпа почтительно отступила. Затем мы мирно пробеседовали около часа, и конфликт был улажен. Бунт прекратился.

Все это окончательно убедило меня, что добрым и приветливым словом, лаской и любовью можно смягчить самое грубое сердце.

После знакомства с моими тюремными друзьями люди теперь представляются мне в виде градусника. На улице лютая стужа – в градуснике за окном трубочка пуста, вся ртуть от холода сжалась, ее не видно. Но стоит только подойти к шарику, дохнуть на него или взять в руки, и наша теплота сейчас же отзовется на ртути. Она из шарика выйдет, станет подниматься вверх. С людьми происходит то же самое: много холода у нас в отношении друг к другу. Не мудрено, что иной одинокий, бесприютный бедняк совсем закоснеет душой, одичает, станет зверем. У него все доброе уйдет куда-то глубоко внутрь и там сожмется в комок. Подойдите же к нему с любовью, попробуйте на него дохнуть сердечной лаской, пригреть его у своего сердца и тотчас увидите, как он начнет таять и как в нем самом воспрянет любовь.

Старая часовня

Рассказ сельского священника

В селе стоит старая часовня. В эту часовню каждый год, в десятую пятницу после Пасхи, бывает крестный ход из сельского храма. В этот день в храме совершается молебен в память о святой мученице Параскеве, нареченной Пятнице, образ которой находится в часовне.

Жители, по большей части женщины, издавна привыкли приходить сюда не только во время общественной молитвы, но и в любое время, особенно весной и летом. Три девицы села Кочкурова, отстояв вечерню в своем приходском храме, решили идти в часовню на всенощную и возвратиться к утрене в храм.

На половине пути они, взойдя на гору и оставив проселочную дорогу немного левее, пошли полем прямиком к часовне. В полуверсте от часовни они увидели в ней свет. Девицы обрадовались: мол, раз в часовне свет, значит, там уже кто-то молится.

Вскоре они подошли к глубокому оврагу, на противоположной стороне которого находилась сама часовня, и услышали пение. Они быстро начали спускаться в овраг, и немного не доходя до часовни, остановились передохнуть.

Пение в часовне было так стройно и усладительно, что они не могли надивиться и в недоумении говорили: «То поют не наши, а, видно, образованные богомольцы посетили в праздник часовню. Не будем же пока входить туда, чтобы не отвлекать молящихся, а станем слушать и молиться здесь».

Они тихо подошли к окну часовни на юго-восточной стене, и две из них встали по сторонам, а третья девица встала напротив окна. Так они слушали дивное пение, похожее на пение великого славословия. Они слышали также и одного читавшего. Наконец, одна девица решилась войти в часовню а за ней и две другие. Но, подойдя к дверям, первая девица в изумлении сказала, что часовня заперта. Они сначала не поверили ей, но когда подошли поближе, то увидели, точно – дверь заперта на замок. Пока они так стояли – свет в окне уже не виднелся, и пение не слышалось, была глубокая тишина. Пораженные, они бросились бежать обратно и так бежали до самого храма, в котором еще не началась утреня. Войдя в церковную сторожку, они немного успокоились, но никому не смели рассказать о своем видении.

Я узнал об этом дивном происшествии от одной из девиц. После ее рассказа я позвал вторую девицу и расспрашивал ее, и она рассказала мне точно так же, как и первая, не разноглася с ней ни в одном слове. Третьей девицы не было в это время в селе. Я спрашивал их: почему они так долго никому об этом событии не рассказывали? Они отвечали: «Мир называет нас святошами, подозревает в лицемерии, и поэтому мы решили навсегда сокрыть эту тайну, чтобы не подвергнуться еще большему осмеянию и оскорблению».

Я не могу не верить истинности этого происшествия, во-первых, потому что свидетельниц было три, и подозрение в вымысле невозможно, во-вторых, потому что они ведут жизнь безукоризненную, и я за мое сорокалетнее пастырское служение знаю их с самой юности.

Всадник на белом коне

Как-то старушка-мать, жена священника, собралась к сыну, тоже священнику, поступившему на должность за 150 верст от его родины. Как ни далек был путь, а материнское сердце не могло перенести разлуки с сыном. Старушке-матери хотелось повидаться с ним, посмотреть на новое его житье, самой увериться в его здоровье и семейной жизни. Взяв с собой дочь, дабы разделить скучное дорожное время, она пустилась с ней в путь и благополучно прибыла, куда стремилась сердцем и душой.

Радостно было свидание. Незаметно прошло время. Но нужно было старушке снова расстаться с дорогими сердцу детьми и возвратиться домой, где ее ждала остальная семья. Со скорбью сердца, столь естественной при разлуке с близкими, старушка-мать пустилась с дочерью в обратный путь.

Дорога к концу зимы была нехороша по случаю оттепели. На полпути к дому, во время ночлега в селе, шел проливной дождь. Утром, встав еще перед зарей, мать и дочь со стариком кучером выехали с постоялого двора. Дорога шла низом и вела прямо к реке, по которой ездили в зимнее время. Лошади шли шагом, под санями была вода. Женщины тревожились. Они уже просили кучера воротить лошадей назад, но старик по простоте и упрямству не слушал их и ехал все вперед и вперед.

По окрестностям раздался звон колоколов, созывающий православных в Божии храмы на молитву, так как день этот был праздничный.

– Владычица, Мати Бога нашего, спаси и помилуй нас! Святые все, помогите нам, – молили мать с дочерью.

«Теперь христиане, – думали они, – молятся в храмах святых, а мы вот в пути и в опасности». Как бы в подтверждение, хрустнул лед, и лошади ухнули передними ногами в бездну… Путники обомлели от ужаса. Вдруг, откуда ни возьмись, всадник на белом коне схватил под уздцы лошадей и, осадив их назад, воскликнул: «Куда, неразумный старик, везешь женщин? Или не видишь: тут смерть неминуемая, воротись назад в селение!»

– А вы, – обращаясь к матери с дочерью, продолжал всадник, – благодарите Господа за то, что Он по милости Своей дал вам время для покаяния и молитвы, благодарите его за свое спасение от неминуемой гибели.

И всадник повернул лошадей назад к селению и помчался по реке, только брызги разлетались под копытами его коня.

Мать и дочь возвратились на постоялый двор и дождались дня. Утром они узнали от крестьян, что по той дороге, где они ехали, нельзя продолжать путь – вода сломала лед. Они наняли проводника, и с ним безопасной дорогой благополучно возвратились домой, сохраняя навсегда истинную благодарность Господу за избавление от неминуемой гибели чудесным явлением всадника на белом коне.

Повесть о доброй боярыне

Иулиания была дочерью богатого служилого дворянина. Мать свою Иулиания потеряла на седьмом году, и ее взяла к себе в Муром бабушка, и воспитывала в течение шести лет до своей смерти. Умирая, она завещала своей дочери взять к себе племянницу. С ранних лет Иулиания отличалась послушанием, смирением и молчанием, стремилась к молитве и посту.

Тетка выговаривала ей за строгость ее жизни, а двоюродные сестры смеялись:

– О, безумная, зачем в такой молодости плоть свою изнуряешь и красоту девственную губишь!

Ее чуть ли не насильно заставляли с утра пить и есть. Она старалась без споров в молчании отойти от них. Была же кротка, молчалива, не величава, от смеха и всякой игры она удалялась, и, как ее сверстницы ни приглашали на свои игры и песни, она не приставала к их сборищу.

Она любила работу, и то была занята пряжей, то сидела, склоняясь над пяльцами; работе она посвящала и большую часть ночи. Она любила обшивать сирот, вдов и бедных, любила, чем могла, помогать нуждающимся и больным. Ближайшая церковь от усадьбы Араповых была в двух верстах. Поэтому в девичестве своем Иулиании ни разу не удалось побывать в церкви.

Как некогда великомученица Варвара, она была наставляема к добродетелям через какое-то внутреннее внушение. Не научившись книгам, не наставляемая духовником, она еще в девичестве соблюдала все заповеди и, как бисер драгоценный, светилась среди тины. Как ни желала слышать она проповедь о Боге, но в эту пору жизни ни разу ей это не удалось. В шестнадцать лет Иулиания была выдана замуж за добродетельного и богатого дворянина Георгия Осоргина. Венчались они в Осоргинской вотчине, селе Лазаревском, в церкви праведного друга Божия Лазаря Четырехдневного. Венчал их священник Потапий, впоследствии бывший в Муроме иноком и архимандритом. Этот священник научил молодых супругов страху Божиему, как жить мужу с женой в молитве, посте и милостыне.

У Иулиании были свекор и свекровь. Видя благоразумие снохи, они поручили ей все домашнее хозяйство. Иулиания с детства имела обычай каждый вечер долго молиться, и полагать земных поклонов сотню и более, и потом уже отходить ко сну. Приучала она к тому же и своего мужа.

Чистая сердцем, Иулиания скорбела, что не выпало ей на долю девственное житье. Но ее утешали слова: «Можно и в мире, с мужем живя, Богу угодить»

И живя в браке, Иулиания часто проводила жизнь иноческую.

Когда Георгия Осоргина вызывали на царскую службу – на два и три года, то, оставшись одна, получив свободу к подвигам, Иулиания проводила все ночи без сна, молясь Богу. Светильник ее не угасал всю ночь. Не отходила она от веретена и пялец и, продавая свою работу, деньги раздавала нищим. Все это делалось тайно. Знала об этом только одна маленькая служанка, с которой она посылала милостыню нуждающимся. Днем ее ждали хлопоты по хозяйству. Как настоящая мать, заботилась она и о вдовах и сиротах; своими руками кормила и поила, омывала и обшивала. Все у нее в доме были одеты и сыты, и каждому она назначала дело по его силам и способностям.

От грубости нравов слуг тогда называли и доселе не вышедшими из обихода уничижительными именами: Палашка, Машка, Мишка, Васька. Иулиания, почитая в людях детей Божиих, никого не называла такими именами. Кроме того, лично для себя она не требовала ни от кого услуг. Никто ей не подавал воды на руки, никто не снимал с ног сапог, все она делала сама. Только когда приходили гости, тогда служанки по заведенному порядку стояли около нее и служили. Но после ухода гостей она корила себя за это, говоря:

– Почему мне, убогой, служат такие же люди, создания Божии?

Когда ей приходилось терпеть непослушание, леность и грубость своих слуг, то она все принимала смиренно и говорила:

– Сама я перед Богом всегда согрешаю, а Бог меня терпит. Что мне с них взыскивать, такие же люди, как и я. Хотя и в рабство нам их Бог поручил, но души их больше наших цветут.

Такое расположение к меньшей братии было в ней, потому что помнила слова Спасителя: не обидьте малых сих, Ангелы ведь их «всегда видят лице Отца Моего Небесного».

За снисходительность к слугам не раз бранили ее свекор и свекровь.

От несправедливых обвинений она искала утешения в молитве. Вообще же была духом непоколебима, возлагая свою надежду на Бога, на Пречистую Его Матерь и на святителя Николая, которого считала своим покровителем. Эта вера в своего помощника была в ней подтверждена чудесным образом.

Однажды ночью, во время отсутствия мужа, она встала на молитву. Тут диавол навел на нее сильный ужас. В трепете легла она в постель, крепко закуталась в одеяло и заснула. И видит она во сне темное полчище, которое требует от нее прекращения молитв и грозит ей смертью. Тогда возвела она очи свои к Господу и к Пречистой Богородице и воззвала о помощи к святителю Николаю Чудотворцу.

И немедленно явился перед ней святой Николай, держа в руках великую книгу. Он начал бить ею бесов, разогнал их всех, и они, как дым, исчезли без следа. Он поднял десницу свою, благословил Иулианию и сказал:

– Дочь моя, мужайся и крепись и не ужасайся бесовских прельщений, потому что Сам Христос повелел мне хранить тебя от бесов и злых людей…

Проснувшись, Иулиания наяву увидела светлого мужа, который, как молния, вышел из дверей ее покоев. Она вскочила, пошла за ним, но замок на дверях был крепко заперт.

Когда наступил голод, Иулиания, творя тайную милостыню, стала брать себе пищу для утреннего и полуденного питания, которую и раздавала. Между тем с детства она ела только дважды в день, а до обеда и между обедом и ужином ничего не ела. Тут свекровь стала говорить ей:

– Радуюсь я, невестушка, что ты чаще стала есть, но дивлюсь, как меняются твои привычки. Когда хлеб был в изобилии, мы не могли тебя приучить к раннему и послеобеденному питанию. Теперь же настал голод, а ты берешь себе и завтрак, и полдник.

– Когда я еще не родила детей, – оправдывалась Иулиания, – тогда мне не хотелось есть. А как пошли у меня дети, я обессилела и не могу досыта наесться. И не только днем, но и ночью мне часто хочется есть, а стыдно просить у тебя.

Слова эти порадовали свекровь, и она стала присылать ей пищу и на день и на ночь. В доме у них оскудения не было, от прежних лет было скоплено много зерна. Иулиания не ела присылаемую пищу, а приберегала ее и раздавала нуждающимся.

Исполняла Иулиания дело христианской любви и относительно покойников. Когда кто из нищих умирал, она нанимала людей омыть их, покупала «умиральные ризы» и посылала на погребение деньги и потом долго молилась об этих усопших.

Некоторое время свирепствовала в тех местах язва, которой дали название «пострел». Многие боялись заразы и не пускали к себе больных. А Иулиания тайно от свекра и свекрови мыла их в бане, и Бог ее молитвами помогал им.

В глубокой старости скончались свекор и свекровь Иулиании, приняв монашество. И долго устраивала она по ним поминки, питая иноческий чин, нищих, вдов и сирот и сорок дней рассылая милостыню по темницам.

Всего у Иулиании было десять сыновей и три дочери. Четверо сыновей и две дочери умерли в младенчестве, а шесть сыновей и одну дочь она воспитала.

Один из взрослых детей был убит работником, а другой сложил голову на царской службе. Смиренно понесла она эти потери, не вопила и не рвала на себе волосы, как делали другие женщины. Но днем поминала детей милостыней, а ночи простаивала на молитве, слезно моля Бога отпустить им грехи.

После этих потрясений Иулиания стала умолять мужа отпустить ее в монастырь, и он долгими мольбами отговорил ее, приводя слова святых отцов, что родители не могут оставлять малых детей ради монашества.

Иулиания согласилась с мужем, но просила его не иметь с ней супружеского союза. И, как птичка из сетей, вырвалась она к любимым подвигам, отвергнув мир.

Свое воздержание она теперь усугубила. Все пятницы проводила вовсе без пищи, затворившись одна в уединенной клети и там молилась. В понедельники и среды питалась раз в день сухоядением без вареного. По субботам и воскресеньям устраивала в своем доме трапезу духовенству, вдовам и сиротам, и тогда, чтобы не оскорблять гостей, выпивала с ними чарку вина. Спала она с вечера только час или два, и отдых ее был жесток. Ложилась она на печи, без постели, кладя под себя дрова острой стороной к телу. Дрова же служили ей и подушкой, а под ребра клала железные ключи. Немного поспав, вставала на молитву и проводила в ней всю ночь до заутрени. Потом шла к заутрене и к литургии, а день тратила на свое хозяйство и на надзор за работниками.

Провинившихся вместо наказания она исправляла поучениями из Божественного Писания. Хотя сама она грамоту не разумела, но любила слушать чтение божественных книг. И все слышанное усваивала, и все непонятное толковала, как премудрый книжник, и любила говорить о том, какими делами можно умолить за себя Бога и как подражать житию прежних святых. И во время таких бесед по ее иссохшим от подвига щекам катились слезы.

Так десять лет прожила Иулиания с мужем как монахиня. Муж скончался, и долгими ночами молила Иулиания Господа о душе супруга.

* * *

Случалось, что денег в доме не оставалось, и она занимала, и обычную милостыню нуждающимся подавала и ежедневно ходила в церковь на молитву. С наступлением зимы Иулиания выпрашивала у своих детей деньги на теплую одежду, но всю раздавала нищим, сама же оставалась без шубы. Сапоги надевала на босые ноги и под подошвы вместо стельки – орехи, скорлупу и острые черепки подкладывала для удручения тела.

– Что в такой старости тело свое томишь? – спрашивали знакомые.

– Разве не знаете, – отвечала старица, – что тело душу убивает? Убью сама тело мое и порабощу его, да спасется дух мой… не достойно страдание нынешнего века против будущей славы… Сколько усохнет тела моего, того же не будут есть черви в оном веке.

Было ей и таинственное указание того, насколько угодна молитва ее небесам. Настала как-то такая стужа, что земля трескалась от мороза, и Иулиания оставалась молиться дома. И был голос священнику в той церкви Праведного Лазаря от иконы Богоматери: «Иди и скажи милостивой вдове Иулиании – почему не приходит в церковь? И домашняя ее молитва приятна, но церковная выше. Почитайте Иулианию: Дух Святой почивает на ней…»

И когда по зову священника Иулиания пришла в церковь и со слезали молилась и прикладывалась к иконе Богоматери, тогда великое благоухание распространилось по церкви и по всему селу. И стала Иулиания уже ежедневно ходить в церковь на молитву.

Была в ее доме «отходная храмина» для дальних гостей. Туда по вечерам удалялась она для молитвы. Однажды стало стращать ее там бесовское полчище, и она позвала снова на помощь своего заступника Николая Чудотворца. И явился ей вдруг святитель с великой палицей в руке и разогнал бесов. Была же им вообще она страшна, потому что, не переставая, творила Иисусову молитву, не выпуская из рук четок: ела ли она, или пила, или что делала.

Сын свидетельствует, что даже во время сна ее уста шевелились, и грудь вздымалась молитвенными вздохами, и во время сна рука передвигала зерна четок.

* * *

Перед преставлением своим она заболела 26 декабря и была больна шесть дней. Но болезнь ее была особенная. Днем она лежала на постели и творила, не переставая, молитву, а ночью сама вставала и молилась, никем не поддерживаемая. Про нее говорили:

– Не вправду хворает: днем лежит, а ночью встает и молится.

– Что вы осуждаете меня, – отвечала она, – разве не знаете, что от больного Бог ждет молитв?

На рассвете 2 января 1605 года она позвала своего духовного отца Афанасия и приобщилась Святых Таин. Села на одре своем, позвала детей, и крепостных, и всех крестьян своего села, наставляя их любви, молитве, милостыни, прибавила, о чем мечтала с юности и что ей не далось:

– Возжелала я великого ангельского образа еще от юности моей, но не сподобилась по грехам моим. Так угодно было Богу. Слава праведному суду Его.

Иулиания велела раздуть кадило и положить в него ладан, простилась со всеми, легла, трижды перекрестилась, обвила четки около руки и сказала: – Слава Богу за все. В руки Твои предаю дух мой. Аминь.

И видели все в час разлучения души ее с телом на голове ее золотой венец и белое покрывало. Положили ее в клеть. Ночью все видели горящие свечи, и весь дом наполнился благоуханием.

Все это происходило в Нижегородской вотчине, и ночью она явилась одной женщине с приказом, чтобы везли ее в пределы Мурома и погребли у церкви Святого Лазаря, друга Божия, подле ее мужа. Тело ее положили в дубовый гроб и похоронили в Лазаревской церкви.

Когда хоронили ее сына Георгия, то, копая ему могилу, нашли тело Иулиании, источающее благовонное миро.

Вот правдивое житие мирской праведницы времен Московской Руси.

Кража

Рассказ одной барыни

Среди моих слуг была горничная – молоденькая, бойкая девушка Ольга. Я считала ее очень доброй и честной, никак не предполагая, чтобы она была виновницей часто повторявшихся у меня пропаж мелких вещей.

Наконец, пропало что-то довольно ценное, на что нельзя было не обратить внимания, и оказалось, по всем уликам, что вещь украдена Ольгой. Я позвала ее и долго уговаривала, сначала с глазу на глаз, признаться мне, повиниться… Видя, что никакие просьбы на нее не действуют, я позвала тех, кто ее обвинял. Их было три: гувернантка, ключница и другая горничная, Маша. Вошла вместе с ними и сестра. Все уверенно говорили, что вещь взята и спрятана Ольгой. Она божилась и клялась, что нет…

Происходило это ярким, тихим весенним утром, в моем угловом просторном кабинете, на втором этаже дома, выстроенного 50 лет тому назад чуть ли не из мачтового леса. Окно в сад было открыто, в него лились потоки света и веселое щебетанье птиц. Возле окна, в углу, высоко висел образ святителя Николы Вешнего, в окладе, но без киота. В пылу своих уверений девушка вдруг взглянула на образ и, как исступленная, начала креститься и клясться.

– Да если я это взяла, – неистово кричала она, – да накажи меня святой Николай Чудотворец!.. Да не сойти мне с этого места! Да разрази меня Никола Угодник! Лопни глаза мои! Издохни я сейчас, как…

Она не закончила…

В углу, в самой иконе или под ней, раздался удар, подобный выстрелу.

Рука Ольги поднялась было для крестного знамения и тут же упала. Она косилась со страхом на образ. Прошла минута тяжелого молчания… Все смотрели на икону, чего-то ожидая, и тут Ольга повалилась мне в ноги:

– Я взяла! Я украла!.. Я! Я! Я!..

– Мы это знали! – сказала я. – Твои сундуки обыскали еще сегодня утром, как и сундуки всех девушек. Они сами об этом просили… Только ты одна не знала, что пропажа уже найдена в твоих вещах. Не мне кайся, а Господу Богу! Молись, чтобы Николай Чудотворец не наказал тебя за ложь!

Ольгу пришлось выводить под руки: у нее дрожали ноги так, что она еле доплелась до девичьей.

Но этим удивительным стуком дело не кончилось. Вечером Ольга не пришла для обычных приготовлений в моей спальне. Я спросила, что с ней.

– Больна, – отвечали мне.

Я подумала, что это вследствие испуга и волнения, но оказалось не то. Можно себе представить, как глубоко все были поражены, когда на другое утро у Ольги на глазах оказались два красных пузыря. Она, кроме того, была без памяти.

Послали в Новоржев за доктором. Он объявил, что болезнь очень редкая и опасная. В продолжение шести недель несчастная девушка была между жизнью и смертью.

Мы все за нее беспокоились. Жаль было глупую девчонку! Наконец, она поправилась. Опасность миновала, но ее зрение не вполне окрепло. И несколько лет спустя я слышала, что глаза у нее очень слабы.

Надо думать, что она больше не лгала перед иконами и не кричала при этом: лопни глаза мои!..

Сделка

Жили некогда супруги, еще довольно молодые. Они были из благородного сословия и имели немалое состояние. Их супружеская жизнь была счастлива, муж любил свою жену. Она и достойна была любви, так как была не только прекрасна внешне, но и кротка, послушна и благочестива. Каждый день, утром и вечером, она усердно молилась Богу и о своем спасении, и о спасении своего мужа, и всячески старалась, чтобы их жизнь шла по святым заповедям Божиим. Но врагу рода человеческого – диаволу ненавистна была их благочестивая жизнь, и ему удалось изменить отношение мужа к благочестивой жене.

Он стал скучать в обществе своей кроткой и тихой супруги; ему стали нравиться другие женщины, которые не походили на нее и отличались живым, непокорным характером и разгульным нравом. Все чаще и чаще он оставлял жену одну в доме, а сам искал развлечений и удовольствий на стороне. Когда же он приходил домой, то капризничал, старался отыскать у жены непорядок и упущения в хозяйстве, осыпал ее упреками и бранными словами.

На беду случилось, что богатство супругов, сначала очень большое, стало уменьшаться; неудачи в разных денежных делах, неурожай хлеба в имениях и другие несчастья привели к тому, что, прежде очень богатые люди пришли в полное разорение. Но это горе не сблизило мужа с женой, а послужило для него поводом еще больше ненавидеть ее. Он стал говорить теперь, что жена, выходя за него замуж, не принесла ему достаточно приданого, которым он мог бы теперь поправить дела, что она принесла с собой одно несчастье и своей бесхозяйственностью помогла его разорению.

Свое несчастье они переносили не одинаково; муж ходил по городу, вертелся около знакомых богачей, ожидая от них помощи, выпрашивал в долг денег у людей, которые не успели узнать о его разорении; жена же в отсутствии мужа все время проводила в молитве. Она молилась о возвращении к ним не прежнего богатства, но прежнего согласия и прежней любви. Тысячи раз падала она перед иконой Богоматери, умоляя Ее возвратить ей сердце мужа и устроить их семейную жизнь по-прежнему. Но некоторое время злоба диавола имела как будто перевес над молитвами благочестивой женщины.

Однажды муж сидел в каком-то трактире и бесцельно глядел, как люди входят, пьют, едят и уходят. Нужно бы ему идти домой, но ему противно и вспомнить о доме: опостылела ему жена и семья. Тут подошел к нему какой-то человек с хитрым взглядом и начал вкрадчиво говорит ему:

«Ты раньше был богат, а теперь разорился. Но не сетуй о потерянном богатстве: у тебя есть средство снова обогатиться. Если ты сделаешь для меня то, чего я от тебя желаю, то ты через короткое время будешь богаче прежнего». Эти слова имели такое действие, что разорившийся богач отложил всякое недоверие к незнакомцу и пообещал сделать для него все возможное, лишь бы он указал ему средство к обогащению.

«Пожертвуй мне свою жену, – отвечал незнакомец, – это для тебя ничего не стоит, потому что ты ее не любишь. Между тем, я хочу приобрести ее в свою собственность».

«Для чего она нужна тебе и что ты будешь с ней делать?» – спросил муж.

«Что тебе за дело до этого, – отвечал незнакомец. – Если бы даже я умертвил ее, не все ли тебе равно? Сколько раз в день ты, бранясь, посылаешь ее к самому диаволу или в ад кромешный? Итак, не все ли тебе равно, что я стану делать с ней, когда она будет моей рабой!»

Муж выразил сомнение в том, может ли он обогатиться, продав свою жену, но незнакомец предложил ему немедленно написать договор, по которому муж сначала получит от незнакомца обещанные сокровища, а потом отдаст в его распоряжение свою жену.

Муж не вдруг решился; дело было слишком необычно, да и жену стало как будто жалко. Но потом он подумал, что, может быть, незнакомец не в силах будет исполнить свое обещание; подумал он и то, что от денег можно и после отказаться, а все же приятно хоть руками коснуться их, хоть глазами на них полюбоваться. Обдумав все это, муж подписал договор. Незнакомец сказал, что деньги его закопаны за городом, что муж должен идти с ним туда не дольше, чем завтра, что, получив там деньги, муж обязан передать на том же месте свою жену, но не сразу, не раньше, чем через два месяца.

На следующий день незнакомец и муж отправились за город, зашли в лесную чащу; здесь незнакомец указал место, велел мужу копать землю и сам помогал ему. Скоро они докопались до колодца, в котором было великое множество золота и дорогих камней. Все это тут же и вручено было мужу с условием, чтобы через два месяца он на этом самом месте ночью передал незнакомцу свою жену.

Прошло два месяца, в продолжение которых муж из доставшихся ему сокровищ выплатил долги, выкупил дома и имения и снова зажил в богатстве и почете. Но вот наступил день, когда муж должен был передать свою жену незнакомцу. С наступлением сумерек он приказал ей одеться и идти с ним. Она, будто предчувствуя беду, стала умолять, чтобы он оставил ее дома. Но муж настаивал, и она покорилась.

Они молча шли по улицам, направляясь к выходу из города. По дороге им пришлось проходить мимо храма. Двери его были еще открыты, и жена обратилась к мужу с просьбой зайти в храм, чтобы помолиться перед иконой Божьей Матери. Мужу очень не понравилась эта просьба: ему стыдно было, идя на такое дело, заходить в церковь; однако и совсем отказать жене у него не хватило духа. «Иди в церковь, а я подожду тебя на улице; да смотри, возвращайся скорее, не заставляй долго ждать: мы должны спешить», – сказал он жене.

Жена, войдя в храм, упала перед иконой Божией Матери и стала просить Заступницу рода христианского, чтобы Она защитила ее от всех зол. Она с таким усердием молилась, что и забыла про мужа. Молитва принесла ей успокоение и радость; истомленная душевной скорбью бедная женщина заснула на полу перед иконой Пресвятой Богородицы, заснула спокойным и отрадным сном.

Муж с нетерпением и досадой ждал ее на улице. Он собирался сделать ей суровый выговор, лишь только она выйдет. И вот, он видит, что по ступеням храма к нему сходит жена. На ее лице покров, как бы от ночного холода или от нескромных взоров. «Не буду я браниться с ней за ее промедление; недолго ей быть со мной; скоро мы разлучимся навсегда». Так думал муж и молча пошел вперед, а жена за ним.

При выходе из города он думал, что его спутница станет тревожиться и спрашивать, куда он ведет ее. Но она шла спокойной поступью, как будто знала все, что будет. Снова мужу стало жалко жену, которая никогда ни в чем не прекословила ему и которую он хотел передать человеку, не имеющему никаких хороших намерений.

Наконец, они пришли на место. Была полночь. Незнакомца еще не было, но скоро в лесу послышались шаги – и вот он показался при лунном свете. Муж пошел ему навстречу и сказал, что жена – здесь и что теперь требуется уничтожить их договор, так как он исполнен с обеих сторон. Незнакомец охотно передал мужу договор, а сам направился к жене, которую уже считал своей собственностью.

«А, усердная молитвенница! – злобно сказал он. – Теперь ты в моей власти!». И схватил ее за руку. Но в то же мгновение, как будто прикоснувшись к огню, метнулся в сторону и страшно вскрикнул. Тут покрывало, бывшее на голове у Жены, распахнулось, и Она взглянула на незнакомца взором, полным царственного величия и гнева.

Незнакомец закрылся руками от этого взора и заговорил в ужасе: «Матерь Иисуса! Кто призвал Ее, зачем Она здесь? Разве Она может быть под моей властью? Я сторговал жену этого негодяя, которая досаждает мне своим благочестием и которую погубить все-таки есть надежда. Мог ли я думать, что вместо нее придет сюда Матерь Христа? Проклятый обманщик, ты обещал мне свою жену, а Кого привел вместо нее?»

Он бросился было на мужа, и разорвал бы его на части, но взгляд Богоматери лишил его сил: он упал на землю и исчез. В то же время стала невидима и Пресвятая Дева. Муж остался один и долго не мог прийти в себя от страха. Наконец, страх стал проходить, и его обжег нестерпимый стыд и горькое раскаяние. Так вот кому он хотел продать свою жену, и вот в Ком нашла она помощь и защиту! Он очутился в содружестве с диаволом, а жена его под покровом Царицы Небесной. Таков был плод его злобы и таков плод ее кротости и благочестия.

С такими мыслями он возвращался в город и подошел к тому храму, где осталась его жена. Между тем наступило время утренней службы. Когда церковный сторож отпер храм и вошел в него, то заметил молодую женщину на полу перед иконой Божией Матери. На ее лице были следы обильных слез и вместе с тем тихая, радостная улыбка. Она, очевидно, пробыла тут целую ночь. Когда сторож разбудил ее, она, будто вспомнив что-то, ничего не говоря, бросилась бежать из храма.

И вот, когда преступный муж проходил мимо, из храма выбежала к нему жена; она трепетала теперь от робости перед мужем; она не смела взглянуть ему в лицо, она не знала, какими бы словами вымолить у него прощение.

«Прости, прости меня, дорогой мой! Я не знаю, как это все случилось. Я молилась, и какое-то забытье нашло на меня, я уснула, меня заперли в церкви, и я пробыла здесь целую ночь».

Она говорила, не надеясь на прощение мужа, ожидая от него бранных слов. Но муж был уже другим человеком, не таким, как прежде.

«Нет, не ты передо мной виновна, а я безмерно виноват перед тобой». И муж с горькими слезами поведал жене и о намерении ее продать, и о чудном явлении Богоматери в прошлую ночь.

Счастливые супруги принесли в том же храме благодарственную молитву Божией Матери, Которая избавила их от сатанинской крамолы и привела к прежнему согласию.

Вскоре они, не желая владеть богатством, которое досталось им от лукавого, раздали все нищим и стали жить трудами рук своих, угождая Богу молитвой и добрыми делами.

Цветочницы

Дедушка сестер Воскресенских был дьяконом. У него было доброе лицо и большая борода. Когда он приезжал в гости к своей дочке, то привозил много подарков.

Их мать когда-то была красавицей и замечательной рукодельницей. В девушках она вела себя скромно, никогда не перечила родителям, которые ее очень любили. Но когда маме исполнилось двадцать лет, в их село приехал Федор Петрович, их будущий отец. Он пел на клиросе густым басом, читал Апостол так, что дочь дьякона замирала от восторга…

Как-то в их доме остановились настенные часы. Позвали Федора Петровича, и он быстро их исправил. В благодарность дьякон пригласил его на чай, тот с радостью принял приглашение. После этого Федора Петровича стали часто приглашать в гости.

Старики были уверены, что, поскольку Федор Петрович – простой слесарь, их дочка не сможет им увлечься. Но их дочь по неопытности так влюбилась в него, что умоляла благословить ее выйти за него замуж. Старики заплакали, но выполнили желание единственной дочки.

Прошло несколько лет. Федор Петрович завел дурные знакомства, стал пить. С женой обращался грубо, даже бил ее… Бедная женщина тосковала, плакала, но жаловаться на судьбу не смела. Ведь она сама выбрала себе мужа.

Ее отец узнал, что она плохо живет с мужем. Дьякон скорбел, не раз разговаривал с зятем, но тот не образумился. Вскоре смерть успокоила бедного дьякона и осушила его старческие слезы. С тех пор его дочь считала себя виновницей смерти отца. Единственным утешением для нее были две дочки – Маша и Ариша. Она воспитывала их в любви к Церкви и людям, приучила в Боге находить успокоение для себя и врачевать свои скорби молитвой.

Девочки были добрые и ласковые, они не любили гуляний, вечеринок, зато не пропускали церковных служб. Люди прозвали их монашками, и никто их не сватал.

Похоронив родителей, сестры Маша и Ариша стали шить на заказ, а летом собирали цветы в поле, делали букеты и продавали их в городе.

Однажды Маша сказала:

– Слава Богу, мы хорошо сегодня поработали!

– Да, – ответила Арина. – Только бы нашлись покупатели.

Они задумчиво смотрели на луга. Перед ними лежало море цветов.

Первой заговорила Маша. Она сказала:

– Вот люди говорят, что в жизни скучно и все похоже одно на другое. Неправда. Это только с первого взгляда кажется. Взгляни, Ариша, на луга. Сколько разных цветов! Так и у людей. Природа одна, но у каждого свой талант. Один человек ученый, другой – начальник, третий – мастер.

Маша с грустной задумчивостью смотрела на луга. Переливы света на цветах ласкали ее взор. Потом тихо продолжала:

– Да, моя милая, цветов в лугах не перечесть, и каждый цветок красив по-своему. Так, Ариша, суди и о жизни. Не думай, что в ней есть что-нибудь лишнее. На все смотри с благодарением. Заметишь людей хороших, честных и добрых – сравнивай их с красивыми цветами. Увидишь человека похуже – и его присоединяй к своему духовному букету. Старайся видеть не только плохие черты его характера, но и добрые!

Ариша робко заметила:

– В жизни встречается много людей хуже полыни. В них нет никакой красоты…

Маша возразила:

– Полынь не плохая трава, в ней много красоты. Мне мил ее блеск, отливающий сталью. Я даже люблю запах полыни… Человек создан по образу и подобию Божию. Значит, и в нас заложена небесная красота. Пускай красоту Божию мы разрушаем грехами, однако в каждом человеке остаются богоподобный разум, живое сердце и свободная воля. За эти черты можно полюбить любого человека.

Не смущайся тем, что в жизни рядом с добрыми людьми живут злые. И на лугах растут цветы красивые и не очень, но от этого луга не теряют своей красоты. Так же и человеческая жизнь не теряет смысла от того, что среди нас есть дурные люди. Они для нас – как полынь в поле. Не греши, Ариша, перед Спасителем. Не будь брезглива к людям!

Сестры помолились о том, чтобы Бог помог им всегда по-христиански обращаться с грешниками, и посылал хороших людей для утешения и духовного руководства.

Святое дитя

Маруся была единственной дочерью богатых и благочестивых родителей. Она умерла в одиннадцать лет и всю свою недолгую жизнь постоянно болела. Страждущая, она была всегда весела и не выносила праздности! Ее слабые ручки всегда что-нибудь делали. Доктора говорили, что ее страдания часто были невыносимыми, но из любви к родителям она редко это показывала.

Невозможно было смотреть без волнения на это дивное дитя: столько кротости и ангельской покорности на милом страждущем личике!.. Какая же сила была в этом ребенке? Кто ее поддерживал и помогал переносить страдания? Что делало ее такой покорной, кроткой и даже радостной? Помогала ей вера и пламенная любовь к Богу. Она чувствовала присутствие Бога, часто и подолгу Ему молилась. Иногда в бессонные ночи, втайне от людей, этот кроткий, страждущий, чистый ребенок беседовал с Господом. К принятию Святых Таин она приступала часто, последнее время – каждое воскресенье.

Обстоятельства, сопровождавшие переход отроковицы в иную жизнь, полны умиления и таинственности… Она, видимо, сознавала приближение рокового часа и еще здесь, явственно для всех, ее дух стал отделяться от своего земного тела.

– Завтра, – сказала она, – у вас будет большая радость.

Последние ее минуты были тихими, почти без страданий. Она как бы уснула на руках безутешных родителей в то время, когда во всех церквах раздавалось радостное пасхальное пение: «Христос воскресе!». Она скончалась на Светлой неделе.

Будешь здорова!

Она живет в приходе Благовещенского собора, в доме родного брата, титулярного советника. По словам родственников и соседей в семнадцать лет девушка заболела лихорадкой. Болезнь продолжалась около года, она стала плохо слышать и с трудом говорить.

Почти пятнадцать лет с тех пор она страдала постоянной головной болью, но работала: шила, портняжничала.

В последнее время ее здоровье ухудшилось: теперь она не может ни слышать, ни говорить, ни видеть, ни ходить. И так уже три года и семь месяцев.

Когда нужно, ее носят на руках, кормят с ложечки, а если она что-то хочет попросить – то стучит рукой по кровати или мычит.

В день Светлого Христова Воскресения она лежала рядом с матерью, которая ухаживала за ней без всякой надежды на выздоровление. И в этот самый день страдалица почувствовала легкость в ногах, облегчение в голове, свет в глазах, свободу в языке, способность слышать.

Радостная, встала она с постели, посмотрелась в зеркало и сказала:

– Как похудела! Будто мертвая!

Мать ее слова не могла вымолвить от удивления. А исцелившаяся рассказала, что за несколько дней до праздника было ей во сне видение.

Она стояла в красивом храме и видела некоего мужа, читавшего книгу, украшенную золотом. Этот муж, подумала она, был Иоанн Креститель, так как лицо его очень похоже на образ Иоанна Крестителя в ее комнате, которому она всегда молилась. Он благословил ее и послал к другому мужу, величественному, в архиерейском облачении, стоявшему на амвоне и державшему в деснице крест. Архиерей повелел ей приблизиться, но она в трепете не могла сдвинуться с места. Но все-таки, когда она со страхом подошла к нему и упала на колени, то увидела на его ногах глубокие раны и такие же на руках. Он благословил ее крестом, приклонился к ее уху и сказал:

– Страдания твои кончились, в день Воскресения Моего будешь здорова!

После этого видения было другое, за несколько часов до выздоровления. Она видела необыкновенной красоты девицу, которая поздравляла ее с праздником Воскресения Христова:

– Христос Воскресе!

И, поцеловав ее, сделалась невидимой. Проснувшись, она почувствовала себя совершенно здоровой.

Хотя исцеленная слышит еще плохо и слаба, но зрение вернулось, походка стала твердая, говорит она картаво, но это у нее с рождения. На другой день Светлого Христова Воскресения она самостоятельно ходила в соборную Архангельскую церковь к обедне и на благодарственный молебен Господу Богу за излечение. После этого чудесного события, девица решила посвятить себя монашеской жизни.

Бог отмщения да запретит тебе!

Святая Евдокия была самарянкой из Илиополя Финикии Ливанской. Она долго вела греховную жизнь. Душа ее омертвела, сердце ожесточилось. Однажды в полночь Евдокия проснулась и услышала за стеной, где жил христианин, пение и чтение Священного Писания, в котором говорилось о вечном блаженстве для праведников и о возмездии, ожидающем грешников. Благодать Божия коснулась сердца Евдокии, и она осознала, что грехи лежат тяжестью на ее душе.

Утром Евдокия пригласила к себе человека, молитвы которого слышала ночью. Это был старец Герман, возвращавшийся из паломничества по святым местам в свою обитель. Евдокия долго слушала наставления старца, и душа ее словно ожила и наполнилась радостью и любовью к Христу. Она попросила старца Германа прийти к ней через несколько дней, а сама в покаянии предалась посту и молитве. Старец Герман пригласил пресвитера, и после испытания Евдокия приняла святое Крещение от епископа Илиопольского Феодота.

Раздав все свое имущество нищим, она удалилась в монастырь и приняла на себя самые строгие подвиги покаяния. Господь простил грешницу и наделил ее благодатными духовными дарами. Однажды, когда она была уже настоятельницей монастыря, в обители появился молодой язычник Филострат. Разжигаемый нечистой страстью, он под видом инока проник в монастырь и стал уговаривать преподобную Евдокию возвратиться в Илиополь, чтобы снова начать прежнюю жизнь.

– Бог отмщения да запретит тебе, – с гневом ответила Евдокия, и лжеинок упал замертво.

Опасаясь, что случившееся сочтут за убийство, сестры просили Господа открыть им Свою волю.

Святой Евдокии во сне явился Сам Господь и сказал:

– Восстань, Евдокия, преклони колена, помолись, и воскреснет искуситель твой.

Филострат ожил. Возвращенный к жизни язычник, приняв святое Крещение, удалился в Илиополь. С тех пор он никогда не забывал милости Божьей и стал на путь покаяния.

Однажды жители Илиополя донесли правителю Аврелиану, что, приняв христианство, Евдокия якобы скрыла в монастыре свои богатства. Аврелиан послал отряд воинов, чтобы изъять эти мнимые сокровища. В течение трех дней воины тщетно пытались приблизиться к стенам обители: невидимая сила Божья охраняла ее. Аврелиан снова послал воинов к монастырю, на этот раз под предводительством своего сына. Но в первый же день пути сын Аврелиана сильно повредил себе ногу и вскоре умер. Тогда Филострат посоветовал Аврелиану написать преподобной Евдокии, моля ее оживить юношу. И Господь молитвами святой Евдокии вернул юношу к жизни. Став свидетелями великого чуда, Аврелиан и его приближенные уверовали и крестились.

Когда усилились гонения на христиан, преподобную Евдокию схватили и отправили в темницу. Истязавший ее военачальник Диодор получил известие о внезапной смерти своей жены Фирмины. В отчаянии он бросился к святой Евдокии с просьбой помолиться об умершей. Преподобномученица обратилась к Богу с молитвой и попросила у Него возвращение Фирмины к жизни. Убедившись в силе и благости Господа, Диодор и Диоген уверовали во Христа и через некоторое время крестились со своими семьями. Преподобная Евдокия некоторое время жила в доме Диодора и просвещала новообращенных христиан.

Однажды змея ужалила одного юношу, когда тот работал в саду. Он умер. Мать горько оплакивала умершего сына. Узнав о ее горе, святая Евдокия сказала Диодору:

– Настало и тебе время показать свою веру во Всемогущего Бога, Который слышит молитвы кающихся грешников.

Диодор смутился, не считая себя достойным, но, повинуясь святой Евдокии, помолился и Именем Христовым повелел покойнику встать. На глазах у всех присутствовавших юноша ожил.

Преподобная Евдокия возвратилась в свой монастырь, в котором жила 56 лет.

После смерти Диогена правителем стал Викентий, жестокий гонитель христиан. Узнав о бесстрашной исповеднице христианской веры, он приказал казнить ее.

Царевна Дросида

Святая мученица Дросида была дочерью императора Траяна, жестокого гонителя христианства. В 104 году он издал специальный закон против христиан. Гонения продолжались до конца его правления. Тела убитых часто оставляли непогребенными для устрашения.

Девы-христианки – Аглаида, Аполлинария, Дария, Мамфуса и Таисия – взялись хоронить христиан. Они тайно уносили тела мучеников, помазывали их благовониями, обвивали пеленами и хоронили. Узнав об этом, царевна Дросида, тайная христианка, еще не принявшая Крещения, попросила святых дев взять ее с собой, когда они пойдут совершать погребение.

По совету жениха святой Дросиды, придворного сановника Адриана, возле убитых была выставлена стража, чтобы хватать тех, кто их хоронит.

В первую же ночь святая Дросида и пять дев были схвачены. Узнав среди узниц свою дочь, Траян велел содержать ее отдельно в надежде, что она одумается. Остальные святые девы были приговорены к сожжению в медеплавильной печи. Они мужественно приняли казнь.

Из меди, смешанной с прахом мучениц, сожженных в печи, были выкованы треножники для новой бани Траяна. И пока в бане стояли эти треножники, ни один человек не мог туда войти: каждый, переступавший порог, падал замертво. Когда жрецы поняли, почему так происходит, они дали совет унести треножники. Тогда Адриан предложил императору расплавить треножники и сделать из них пять статуй нагих дев, похожих на казненных мучениц, и для поношения и поругания поставить эти статуи перед входом в императорскую баню. Траян согласился. Когда статуи были поставлены, император увидел во сне пять чистых агниц, пасущихся в раю, и пастуха, который сказал ему:

– О, беззаконнейший и нечестивейший царь. Тех, изображения которых ты задумал выставить для поношения, Добрый и Милосердый Пастырь отнял у тебя и поселил здесь, куда со временем прибудет и чистая агница Дросида, дочь твоя.

Проснувшись, Траян пришел в неистовство и повелел затопить две огромные печи. На печах было вывешено царское повеление:

«Мужи галилеяне, поклоняющиеся Распятому, избавьте себя от великого множества мучений, а нас от трудов – принесите жертвы богам. Если же сделать этого вы не желаете, то пусть каждый из вас добровольно, каким хочет способом, ввергает себя в эту печь».

Многие христиане добровольно шли на мучения. Узнав об этом, святая Дросида решила также принять мученическую смерть за Христа. В своем заключении она вознесла молитвы о том, чтобы Господь помог ей незаметно выйти из темницы. И Бог услышал ее молитву, стражи уснули. Оказавшись на свободе, святая Дросида направилась к печи, но стала размышлять про себя: «Как я пойду к Богу, не имея на себе брачной одежды (то есть не приняв Крещения), ведь я нечиста. Но, Царь царствующих, Господи Иисусе Христе, ради Тебя я оставила мое царственное положение, чтобы Ты удостоил меня быть хоть привратницей в Царствии Твоем. Крести же меня Ты Сам Духом Твоим Святым». Помолившись, святая Дросида помазала себя святым миром и трижды погружаясь в воду, произнесла:

– Крещается раба Божия Дросида во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Семь дней скрывалась святая. В это время ее нашли христиане и из ее рассказов узнали обо всем происшедшем. На восьмой день святая мученица Дросида пошла к раскаленной печи и бросилась в огонь.

Незлобивая душа

Домна Карповна была сослана в Сибирь за бродяжничество. По документам она значилась Марьей Слепченко из Полтавской губернии. Но была ли она лишь судима там и затем сослана – неизвестно.

Кто она была в миру?

Так она говорила женам сельских священников:

– Чепчики, маменьки, носите, платьице чистенькое. Лучше уважать будут. Смолоду я сама наряжалась хорошо. Жила я в господском доме, да ушла.

А однажды она прямо сказала одной преданной ей женщине, которую любила и не называла иначе, как мамка:

– Родителей у меня не было, жила я у тетки. Тетка хотела отдать меня замуж силой, а я замуж идти вовсе не хотела. Гуляла в садике и убежала.

Из других слов ее можно заключить, что она стала странствовать по святым местам.

– Ступай в монастырь, – сказал ей один священник, – молиться за нас грешных.

– Я уже много ходила по монастырям, – отвечала она, – да нигде не принимают, везде гонят, да, наконец, сослали в Сибирь.

Родилась Домна Карповна в начале XIX века, и до конца жизни была свежа лицом, бойка, имела правильные черты и приятный взгляд. В молодости она наверняка была очень красива. Когда она не юродствовала, было заметно ее благородное происхождение.

Ее никогда не видели с книгой, но она была грамотная, и не только грамотная. Однажды через село, где она жила, проезжала женщина высшего общества, ее знакомая. Она осталась ночевать и всю ночь проговорила с Домной Карповной на иностранном языке.

Домна Карповна жила, где придется, часто проводила ночь, не взирая ни на какую погоду, на улице. Одевалась очень странно: собирала всякую ветошь, вязала узлы и всю себя обвешивала этими тяжелыми узлами, похожими на вериги. Так и ходила, и студеной зимой и в летнюю жару.

Она юродствовала на людях, но прекрасна и величава была ее тайная молитва.

Встав где-нибудь в сторонке на колени, она погружалась в созерцание, проливала горькие слезы о своем недостоинстве, совершенно отрешалась от себя. Слезы текли по ее лицу непрерывно, и чрезвычайной духовной красотой и силой полон был ее образ.

На людях и в церкви она держала себя странно: переходила с места на место, разговаривала, пела, гасила свечи, переставляла их, некоторые снимала и клала в свои узлы.

За пазухой, в карманах и прорехах рубища у Домны Карповны были рассованы битые стекла, камни, щепки, опилки, кусочки сахара, и все это она раздавала с иносказательным смыслом.

Иногда Домна Карповна, оставляя юродство, говорила разумно и назидательно, в ее слове дышала великая христианская любовь. А потом снова она начинала юродствовать.

Денег она не просила, а когда предлагали, говорила:

– На что мне их?

Очень редко брала у людей, которые ее любили, несколько мелких монет.

Зато она настойчиво выпрашивала хлеб, булки, калачи. А иногда и сама брала.

– У меня слепеньких много, – говорила она, оправдываясь, – голодными, бедные, сидят.

Под слепенькими она подразумевала странников, прохожих, проезжих. Она непременно подойдет к ним, ласково поговорит и даст в дорогу хлеба, булку или калач.

Она очень любила животных, и собаки, которых она кормила, ходили за ней стаями.

Переходя из дома в дом, с утра до ночи она беспрестанно говорила без умолку.

Видя ее рубище, многие дарили ей новое платье, но эти подарки она немедленно раздавала нищим.

Однажды, очень любивший ее архиерей Порфирий, подарил ей новую шубу. С благодарностью набросила она ее на свои плечи, но через два часа шуба была уже на нищем. Архиерей сказал тогда:

– Дурочка учит нас, умников. О, если бы и мы додумались до такой любви к ближнему и до такого терпения ради Христа.

Ходя по улицам, Домнушка громко распевала духовные песни. Часто полиция ловила ее и сажала в тюрьму.

Это было радостным событием для заключенных.

Томские купцы и купчихи, узнав об этом, посылали ей пироги, булки, блины, чай и сахар. Все это она раздавала арестантам и, когда она выходила из-под ареста, ее товарищи по заключению в простоте душевной желали ей поскорей попасть в тюрьму обратно.

Так жила эта незлобивая душа, избравшая себе в жизнь путь младенческой простоты, путь унижений и скорбей. Когда она умерла, множество людей пришло на ее похороны. Было и духовенство, не по приглашению, а по собственному желанию.

Благодатное исцеление

Рассказ приходского священника

В деревенском приходе, где я священствовал, страдала неизлечимой болезнью девушка Анна Яковлева. Ночью ко мне пришел брат больной девушки, прося напутствовать ее Святыми Дарами. Я немедленно отправился к ним в дом и, увидев больную, заметил, что она уже совсем неподвижна, и только тяжелое дыхание служило признаком ее жизни.

Яковлевы хоть и не были откровенными атеистами, но к храму Божьему были равнодушны и христианских обязанностей не исполняли. Поэтому брат больной девицы не рассказал мне заранее о ее болезни, чтобы оставить ее без напутствия, чтобы я не мог поговорить с ней.

Понимая их заблуждение, я внушал Яковлеву и прочим членам его семейства, как пагубно для души умереть без покаяния, говорил, что сами они подвергнутся гневу Божьему, лишив больную возможности покаяться. Видя, что мои увещевания смягчают их сердца, я продолжал свою беседу до тех пор, пока они не уверились в истине моих наставлений и не сознались в своем заблуждении.

Я радовался, что Господь, по своему милосердию, спасает целое семейство и возвращает на путь истины. Но горе было в том, что эта несчастная больная проводила жизнь свою в удалении от Бога, от Церкви и Святых Тайн Христовых и теперь умирает без покаяния.

Я постарался убедить ее брата, чтобы он принял в свой дом святые иконы и выслушал молебственное пение о восстановлении ее здоровья. Он обещался исполнить все, как только рассветет.

Незадолго до рассвета я возвратился домой и, не смыкая глаз, готовился к совершению служения. Вскоре последовало всенощное бдение в честь Смоленской Божией Матери. После службы подходит ко мне брат больной, Яковлев со слезами на глазах. Я подумал, что сестра его уже умерла.

Но, оказалось, он своим плачем и поклонами благодарил меня за советы, и объяснил, что сестре его стало легче и что она уже говорит и просит меня прийти. Я тотчас поспешил к больной с иконами и Святыми Дарами. По окончании молебна больная, осенив себя крестным знамением, со слезами благодарила Царицу Небесную за спасение ее жизни и объяснила, что чувствует себя гораздо лучше. Прошло не больше трех недель после принятия Святых Даров, и больная совершенно выздоровела. Тогда и она, и ее домашние уверились в чудодейственной силе Божьей, для которой нет ничего невозможного.

Принимать странников, питать сирот

Матрона Наумовна родилась в 1769 году в семье заштатного дьячка в городе Ельце. Ее отец с трудом кормил жену и четырех детей. С его смертью семья дошла до крайней нищеты.

Часто они сидели без пищи. Отчаянное положение заставило мать отдать одного сына в приемыши к мужику. Другой сын был от рождения больной, не мог ходить. Непосильное горе и нужда надорвали силы матери. Она заболела и тихо угасла.

Ее старшая дочь была в то время замужем за елецким мещанином, а Матроне было семь лет, и на руках ее был больной 12-летний брат. Надо было кормить его, и сестренка стала содержать брата, прося милостыню и работая. Когда она видела, что крестьянки стирают белье, она бежала помогать им. Некоторые приглашали ее к себе в дом, кормили и давали про запас хлеба. Этим хлебом она и кормила брата.

Так провела сиротка три года, а потом ее немощный брат умер.

Схоронив брата, она продолжала все так же трудиться. Когда матерям не на кого было оставить малых детей – звали Матрону, и она бдела над колыбелью.

Сосед по избе, бездетный крестьянин, сжалился над положением девочки и взял ее к себе в дом вместо дочери. Но вскоре у него родились дети. Матроне было запрещено называть его и его жену отцом и матерью, и она осталась только работницею в немалом хозяйстве. Все лежало на ней – и присматривать за детьми, ходить за скотом и птицами, топить печь, стирать белье. Всюду она поспевала. А летом прибавлялись еще полевые работы.

Даже в свободное время она не сидела без дела. Пряла волну или ткала холст.

Детские игры ей были недоступны: и времени на них не было, и выйти было не в чем: лапти да старое платье по праздникам.

– Все, бывало, в трудах. И за хлопотами так намаешься, что сидя и уснешь, – рассказывала она потом.

В этой тесноте и бедноте выросла Матрона.

Подрастая, часто задумывалась она о будущем. Ей становилось жутко, и она молилась пред иконой Богоматери.

Так как Матрона была очень красива, а ее внутренние качества еще ярче возвышали ее красоту, к ней сваталось много молодых людей из Ельца.

Но брак был ей не по сердцу.

В намерении сохранить свою душу чистой от земной любви поддерживала Матрону старица Мелания, жившая в затворе в Знаменском девичьем монастыре.

Однажды Матрона провела целую ночь в беседе с Меланией. Затворница говорила ей о беспредельной любви Божией к падшему роду людскому и о том, как достичь спасения. Матрона плакала, жизнь в миру ее совсем разочаровала. Она открыла затворнице, что хотела бы поступить в монастырь, но та посоветовала ей вместо того идти в Задонск.

Помолившись в Задонске, она возвращалась домой. И, оглянувшись на монастырь, горько заплакала, не понимая, почему город так ее взволновал.

Дома она стала работать по-прежнему.

В 26 лет она сильно заболела, исхудала, и с ней стали случаться внезапные обмороки. В таком состоянии, не желая быть в тягость своим благодетелям, Матрона просила ее отпустить.

Ее не удерживали, и даже не поблагодарили за то, что она пятнадцать лет работала на них. В одном платье вышла от них Матрона и поселилась у своей сестры, тоже бедной женщины. Болезненные припадки повторялись все чаще, иногда она еле одетая бегала по улицам. Три года пробыла она в таком положении, пока, наконец, сестра ее, набожная женщина, не отвезла ее в Задонск на могилу св. Тихона. Там она исцелилась.

Вернувшись в Елец, она опять просила у Мелании совета, поступить ли ей в монастырь. Но та сказала:

– Ступай-ка лучше в Задонск. Там будешь принимать странников, питать сирот.

«Как же это так, – думала Матрона, – когда мне самой там негде приютиться».

На эту тайную мысль ей Мелания возразила:

– Не сомневайся – веруй. Да, тебя никто не знает там. Но придет время, тебя узнают и в Москве и за Москвой. Ты заживешь в каменных палатах. Не сомневайся, молись и веруй!

Матрона тихо плакала при этих словах затворницы.

Желание пойти в Задонск стало овладевать ею. К этому же склоняла ее и пережитая болезнь, от которой она там исцелилась, и совет Мелании, и сон, в котором она видела, что святитель Тихон с другим старцем зовут ее.

Наконец, она собралась. Когда она входила в Задонск безвестною странницею, ей было на вид лет 30. Изнуренность, бледность лица, и ветхое рубище говорили и о болезненности, и о ее нищете. Но она не стала просить милостыни, а постоянно молилась в пещере, где был похоронен святитель Тихон, чтоб он сжалился над нею и позаботился о ней.

Не было у нее убежища, и ей часто приходилось оставаться под открытым небом. Припадки, в гораздо более легком виде, еще повторялись. Ее иногда подбирали на улице в обмороке, и солдаты отвозили ее в тюрьму.

Двое иеромонахов, узнав о положении Матроны, уговорили одну задонскую жительницу приютить ее у себя. И она стала помогать другим.

Возвращаясь из монастыря, она приводила с собою нескольких странников, и кормила их своей пищей, сама же довольствовалась остатками.

Кроме того, она брала к себе больных и кормила их. Это тихое доброе дело встретило некоторое сочувствие: ей стали подавать на ее странноприимство, и все больше и больше узнавал ее народ, так что бедные богомольцы называли ее «матушка кормительница».

Женщина, у которой Матрона Наумовна жила, стала ей завидовать и притеснять ее. Она иногда просто-напросто не впускала ее в дом, и тогда приходилось укладывать гостей на дворе, под открытым небом. Матрона не обижалась за себя, но горевала, что ей некуда принять странников.

Монастырские старцы решились помочь ей. Купили небольшую хибарку напротив монастырской стены. Только шестеро могло в ней поместиться, и, как только одни выходили, другие входили. Иногда ей самой на ночь не оставалось места в хижине, и она просиживала всю ночь на пороге.

Когда помогавшие ей старцы-иеромонахи умерли, она отправилась на богомолье в Соловки и в Киев, но затем снова вернулась к своему делу. Вскоре оно расширилось.

Один зажиточный задонский купец потерял любимого сына и решил в память его делать добрые дела. Он предоставил Матроне Наумовне нижний этаж своего дома, а ее келью перенес к себе во двор, чтоб она могла там уединяться для молитвы.

Несколько девиц помогали Матроне Наумовне, и хорошее дело продолжалось 19 лет.

Потом Бог помог обзавестись ей и своим домом.

Однажды видела она во сне святителя Тихона, который благословил ее, подал ей пшеничный хлеб и сказал:

– Пора тебе, Матрона, самой быть хозяйкой, – при этом он указал на северную сторону монастыря и прибавил, – вот и место, где ты должна устроить дом для странников и бедных.

Сон повторялся три ночи подряд.

Она пошла на место, указанное во сне, и со слезами думала, как ей приступиться к этому делу. Тут к ней подходит какой-то человек и говорит, что он каменщик и предлагает начать стройку, а деньги – потом. И в тот же день она неожиданно получила от неизвестного 200 рублей ассигнациями.

Множество нужных предметов отпускали Матроне Наумовне даром или в долг. Озаботилась Матрона Наумовна о том, что, возведя стены, не на что крыть крышу. Тогда пришла к ней какая-то казачка, и, уходя, оставила на ее кровати завернутую палочку вершка в три, которую во время разговора держала в руках. Женщины этой не могли разыскать, и на третий день, развернув палочку, Матрона Наумовна увидала, что это был столбик из золотых монет. На эти средства она и покрыла крышу.

Когда в Воронеже открывались мощи святителя Митрофана, приток богомольцев в Задонск стал особенно велик, – и тогда странноприимство Матроны Наумовны стало чрезвычайно ценным.

К ней шли без робости, она строго приказывала послушницам не оставлять никого без приема.

– У Бога всего много, – говорила она. – Он питает нас Своим милосердием. Будьте же и вы милостивы.

Особенно помогла она холерным больным. Всячески облегчая их страдания при жизни, она приглашала иеромонаха к умирающим, покупала гробы и по церковному обряду хоронила странников или безродных; затем заказывала о них сорокоусты по церквям, и жившие при ней девицы читали по покойникам Псалтирь.

Были люди, которые нарочно приходили к ней перед смертью, зная, что за них будут молиться, когда они умрут.

Кроме странноприимства, сколько других добрых дел сделала Матрона Наумовна. Она воспитывала и пристраивала подкидышей, заботилась о сиротах.

Составитель ее жизнеописания, Задонский иеромонах Геронтий рассказывал, что еще мальчиком, по совету Матроны Наумовны, он был помещен в монастырь своей матерью, вскоре умершей. Он вспоминает разговор его матери со старицею, когда он стоял у ее кровати, а она издали крестила его. Она ласкала сироту, давала ему белье и другие нужные вещи, и благодаря ей, он не чувствовал гнетущей нужды и одиночества сиротства.

Однажды оказалось, что за Матроной остался долг за муку: около полутора тысяч. В ужасе она зарыдала и упала на колени, призывая на помощь Богоматерь и святителя Тихона. Утомясь от молитвы, она задремала на полу.

В тонком забытьи, она увидала пред собою трех святителей. Они сказали ей:

– Так как ты кормила мукой нищих и пришельцев, то мы не оставим тебя.

По иконам она признала святителей Митрофана Воронежского, Димитрия Ростовского и Тихона Задонского. Через день к ней вошел в комнату казачий офицер и сказал ей:

– Вы принимаете странников? Помолитесь за меня! – и, сунув ей что-то под скатерть, вышел.

Это оказалась пачка денег в 1500 рублей.

Она и своими трудами старалась помогать другим. Сидя у себя в келье, она готовила корпию для больных, кроила и шила рубашки. Раздавала полотенца, платки, шерстяные чулки, рукавицы, обувь, одежду.

Молитва ее никогда не прекращалась.

Несмотря на то что ее окружало всеобщее уважение, она оставалась как бы все той же смиренной девочкой, которая содержала больного брата стиркой белья в речке.

Многие стремились увидать Матрону Наумовну и поговорить с нею.

Один богатый молодой человек удивлялся, как его мать, образованная женщина, всегда посещает старицу, бывая в Задонске. Из любопытства он пошел к ней и остался под таким впечатлением от беседы, что продолжал знакомство с нею и благотворил ее делу.

В 1836 г. в праздник Сошествия Святого Духа Матрона Наумовна в последний раз была в церкви.

По окончании службы простонародье, дворяне, приезжие окружили ее, больную, слабую, в дальнем углу церкви. Сочувственные слова, благодарные взгляды вызывали слезы на ее изнуренном лице. Послушницы на руках вынесли ее из церкви. Но и на дому еще можно было увидеть ее и получить от нее совет.

Ежегодно 9 ноября праздновался день ее рождения. К ней приносили чудотворную Владимирскую икону Богоматери. Собирался народ.

Старица молилась пред иконой. В глазах ее стояли слезы, но лицо было радостно. Когда странники, проходя мимо окна, кланялись ей, она их не видела, вся погруженная в молитву.

1 апреля, в день Святой Марии Египетской, 1844 году она приняла тайный постриг с именем Марии.

Снисходительная к другим, она была строга к себе. Духовность и опытность развили в ней прозорливость. Часто ее осторожное слово неожиданно сбывалось.

Одна из жительниц Задонска должна была покинуть на несколько лет город. Жизнь ее в чужих местах, с братом, который терпел большое горе, была очень тяжела. Известия эти очень печалили старицу, и она сама и сестры, жившие при ней, молились о страдающей женщине. Схоронив брата, она вернулась в Задонск, и, узнав, как много думала о ней Матрона Наумовна, она горячо ее благодарила.

– А ты думала, – отвечала старица, – что я забыла твоего брата. Нет, я помню его. И не за то лишь, что он помогал моему приюту. Многие давали мне больше золота, чем он, но не так радушно, как он. Я помню его веселый взгляд, слезы умиления в глазах, все его сочувственные слова помню – и не забуду.

– Молитесь за него, – сказала женщина.

– Я и мои все молятся о нем. Ты же не скорби, что в жизни он много пострадал. Ведь всякий человек грешен. Нужно очищение, чтоб сошла с души скверна беззаконий. Господь вовремя посетил его. Видишь ли, как Господь любит тебя. Ведь горе в жизни – это гостинцы, посылаемые нам из рая.

Незадолго до смерти, Матрона Наумовна отдала свой дом Задонскому монастырю.

На северной стороне города у нее был еще один дом и участок земли. Она хранила его для своих сотрудниц и для продолжения начатого ею дела. Завещанием она поручала своему духовнику устроить там общину с небольшою церковью в честь иконы Богоматери, называемой Скорбящей.

Осенью 1851 г. старица совсем ослабела и затворилась от посетителей.

Выбрав начальницу вместо себя, она со слезами умоляла сестер повиноваться ей.

Затем она стала готовиться к смерти. Тут ее посетили архиерей и настоятель монастыря и некоторые почитатели.

Хотя она еще сидела на постели, но дыхание было тяжело, глаза мутны, посиневшие губы шепотом произносили молитвы. Взглянув на иконы, она с любовью протянула руку к пришедшим.

Молчальница

Молчальница Вера Александровна большую часть жизни провела в Сырковом девичьем монастыре, в шести верстах от Новгорода.

Тайна ее происхождения осталась неизвестной. Об этом могла знать только графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, которая приняла участие в судьбе Веры Александровны и определила ее в Сырков монастырь.

Вера Александровна появилась в 1834 году в Тихвине под видом странницы. Она приютилась у набожной тихвинской помещицы Харламовой и прожила у нее три года, ежедневно посещая церковь, а дома занимаясь молитвою и чтением священных книг.

Затем целый год прожила она на Виницком погосте и ухаживала за дьячковской женой, находившейся в параличе.

Один тихвинский помещик, в то время как Вера Александровна приобщалась, подошел в алтарь к северной двери и увидел причастницу, как бы окруженную особым светом. В страхе вернулся он в алтарь и потом спросил священника, кто приобщался. Тот ответил, что это известная ему Вера Александровна.

– Не могу согласиться, – заметил помещик, – это было подобие ангела, окруженного божественным светом.

Слухи о строгой жизни Веры Александровны и о том, какою видел ее этот человек, стали распространяться с такою быстротой, что Вера Александровна ушла из Тихвина.

По дороге к Валдаю, она остановилась на погосте Березовский Рядок. Ей понравилось, как там служили, что церковь была полна народа, как истово исполняются религиозные обряды. Поэтому она с охотою согласилась на просьбу приютившей ее крестьянской семьи Трофимовых пожить у них, почитать им священные книги и поучить их по-христиански вести себя.

Ей отвели маленькую избушку, где она и поселилась, не выходя никуда, кроме церкви. Никого она у себя не принимала. Только созывала иногда малых детей, учила их правильно креститься, учила молитвам и грамоте, рисовала изображения Спасителя, Божией Матери и святых.

Так прожила она девять месяцев.

Становой пристав заподозрил Веру Александровну в бродяжничестве, потребовал от нее паспорт. Паспорта у нее не было. За это ее препроводили в Валдайский уезд и посадили в тюрьму.

Снова начали допытываться, кто она такая. Наконец, она ответила следователю:

– Если судить по небесному, то я прах земли. А если судить по земному, то я выше тебя.

Это были последние ее слова. С тех пор до самой смерти, более чем 25 лет, она уже ничего не произносила, приняв на себя подвиг молчальничества. Только два раза перед смертью она сказала по несколько слов.

Из Валдая Веру Александровну перевели в новгородский острог. Здесь она содержалась почти полтора года. Затем ее заключили в дом умалишенных, где она провела тоже полтора года. В обоих местах она по-прежнему отдавала себя подвигам молитвы, и, наконец, по ходатайству графини Орловой, была помещена в Сырков девичий монастырь.

Терпеливо переносила она унижения тюрьмы, и так впоследствии писала об этой поре:

– Мне хорошо там было, я блаженствовала там. Благодарю Бога, что Он удостоил меня пожить с заключенными и убогими.

Когда настоятельница монастыря приехала в заведение умалишенных и спросила Веру Александровну, желает ли она жить в монастыре, та пала на колени перед иконою Спасителя, сделала несколько земных поклонов и, сложив руки на груди крестом, поклонилась настоятельнице в ноги, выражая тем свое согласие. Очень может быть, что она давно мечтала приютиться в монастыре, но не смела проситься туда, не имея паспорта.

Весть, привезенная игуменьей, была для нее очень радостна, но лицо ее осталось спокойно. На нем не видели никогда ни слез, ни улыбки.

Та любовь к Богу, которая всегда наполняла молчальницу, теперь пылала в ней всепоглощающим огнем.

Жизнь ее была сурова: из кельи молчальница выходила только в церковь, к себе принимала сначала только одну служившую ей сестру. От посетителей она уходила из монастыря и пряталась в ближайшие кустарники.

Один раз в год она выходила за стену монастыря на то место, откуда был виден Новгород с его храмами, и острог, и дом для умалишенных, где она жила.

Здесь она молилась, задумчиво смотрела на город с его святынями, на место, где страдала, потом шла в келью, и опять на год.

Пища ее была скромна. Ей приносили из трапезной немного кушанья и хлеба. Подавали в окно кельи. Но и из этого скудного рациона она уделяла нищим, а если нищие не приходили, то вечером она выносила все в садик и кормила птиц, которые сейчас же слетались к ней.

Небольшая просфора с чашкой чая или воды составляла весь ее обед.

Деньги, которые ей присылали чтившие ее люди, она сейчас же раздавала.

Одежда ее состояла из белого коленкорового платья и такого же чепца – самое необходимое для выхода в церковь. Когда графиня Орлова прислала ей лисий салоп, она написала:

«Много благодарю, но лучше бы она прислала овчинный; этот мне не годится».

Однажды келейница купила ей новый теплый платок. Она отдала его бедной страннице. Келейница купила другой. И этот постигла та же участь. Келейница стала тогда упрекать ее. Она тогда написала:

«Матушка, не скорби. У меня все цело, а я его подальше спрятала, поцелее будет. А после и тебе пригодится. Мне довольно и того, что имею».

Она заботилась только о чужих нуждах, а не о своих. В келье ее было лишь несколько икон, и чтимый ею большой образ на холсте – Христос в узах, – шкаф с книгами, аналойчик для чтения, два простых стула, – самовар, убогая, жесткая кровать и стенные часы.

Спала она очень мало. Глухой ночью, сквозь занавески, видели ее молящейся.

Когда она не читала или не молилась, – она вязала четки или клеила из бумаги маленькие коробочки, на которых помещала места из Св. Писания, наполняла коробочки мелкими хлебными сухарями и раздавала, когда посетители просили что-нибудь на память.

Особенно любила она странников, нищих, убогих и детей.

В праздники и воскресенья она принимала посетителей.

Положив несколько поклонов пред иконою Спасителя, она низко кланялась гостю и сажала его рядом. Когда ее просили помолиться, она вставала на молитву и молилась долго. При просьбе советов, знаками объясняла, что нужно делать. Если же посетитель был грамотный, она подавала книгу, сама раскрывая ее или предлагая открыть ее посетителю. И всегда в книге находились утешительные и мудрые слова.

Молчаливым свиданием во многих укреплялась вера в Бога, другие утешались в горе. У некоторых вскоре сбывалось то, что показала знаками Вера Александровна.

Например, одна мать привезла к ней постоянно болевшего пятилетнего сына. После долгой молитвы, она поцеловала мальчика и указала рукой сначала на икону Спасителя, а потом на землю.

Через месяц, мальчика действительно опустили в землю.

В другой раз, когда одна барыня привезла ей своего ребенка, Вера Александровна положила его к иконе Спасителя и, поцеловав в голову и поклонившись ему, написала:

«Блажен Саша».

Через несколько дней младенец скончался.

В церковь Вера Александровна приходила первой. До начала службы прикладывалась к иконам, ставила пред ними свечи, потом становилась сзади, чтобы ее не видели, и молилась, стоя на коленях.

Последние пятнадцать лет она приобщалась всякую субботу. Исповедь свою она писала на бумаге и вручала ее для прочтения духовнику.

Она узнала заранее время своей кончины и назначила место для погребения. Исповедуясь в последний раз в церкви, она подала духовнику записку о своих грехах, потом, когда он прочел, обернула ее другой стороной. Там было написано:

«Батюшка, помолитесь Господу о поминовении души моей. Конец мой близок, и дни мои сочтены».

В четверг Светлой недели она в последний раз вышла из кельи за ворота монастыря, к той башне, откуда был виден Новгород. Она то вставала и молилась, то садилась и задумчиво смотрела на город.

Вернувшись в келью, она слегла. У нее был сильный жар. Без единого вздоха она выносила сильные страдания.

В четверг Фоминой ее приобщили. Когда келейница просила в другой комнате, чтобы и завтра приобщили больную, она вдруг появилась на пороге своей кельи и знаками показала на землю. Священник понял, что завтра ее не станет.

К ночи она совсем ослабла и забылась. В полночь пришла в сознание и громким, твердым голосом произнесла:

– Господи, спаси меня, грешную!

В два часа ночи она хотела произнести ту же молитву, но слова замерли на устах, и она произнесла лишь:

– Господи…

Когда пробило пять часов, умирающая несколько раз редко вздохнула, закрыла глаза и печать вечного молчания легла на ее уста, которые своим великим молчанием как бы ограждали жившую в ней правду.

Множество людей из Новгорода и окрестностей служило по ней панихиды. Тело ее за пять дней не подверглось ни малейшему тлению. С усопшей был снят портрет.

Тело ее торжественно похоронено в монастыре и один почитатель ее воздвиг над нею памятник.

Кто же была Вера Александровна?

Ее воспитание, внешность, какая-то изысканность при всем ее убожестве, чистота, которую она тщательно поддерживала, все это говорило о ее высоком происхождении.

Однажды, когда она в горячке ушла из монастыря и келейница еле отыскала ее в кустах, на просьбу вернуться, она вдруг ответила:

– Матушка, мне здесь хорошо.

А когда келейница стала умолять ее рассказать, кто ее родители, она вымолвила:

– Я прах земли, но родители мои были так богаты, что я горстями выносила золото для раздачи бедным, а крещена была на Белых Берегах.

Встань и укрепляйся

Девица Евдокия происходила из купеческого звания, рано осиротела и, имея склонность к иноческой жизни, тайно ушла от родных и провела десять лет в женском монастыре в Арзамасе.

Привыкшей к довольству и удобствам, Евдокии было нелегко привыкать к суровой монашеской обстановке. Поначалу она не могла даже выносить общей пищи сестер и питалась одним черным хлебом. Со слезами молилась она о ниспослании ей помощи, и была утешена дивным видением.

Во время тяжкой болезни, когда все считали Евдокию умирающею, в то время как в церкви совершалась всенощная, больная услышала издали пение тропаря Успения, и при последних словах: «избавляешь от смерти души наши», она ясно увидала, как два светлых мужа поставили перед ней икону Успения. Это было так живо, что ей казалось, будто сестры обители хотели утешить ее принесением иконы. С умилением помолилась она горячей молитвой – тогда изображенная на иконе Божия Матерь точно ожила, и, сойдя с иконы, осенила рукою Евдокию со словами:

– Встань и укрепляйся, ты еще должна послужить Мне много.

Вернувшись из церкви, монахини нашли Евдокию совершенно здоровой.

Когда ее дяде стало известно, что Евдокия в Арзамасе, он выписал ее к себе, но не смог удержать. Она опять ушла от него и в сопровождении доверенного старого слуги, отправилась в Старую Ладогу. Оттуда она известила дядю о поступлении в монастырь.

Принятая благосклонно игуменьей, Евдокия вся отдалась молитвенному созерцанию. Единственной ее пищей был черный хлеб и квас, которые ей приносили раз в неделю. Послушание Евдокии состояло в чтении псалтири над покойниками. Она старалась делать то, что было бы тяжело другим монахиням.

В декабре 1777 года Евдокия приняла пострижение с именем Евпраксии, а в 1779 году Староладожская игуменья, переведенная в другой монастырь, представила ее митрополиту как свою преемницу. Высокая жизнь Евпраксии была уже настолько известна, что ходатайство игуменьи было исполнено, и на сорок пятом году жизни Евпраксия сама стала игуменьей.

Теперь ей предстояло много забот по благоустройству монастыря.

Древний устав обители подходил скорее к отшельническому, скитскому образу жизни. Сестры жили по двое в келье, и игуменья требовала, чтоб молодые всегда жили под руководством опытных стариц. С особою разборчивостью принимала она новых, особенно молодых монахинь, заботясь о том, чтоб среди них были женщины с сознательным и глубоким призванием. Всеми силами старалась она искоренить распри, ссоры, пересуды, пререкания и праздные встречи: нравственный уровень монастыря повысился.

Предметом особо теплых забот игуменьи было благолепие церковное. Она старалась, чтобы не только в праздничные дни, но и в будни церковь была ярко освещена и сияла порядком и чистотой.

На большие праздники в монастырь приглашалось для служения окрестное духовенство. Если церковные средства оскудевали и церковь уже нечем было осветить, неожиданно помогал какой-нибудь незнакомый человек.

Скопив немного денег, начала она строить каменную колокольню, но дело стало из-за недостатка средств. Глубоко скорбя об этом, Евпраксия провела всю ночь в горячей молитве. Наутро, когда она погрузилась в дремоту, ей было видение великомученицы Варвары, которая утешала ее. В тот же час приехала в монастырь помещица Желтухина, передала игуменье пакет с деньгами и рассказала, что великомученица Варвара во сне дала ей повеление вручить эту сумму игуменье.

Когда колокольня была готова, Евпраксия отправилась в Петербург, чтобы лично привезти вылитый там новый колокол. Она ехала за подводой в легкой повозке. Зима была в тот год лютая, со свирепыми метелями. На полдороге ямщики сбились с пути, подвода застряла в снегу, и лошади стали. Невдалеке были огни в окнах и лаяли собаки. Но Евпраксия не хотела покинуть колокол в поле и идти в деревню, как предлагали ямщики. Она отпустила их с лошадьми, а сама осталась одна среди вьюги, в чистом поле, в своей повозке. Часто высовывалась она наружу, чтоб всмотреться в колокол. Среди ночи она почувствовала вдруг вместо лютого холода – тепло. Чудный свет окружал ее повозку, и в этом свете стояли, охраняя Евпраксию, преподобные Александр Свирский, Сергий и Герман Валаамские.

Постоянно заботилась игуменья о больных, слабых сестрах, умерших поминала и оставшееся после них имущество раздавала нуждающимся. Сама она не участвовала в поминках, не заботилась об изысканной трапезе для почетных гостей, а с помощью помещика Путилова, сад которого примыкал к монастырским стенам, подавала хорошее, но простое угощение в своей келье.

Чрезвычайный подвиг предприняла Евпраксия с первых лет своего настоятельства для уединенной молитвы. Она много скорбела, что управление монастырем лишило ее прежнего безмолвия, и после молитвы таинственный голос указал ей возможность уединяться. В четырех верстах от монастыря, в глубине густого Абрамовского леса, был высокий пригорок – Абрамовщина. Там и решила укрываться Евпраксия от молвы. Она стала ходить на Абрамовщину после ранней обедни трижды в неделю, по постным дням, и возвращалась поздно вечером. Под высокой сосной срубила Евпраксия бревенчатую часовню, а у подошвы пригорка выкопала колодец и водрузила над ним большой деревянный крест.

На пригорке подвижница совершала свое молитвенное правило. Оно состояло из чтения Евангелия, Апостола и акафистов. С собою Евпраксия приносила священные книги, свечи с огнивом, старинную шпагу и части св. мощей.

Добираться туда было тяжело, особенно в осеннюю пору или зимой, во вьюгу, по глубоким сугробам. Евпраксия ходила туда в мужской тяжелой обуви, а зимой на лыжах. Только от сильного вихря она укрывалась в часовенке или когда нужно было читать со свечою. Без пищи, усталая от ходьбы, погружалась она в молитву. Ее тело было покрыто кровавыми рубцами и исколото оводами и гнусом. Но среди этих вольных страданий, на бесстрашную подвижницу сходило благодатное настроение, радостные очистительные слезы, умиление сердца и духовные откровения. Поздним вечером, тихо напевая «День кончается, конец приближается», возвращалась она в монастырь, в свою нетопленную келью.

Этот подвиг Евпраксии часто был сопряжен с великими опасностями, от которых ее берег Бог.

Одним глухим осенним вечером, молясь в часовенке, Евпраксия из-за перегородки увидела высокого человека в оборванной солдатской шинели, с ножом в руке. Она не прервала своего правила, а, когда закончила и обернулась, солдат стоял на коленях и молился. Он называл ее угодницей Божьей, молил о помиловании и рассказал, что ушел из полка и скитался без пищи по лесу. Восходящий к небу столб света привел его к часовне, где он думал найти клад. Непонятный ужас не позволил убить инокиню, и наконец, он понял, что она осенена благодатью. Евпраксия просила его прождать ночь, вернулась в монастырь и на следующее утро принесла ему большую просфору и медный рубль денег, наставила его и предсказала, что с этим запасом он благополучно дойдет до Петербурга, и, если с повинною головой придет к начальнику, будет прощен и повышен затем в чине. Впоследствии солдат написал ей теплое письмо, где рассказывал, что с напутствием игуменьи дошел он сытый до Петербурга, прощен был снисходительным начальником, очистил себя службой и за отличие произведен впоследствии в фельдфебели.

Однажды, тоже осенним вечером, когда игуменья с монахиней Елпидифорой должна была возвращаться из пустыни в монастырь, разразилась гроза. Темнота ночи, озаряемая блеском молний, раскаты грома, завывание ветра – все наводило на монахиню ужас. Выход из часовни казался ей бездной, и она умоляла игуменью остаться в часовне на ночь. Но Евпраксия была непреклонна и, освещая себе путь тусклым фонарем, пошла в бурю. У колодца фонарь задуло ветром. И тогда засиял тонкий свет, который шел перед ними до ворот монастыря. Игуменья строго приказала монахине хранить это событие в тайне.

Евпраксия не боялась хищных зверей, обитавших в густой чаще Абрамовского леса. Звери ласкались к ней.

Дворовый человек соседнего помещика, возвращаясь с охоты, увидел Евпраксию, окруженную волками, которые бежали за ней, как собаки. Он подумал, что это неспроста и что она колдунья. Тогда звери бросились на охотника, и ему пришлось бы плохо, если бы старица не стала звать их к себе, как стаю галок. Охотник убежал, а на утро перед всеми в монастыре благодарил ее. Очевидцы рассказывали, что были свидетелями того, как Евпраксия шла однажды на Абрамовщину на лыжах, над землей, не дотрагиваясь до снега.

Буря сорвала крест с церкви Успения, и Евпраксия, по особому внушению, перенесла его на Абрамовщину и повесила на большом суку сосны, над часовней. С тех пор по маленькой лесенке игуменья поднималась к кресту и зажигала перед ним свечу. Пред этим крестом она получила внезапное и чудесное исцеление руки, сломанной пред самым выходом из монастыря, чему свидетельницами были монахини, видевшие утром руку вспухшей и висящей и совершенно здоровой вечером.

Несколько раз в церкви чудные видения посещали Евпраксию, и она стояла в восторженном восхищении, словно унесенная от земли, и лицо ее светилось.

Годы шли. Евпраксия достигла уже глубокой старости и, по неотступным просьбам, была уволена на покой. Она переселилась в тесную келью, выходила только в церковь и к своей преемнице, перед которой заступалась за сестер, становясь перед ней на колени. Ей было тяжело, что в храме новая игуменья забелила стены, покрытые иконописью, и что храмы лишены прежних огней. Но ее голос не имел больше значения.

Приблизилась кончина Евпраксии. Древняя старица Акилина, которую часто видели в ночное время в мантии с жезлом обходящей монастырь, поздно вечером постучалась к ней в окно и произнесла:

– Готовься, ты скоро соединишься со мной.

Когда Евпраксия посмотрела в окно, древняя старица уже удалялась от ее кельи. Евпраксия вышла за ней, но та исчезла.

Старица простилась с монахинями, попросила игуменью положить ее в схиме, тайно ею принятой, и похоронить у ног любимой старицы Акилины. Исповедавшись и причастившись, она заперла сени, постелила на полу рогожку, легла на нее с распятием и свечой в руке, закрыла глаза и отошла к Господу.

Ее тело готовили к погребению три монахини. Они обливались слезами, и вдруг Евпраксия очутилась в их руках в сидячем положении. Она сидела с поникшей головой и с опущенными на колени руками, сияя чистотой изможденного подвигами старческого лика.

Ее погребли на пятый день. Тело ее издавало благоухание. Игуменья не исполнила ее просьбы о месте погребения и о схиме. Верная Елпидифора тайно положила схиму в гроб. О своем посвящении в схиму Евпраксия сказала однажды этой монахине:

– Бог послал мне ангела своего посвятить в схиму.

В ее запечатанном ларчике нашли вериги и пакет с 250 рублями, с надписью: «На погребение и поминовение убогой Евпраксии». Это был скопленный ей за всю жизнь доход от чтения Псалтири. На могиле Евпраксии лежит плита с надписью, сделанная ее рукой задолго до кончины.

Известно несколько явлений и чудес старицы Евпраксии. Так, больная деревенская девочка видела во сне благообразную старицу, худую, небольшого роста, в шапочке, мантии и с жезлом в руках. Она повелела ей отвести себя на Абрамовщину, обмыться водой из колодца, отслужить молебен Животворящему Кресту и панихиду по игуменье Евпраксии, обещая полное исцеление. Исполнив повеление, девочка совершенно выздоровела.

Самоотверженная жизнь, нравственная крепость и великая сила веры ставят игуменью Евпраксию Староладожскую в число самых замечательных русских женщин.

Дар слез

Пелагия Ивановна родилась в октябре 1809 года в городе Арзамасе в семье зажиточного купца Ивана Ивановича Сурина. Он был умным, тихим, набожным человеком. Умер рано, и мать Пелагии, оставшись с дочерью и двумя сыновьями, вышла замуж во второй раз. Дети от первого брака не полюбили отчима, человека строгого, сурового. Жизнь девочки была безрадостна.

В детстве с ней случилось что-то странное. Она заболела и, пролежав целые сутки в постели, встала не похожей на саму себя. Из умного ребенка она превратилась в какую-то дурочку, причем глупость эта была напускная.

Пелагия выросла высокой, стройной, крепкой и красивой. Мать надеялась, что при ее красоте найдутся женихи, несмотря на ее странности. В 16 лет мать поспешила ее пристроить.

Смотреть невесту пришел арзамасский мещанин Сергей Васильевич Серебреников, молодой человек, не имевший собственного дела, служивший приказчиком у купца. Сели пить чай, вывели невесту, наряженную в дорогое платье.

Пелагия Ивановна, чтобы расстроить свадьбу, стала дурить – поливать чаем цветы на своем платье. Когда мать стала делать ей замечания, она ответила:

– Что вы, маменька? Или вам больно жалко цветочков-то. Ведь не райские это цветы.

Несмотря на отговоры родных, Сергею Васильевичу невеста чрезвычайно приглянулась. И, на какую бы глупость ни решалась Пелагия Ивановна, чтоб расстроить брак, ничего не помогало. В 17 лет ее выдали за Серебреникова.

Уже замужняя, Пелагия Ивановна поехала с мужем в Саров. Старец Серафим беседовал с ней наедине шесть часов, дал ей четки. Содержание беседы никому не известно.

В ночное время Пелагия Ивановна целые ночи, стоя на коленях лицом к востоку, молилась в холодной стеклянной галерее, пристроенной к дому. Она приступила юродству.

Наденет самое дорогое платье, шаль, голову обернет грязной тряпкой и пойдет в церковь на праздник. Чем больше над ней смеялись, тем больше она радовалась, потому что она горячо хотела страдать.

Родились два сына, но оба вскоре умерли. Поведение жены не нравилось мужу, он стал бить ее так, что она часто болела от побоев. Когда у нее родилась дочь, она принесла ее в подоле платья к матери и сказала:

– Ты отдавала, ты и нянчись теперь, я больше домой не приду.

Она стала бегать по городу от церкви до церкви. Уносила с собой все, что попадалось под руку, и раздавала. Муж ловил ее и жестоко бил, морил холодом и голодом, а она твердила:

– Оставьте, меня Серафим испортил.

Муж решился на крайнюю меру. Он наказал жену в полицейском участке. Наказание было так жестоко, что ее мать, согласившаяся с экзекуцией, оцепенела от ужаса. Тело мученицы висело клочьями, кровь лилась на пол. Но она не издала ни стона. После этого случая городничий видел страшный грозный сон и запретил кому бы то ни было обижать Пелагию.

Полагая, что она бесноватая, муж поехал с Пелагией в Троице-Сергиеву лавру. Всю дорогу она была тиха и ласкова. Муж в радости, торопясь по важному делу, отпустил ее домой одну и дал с собой денег. Вернувшись, он узнал, что все деньги она раздала и ведет себя по-прежнему.

Тогда он заказал железную цепь с кольцом, своими руками приковал жену к стене и издевался над ней как хотел. Иногда ей удавалось разорвать цепь и тогда, гремя стальными звеньями, она полураздетая бегала по улицам города. Муж ловил ее и снова приковывал.

– Сергушка во мне все ума искал, – говорила она впоследствии, – да мои ребра ломал. Ума-то не сыскал, а ребра-то все поломал.

Однажды, сорвавшись с цепи, она в зимнюю стужу приютилась на паперти Напольной церкви в гробе, приготовленном для умершего солдата. Здесь, коченея от холода, она ждала смерти. Когда мимо прошел сторож, она бросилась к нему, прося помощи. А он, приняв ее за призрак, в ужасе забил в набат и поднял на ноги весь город.

Муж отрекся от нее и привел к матери, где она натерпелась от отчима, который бил ее, и от его шестерых детей.

Мать послала ее с другими богомолками на поклонение святыням в Воронеж и Задонск. В Воронеже архиепископ Антоний сказал Пелагии:

– А ты, раба Божия, останься.

Он беседовал с ней наедине три часа. Спутницы ее позавидовали такому вниманию к «дурочке». Окончив беседу с Пелагией, архипастырь сказал:

– Ну уж, ничего не могу говорить тебе более. Если Серафим начал твой путь, то он же и докончит. – А затем добавил ее спутницам. – Не земного богатства ищу я, а душевного.

Когда мать Пелагии второй раз была с ней в Сарове, она рассказала о. Серафиму, что дочь от рук отбилась, что на цепь ее пришлось посадить.

– Как можно, – воскликнул старец. – Пусть она по воле ходит. А то страшно будете за нее Богом наказаны.

Родные перестали держать ее на цепи. Получив свободу, она почти все ночи проводила на погосте Напольной Арзамасской церкви. Ее видели молящуюся ночами Богу под открытым небом с поднятыми вверх руками. Днем же она юродствовала, бегала по улицам, кричала, прикрытая лохмотьями, без куска хлеба, голодная и холодная. Так прошли четыре года.

Великого старца Серафима уже не было в живых.

Монахиня из Дивеевской общины предложила взять Пелагию в Дивеево, та с радостью согласилась. В Дивееве Пелагия Ивановна провела последние 47 лет своей жизни.

В монастыре она продолжала подвергаться побоям. Бегала по монастырю, била стекла в кельях, колотилась головой о стены. Большую часть дня она проводила на монастырском дворе, сидя или в яме, ею выкопанной и наполненной навозом, или в сторожке в углу, занимаясь непрерывно Иисусовой молитвой. Летом и зимой она ходила босиком, становилась нарочно ногами на гвозди, прокалывала их насквозь – истязала себя всеми средствами.

Питалась хлебом и водой. Случалось, пойдет вечером голодная просить хлеба по кельям сестер, которые ее не жаловали, и вместо хлеба получала толчки и пинки.

Как-то стала она бегать в кабак, пошли пересуды. А, между тем, она сохранила жизнь двоим людям. Целовальник замышлял покончить со своей женой. Однажды, ночью, завел ее в винный погреб, занес над ней руку, как притаившаяся за бочками Пелагия Ивановна схватила его и закричала:

– Что ты делаешь? Опомнись, безумный! – и тем спасла обоих. Больше она в кабак не ходила.

Лет семь о ее родных не было ни слуху ни духу. Но вот на дочь собралась посмотреть ее мать со своей падчерицей. Прозорливая Пелагия Ивановна в этот день была скорбная. Объяснила, что мать не хочет показаться ей на глаза, а думает увидать ее из окошка кельи. Видимо, как крепок ни был ее дух, ее глубоко огорчало отчуждение родных. Она предложила ходившей за ней доброй монахине Анне Герасимовне пойти к ним:

– Они боятся, чтобы я с ними не поехала. Так вот что: как запрягут лошадей-то, я в их повозку взойду, да и сяду. Они и подумают, что я с ними хочу.

Она грустно улыбнулась, и у монахини сердце перевернулось от жалости.

Поздоровавшись с родными, Пелагия Ивановна вдруг прыгнула в запряженную повозку и ударила по лошадям. Вернувшись, она сказала рассерженной матери и сестре, протягивая вожжи:

– Нате, Бог с вами, не бойтесь, до гроба я к вам не поеду.

Однажды приехал ее родной брат, велел сшить ей кожаные коты. И кожу привез, и за работу заплатил. Сшили, чтоб она босой не бегала, а она их выбросила.

Пелагия Ивановна всегда заранее знала про приезд родных. Однажды говорит она Анне Герасимовне.

– Ныне арзамасские приедут, я буду у церкви, тогда придешь за мной. – И ушла.

В этот же день подходит к этой монахине молодой, бравый мужчина.

Это был муж Пелагии. Сопровождавший его приказчик стал ему доказывать, что она безумная, а он говорил, что она притворяется.

Поклонившись мужу, Пелагия Ивановна сказала:

– Не ходила я в Арзамас, и не пойду, хоть всю кожу сдери с меня.

Муж молча ей поклонился и ушел. Это было их последнее свидание.

* * *

Через несколько лет, летом 1848 г., Пелагия Ивановна стала вдруг стонать и плакать.

– Умирает он, – кричала она, – да умирает-то как: без причастия!

Приехал приказчик почившего. Оказалось, что все, что накануне показывала Пелагия Ивановна, то и случилось с ее мужем: он, корчась, бегал по комнате, стонал и приговаривал:

– Ох, Пелагия Ивановна, матушка, прости ты меня, Христа ради. Не знал я, что ты терпишь Господа ради. А как я тебя бил-то. Помоги мне! Помолись за меня!

В течение 40 лет Пелагия Ивановна не упоминала о муже. А как-то сидит она печальная, подпершись рукой.

– Что это ты, матушка? – спросила ее Анна Герасимовна.

– Ох, Сергушка, Сергушка, – отвечала она с тяжелым вздохом, – по тебе и просфорки-то никто не подаст.

Вероятно, это был день именин покойного, и, конечно, Пелагия Ивановна постоянно молилась за него.

Ее любимое место в келье было на проходном месте, между трех дверей у печки на войлоке. Здесь она повесила изображение старца и первоначальницы обители, матушки Агафьи Симеоновны Мельгуновой, и все время вела с ними беседу, подавая им цветы.

Она никогда не болела. Но за три года до смерти она попала в буран. Заблудившись, в бессилии упала на гряды монастырского огорода, ее сарафан примерз к земле, подняться у нее не хватило сил. Ее нашли и еле отходили. Эта 72-летняя женщина пробыла в одной рубашке и сарафане на буране 9 часов. С тех пор она уже не выходила из кельи.

У Пелагии Ивановны было то, что называется на языке подвижников – даром слез. Ее заставали иногда в поле плачущею так, словно реки текли из ее глаз, и, когда Анна Герасимовна спрашивала, не побили ли ее, она отвечала:

– Нет, это я так, надо мне так плакать. Вот я и плачу.

Она была очень покорная, при всей странности поведения. Когда мать Анна просила ее помочь в шитье, она подвязывала фартук, надевала наперсток и прилежно шила. Если ей нарочно наступали на ноги, она только морщилась. На всю ругань, побои, она улыбалась или говорила:

– Я ведь вовсе без ума, дура.

Она любила поношения и не выносила похвал.

Деньги не брала. После беседы одна бедная барышня дала ей рубль медью.

– Оставь, – сказала ей Пелагия Ивановна: – у тебя у самой это последнее.

Так и оказалось – это был ее последний рубль.

Народ не переводился у нее с раннего утра до поздней ночи. Все шли за советом.

Вот один из примеров прозорливости этой дивной старицы.

Художник Петров, после бурной жизни побывав на Афоне и в Иерусалиме, не знал, жениться ему или идти в монастырь. Он приехал в Дивеево и спросил у Пелагии Ивановны, как ему быть. Она ничего не ответила на его вопрос, и он вышел от нее очень недовольный. Целый месяц прожил он потом в Дивееве и не был у нее. Наконец, по уговорам игуменьи, он с неохотой согласился еще раз посетить старицу.

Пелагия Ивановна встала перед ним во весь рост. Постояв, она начала бегать, хохотать и ударила посетителя по плечу.

– Ну что? – сказала она.

От этого удара у него прекратилась давняя боль в руке.

Затем старица рассказала ему всю его жизнь с подробностями, о которых он знал лишь один, рассказала, что написано в недавно полученном им из Петербурга письме. Он очень удивился, упал на колени. И с тех пор ни шагу не делал он без ее совета.

Незадолго до кончины Пелагия Ивановна сказала:

– Кто меня помнит, того и я помню. И, если буду иметь дерзновение, за всех буду молиться.

Сила молитвы

18-го февраля 1894 года Исаакиевский кафедральный собор в Санкт-Петербурге принял в дар от дочери надворного советника Александры Александровны Алексеевой икону Пресвятой Богородицы, именуемую Корсунской. Эта святая икона досталась ей от графини Елены Дмитриевны Эртцен, у которой она воспитывалась с девяти лет. Устроителем же и первым благоговейным почитателем этой святой иконы был обер-егермейстер Императорского двора Дмитрий Львович Нарышкин.

Однажды во сне он увидел точно такую же икону Богоматери и захотел приобрести ее. Он ездил по всем столичным церквям, и нигде не мог найти такую.

В праздник святого великого князя Александра Невского, после крестного хода, он был в лавре у митрополита Серафима. В моленной владыки он наконец увидел икону, подобную той, какая явилась ему во сне. Это была Корсунская икона Пресвятой Богородицы, написанная в 1784 году при митрополите Гаврииле, строителе лаврского собора, и, быть может, по его желанию. Увидев ту самую икону, знатный и богатый вельможа рассказал архипастырю свой сон и попросил его позволить самому лучшему иконописцу снять копию с этой святой иконы.

Изображение Богородицы и Предвечного Младенца было написано превосходно.

Для г-жи Алексеевой Корсунская икона Пресвятой Богородицы была дороже всего на свете. Она заменяла ей родных и близких сердцу. В ней находила свое счастье и всю радость. Алексеева поселилась на Лиговке, в одной из дешевых квартир, и икона стала известна не только в громадном и многолюдном доме, но и у окрестных жителей.

Все богомольцы с сердечным умилением взирали на чудные лики Спасителя и Божией Матери, восхищались ими и говорили Алексеевой:

– Не подобает такую святыню держать у себя в доме: отдай ее в церковь. Там православные будут молиться перед нею, наслаждаться ее дивной красотой и получать утешение в скорбях.

И вот Александра Александровна принесла святую икону в дар Исаакиевкому кафедральному собору.

Высокопреосвященный архипастырь, митрополит Палладий, разрешил соборному притчу принять эту святыню и повелел совершать перед нею 1-го числа каждого месяца литургии. Было великое духовное торжество. Чувствовалось, что сама Пресвятая Владычица посетила величественный храм и принесла с собой благодать.

Среди молившихся была больная женщина, жена певчего Исаакиевского собора, Анна Васильевна Ераксина. В малолетстве лошадь ударила ее копытом в правое плечо, и ее правая рука стала постепенно слабеть, а со временем и совсем отказалась служить. Врачи сказали, что у нее сотлела часть головки плечевой кости. В клиническом военном госпитале профессор Субботин вырезал ей эту часть головки и привел руку в такое состояние, что Ераксина смогла двигать пальцами, например вязать чулок, сделать на груди крестное знамение. Но поднять руку, одеться, причесать голову, а тем более убрать комнату или постирать она была не в силах. И на правом плече образовалась рана, из которой беспрерывно тек гной и кровь.

Два года она ходила к тем же врачам: они спринцевали рану, делали проколы, скоблили кость лопатки. Успеха не было. Советовали отправиться на минеральные воды, полечиться теплыми соляными ваннами. Но где же бедной женщине взять средств? Она не могла быть помощницей мужу, требовала ухода за собой.

Она вместе со всеми встретила Корсунскую икону Божией Матери в соборе. Встала под нею и вся отдалась молитве Царице Небесной. После молитвы ей стало легко и спокойно на сердце. Вернувшись домой, она смогла поднять правую руку выше обычного и перекреститься на святые иконы. Утром пошла к врачам на перевязку. Те разбинтовали плечо, с удивлением пожали плечами и говорят:

– Иди домой, больше тебе незачем ходить к нам.

Оказалось, что рана затянулась.

Теперь она свободно шьет, стирает и гладит белье, готовит. Исцеление приписывает милостивому заступничеству Пресвятой Владычицы и не знает, как благодарить ей Матерь всех больных и страждущих.

Благословенная Иверия

Святая Нина была единственной дочерью знатных и благочестивых родителей. Отец – родственник святого Георгия Победоносца, мать – сестра патриарха Иерусалимского. С ранних лет Нина любила слушать, когда ей рассказывали о жизни Господа Иисуса Христа.

Когда Нине было 12 лет, она вместе с родителями пришла в Иерусалим, святой город, в котором каждый уголок напоминал ей Евангельскую историю и где Христос претерпел крестные муки и смерть на Голгофе.

Ее отец из любви к Богу ушел в пустыню и стал монахом, а мать была поставлена в диаконисы для служения нищим и больным женщинам. Нину взяла к себе на воспитание благочестивая женщина, любившая Нину, как родную дочь. Она воспитывала ее в правилах веры и благочестия. Часто они гуляли по святому городу, останавливаясь в тех местах о которых упоминается в Евангелии.

Однажды, спускаясь по узким улочкам с Голгофы, где они провели несколько часов и читали Евангелие о страданиях Христовых, Нина спросила свою воспитательницу:

– А где же теперь находится тот хитон Христа Спасителя, о котором сказано, что воины, когда делили между собою одежды Христовы, бросили жребий?

Нианфора рассказала, что воин, которому достался по жребию хитон Господень, унес его на Кавказ. И сейчас, как слышно, эта риза хранится в городе Мцхете, в Иверии (Грузии). Кроме того, наставница рассказала Нине, что жители этой страны, как и все горные племена Кавказа, еще не слышали Евангельской проповеди.

Глубоко запали в душу святой Нины эти слова. Не проходило дня, чтобы она не мечтала об этой далекой, неведомой стране, о городе с таким странным названием. Часто она уносилась мыслью в Назарет. Перед ее глазами вставала картина мирной жизни в скромном жилище старца Иосифа: старец плотничает, юноша Иисус помогает ему, а святая Дева Мария занята тут же на домашнем ткацком станке. Еще немного и работа будет окончена: осталось положить синюю кайму по нижнему краю хитона – и Ее Сын сможет надеть новый хитон в первую же субботу, когда они все вместе пойдут в синагогу на молитву.

Наверно, это тот самый хитон, думала Нина, который сняли воины с Христа. Какое было бы счастье, хотя бы прикоснуться к этой одежде, сотканной пальцами Пречистой Девы и обагренной кровавым потом Христовым.

Нина с пламенной молитвой обратилась к Пресвятой Богородице:

– Владычица, дай мне осязать своими руками, дай мне видеть своими очами одежду, в которой принял начало мук своих Христос. Дай мне увидеть эту далекую страну, вступить в загадочный Мцхет.

Ее молитва была услышана. Пресвятая Дева явилась ей во сне и сказала:

– Нина, иди в Иверию и проповедуй там Евангелие, и Я буду твоим покровом.

– Как я, слабая дева, – возразила Нина, – смогу совершить столь великое дело?

Тогда Владычица подала ей крест, сплетенный из виноградных лоз, и сказала:

– Возьми. Он будет тебе защитой от видимых и невидимых врагов. Его силою ты пронесешь благую весть о Господе Иисусе Христе по всей стране Иверской.

Проснувшись, Нина увидела крест в своих руках и стала целовать его со слезами радостного умиления. Она пошла к своему дяде, Патриарху, и рассказала ему о чудном видении. Несмотря на юный возраст своей племянницы, Патриарх не только не стал отговаривать ее от столь трудного дела, а, наоборот, увидел во всем волю Божию и благословил Нину на далекое путешествие.

Долог и труден был путь Нины. Холод, голод, жажду и смертельные опасности перетерпела святая дева, пока, наконец, не достигла Иверии. Она остановилась в карталинском городе Урбниси и прожила там около месяца в еврейской семье, знакомясь с языком и нравами нового для нее народа.

Узнав однажды, что все жители собираются в город Мцхет на праздник, Нина затрепетала от радости: исполнялась ее вторая мечта – оказаться в загадочном Мцхете. Сам Господь укажет ей там, что делать и как начать проповедь святого Евангелия.

Около Мцхета ее обогнал царский поезд. На белом коне ехал царь Мириан, за ним бесчисленная свита на разукрашенных конях и мулах. Все спешили на гору, где стоял истукан и где должно было совершиться кровавое жертвоприношение. Увлекаемая толпой народа, Нина достигла горы и увидела идола. Это была статуя огромного роста, с золотым шлемом на голове и таким же панцирем на груди. Один глаз был яхонтовый, другой – изумрудный, оба необыкновенной величины и блеска. Народ, вместе со своим царем, стоял в глубоком молчании перед идолом, а когда принесены были кровавые жертвы и загремели трубы, все пали ниц перед бездушным истуканом.

Нина смотрела на все это глазами, полными слез: сердце ее ныло от жалости к народу, который она уже успела полюбить и который, не зная истинного Бога, кланялся идолам. Подняв глаза к небу, она стала молиться:

– Всесильный Боже! Воззри с милостью на народ сей: Ты его создал по образу Своему и подобию, чтобы он знал только Тебя, своего истинного Бога, а он покланяется бездушному камню. Пожалей его, Господи! Избавь его от власти князя тьмы – дьявола. Сотвори так, чтобы и сей народ и все концы земли стали кланяться Тебе, единому предвечному Богу!

Еще не окончила святая Нина своей молитвы, как грозные тучи стали заволакивать небо. Сразу все потемнело. Вместо ослепительного солнца, дотоле сиявшего, заблистала молния. Послышался раскат грома. Народ в страхе бросился бежать. Сам царь искал убежища в расселине скалы. Ударом молнии истукан был разбит в прах, и проливной дождь унес его остатки в реку.

Снова засияло солнце, наступила тишина. Напрасно царь и народ искали своего идола – его не было: не осталось следа и от жертвенника, на котором только что были зарезаны животные. В страхе и ужасе народ говорил:

– Велик бог наш, однако, есть какой-то другой Бог, больший его, Который и победил нашего. Что же еще ждет нас?

Спустя некоторое время, святая Нина под видом странницы вошла в Мцхет. Жена царского садовника по имени Анастасия встретила ее с радостью, как близкую знакомую, привела в свой дом и предложила угощение. Анастасия и муж ее упросили Нину остаться жить у них: они были бездетны и очень скорбели о своем одиночестве.

Поселилась святая Нина в небольшом шалаше, который устроил для нее муж Анастасии в углу сада. Там она поставила крест, врученный ей Приснодевой, и проводила дни и ночи в молитве и пении псалмов.

Свет Христовой веры воссиял на всю Иверию. Первыми христианами стали приютившие святую Нину садовник и его жена, у которых, по молитвам святой Нины, родилось много детей.

Одна женщина с громким плачем носила по улицам города своего умирающего ребенка, взывая о помощи. Взяв больное дитя, святая Нина поместила его на ложе. Помолилась и возложила на малютку свой крест из виноградных лоз и потом возвратила его матери живым и здоровым.

Она стала открыто проповедовать Евангелие и призывать всех к покаянию и вере во Христа. Ее праведная и целомудренная жизнь привлекала к ней сердце народа, и все слушали ее с наслаждением.

Понемногу, в особенности женщины, обращались к Христу, и скоро вокруг святой Нины образовался кружок ее учениц-почитательниц. Одной из них была Сидония. Она привела к Нине отца, который, услышав толкование Нины древних пророчеств о Христе, поверил им и сам сделался христианином. Он был свидетелем многих чудес, которые именем Христовым совершила святая Нина, и говорил:

– Если бы с этой девой не было силы Божией, то она не могла бы этого творить. Много-много лет тому назад, – говорил Авиафар, – мой прапрадед Елиоз был в Иерусалиме в год смерти Иисуса Христа и даже присутствовал при Его распятии. Хитон, снятый со Христа пред распятием, так понравился моему прапрадеду, что он за большие деньги купил его у воина, которому тот достался по жребию, и принес в Мцхет. Возвращение Елиоза из Иерусалима было большим событием для всех карталинских евреев. Все хотели узнать новости о своем священном городе.

Долго рассказывал Елиоз про жизнь в Иудее, про всеобщее ожидание Мессии, про Христа, который, по общему мнению, был пророк, сильный в деле и в слове перед Богом и всеми людьми, и как предали Его первосвященники на смерть и распяли.

Рассказывая о последних минутах жизни Христа, Елиоз показал своим слушателям хитон. Сестра Елиоза Сидония, взяв хитон, стала целовать его со слезами, прижала к груди своей и тотчас умерла. Никакими усилиями не удалось вынуть из рук умершей священную одежду; так и похоронили ее со святым хитоном в руках. На месте ее могилы впоследствии вырос тенистый кедр, к которому стекались со всех сторон окрестные жители, движимые какой-то неведомой силой к этому святому месту.

Узнав эту историю, и святая Нина стала по ночам приходить молиться под этот кедр. Там Господь удостоил ее многих чудных видений, из которых святая Нина поняла, что скоро все окрестные народы просветятся святым крещением, а на месте кедра будет воздвигнут храм истинному Богу.

Между тем св. Нина продолжала трудиться в проповеди Евангелия и многих обратила к Христу. Сама царица, супруга царя Мириана, усердная идолопоклонница, исцеленная святой Ниной, сделалась христианкой.

Царица сильно разболелась. И чем больше лечили ее царские врачи, тем больше усиливалась болезнь. Тогда приближенные к ней женщины стали упрашивать ее позвать к себе святуюНину, которая одной молитвой исцеляет болезни. Царица приказала привести святую Нину. А святая Нина, испытывая веру и смирение царицы, сказала посланным:

– Если царица хочет быть здоровой, пусть придет ко мне, я верую, что она получит здесь исцеление силою Христа.

Царица смирилась и велела нести себя к шалашу святой. Положив ее на свое ложе, святая Нина стала на колени и горячо помолилась Богу. Потом, взяв свой крест, она приложила его к голове больной, к ногам и к плечам. Царица тотчас стала здоровой. С этого момента она полюбила святую Нину, приблизила ее к себе и всюду громко проповедовала Христа как истинного Бога.

Множество людей обратилось, по примеру своей царицы, к Христу, но царь Мириан медлил и даже одно время воспылал ненавистью к христианам. Господь призвал его к вере таким образом.

Однажды царь Мириан охотился в лесу. Вдруг светлый день обратился в непроглядную ночь, и поднялась буря. Блеск молнии ослепил царя, а гром рассеял всех его спутников. В отчаянии царь стал взывать о помощи к своим богам, но в ответ слышались лишь завывания ветра и раскаты грома. Тогда он понял, что это наказание за неверие, и воскликнул:

– Бог Нины! Рассей мрак пред очами моими, и я прославлю имя Твое!

И тотчас стало светло, и буря утихла. Изумляясь такой силе имени Божия, царь поднял руки к небу и со слезами взывал:

– Боже, которого проповедует раба Твоя Нина! Ты один поистине Бог над всеми богами. И вот ныне я вижу великую Твою благость ко мне, и мое сердце чувствует отраду, утешение и близость Твою ко мне. Боже благословенный! На сем месте я воздвигну святой крест, чтобы на вечное время было памятно явленное Тобою мне ныне знамение!

Когда царь возвращался в столицу и шел по улицам города, он громко восклицал:

– Прославьте, все люди, Бога Нины, Христа, ибо Он – Бог вечный и Ему единому подобает всякая слава во веки.

Царь искал святую Нину и спрашивал:

– Где та странница, Бог которой – мой Избавитель?

Святая совершала в это время вечерние молитвы в своей палатке. Царь и вышедшая ему навстречу царица, сопровождаемые множеством народа, пришли к этой палатке и припали к ее ногам.

– О мать моя, – воскликнул царь, – научи и сделай меня достойным призывать имя великого Бога твоего, моего Спасителя!

В ответ ему из глаз святой Нины потекли слезы радости. При виде ее слез, заплакали царь и царица, а вслед за ними громко зарыдал и весь собравшийся там народ.

Обращение к Христу царя Мириана было решительным и непоколебимым. Он немедленно послал в Грецию просьбу прислать к нему епископов и священников, чтобы крестить народ, научить его вере Христовой и утвердить в Иверии святую Церковь Божию.

Царь пожелал еще до прихода священников построить храм Божий и выбрал для этого место по указанию святой Нины, в своем саду, именно там, где стоял уже упомянутый кедр. Кедр был срублен и из шести его сучьев было вытесано шесть столпов, которые и были утверждены на предназначенных им местах. Когда же захотели поднять седьмой столб, вытесанный из самого ствола кедра, то как ни бились, сдвинуть его с места не могли. При наступлении вечера опечаленный царь пошел домой, размышляя, что бы это значило. Разошелся и народ. Только святая Нина со своими ученицами осталась на всю ночь на месте постройки, горячо молясь Богу открыть ей тайну этого кедра. Ранним утром явился святой Нине дивный юноша и сказал ей на ухо три таинственных слова, услышав которые, она упала на землю и поклонилась ему. Потом юноша поднял высоко над землею седьмой столп, блиставший как молния, и поставил его так, что он стоял прямо, никем не поддерживаемый. Из-под этого столба стало истекать благовонное миро, и многие больные получили от него исцеление.

Мать одного мальчика, семь лет тяжко болевшего, принесла его к столбу и умоляла святую Нину исцелить его. Лишь только святая Нина коснулась столба своей рукой и положила ее на больного мальчика, как он тотчас же выздоровел.

Необычайное стечение народа к цельбоносному столбу побудило царя поставить вокруг него ограду. И это место с того времени стали чтить не только христиане, но и язычники. Тут же был построен и первый в стране христианский храм.

Вскоре прибыли из Антиохии священники и с ними архиепископ Евстафий. Царь Мириан, царица и все дети их в присутствии вельмож приняли святое крещение. С великим усердием шел народ креститься, помня слова святой Нины, что кто не получит возрождения от воды и Святого Духа, тот не увидит жизни вечной, но душа его погибнет во мраке ада. Священники ходили по окрестным населенным местам и крестили всех, и таким образом уверовала во Христа вся Карталинская страна, уже подготовленная к этому трудами своей благовестницы, святой Нины.

А святая, избегая славы и почестей, которые воздавали ей царь и народ, ушла в горы, к истокам реки Арагвы, и стала там молитвой и постом готовиться к новым трудам.

Кавказ и в наше время поражает путешественников своими безлюдными уголками, а в годы святой Нины он был еще более дик и суров. Леса, покрывавшие склоны гор, были полны диких зверей. Редкие аулы отстояли друг от друга на десятки верст. Бурные потоки, свергаясь с вершин, покрытых вечным снегом, часто заставляли путника долгое время искать переправы. Быстрые реки текли в глубоких и узких ущельях с оглушительным гулом и ревом. Но святую Нину ничто не устрашало. С молитвой на устах, с крестом в руках она преодолевала все трудности и не боялась опасностей.

Дикие горцы скоро открыли пребывание святой проповедницы в своей стране и стали толпами приходить к ней. Под влиянием ее проповеди и чудес, совершавшихся именем Христовым, они приняли святую веру и крестились. Обратив всех ко Христу, святая Нина направилась к югу Кахетии и там поселилась около селения Бодби. Устроив себе на склоне горы палатку, проводя дни и ночи в молитве перед крестом – тем самым который она получила из рук Богородицы, – святая Нина скоро привлекла к себе внимание окрестных жителей. Они стали постоянно собираться у нее, чтобы послушать трогательные поучения о Христовой вере и о пути к вечной жизни. В Бодби в это время жила царица Кахетии София. Однажды, послушав святую Нину, она не хотела уходить от нее и скоро сама со всем своим двором и множеством народа приняла святое крещение.

В Кахетии святая Нина получила от Бога откровение о своей близкой кончине. Она тотчас же сообщила об этом царю Мириану. Святая призывала на него и на его царство благословение Божие и закончила свое письмо такими словами:

– Я, как странница, скоро оставлю этот мир и пойду путем отцов моих. Прошу тебя, пошли ко мне епископа, чтобы приготовить меня к вечной жизни, ибо близок уже день моей смерти.

По прочтении письма царь, все вельможи его и весь духовный клир во главе с епископом поспешно отправились к умирающей. Они застали ее еще в живых, окруженной плачущим народом. Невыразимо трогательное то было зрелище: на постели из сухих листьев лежала святая подвижница и тихим чуть слышным голосом рассказывала, по неотступной просьбе своих учениц, о своем происхождении и о своей жизни. Одна из учениц, едва удерживаясь от рыданий записывала эту святую повесть. Святая Нина говорила:

– Пусть будет описана моя бедная жизнь, чтобы она была известна детям вашим, равно как и вера ваша и любовь, которою вы возлюбили меня. Пусть даже отдаленные потомки ваши знают о тех знамениях Божиих, которые вы удостоились видеть своими глазам. Мне уже недолго осталось быть с вами. Когда я умру, похороните меня здесь же, в этой убогой моей хижине, и пусть никто не думает, что я ушла от вас навеки, что остались вы сиротами. Затем она благоговейно причастилась спасительных Таин Тела и Крови Христовых и с миром отошла к Господу.

Тело Христовой благовестницы было погребено на месте ее кончины и скоро прославилось многочисленными знамениями и чудесами. За эти знамения, за святую жизнь и апостольские труды Иверская церковь установила праздник святой Нине 14-го января и чтит ее как свою просветительницу.

Редкому народу пришлось на протяжении веков вытерпеть столько гонений за веру, как грузинам. Но никакие натиски магометан не сокрушили в нем того Православия, которое было насажено там могучим духом христианской девушки. И наравне с чудными иконами, какими благословил Бог Иверскую землю, и с мощами мучеников грузинских, хранится в Мцхете тот дивный крест, который Пречистая Дева небесная вручила деве земной, посылая ее на неисполнимый, казалось, подвиг.

Но какова же судьба хитона Господня? Нашла ли его святая Нина? Видела ли она его?

Грузинское предание говорит, что светоносный юноша, сказавший святой Нине три таинственных слова, открыл ей тайну святого хитона: уверил ее, что риза Христова действительно находится под корнем срубленного кедра. Так думают потому, что с этого времени святая Нина никогда уже не помышляла удалить корень кедра и открыть гроб Сидонии, равно как не искала и в другом каком-либо месте столь дорогого для нее хитона Господня.

Многие сотни лет прошли со дня кончины святой Нины. Живоносный столб продолжал источать благовонное миро: бесчисленные исцеления свидетельствовали, что благодать Божия не оставляет этого места. И только в XIII веке, когда, по воле Божией, хитон был вынут из земли, истечение мира прекратилось.

Произошло это в тяжкие для всей Грузии годы нашествия монголов. Полчища Чингисхана вторглись в Грузию и овладели Тифлисом, предавая все огню и мечу. Они бросились на Мцхет, жители которого бежали в леса и в недоступные ущелья гор. Тогда один благочестивый человек, предвидя гибель Мцхета и не желая оставить на поругание святыню, открыл гроб Сидонии, вынул хитон Господень и передал его высшему архипастырю своей церкви. Впоследствии он был перенесен в Мцхетский собор.

Персидский шах завоевал Грузию и, чтобы угодить русскому царю, защитнику православия, послал ему в дар хитон Христов в золотом ковчеге, богато украшенном драгоценными камнями. Благочестивый царь Михаил Федорович, приняв этот великий дар, повелел устроить особое место в Успенском соборе Кремля и там положить это бесценное сокровище.

Милость к узникам

После смерти мужа Анастасия посвятила себя служению Богу и ближним. Большое богатство позволило ей широко проявить христианскую любовь.

С особенным усердием она помогала узникам, которых было множество во время гонений на христиан. Она переходила из города в город, из страны в страну и везде добивалась доступа в темницы, приносила узникам пищу и одежду, подкупала стражей, чтобы они освобождали страдальцев от железных оков, за это, вероятно, и получила Анастасия прозвание Узорешительница.

Она заботилась не только о материальной, но и о духовной помощи заключенным. Немало было таких, которые благодаря ее сочувственной и решительной поддержке устояли в мученическом подвиге до конца.

Анастасия пренебрегала опасностью самой подвергнуться преследованию за служение христианам, хотя и знала, что именно за это был замучен в городе Аквилее ее воспитатель старец Хрисогон. Он был обезглавлен на морском берегу. Похоронили святого Хрисогона только через несколько дней. Это сделали пресвитер Зоил и три благочестивые сестры Агапия, Хиониея и Ирина. На тридцатый день после смерти святой Хрисогон явился в сновидении пресвитеру Зоилу и сказал ему:

– Через девять дней живущие близ тебя три девицы будут преданы мучениям; скажи рабе Божией Анастасии, чтобы она позаботилась о них и утвердила их в подвиге. Утешься и ты, скоро вкусишь сладкие плоды своих трудов: от земной жизни освободишься и ко Христу с пострадавшими за Него приведен будешь.

О том же предупредил мученик Хрисогон и Анастасию. Она разыскала указанных ей во сне, но нашла их уже в темнице. Всю ночь пробыла она с ними, укрепляя их в терпении.

Продолжая свое служение узникам в разных странах, Анастасия выучилась врачебному искусству и сама лечила раненых. В Македонии она встретилась с молодой вдовой Феодотией, которая жила там вместе с тремя сыновьями младенческого возраста. Феодотия стала помогать Анастасии, но вскоре была схвачена и приведена к царю на допрос.

Левкадий, один из приближенных царя, увидев красоту Феодотии, пообещал, что она станет язычницей, и взял ее вместе с детьми к себе в дом. Там он разными способами старался отвратить благочестивую вдову от истинной веры, но не преуспел в этом. Феодотия продолжила служить узникам вместе с Анастасией.

В это же время Диоклетиану доложили, что тюрьмы империи переполнены христианами, и он приказал умертвить всех пленников за одну ночь. Одних сожгли, других живыми закопали в землю, третьих утопили, некоторых забросали камнями. Страшное повеление императора было исполнено.

Утром святая Анастасия посетила темницу и не нашла там узников.

– Где же мои друзья узники? – со слезами спрашивала Анастасия.

Воины, узнав, что она христианка, взяли ее и отвели к правителю Иллирийской области Флору.

Твердо исповедала она перед ним свою веру и, несмотря ни на какие угрозы и лестные обещания, была заключена в темницу. Корыстолюбивый правитель попытался предложить ей откупиться от мучений.

– Вы, христиане, – говорил он Анастасии, – по закону вашего Христа не должны владеть богатством, отдай его мне. Ты и закон Христов исполнишь, и получишь свободу, которую можешь употребить на служение твоему Богу.

– Раздай имение твое нищим, заповедуется нам в Евангелии Христовом, – отвечала правителю Анастасия. – Ты же богат, и тебе не следует пользоваться достоянием нищих. Разве не безумен был бы тот, кто пищу, необходимую для насыщения голодного, предоставил бы пресыщенному сластолюбцу? Вот если бы я увидала тебя алчущим и жаждущим или больным, то сделала бы для тебя все, что повелел нам Христос: и накормила бы, и напоила бы, и одела бы, и помогла бы доставить тебе все необходимое.

Но непонятны были для язычника рассуждения христианки. Раздраженный твердостью узницы, он решил доложить обо всем царю. Диоклетиан передал святую мученицу Ульпиану, жрецу храма Юпитера Капитолийского. Жрец привел ее к себе в дом, рассчитывая прельстить Анастасию. После долгих уговоров он предложил ей предметы, совершенно противоположные друг другу: одни заключали в себе все великолепие и роскошь мира, другие представляли орудия пыток. Святая выбрала последнее.

После этого ее три дня держали у женщин, знакомых Ульпиану, но и здесь мученица Христова не поддалась на лукавые уговоры. Нечестивый жрец, прежде чем отдать ее на муки, пожелал осквернить чистую голубицу Христову. Но когда он хотел прикоснуться к ней, то ослеп, страшная боль сжала его голову, и он как безумный взывал к своим богам, прося о помощи.

Ульпиан приказал нести себя в идольский храм, но вместо помощи он обрел в его стенах смерть. Слух об этом распространился по всему городу.

А святая Анастасия смогла на время возвратиться к своей духовной сестре Феодотии, заключенной с детьми в доме градоначальника.

Левкадий угрозами склонял Феодотию к браку, та отказалась, тогда он предал Анастасию суду, а Феодотию с тремя детьми отправил в Вифанию. Святая Феодотия приняла мученическую кончину вместе с сыновьями в огне в городе Никея.

В это время Анастасию держали в оковах у иллирийского игемона, он просил ее отдать свое богатство, но святая была непреклонна и отвечала, что оно принадлежит больным и нищим. Игемон решил уморить ее голодом и жаждой. Два месяца она мучилась, но не умирала. Наконец было решено утопить узницу в море вместе со ста двадцатью осужденными за различные преступления, среди которых был и один христианин по имени Евтихиан.

Всех посадили на корабль и вывезли в море. Отплыв на значительное расстояние, воины, сопровождавшие обреченных на гибель, просверлили отверстия в корабле, пересели в другую лодку и возвратились на берег.

Корабль, переполненный людьми, держался на воде. У руля стояла женщина, в которой многие признали мученицу Феодотию. Она направляла судно к берегу, люди были спасены. Все были поражены несомненной помощью свыше и уверовали в Бога, творящего чудеса. О Господе поведали им Евтихиан и Анастасия, от которых они и приняли Святое Крещение.

Но правитель снова схватил всех осужденных. Анастасию распяли между четырьмя столбами и развели огонь, но, прежде чем пламя охватило ее, святая скончалась.

Блаженная Ксения Петербургская

Потрясенная смертью мужа, Ксения, двадцатишестилетняя вдова, решила начать трудный христианский подвиг – казаться безумной и умолять Создателя о помиловании внезапно скончавшегося супруга. Ксения отказалась от всех благ мира, отреклась от звания и богатства, более того – от себя самой. Приняв имя супруга, она прошла с ним оставшийся жизненный путь.

В день похорон мужа блаженная облачилась в его одежду: камзол, кафтан, штаны и картуз – и так провожала гроб супруга. Родственники мужа и знакомые Ксении думали, что смерть Андрея Феодоровича помрачила сознание молодой вдовы.

– Не зовите меня больше Ксенией, но зовите меня Андреем Феодоровичем.

Сказав это, Ксения стала скитаться по улицам Санкт-Петербурга. И всем говорила:

– Ксеньюшка моя скончалась и мирно почивает на кладбище.

Овдовевшей Ксении отошло имущество Андрея Феодоровича: дом на Петербургской стороне, часть которого снимала благочестивая христианка Параскева Антонова, хорошо знавшая Ксению.

Утешая после похорон вдову, Параскева спросила:

– Как же ты будешь жить теперь, матушка?

На это решившая нести подвиг юродства Ксения ответила:

– Да что, ведь я похоронил свою Ксеньюшку, и мне теперь больше ничего не нужно. Дом я подарю тебе, только ты бедных даром жить пускай, вещи сегодня же раздам все, а деньги снесу в церковь.

Тогда Параскева Антонова стала упрашивать Ксению не делать этого, но Ксения твердо отвечала:

– Господь питает птиц небесных, а я не хуже птицы. Пусть воля Его будет.

Параскева обратилась к родственникам ее покойного мужа с просьбой отговорить Ксению от неразумного поступка. Родные Андрея Феодоровича подали прошение начальству умершего, требуя не позволять Ксении раздавать свое имущество. Ксению вызвали к начальству для разговора. Было признано, что она совершенно здорова и вправе распоряжаться своим имуществом.

После этого блаженная Ксения раздала все принадлежавшее ей и вышла на улицу в одном костюме мужа. В таком одеянии бродила она по Петербургу. Знакомым и обращавшимся к ней по имени она с досадой говорила:

– Ну какое вам дело до покойницы Ксении, она вам ничего худого не сделала.

Все убедились в безумстве молодой вдовы. Ее странный костюм и невразумительные разговоры, кротость и незлобие давали злым людям повод глумиться над блаженной. Целыми днями она скиталась по улицам Петербурга, зимой и летом, в зной и стужу подвергаясь всяким нападкам и насмешкам; непрестанно молясь, безропотно несла она свой спасительный крест.

В это время началось строительство каменной церкви на Смоленском кладбище. Воздвигнутое строение было уже очень высоким, так что каменщикам приходилось сначала поднимать кирпичи на леса, а потом продолжать кладку. Тогда блаженная Ксения решила тайно помогать строителям. Она целыми ночами поднимала кирпичи на леса и складывала их там, наутро приходили рабочие и недоумевали, откуда берется кирпич.

Понемногу к странностям блаженной привыкли, многие стали считать, что от помрачившейся умом можно ожидать чего угодно, однако некоторые наиболее чуткие христиане стали замечать, что Ксения не простая побирушка. Милостыню, которую ей предлагали, она брала не у каждого, но только у людей доброго, сердечного расположения. Всегда брала только копейку и тут же отдавала ее таким же бедным и нищим, как сама.

После того как камзол и кафтан мужа истлели, Ксения стала одеваться зимой и летом в жалкие лохмотья, а на босых ногах, распухших от мороза, носить рваные башмаки. Многие добрые люди предлагали Ксении теплую одежду, обувь, милостыню. Блаженная почти ничего не брала, неизменно одевалась либо в красную кофточку и зеленую юбку, либо в зеленую кофту и красную юбку. Это были цвета одежды покойного Андрея Феодоровича.

Днем Ксения без устали бродила по городу, а ночью выходила за город и молилась. Там ее однажды застали благочестивые горожане.

В редких случаях оставалась Ксения на ночлег у хорошо знавших ее людей: Параскевы Антоновой, Евдокии Гайдуковой и Пелагеи Черпаковой.

Все обиды блаженная сносила молча. Лишь однажды жители Петербургской стороны видели ее в гневе. Уличные мальчишки стали дразнить юродивую, блаженная как обычно безропотно сносила это. Но злые дети не ограничивались одними издевательствами, они стали кидать в нее грязью и камнями. Тогда Ксения бросилась за мальчишками, грозя им палкой. После этого случая никто уже не обижал угодницу Божию.

Окружающие стали обращать внимание, что часто в ее словах и поступках кроется глубокий смысл. Замечали, что, если Ксения просила что-то, это означало невзгоды для того, к кому она обращалась. Если же Ксения подавала кому-то что-то, то в скором времени у этого человека случалось радостное событие. Позднее, когда блаженную стали почитать за прозорливицу, стоило только ей появиться на рынках и улицах города, как всякий предлагал ей свои услуги. Купцы открывали лотки и прилавки с товарами, все упрашивали «Андрея Феодоровича» взять или отведать что-нибудь. Извозчики, завидя блаженную издали, гнали лошадей, прося Ксению проехать с ними хоть несколько шагов – им это всегда приносило удачу.

Особый дар блаженной Ксении состоял в устройстве семейной жизни христиан. Матери детей были убеждены, что, если блаженная приласкает или покачает в люльке больного ребенка, тот непременно выздоровеет. Они всегда спешили к ней со своими детьми, прося их благословить или просто погладить по головке.

Однажды блаженная пришла в гости к купчихе Крапивиной, беседовала с хозяйкой и принимала от нее угощения. Предвидя ее близкую смерть и жалея молодую радушную купчиху, Ксения беседовала с хозяйкой и ее гостями, напоминая им о необходимости должного христианского приготовления к смерти. Уходя, она сказала:

– Вот, зелена крапива, а скоро-скоро завянет.

Никто не придал особого значения словам блаженной, однако после скоропостижной смерти купчихи их вспомнили.

Известен случай, когда блаженная Ксения позаботилась о благе и спасении еще не родившегося младенца. Приходит она как-то к Параскеве Антоновой, которой подарила дом, и говорит:

– Вот ты тут сидишь да чулки штопаешь, а не знаешь, что тебе Бог сына послал. Иди скорее на Смоленское кладбище.

Параскева, несмотря на странность ее слов, тотчас поверила им и пошла. На одной из улиц Васильевского острова, у самого кладбища, увидела она толпу народа и, подойдя, узнала, что какой-то извозчик сбил с ног беременную женщину. Здесь же на земле женщина родила мальчика, а сама скончалась. Все пытались узнать, кто эта женщина и где ее родственники, но тщетно. Увидев во всем случившемся перст Божий, Параскева взяла мальчика в свой дом, дала ему прекрасное образование и воспитание.

Ксения часто бывала в семье Голубевых, состоявшей из матери-вдовы и ее семнадцатилетней дочери. Блаженная очень любила девушку за ее кроткий, тихий нрав и доброе сердце. Однажды она появилась в дверях их дома как раз в то время, когда мать и дочь в столовой готовили кофе.

Обращаясь к дочери, Ксения сказала:

– Эх, красавица, ты тут кофе варишь, а муж твой жену хоронит на Охте. Беги скорее туда.

Девушка смутилась.

– Как так? – отвечала она. – У меня не только мужа, но и жениха-то нет. А тут какой-то муж, да еще жену хоронит.

Но Ксения сердито настаивала:

– Иди!

На кладбище мать с дочерью увидели похоронную процессию. Хоронили молодую жену доктора, скончавшуюся при родах. Вдовец безутешно рыдал, а увидев могильный холм над прахом супруги, лишился чувств и свалился на руки едва успевшим подбежать Голубевым. Когда он пришел в себя, мать и дочь постарались утешить несчастного. Так состоялось их знакомство. Немного погодя все трое встретились вновь, а год спустя доктор сделал дочери Голубевой предложение. Брак оказался счастливым. Они прожили долгую и благочестивую жизнь, а умирая, заповедали родным чтить память блаженной прозорливицы и следить за ее могилкой.

Еще при жизни блаженная Ксения была многим помощницей в бедах. Как-то она встретила благочестивую женщину, свою знакомую, вручила ей медный пятак с изображением всадника и сказала:

– Возьми пятак, тут царь на коне, потухнет.

Женщина отправилась домой, недоумевая, что могли означать слова Ксении. Едва выйдя на улицу, она с ужасом увидела, что в ее доме пожар. Не успела она добежать до строения, как случилось чудо – по милости Божией огонь удалось остановить. Тут только она поняла, что означали слова блаженной: «Возьми пятак, потухнет».

Сорок пять лет юродствовала Ксения. Отпевание угодницы Божией совершалось в церкви апостола Матфея. Погребена святая была на Смоленском кладбище города Санкт-Петербурга, где в свое время помогала строить церковь в честь иконы Божией Матери Смоленской.

Чудеса, творимые блаженной, не прекратились и после ее смерти. Так, в одной семье перед свадьбой невеста и ее мать отслужили панихиду на могиле блаженной Ксении. Свадьба сейчас же расстроилась: обнаружилось, что жених – убийца, бежавший с каторги.

Во время панихид или молебнов на могиле блаженной Ксении она часто являлась молящимся в виде старой женщины с посохом в руке.

В первые же годы после кончины блаженной на кладбище стало стекаться множество людей. После панихиды они часто брали землю с могилки в память о святой. Постепенно весь могильный холм оказался разобранным, пришлось насыпать новый, но и он вскоре был разобран. Тогда на могилу положили мраморную плиту, но и ее разбивали, а частицы разносили по всей России.

Два сочельника

Рождественский рассказ

1

Рождественская елка в семье Диночки Переверзевой всегда устраивалась в сочельник. Целый день весь дом готовится к торжественному вечеру. Диночка, мама и папа украшают огромную, под потолок, красивую, пахучую елку. От нее пахнет хвоей и лесным воздухом, который появляется в натопленных комнатах барских домов раз в год. С утра в квартиру Переверзевых из кондитерской, из игрушечного магазина, из фруктовой несут какие-то таинственные свертки, картонки, мешочки.

К восьми часам все уже готово: елка сияет и благоухает в ожидании гостей, которые скоро соберутся. И тут-то начнется настоящее торжество.

В этот сочельник Диночка уже «почти взрослая». Ей четырнадцать лет. Вся хрупкая, тоненькая и беленькая, как Снежная королева. Папа так и называет свою дочку – Снежной королевой. А мама всякий раз, как Диночка возвращается из гимназии с мисс Фанни, говорит, целуя ее:

– Не нравится мне, что ты такая бледная, Динуша. Малокровие это, лечиться надо.

И Диночка лечится: принимает рыбий жир, пилюли, мясной сок и еще какие-то целебные порошки в облатках.

Но в сочельник Диночка неузнаваема. Щеки ее раскраснелись, лицо сияет улыбкой, глаза горят. Ну, совсем как вишенка и ничуть не Снежная королева.

В этот раз съехалось множество гостей, гораздо больше, чем в прошлый сочельник.

Но странно! Собравшиеся юные гости и их молоденькая хозяйка так мало интересуются в этом году елкой. Все они важно расселись по креслам и диванам, как взрослые молодые люди в ожидании танцев, и ведут «взрослую же», «всамделишную» беседу.

– Вы слышали Шаляпина? – немножко картавя и явно подражая своему старшему брату, кавалерийскому юнкеру, осведомляется тринадцатилетний пажик, Воля Шестаков.

– Ах, какая прелесть. Как он хорош. Я его слышала в «Фаусте» – лепечет Мери Щербет. – А вы, Диночка, слышали его?

Диночка краснеет до ушей от стыда и обиды. Точно она маленькая. Не слышать Шаляпина, когда все ее гости слышали его. И почему родители не берут ее в театр?

Она старается пробурчать что-то в ответ этой несносной Мери, вся малиновая, как вишня, но неожиданно взор ее падает на двоих детей, одетых скромно, почти бедно, стоящих в углу залы и с восторгом взирающих на пышно убранную ель.

Еще ярче вспыхивают щеки Диночки при виде этих бедно одетых ребятишек, детей папочкиного секретаря, незаметного, очень бедного человека, которого почему-то, однако, особенно ценит и уважает папа.

Диночка чувствует какую-то неловкость перед своими нарядными сверстниками и сверстницами от присутствия этих двух «замарашек». А тут еще Макс Весенцев, изящный юный праведник в ослепительно белых перчатках, во франтоватых манжетах и воротничке, вскидывает пенсне на нос и, глядя на неприятных Диночке гостей, цедит сквозь зубы:

– Что сие за явление? Откуда такие прелести?

Диночка уничтожена вконец. Противный Макс. Не хватало еще, чтобы он принял этих детей за настоящих гостей.

Между тем ребятишки и не думают смущаться. И братик, и сестренка – в восторге от елки. Ваня и Нюта ничего подобного не видели еще за свою коротенькую жизнь. Дома у них бедность, нужда, недостаток. Елки, конечно, и в помине нет. Спасибо еще доброму папиному начальнику, что позвал их сегодня к себе.

А елка словно в сказке. Во сне такой не увидишь. Ваня и Нюта ошеломлены. Глазенки их горят. Руки сами собой тянутся к нарядному, очаровательно красивому деревцу. И дети, забывшись, громко делятся впечатлениями друг с другом.

– Ваня, ты погляди. Огоньков-то сколько, желтые, синие, красные, голубые! – восторженно лепечет Нюта.

– А паяц-то, паяц, ишь какой забавный! – указывая пальцем на красивую безделушку, вторит ей Ваня.

Диночка вся как на иголках:

– Точно дети с улицы. Никакого воспитания – ну, решительно, никакого. Просто стыд и срам!

И она украдкой обводит глазами своих гостей.

Какие у тех насмешливые лица и улыбочки. Ах, зачем только папа позвал таких невоспитанных детей. Что о них, Переверзевых, будут думать их «настоящие» гости. Какое общество увидят они здесь.

До ушей Диночки долетает насмешливая фраза Мери Щербет, ужасной аристократки:

– Ma chere, откуда вы раздобыли этих дикарей?

– О, они попали сюда прямо с необитаемого острова, – острит Макс.

– Милая непосредственность. Она очаровательна, – смеется Саша Майкова. И непонятно: добродушие или насмешка таится в этом смехе.

Неожиданно Воля прибавляет, обращаясь к Диночке:

– Вы давно дружите с этими детьми? В прошлом году я их что-то здесь не видел.

Красная, как пион, Диночка срывается с места, бросается к елке, не глядя срывает с нее две первые попавшиеся бомбоньерки и сует их в руки Ване и Нюте.

– Вот-вот, – лепечет она с опущенными ресницами и рдеющими щеками – возьмите это себе на память с нашей елки и идите домой. Сейчас начнутся танцы, а вы все равно не умеете танцевать.

И так же быстро возвращается к кружку молодежи.

2

Еще год промчался в жизни Диночки. Тяжелый, печальный год.

Папочкины дела пошатнулись. Из огромной квартиры Переверзевы переехали в маленькую. Отпустили мисс Фанни и отказали всему штату прислуги. Осталась няня Астафьевна, как член семьи, да кухарка Матреша, служившая раньше у них судомойкой на кухне.

Но беда никогда не приходит одна. В довершение всего заболела Диночка. Заболела как-то странно. Слабость, бледность, вялость и полная апатия приковали Диночку к кушетке.

Теперь она уже настоящая «снежная королева». Личико у нее, как у Снегурочки. А глаза огромные, как сливы. И горят лихорадочным, нездоровым огнем.

Мама без слез не может смотреть на это бледное личико, а папа только хмурится и молчит.

Опять сочельник. Как мало похож он на прошлогодний. Бледная Диночка лежит на диване. Маленькая, скромная елка стоит перед ней на столе. И большая тоска холодит сердечко бедной «снежной королевы».

Сегодня сочельник. Но где же та радость, которая всегда поджидала Диночку в этот торжественный день? Где великолепная елка, блестящий вечер, нарядное общество ее юных друзей. Где они, эти ее друзья, с такой охотой приезжавшие к ним в прошлые годы? Никто из юных сверстников и сверстниц не заглянул к Диночке с тех пор, как Диночка больна. Они с родителями ютятся в скромной и маленькой квартире, где нельзя уже устроить ни танцевального вечера, ни роскошной елки.

Никто не пришел поздравить сегодня больную Диночку: ни Саша, ни Макс, ни Воля, ни Мери Щербет.

Слезы жгут Диночкино горло, но она крепится, стараясь скрыть их от папы и мамы. Зачем расстраивать их еще больше?

Няня Астафьевна просовывает в дверь свою благообразную седую голову, повязанную неизменным старушечьим платочком.

– Пришли к тебе, Диночка. Хочешь повидать? – шепчет она своей воспитаннице и, не дождавшись ответа, широко распахивает двери.

На пороге комнаты стоят смущенные и улыбающиеся Нюта и Ваня, дети давно ушедшего от папочки его секретаря. Их милые свежие рожицы смущенно улыбаются Диночке.

Потом оба они нерешительно приближаются к больной. Ваня протягивает ей какой-то сверток.

– С праздником, – говорит он, забавно шепелявя, – вот поздравить пришли. Принесли пряничков и пастилки. Папа наш праздничные получил, нам на гостинчики дал. Кушай на здоровье.

А Нюта с важностью взрослой объясняет Дининому папочке:

– И дров купили к празднику, и гуся. А Ване сапоги. Старые-то до дыр сносились. С ног валятся. Так что у нас куда легче теперь. Праздничную награду получил нынче наш папа на службе, целых двадцать пять рублей.

Диночка слушает, глядит на детей, и маленькое сердечко ее шумно бьется. Она заглядывает в ясные, доверчивые глазки Вани, берет у него сверток из рук и, прижимая коробочку к груди, падает лицом в подушку. И тихо, беззвучно плачет.

Маля

Святочный рассказ

Осторожно ступая по снегу рваными подметками, которые вот-вот отваляться, Маля думает о маленьком Боженьке, который родился в эту ночь далеко-далеко, под синим и теплым вифлеемским небом. А сама все шагает да шагает вперед.

Маля – маленькая сирота и арфистка. У нее нет ничего, кроме золотой арфы, завещанной ей мамой, которую Маля помнит и любит как самое дорогое в мире существо.

Малина мама тоже была арфисткой и вместе с Малей ходила по дворам, играла и пела. Теперь же, когда мама умерла и лежит под снежным сугробом на далеком кладбище для бедных, Маля ходит с арфой по дворам одна, играет и поет добрым людям, а те ее награждают или мелкими деньгами, или краюшкой хлеба, или куском пирога. Этими скудными подачками и живет Маля.

* * *

Сегодня она особенно хорошо играла и пела. Но почему-то добрые люди мало замечали бедную девочку в нищенском платье и стоптанных башмаках.

Сегодня все заняты приготовлением к празднику. Ведь завтра Рождество Христово. Сегодня канун его, сочельник. Маля знает это твердо, потому что покойная мама рассказывала ей много-много раз о крошечном Боженьке, родившемся в эту ночь.

Маля вспоминает о Нем со слезами умиления. Родился, пришел в мир для того, чтобы спасти людей, принять их грехи на себя и оправдать их перед Богом Отцом. Добрый, дивный Боженька. Почему он позабыл ее, Малю, сегодня?

Боже Великий, как она голодна сегодня. Как ей хочется кушать, бедняжке. Вчера вечером она поужинала только коркой сухого хлеба.

Сколько раз пробовала она заходить во дворы сегодня и начинала петь тонким детским голоском, аккомпанируя себе на арфе. Никто не слушал. Все заняты своим делом, все спешат, суетятся, готовятся к завтрашнему празднику. Не до Мали нынче всем этим людям. Не до ее пения и игры на арфе.

* * *

Голод все сильнее и сильнее. Голова Мали начинает кружиться от слабости. Тяжелеют ноги. Едва тащится ослабевшая девочка, волоча за собою свою тяжелую арфу. Еще несколько шагов – и она не выдержит, упадет на холодный снег, обессиленная, голодная, чуть живая.

Глаза Мали поднимаются к небу. Среди звезд, одна самая яркая и большая глядит на нее светло и радостно.

– Звездочка, милая, хорошая звездочка, – шепчет арфистка, – ты знаешь, где находится сейчас Младенец Боженька. Отведи к нему туда бедную Малю. Она голодна и устала. Она не может бродить больше по улицам. Ты знаешь, милая звездочка, куда меня нужно отвести.

А голова девочки кружится все сильнее от голода и усталости.

* * *

Звездочка улыбается, кивает с небес и протягивает свои лучи Мале. Вот она ниже, еще ниже. Вот остановилась чуть повыше головы Мали, перед лицом девочки и как будто манит ее к себе.

– Идем, Маля, идем, – точно слышит маленькая арфистка ее голос.

И шагают вперед измученные, усталые Малины ноги. Словно во сне идет Маля за звездочкой.

Незнакомый дом. Широко раскрыты двери. Устланная коврами широкая лестница и огромная полутемная зала. Кто-то движется в ней, шумит стульями, шепчется.

И вдруг все исчезает. И зала, и люди, двигающиеся в темноте. Все исчезло, кроме путеводной звездочки перед глазами арфистки. Маля смотрит и не верит глазам своим.

Перед нею вифлеемская пещера. С просветленным, радостным лицом склонилась молодая прекрасная Богоматерь над яслями, в которых лежит крошечный Младенец. И старец Иосиф тут же: стоит и любуется Божественным Дитятей. А вокруг теснятся ангелы, белокурые и темноволосые, с детскими милыми личиками, и все они поют хором радостную и мелодичную песню.

Эта песня показалась до того красивой Мале, что руки ее сами собой коснулись струн золотой арфы, и она заиграла чудесную мелодию, аккомпанируя маленьким ангелочкам. Потом незаметно стала сама вторить им своим тоненьким звонким голосом, запела, обратившись лицом к Божественному Младенцу, лежащему в яслях.

И песнь ее звучала как молитва,

И струны арфы вторили ей.

Маля просила маленького Боженьку, чтобы Он не дал ей погибнуть. Она голодна и одинока, бедная маленькая Маля, и жизнь ее со смерти мамы так же одинока и грустна.

Голосок девочки звенит и переливается, и золотые струны арфы звенят и переливаются вместе с ним.

И крупные слезинки выкатились из глаз Мали и повисли на ее длинных ресничках.

И опять все пропало. И вифлеемская пещера, и ясли с Божественным Младенцем, и Богоматерь, и ангелочки.

Стало светло. Зала была полна народу, взрослыми и детьми всех возрастов, одетых одинаково в серые платья и пестрые передники. Детей было гораздо больше, нежели взрослых. Но что это были за дети, Маля не знала.

* * *

Когда Маля очнулась, она увидела нарядную гостиную с пылающим камином, красивую молодую даму и мальчика, приблизительно одного с Малей возраста.

Смутно помнит Маля, что красивая дама привела ее сюда из большой залы, усадила и попросила сыграть ей что-нибудь на арфе. И Маля играла и пела, а красивая дама и мальчик слушали ее с большим вниманием и улыбались ей сочувственной, доброй улыбкой.

– Хорошо, девочка, хорошо! – кивая головою, говорила ей дама. – Ты прекрасно играешь, и у тебя премиленький голосок.

Ты останешься с нами, будешь учиться играть и петь, и в то же время изучать и другие науки. А теперь пойдем в столовую. Я велю накормить тебя и переодеть. Ты, вероятно, голодна?

Но Маля уже не чувствовала голода. Ей хотелось еще раз повидать маленького Боженьку в яслях, и она робко заикнулась об этом.

– Теперь живые картины уже кончились, моя девочка, – ласково отвечала ей дама и погладила по головке маленькую арфистку, – теперь приютские детки будут разбирать елку и смотреть волшебный фонарь.

Так вот что это было. Живая картина в честь Рождества Христова. Живая картина в детском приюте.

А она, Маля, приняла Младенца, лежащего в яслях, за Живого Боженьку Христа.

Теперь она счастлива. С того рождественского сочельника ей не надо ходить по дворам, как раньше. Ее приняли в приют. Маля теперь ведет новую, довольную и счастливую жизнь. Работая наравне с воспитанницами приюта, она в свободные часы под руководством учительницы занимается уроками пения и игры на арфе.

У нее большие способности к музыке, и попечительница обещала девочке заняться ее карьерой и поместить ее в одну из лучших музыкальных школ.

И звездочка Малиного счастья разгорается с того памятного сочельника все ярче и ярче.

Груня Богоданная

Народ говорит: жена добрая, домовитая во сто крат ценней золота. Правду эту Иван Григорьич испытал на себе. Хозяйка у него молодая и такое сокровище, что дай бог всякому. Свежая, здоровая, пригожая, Аграфена Петровна вот уж пятый год замужем. И хоть Иван Григорьич вдвое старше ее, она любит седого мужа всей душой, денно и нощно благодаря Создателя за счастливую долю.

Ясное, веселое лицо Аграфены Петровны верней всяких речей говорило, что нет у нее ни горя на душе, ни тревоги на сердце. Тихо и мирно проходила жизнь этой любящей и всеми любимой женщины. Всегда спокойная, невозмутимая, солнцем сияла она в мужнином доме, и везде ей были рады. Куда ни войдет, всюду принесет мир, согласье и веселье. Рядом с ней и мрачные старики юнели и, будто сбросив десяток годов с плеч, становились мягче, добрей и приветливей. Никогда не слышно было о ней пересудов и злых попреков. Как достигла Аграфена Петровна такого влияния на всех знакомых, она сама не знала, и другие не ведали. Как-то само собой выходило.

– Такая уж молодица: от бога ей дано, – говорили соседи, когда спрашивали у них, отчего при жене Заплатина ни злословить, ни браниться и ничего недоброго никто сделать не может.

Росла она круглой сиротой, но Божий покров всегда был над нею. Не довелось Груне отведать горечи сиротской доли. С младенческой колыбели до брачного венца никогда не знала она ни бед, ни печалей, а приняв венец, рай в мужнин дом внесла и царила в нем.

Но совсем без горя и печалей, что без греха, человеку не прожить. И над Груней, еще девочкой, внезапно разразилась беда. Пришлась бы она ребенку не по силам, если б не нашлось добрых людей, что любовью своей отвели грозу и наполнили мирным счастьем душу девочки.

Отец ее был хоть не из великих тысячников, но все же достаток имел хороший и жил душа в душу с молодой женой, радуясь на подрастающую Груню. Ее одну из всех их детей сохранил Господь, и крепко любили родители свою белокурую дочку.

Как-то раз поехали отец с матерью на ярмарку, где у них была лавка. Взяли с собой и маленькую дочку. А год был тяжелый: холера на ярмарке валила народ. У Грунина отца в один день двое молодцов заболело, отвезли их в больницу. Прошел день-другой, отец с матерью заболели, их тоже в больницу отвезли. Одна-одинешенька среди чужих людей осталась в лавке девятилетняя Груня. За ней приглядывали торговки из соседних лавок. Но она убежала и целый день бродила по незнакомому городу, отыскивая больницу. Наконец, выбившись из сил, заночевала в кустах. Утром голодная девочка уже стояла и плакала у ворот больницы.

Сторожа не пропускали. Долго лежала она под солнечным припеком, громко рыдая и умоляя пустить ее к отцу с матерью. Груню гнали прочь от больничных ворот и говорили, что ни тятьки, ни мамки у нее больше нет, Бедная Груня от больницы не отходила.

Тогда взглянул Господь на сироту милосердным оком и послал к ней доброго человека.

Проведал ярмарочный торговец из-за Волги, что в одной лавке малый ребенок остался. Спросил у соседей, куда девалась сирота – никто не знает. Бросил свое дело добрый человек и стал разыскивать Груню. Отыскал ее у ворот больницы и взял сиротинку в свой дом. Воспитал наравне с родными дочерями. И за те семь лет, что прожила Груня под его кровом, всемеро увеличился его достаток. Из зажиточного крестьянина стал он первым богачом по всему Заволжью. То был осиповский тысячник, Патап Максимыч Чапурин.

Груня была ненамного старше дочерей Патапа Максимыча, с Настей и Парашей она сдружилась за эти годы. И так полюбилась она Патапу Максимычу и Аксинье Захаровне, что те считали ее третьей дочерью.

– Слушай, Аксинья, – говорил хозяйке Патап Максимыч, – с самой той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так думаю: что ни подал нам Бог, – все за нее, за голубку. Смотри же у меня, все под Богом ходим, коли вдруг пошлет мне Господь смертный час и не успею я устроить Грунино будущее, ты ее не обидь.

– Чего ты только не скажешь, Максимыч, – с досадой ответила Аксинья Захаровна. – Ну, подумай, умная ты голова, можно разве обидеть Грунюшку? Во утробе не носила, своей грудью не кормила, а все ж я ей мать.

– Знаю про то, Захаровна, и вижу, – продолжал Патап Максимыч, – я говорю для того, что ты баба. Правильно говорят: «Баба что мешок: что в него положишь, то и несет». Мало ли есть завистников? Впутаются не в свое дело и все вверх дном перевернут.

– Да что ты, в самом деле, Максимыч, дура, что ли, я повитая? Послушаюсь я злых людей, обижу я Грунюшку? Да никак ты с ума спятил? – заговорила, возвышая голос, Аксинья Захаровна и утирая рукавом выступившие слезы. – Обидчик ты этакой, право обидчик. Какое слово про меня молвил. По сердцу ровно ножом полоснул!

– А ты горла-то зря не дери, – сказал ей Патап Максимыч. – Молчи да слушай и все в точности исполни. Бог даст, женихи станут к Груне свататься и к дочерям – приданое всем поровну. Что Настасье, что Прасковье, то и Груне… Слышишь? А помрем мы с тобой, весь дом и все добро, что останется, тоже на три доли всем поровну. Помни же завет мой. Не то моим костям в гробу покоя не будет. Не будь Настасье с Прасковьей родительского моего благословения, коли поровну они с Груней не поделятся. Не мое и не их добро, что мы нажили: его Бог ради Груни послал. А теперь вот что, – продолжал он, значительно понизив голос, – на той неделе, накануне Иванова дня, Груня именинница. Возьми канаус, что из Астрахани привезен, сарафан имениннице справь, пуговицы были бы серебряные. Есть там у тебя. И дочерям такие же сарафаны сшей, канауса на всех должно хватить.

Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всем жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня. Не было человека, кто бы не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней не чаяли; хоть и немногим была постарше их Груня, они во всем ее слушались. Ни у той, ни у другой никаких тайн от Груни не бывало. Но не судьба им была вместе с Груней вырасти.

Только что Груня заневестилась, стал Патап Максимыч присматривать хорошего степенного человека, в руки которого без страха можно было бы отдать Богоданную дочку.

* * *

В то время овдовел Иван Григорьич и остался с маленькими детьми на руках. Известно, вдовец деткам не отец, сам круглый сирота. Нет за малыми детьми ухода, не от кого им услышать доброго материнского слова. Горе великое малым деткам остаться без матери. Понимал это горемычный Иван Григорьич, и тоской разрывалось его сердце, глядя на сироток. Тут и хозяйство разладилось. Известное дело, без хозяйки дом, как без крыши. Скорбно и тяжко было Ивану Григорьичу. Как делу помочь? Жениться?

Жениться не мудрость, и дурак сумеет, но как вдовцу найти жену добрую, хозяйку хорошую, мать чужим детям? Где? В каком царстве, в каком государстве? Мало таких.

Как ни прикидывал Иван Григорьич, как ни припоминал знакомых вдов и девушек, ни одной мало-мальски подходящей не отыскалось. До гробовой доски, до белого савана думал бы бедный Иван Григорьич, если бы друг не выручил, Патап Максимыч.

Справив сорочины по покойнице, стал Иван Григорьич из дому по делам уезжать. Еще хуже пошло. Хозяйством у него заправляла Спиридоновна, родственница покойницы, старуха хворая. Хотела бы она с домом справиться – да не умела. Детей любила, но по-своему: в неряшестве Спиридоновна беды не видела, а тумаки, думала она, детям нужны: умнее будут.

Другой хозяйки Ивану Григорьичу негде было взять: родни только и есть, что Спиридоновна, а чужую в дом ко вдовцу зазорно ввести. Не по чину, не по обряду: у добрых людей так не водится.

Заехал однажды Иван Григорьич в Осиповку развеяться беседой с другом. Пора была вечерняя. В передней горнице вся семья Патапа Максимыча за чаем сидела. Обе дочери и Груня были тогда в Осиповке.

Патап Максимыч и Аксинья Захаровна при них завели с гостем беседу, толковали про его трудности. Настя – тогда ей только тринадцать лет минуло – о чем-то посмеивалась с Парашей, а шестнадцатилетняя Груня прислушивалась к речам говоривших.

Попили чай. С громким смехом Настя с Парашей выбежали из горницы на огород, звали с собой Груню, но Груня не пошла. Уселись кумовья за столом, Аксинья Захаровна к ним же подсела с шитьем, рядом с ней Груня с вязаньем.

– Вот и живу я, кумушка, – говорил Иван Григорьич Захаровне. – Один как перст. Слова не с кем перемолвить, умрешь – поплакать некому, помянуть некому.

– Что ты, батька, – возразила Аксинья Захаровна, – детки по родительской душеньке помянники.

– Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, – отвечал Иван Григорьич. – Пропащие они дети без матери… Нестройно, нескладно в доме у меня. Не глядел бы. Все вроде на своем месте, а не то… Пустым пахнет, кумушка.

– Это так, – пригорюнясь, ответила Аксинья Захаровна, – правду говорят: без хозяйки дом, что мертвец несхороненный.

– Да дом. Пропадай он совсем, – молвил Иван Григорьич. – Не дом крушит меня – сироты мои бедные. Как расти им без матери? Ходит за ними Спиридоновна как умеет, усердствует, да разве мать? Ни приласкать, ни приголубить. У отца в дому, а детям горькая доля. Приедешь из города или с мельницы: дети не умыты, не чесаны, грязные, оборванные. При покойнице разве было так? А без меня иной раз голодными спать ложатся. Спиридоновна – старая, хворая; где ей за всем углядеть? Рада-радешенька до подушки добраться, а работницы народ вольный. Спиридоновна на боковую, они вон, дети-то одни и остались.

И, склонив голову, тяжело вздохнул Иван Григорьич. Слезы в его глазах засверкали.

Пристально глядела на плачущего вдовца Груня. Жаль ей стало сироток. Вспомнила, как сама, голодная, бродила она по чужому городу.

– Жениться надо, кум, вот что, – сказал Патап Максимыч.

– Легко сказать, а сделать-то как? – отвечал Иван Григорьич.

– Надо искать. Известно дело, невеста сама в дом не придет, – сказал Патап Максимыч.

– Где ее сыщешь? – печально молвил Иван Григорьич. – Не жену надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне не надо, деток бы только любила, вместо бы родной матери была для них. А такую и днем с огнем не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок смотрел. Ни одна не подходит. Ах, сироты вы мои, сиротки горькие. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.

– Что ты? Христос с тобой. Опомнись, куманек, – вступилась Аксинья Захаровна. – Можно ль так отцу про детей говорить? Молись Богу да Пресвятой Богородице, не оставят. Сам знаешь: за сиротой сам Бог с калитой.

Долго толковали про бедовую участь Ивана Григорьича. Он уехал. Аксинья Захаровна по хозяйству вышла. Груня стояла у окна и задумчиво обрывала поблекшие листья розы. В глазах у нее стояли слезы. Патап Максимыч заметил их, подошел к Груне и спросил ласково:

– Что ты, дочка моя милая?

Взглянула Груня на названого отца, и слезы хлынули из очей ее.

– Что ты, что с тобой, Грунюшка? – спрашивал ее Патап Максимыч. – О чем это ты?

– Сироток жалко мне, тятя, – трепетным голосом ответила девушка, припав к плечу названого родителя. – Сама сирота. Пошлет ли Господь им родную мать, как мне послал? Голубчик тятенька, жалко мне их.

– Господь возлюбит слезы твои, Груня, – отвечал тронутый Патап Максимыч, обнимая ее, – святые ангелы отнесут их на небеса. Сядем, голубушка.

И они сели рядом на диван.

– Помнишь, что у Златоуста про такие слезы сказано? – внушительно продолжал Патап Максимыч. – Слезы те паче поста и молитвы, и сам Спас пречистыми устами своими рек: «Никто же больше тоя любви имать, аще кто душу свою положит за други своя…» Добрая ты у меня, Груня. Господь тебя не оставит.

– Тятенька, голубчик, как бы сирот-то устроить? – говорила Груня, ясно глядя в лицо Патапу Максимычу. – Я бы душу свою за них отдала.

Молчал Патап Максимыч, глядя с любовью на Груню. Она продолжала:

– Сама сиротой я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а все же я помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да маменьку, оттого и не познала я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу. Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя. Одно только вот перед Богом тебе говорю: люблю тебя и маменьку как родных отца с матерью.

– Полно, полно, моя ясынька, полно, приветная, полно, – говорил растроганный Патап Максимыч, – Что ж нам еще от тебя? Любовью своей сторицей нам платишь. Ты нам счастье в дом принесла. Не мы тебе, ты добро нам делала.

– Тятя, тятя, не говори. Не воздать мне за ваши милости. А если уж вам не воздать, Богу-то как воздать?

Припала Груня к груди Патапа Максимыча и зарыдала.

– Добрыми делами, Груня, воздашь, – сказал Патап Максимыч, гладя по голове девушку. – Молись, трудись, бедных не забывай. Никогда, никогда не забывай бедных да несчастных. Это Богу угодней всего.

– Слушай, тятя, что я скажу, – молвила Груня с такой твердостью, что Патап Максимыч, зорко поглядел ей в глаза и не узнал Богоданной дочки своей. Новый человек перед ним говорил. – Давно я о том думала, – продолжала Груня, – еще махонькою была, и тогда уж думала: как ты меня призрел, так и мне надо сирот призирать. Этим только и могу я Богу воздать. Как думаешь ты, тятя?

– Ты это хорошо сказала, Груня, – молвил Патап Максимыч, – по-божески.

– Жаль мне сироток Ивана Григорьича, – сказала Груня, – я бы, кажись, была им матерью, какую он ищет.

– Как же так? – едва веря ушам своим, спросил Патап Максимыч. – Нешто пойдешь за старика?

– Пойду, тятя, – твердо сказала Груня. – Он добрый. Да мне не он… Мне бы только сироток призреть.

– Да ведь он старый. Тебе не ровня, – молвил Чапурин.

– Стар ли он, молод – по мне все одно, – отвечала Груня. – Не за него, ради бедных сирот.

– Ах ты, Грунюшка моя, Грунюшка, – говорил глубоко растроганный Патап Максимыч, обнимая девушку и нежно целуя ее. – Ангельская твоя душенька. Стар я, много всего на веку видал, а такой любви к ближнему, такой жалости к малым сиротам не видывал, не слыхивал. Чистая, святая твоя душенька.

– Тятя, тятя, что ты? – вскрикнула Груня.

Богоданная дочка и названный отец крепко обнялись.

* * *

Рано утром Патап Максимыч собрался и поехал в Вихорево. Войдя в дом Ивана Григорьича, увидел он друга и кума в таком гневе, что не узнал его. Возвратясь из Осиповки, вдовец узнал, что один его ребенок кипятком обварен, другой избит до крови. От недосмотра Спиридоновны и нянек пятилетняя Марфуша, резвясь, уронила самовар и обварила старшую сестру. Спиридоновна поучила Марфушу уму-разуму: в кровь избила ее.

– Вот, кум, посмотри на мое житье! – говорил Иван Григорьич. – Полюбуйся: одну обварили, другую избили. Просто беда, Патап Максимыч, друг мой любезный. Не придумаю, что и делать.

– Молчи ты, – весело отвечал на его жалобы Патап Максимыч. – Я к тебе с радостью.

– Какие тут радости! – с досадой отозвался Иван Григорьич. – Не до радости мне. Думаю, не придумаю, какую бы старуху мне в дом взять. Спиридоновна никуда не годится.

– Да ты слушай, что говорить стану, – сказал Патап Максимыч. – Невеста на примете.

– Какая тут невеста, – с досадой отозвался Иван Григорьич, – не до шуток мне, Патап Максимыч. Побойся Бога: человек в горе, а он с издевками.

– Хорошая невеста, – продолжал свое Чапурин. – Настоящая мать будет твоим сиротам. Добрая, разумная. И жена будет хорошая, и хозяйка добрая. Да к тому ж не из бедных – тысяч тридцать приданого получишь, да после родителей столько же, если не больше, получишь. Девка молодая, красавица писаная. А уж добрая. Детей твоих любит: не всякая, братец, мать любит так свое детище.

– Полно сказки-то сказывать, – отвечал Иван Григорьич. – Про какую царевну-королевну речь ведешь? За морем, за океаном, что ль, такую сыскал?

– Поближе найдется, – улыбаясь, говорил Патап Максимыч.

– Не мути мою душу, – с грустью и досадой ответил Иван Григорьич, – не для того с тобой до седых волос в дружбе прожили, чтоб в старости издеваться друг над другом. Полно чепуху-то молоть, про домашних лучше скажи? Что Аксинья Захаровна? Детки?

– Чего им делается? И сегодня живут по-вчерашнему, как вчера видел, так и есть, – отвечал Патап Максимыч. – Да слушай же, не с баснями я приехал к тебе, с настоящим делом.

– С каким это? – спросил Иван Григорьич.

– Да все насчет того… Про невесту.

– Про какую? Где ты ее за ночь-то выкопал?

– Да хоть про нашу Груню, – молвил Патап Максимыч.

– С ума ты спятил, – отвечал Иван Григорьич.

– Дело говорю.

– Да подумай ты, голова, у нас с тобой бороды седые, а она ребенок. Сколько годов-то?

– Семнадцатый пошел. Как есть заправская невеста.

– То-то и есть, – сказал Иван Григорьич. – Ровня, что ли? Охота ей за старика с детьми идти.

– Без ее согласья, известно, нельзя дело сладить, – отвечал Патап Максимыч. – она мне хоть и дочка, а все ж не родная. Будь Настасья постарше да не крестная тебе дочь, я бы разговаривать не стал, сейчас бы с тобой по рукам, потому что она мое детище – куда хочу, туда и дену. А с Груней надо поговорить. Поговорить, что ли?

– Да полно тебе чепуху-то нести! – сказал Иван Григорьич. – Статочно ли дело, чтобы Груня за меня пошла? Полно. И без того тошно.

– А как согласна будет – женишься? – спросил Патап Максимыч.

– Пустое дело, кум, говоришь, – отвечал Иван Григорьич. – Охотой не пойдет, силой брать не желаю.

– Тогда слушай, о чем мы вчера с ней говорили, как только ты из Осиповки уехал.

И рассказал Патап Максимыч Ивану Григорьичу о своем разговоре с Груней. Во время рассказа Иван Григорьич больше и больше склонял голову, и, когда Патап Максимыч закончил, он встал и, смотря плачущими глазами на иконы, перекрестился и сделал земной поклон.

– Голубушка, – сказал он. – святая душа! Ангел Господень! Гришутка, Марфуша… Бегите скорей!

Вбежал шестилетний мальчик в красной рубашонке и Марфуша с синяками и запекшимся рубцом на щеке.

– Молитесь Богу, дети, – сказал им Иван Григорьич. – Кладите земные поклоны, творите молитву за мной: «Сохрани, Господи, и помилуй рабу твою, девицу Агриппину. Воздай ей за добро добром, владыка многомилостивый». Вот вам отцовский наказ, – молвил детям Иван Григорьич, – по утрам и на сон грядущий каждый день молитесь за здравье рабы Божьей Агриппины. Слышите? И Маша чтобы молилась. Ну, да я сам ей скажу.

– Какая же это Агриппина, тятя? – спросил маленький Гриша.

– Святая душа, что любит вас, добра вам хочет. Вот кто она такая: мать ваша, – сказал детям Иван Григорьич.

На другой день были смотрины, но не такие, как бывают обыкновенно. Никого из посторонних тут не было, и свахи не было, а жених, увидев невесту, поступил не по старому чину, не по дедовскому обряду.

Как увидел он Груню, в землю ей поклонился и, дав волю слезам, говорил, рыдая:

– Матушка, святая твоя душа. Аграфена Петровна! Будь матерью моим сиротам.

– Буду, – тихо с улыбкой промолвила Груня.

Через две недели привезли беглого попа из Городца, и в моленной Патапа Максимыча он обвенчал Груню с Иваном Григорьичем.

Засиял в Вихореве осиротелый дом Заплатина. Достаток его удвоился благодаря приданому, принесенному молодой женой. Как сказал, так и сделал Патап Максимыч: дал за Груней тридцать тысяч целковых.

Растит Груня чужих детей, растит и своих: два уже у нее ребеночка. И никакой меж детьми разницы не видит, пасынка с падчерицами любит не меньше родных детей. А хозяйка какая вышла, просто на удивление.

И прошла слава по Заволжью про молодую жену вихоревского тысячника. Добрая, хорошая слава. Дай Бог всякому такой славы.

Юная мученица

Неподалеку от одного из городов Испании жила девушка Евлалия, дочь родителей-христиан.

Она с детства возлюбила Христа и сама была любима родителями за кротость, смирение и разум. Она любила читать Священное Писание и мечтала всю свою жизнь остаться девой.

Временами любовь ее ко Христу искала себе выхода в каком-нибудь подвиге. И вся душа ее трепетала, когда она слышала рассказы о том, как такие же, как она, юные девы всенародно исповедовали Христа и принимали за Него муки от лютых мучителей.

Времена тогда были тяжелые, и христиан преследовали и часто предавали мучительной смерти.

Евлалии шел шестнадцатый год. В соседнем городе игемон Декиан стал принуждать христиан приносить жертвы идолам.

Когда Евлалия услышала об этом, она приняла это за призыв Божий. Она никому ничего не сказала, но, затворившись у себя, в восторге стала молиться:

– Благодарю Тебя, Господи, что Ты подаешь мне то, о чем я мечтала. Верю, что с Твоей помощью исполнится желание моего сердца.

Отец, проходивший в это время мимо ее комнаты, услышал эту молитву и спросил, о чем она радуется. Но она не хотела открывать тайну, боялась, что родители, по великой любви к ней, помешают идти на подвиг и не дадут возможности исполнить заветное желание – пострадать за Христа.

Настала ночь. Все в доме спали. Уже петух прокричал в первый раз. Проведя всю ночь в молитве, Евлалия потихоньку вышла из дома. Охваченная своим стремлением, она даже не бросила прощального взгляда на отеческий дом, не вспомнила о том, как счастлива была здесь, в родной семье.

С тихой молитвой она бесстрашно шла в ночной темноте в город, не заботясь о том, что каменистая дорога ранила ее ноги, не привыкшие ходить по острым камням.

На рассвете она вошла в городские ворота и услышала голос глашатаев, которые призывали народ на площадь. Там, на высоком троне, восседал игемон Декиан. Со всех сторон его окружали толпы народа. Пробравшись к самому игемону, Евлалия смело сказала ему:

– Судья неправедный, сидящий на высоком престоле и не боящийся Того Бога, Который превыше всех! Для того ли сидишь здесь, чтобы губить неповинных людей, которых Господь создал по образу и подобию Своему на служение Себе, а ты заставляешь их служить сатане и казнишь!

Народ с изумлением слушал эти смелые речи, а игемон спросил:

– Кто ты, дерзнувшая предстать к нам на суд, незваная, бросающая нам в лицо дерзкие слова?

Тщетно игемон, тронутый ее юностью, уговаривал Евлалию принести жертву богам. Она уже осудила себя на муки.

Евлалию привязали к пыточному столбу, имевшему вид креста, и стали строгать железными гребнями ее невинное юное тело. С нее содрали таким образом всю кожу. Она громко молилась Богу о помощи. Ее стали опалять зажженными свечами. Она пела слова псалма:

«Господь заступник души моей!»

И когда огонь свеч, которыми ее пытали, обратился вдруг на палачей и обжег им лица, в радости перед этим чудом юная мученица стала молиться Господу Иисусу Христу:

– Услыши молитву мою, покажи на мне милосердие Твое и прими меня в покой к избранным Твоим в жизнь вечную!

Она помолилась и предала свой дух Господу. И в ту минуту народ увидел: голубица, белая, как снег, слетела с ее уст и воспарила к небу.

Так совершила свой подвиг юная Евлалия-дева, христианка.

Посрамленный ее мужеством, игемон в ярости приказал, чтобы никто не смел снимать с креста тела мученицы, пока его не склюют птицы. Когда игемон ушел, внезапно из облака выпал снег и окутал тело мученицы, как белой одеждой. На стражу напал страх, и они отступили не смея стоять рядом.

Утром родители Евлалии стали искать ее по всему дому. К полудню до них дошел слух, что Евлалия замучена за Христа, и они бросились на площадь, где нашли ее висящей на крестном древе. Обливаясь слезами, они смотрели на тело дочери. Она висела с поникшей головой, с руками, распростертыми крестообразно. Белый снег, как погребальный саван, покрывал ее. Они и плакали и радовались, что их дочь приняла венец мученичества и вошла в чертог Небесного Жениха.

Приблизиться к телу дочери они не могли, этого не позволяла стража.

На третий день несколько благочестивых христиан, пользуясь ночной темнотой, взяли святые мощи мученицы и обернули их плащаницей.

Один из них, Феликс, тоже впоследствии принявший муки за Христа, глядя на лицо мученицы, радостно воскликнул:

– Госпожа Евлалия, ты прежде нас сподобилась принять мученический венец!

И когда Феликс произнес это приветствие, на лице девицы, умученной три дня назад, появилась улыбка.

Подвиг девицы

Урбан – могущественный, богатый, знатный человек – был начальником города Тира. У него была дочь, отроковица Христина, которая с детских лет познала Бога и положила за Него свою душу.

Когда Христина достигла одиннадцатилетнего возраста, она превосходила всех своих сверстниц чудной красотой. Отцу не хотелось, чтобы люди смотрели на нее. Ему казалось, что лишний взгляд осквернит эту свежую, нежную красоту. Он поселил ее в прекрасных покоях, которые обставил золотыми и серебряными идолами, и научил ее ежедневно воскурять перед ними жертвенный фимиам.

Когда отцы тех юношей, которые, по слухам о необыкновенной красоте Христины, сватали у Урбана его дочь, он отвечал им:

– Она замуж не выйдет, боги избрали ее, и она всю свою жизнь в девстве будет служить им.

* * *

Христина любила смотреть на красоту мира, на блеск солнца и мигание ночных звезд. Все громче и громче природа внушала ей мысль о том, что должно быть общее великое начало вселенной. Идолы ей опротивели, она не приносила им уже больше воскурений. Глядя на восток, она ждала какого-то озарения, словно ей должен был блеснуть чудный образ обретенного Бога. Постепенно в душе она стала чтить Единого, на небесах живущего, и молилась Ему со слезами, чтобы открыл ей Себя и чтобы она узнала Того, любовью к Кому горит ее сердце.

И тут Господь дивным образом внял молитве Своей рабы. Ей явился Ангел Господень, ознаменовал ее крестным знамением, нарек ее Христовой невестой, наставил в богопознании и возвестил страдальческий подвиг: три палача будут мучить ее за Единого в Троице Бога. Укрепив ее на подвиг, Ангел напитал ее хлебом, так как она была изнурена от долгого поста.

Услажденная любовью Христовой, безмерно счастливая, в юной ревности своей Христина начала по очереди разбивать золотых и серебряных идолов, и куски металла, выброшенные ночью, прохожие подбирали поутру.

Урбан, наконец, узнал о том, как обращается с идолами его дочь, и ярость его как ревностного язычника была несказанна. Он казнил приставленных к дочери рабынь, а Христину, которая бесстрашно исповедовала себя христианкой, велел бичевать и бросить в темницу. На другой день он стал всенародно судить ее – не как дочь, а как оскорбительницу богов.

На суде Урбан сначала уговаривал дочь, чтобы она загладила свою вину перед богами. Когда же Христина сказала отцу, чтобы он не называл ее дочерью, так как между ними нет ничего общего, игемон в ярости велел обнажить отроковицу и строгать острым железом.

Муки ожесточались. Плоть падала кусками, так что стали видны кости. Мученица молчала. Но вместе с невыносимыми телесными страданиями в душе ее была тайная сладость. Она переживала вновь минуты единения со Христом – те минуты, когда Ангел, посланный с неба, укреплял ее тайным богопознанием. Ни огонь, на котором ее жгли, ни кипящее масло, которым ее поливали, не вырвали из ее уст крика страдания. Ангел, невидимо облегчил ее муки. И вдруг из костра, на котором ее пытали, вырвалось громадное пламя и опалило тысячу язычников.

Ночью в темницу, куда она была брошена, явился Ангел Господень, исцелил ее от ран и накормил.

И она в радости славословила Бога.

На другой день ее посадили в лодку, привязали на шею тяжелый камень и сбросили в море. Но Ангел принял ее на свои руки, отвязал камень, и святая, поддерживаемая бесплотным помощником, шла по воде, как посуху. И море послужило ей купелью святого крещения. И светлое облако осенило ее, и голос свыше прозвучал, призывая на нее по чину святого крещения имя Святой Троицы, и видела она явившегося ей Господа, изрекшего радостные слова.

Когда Христина предстала перед отцом, он долго не мог опомниться от ужаса, увидя мученицу, явившуюся к нему из морской бездны. Он велел на другой день казнить ее, но в ту же ночь коса смерти внезапно прервала его жизнь.

Отроковицу Христину мучил игемон, прибывший на смену Урбану, но мученица снова была твердой в исповедании святого имени Иисуса Христа и сокрушила идола Аполлона. Когда пал идол, оказался мертвым и игемон, и тогда обратилось ко Господу три тысячи язычников.

И тогда был послан в Тир новый игемон, Юлиан. Пять дней он держал святую мученицу в раскаленной печи. Но Бог, сохранивший отроков в пещи вавилонской, сохранил и Христину.

На Христину были выпущены ядовитые змеи, но не повредили ей, и, по слову ее, расползлись по пустынным местам. Ей отрезали груди, отрезали язык, и, наконец, трем воинам было велено пронзить ее мечами. И такую силу показал на ней Бог, что три лютых мучителя еле смогли одолеть отроковицу.

Мать-христианка

В Церкви Христовой и мужчины, и женщины одинаково призваны для проповеди Святого Евангелия. Примером тому служат святые жены-мироносицы, которые не только служили Господу в Его земной жизни, но и после Его Воскресения много потрудились для проповеди Евангелия среди язычников. Святая равноапостольная Мария Магдалина, например, после Вознесения Господа проповедовала веру Христову во многих странах и даже была в Риме.

Сохранилось предание, что в Риме святая равноапостольная Мария Магдалина предстала перед императором Тиверием и возвестила ему о Христе Спасителе. Из Рима она прибыла в город Ефес к святому Иоанну Богослову и там также проповедовала о Христе.

Другая мироносица, святая Мариамна, сестра святого апостола Филиппа, сопутствовала своему брату и разделяла с ним и с апостолом Варфоломеем труды и страдания при проповеди Святого Евангелия. В некоторых городах они втроем наставляли неверных на путь спасения и многих привели ко Христу. После мученической кончины своего святого брата Мариамна пошла в Ликаонию к язычникам, проповедовала там Святое Евангелие и почила с миром.

* * *

Святая Иуния, родственница апостола Павла, вместе со святым Андроником, принадлежавшим к числу семидесяти апостолов, также ревностно трудилась, проповедуя Святое Евангелие.

* * *

Святая великомученица Ирина обратила ко Христу своих родителей, весь царский дом и около восьмидесяти тысяч жителей города Магеддона. В городе Каллиполе она привела ко Христу до ста тысяч человек, а во Фракии, в городе Месемврии, обратила к вере Христовой царя и весь народ.

* * *

Некоторых святых жен за большие труды в распространении Христовой веры называют равноапостольными. Это святая Мария Магдалина, святая первомученица Фекла, святая царица Елена, святая Ольга, великая княгиня Русской земли, и другие.

* * *

Женщины-христианки, и вы должны подражать высокому примеру святых жен-мироносиц, трудившихся для распространения Христовой веры. Ваша проповедь о Христе необходима и теперь. Проповедуйте веру Христову вашим детям. Семья – место для вашей проповеди. И сколько может сделать добра для своих детей мать-христианка! Как легко она может посеять в сердцах детей страх Божий, любовь к ближнему, послушание и многие другие христианские добродетели и правила благочестия. Мать-христианка сумеет лучше других научить своих детей и верить, и любить, и надеяться на Бога, и трудиться, и беречь родительское достояние, словом, жить по закону и заповедям Божиим. Пусть же всякая мать-христианка, питающая своих детей телесно, насыщает их и духовной пищей. Если сын вырастет верующим и благочестивым, то он и Бога будет бояться, и родителей своих будет любить и уважать, и в старости о них заботиться, и не дерзнет ослушаться отца или матери или оскорбить их.

* * *

Во время гонений на христиан было много примеров твердости в вере, любви и послушания детей, воспитанных матерями-христианками. Одна мать так говорила своему сыну во время гонений: «Сын мой! Не считай твои годы, но с самых юных лет помни о Господе. Ничто на свете не достойно столь горячей любви, как Бог. Ты скоро увидишь, что для Него оставляешь и что в Нем приобретаешь!» Внушения матери не остались напрасными.

* * *

– От кого ты узнал, что Бог един? – спрашивал языческий судья одного христианского отрока.

– Этому меня научила мать, а ее научил Дух Святой! Когда я еще был в колыбели, тогда научился веровать во Христа!

* * *

Святая София посеяла в сердцах своих юных дочерей – Веры, Надежды и Любови – семена истинной веры. Они доказали твердость своей веры, претерпев ужасные муки за имя Христово. Напрасно бессердечные мучители склоняли их к измене христианской вере, они отдали жизнь за ту веру, которую их благочестивая мать, святая София, вселила в их сердца.

* * *

У святой Эмилии после смерти мужа осталось девять детей. Она воспитала их в глубокой вере и благочестии. Трое из них впоследствии стали епископами и великими учителями Церкви: Василий Великий, Григорий Нисский и Петр Севастийский.

* * *

Праведная Нонна молила Господа даровать ей сына и обещала посвятить его на служение Ему. Господь исполнил ее усердную молитву: у нее родился сын Григорий. Благочестивая мать старалась внушить ему еще с отроческих лет веру в Бога, любовь к Нему и правила христианского благочестия. Григорий стал епископом, был великим учителем и богословом.

* * *

И благочестивая Анфуса, мать святителя Иоанна Златоуста, овдовев на двадцатом году своей жизни, не захотела вступить во второй брак, а занялась воспитанием своего сына и старалась, чтобы он изучил Божественное Писание. И ничто потом не могло изгладить из его души этого воспитания: ни дурные примеры товарищей, ни языческие учителя.

* * *

Пример Моники, матери блаженного Августина, особенно ясно показывает, что может сделать мать-христианка для своих детей. Блаженный Августин получил от своей матери первое наставление в вере и благочестии. Но, не успев укрепиться в истинах святой веры, живя в кругу распущенных товарищей, он увлекся их примером, стал вести беспорядочную жизнь и даже впал в ересь. Однако благодаря горячим молитвам матери он снова встал на истинный путь и вернулся к Богу.

* * *

Вот как велико и благотворно влияние матери-христианки на своих детей! Поэтому, женщины-христианки, учите и вы детей основам Христовой веры, заповедям Божиим, молитвам, воспитывайте их в страхе Божием. Таким образом, готовьте из них истинных чад Церкви, верных слуг нашему Отечеству. В этом ваша главная обязанность, в этом ваша проповедь Святого Евангелия.

Христианским воспитанием детей и собственным примером доброй и благочестивой жизни вы устроите благополучие и счастье своих детей, за что получите в этой жизни милость и благословение от Бога, а в жизни будущей удостоитесь блаженства и славы.

Блаженна та мать-христианка, которая и для земной жизни родила, и к вечной жизни приготовила детей. Такая мать бестрепетно предстанет перед Праведным Судией и скажет:

– Вот я и дети, которых Ты дал мне, Господи!

«Христиан – ко львам!»

Святая Перпетуя была дочерью богатого и знатного гражданина одного из богатейших городов Северной Африки – Карфагена. Она приняла христианство, когда уже была замужем и имела ребенка.

Жизнь идолопоклонников того времени была пропитана языческим духом. Особенно тяжелым было положение жены-христианки, бывшей замужем за язычником. Здесь это разделение вносило недоверие в отношения между мужем и женой. Могла ли супруга язычника спокойно молиться, живя с мужем, который зачастую был деспотом? Она не могла, не возбуждая подозрений, посещать Божественную службу, не могла оказывать гостеприимство странствующим братьям, не могла посещать мучеников в темницах. Нередко язычник-муж, не встречая у жены сочувствия, становился ее палачом. Такова была жизнь христиан в языческом обществе, вот почему она часто заканчивалась мученической смертью.

В Карфагене началось гонение на христиан. Наступило тревожное время для Церкви. Кровожадный крик: «Христиан – ко львам!» громко раздавался на улицах города. Язычники толпами врывались в дома служителей истинного Бога, хватали христиан и грабили их имущество. Однажды схватили и молодую Перпетую и бросили ее в темницу. Она находилась в сыром подземелье. Ни свет, ни свежий воздух не проникали туда. Заключенных томили голодом и жаждой. Большим утешением для заключенных были их посещения верующими. Христиане смогли добиться того, чтобы Перпетуе позволяли в течение нескольких часов в день общаться со своим ребенком, и она могла кормить грудью свое дитя. Через некоторое время ей позволили взять младенца в тюрьму.

– Темница теперь стала для меня дворцом, – говорила обрадованная мать, обнимая своего малютку.

Однажды Перпетуя увидела сон. Ей приснилась золотая лестница высотой до неба. Она была такой узкой, что только одному человеку можно было идти по ней. Около лестницы лежали орудия пытки, а внизу стояло мерзкое чудовище. Перпетуя посмотрела наверх. Там, на небе, она увидела своего брата Сатура.

– Сестра, я жду тебя, – воскликнул Сатур, – но берегись чудовища!

– Господь Иисус Христос поможет мне, – ответила Перпетуя, – и оно не причинит мне вреда!

Когда она подошла к лестнице, чудовище медленно и грозно подняло голову. Перпетуя бесстрашно поднялась на первую ступеньку и сокрушила голову монстра. На этом она проснулась.

Медленно тянулось время в темнице, тяжело было узникам переносить жару, голод, жажду. Но невыносимее всего были посещения родственников, которые уговаривали христиан сойти с креста и отречься от Спасителя. В темницу к Перпетуе пришел ее престарелый отец. Он умолял ее на коленях одуматься.

– Дитя мое, – говорил он, – умилосердись над моей сединой, пожалей своего отца, если я еще достоин этого. Вспомни, как я носил тебя на руках, как лелеял тебя! Посмотри на свою мать, братьев, на сына, которому не жить без тебя! Не делай нас несчастными!

С невыразимой тоской смотрела мученица на отца.

– Батюшка! Наша жизнь не в нашей власти: мы все в руках Божиих!

Через несколько дней состоялся суд. Туда пришла большая толпа любопытных. Когда Перпетуе выносили приговор, к ней подошел отец с младенцем на руках.

– Пожалей своего ребенка! – воскликнул он.

Судья подал знак, и солдаты палками отогнали несчастного отца. Перпетуе было невыносимо горько видеть страдания старца, будто это ей наносили удары. После этого судья обратился к мученице:

– Пощади седину отца, сжалься над своим ребенком, принеси жертву богам!

– Ни за что на свете!

– Итак, ты христианка?

– Да, я христианка!

Перпетую приговорили бросить на съедение диким зверям в ближайшие праздники. По обычаю, для тех, кто был осужден на эту казнь, накануне смерти устраивали пир. Перпетуя и остальные мученики не прикоснулись к этой еде, они провели ночь перед казнью в молитве.

Наконец настал последний день их жизни. Они шли из темницы как будто не на смертную казнь, а на Небо, спокойно и с достоинством. Когда они подошли к воротам, воины хотели заставить их надеть другую одежду: мужчин – красные мантии жрецов Сатурна, а женщин – белые повязки жриц Цереры. Но мученики отказались.

Войдя в амфитеатр, осужденные обратились к народу и рассказали о суде Божием. Раздраженная этими словами толпа потребовала, чтобы их избили, и это кровожадное требование было выполнено. Осужденных бросили на растерзание диким зверям в цирке, но звери не тронули святых мучеников, поэтому все они были усечены мечами.

Девица и волхв

Святой Симеон, епископ Персидский, приняв мученический венец за веру Христову, оставил после себя двух сестер. Младшую из них звали Фервуфа. Ее случайно увидела супруга царя Савория и была так поражена ее красотой и разумом, что взяла Фервуфу вместе с сестрой во дворец.

На следующий день царица разболелась и позвала на помощь волхвов. К несчастью, один из них, увидев Фервуфу, так прельстился ее красотой, что, вернувшись домой, немедленно послал к ней сватов. Он был несказанно удивлен, когда получил ответ: Фервуфа не может стать женой идолопоклонника! Надменный волхв оскорбился, и его любовь быстро переросла в ненависть. После этого он пошел к царю и сказал ему, что царица заболела не случайно. Якобы ее болезнь похожа на отравление медленным ядом, который ей, без сомнения, дают христианки, живущие во дворце. Тем самым они хотят отомстить за смерть своего брата, епископа Симеона.

Персидские монархи уважали советы и прорицания своих волхвов, и Фервуфу, ее сестру и служанку немедленно привели к царю. Их допрашивали и судили не только как христианок, но как волшебниц и убийц. На суде святые мученицы бесстрашно объявили, что они христианки и не совершали злодеяния, в котором их обвиняют, но готовы принять смерть за Христа.

Главный судья, волхв Мавптис, пленился красотой святой девы Фервуфы и тайно прислал к ней в темницу своего слугу с предложением освободить ее, если только девушка согласится стать его женой. Такое же предложение сделали святой деве и двое остальных судей, тайно один от другого.

Все эти предложения святая Фервуфа отвергла, сказав, что она – невеста Христова и на земной брак никогда не согласится. После этого мученицы как христианки и волшебницы были признаны виновными в отравлении царицы и приговорены к мучительной казни. Каждую из них привязали к столбам и перепилили надвое.

Тела святых мучениц были брошены в ров, откуда их тайно взяли христиане и предали погребению.

Мужество христианских женщин

В Антиохии жила благочестивая вдова по имени Публия. После смерти мужа она посвятила свою жизнь Богу, стала диаконисой. С ней поселились целомудренные девы, давшие Господу обет безбрачия.

Правитель Юлиан всячески притеснял верующих, его ненависть, запрещения и угрозы тяготели над всем, что носило имя Христа. Однажды Юлиан проходил мимо обители Публии. Увидев его, неустрашимые подвижницы благочестия громче обычного запели псалмы и славословия Богу. Эти мужественные исповедницы Христовы избрали те псалмы, в которых восхвалялось величие Господа и осмеивалось ничтожество идолов.

Услышав это, язычник оскорбился и приказал им замолчать. Но благочестивая Публия, не побоявшись запрещения Юлиана, воодушевила христианских дев, и когда царь снова проходил мимо их обители, велела им петь: «Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его». Это еще более разозлило врага Божия, и он приказал привести к себе начальницу обители. Перед ним предстала седая, величественная старица. Богоотступник приказал своим оруженосцам ударить по лицу благочестивую старицу, и они избили ее до крови. Но угрозы Юлиана не устрашили доблестной души смиренномудрой христианки, она не переставала с хором своих дев по-прежнему славословить Господа, несмотря на угрозы гонителя.

Совет благоразумной супруги

У матери блаженного Августина супруг был вспыльчив и крут нравом, но она жила с ним мирно и спокойно, так что ее подруги, часто ссорившиеся с мужьями, просили у нее совета, как им смягчить их строптивый нрав. «Любезные подруги, – отвечала она, – вы сами виноваты, что терпите такие оскорбления от своих мужей. Вы на каждое их слово отвечаете с досадой и взаимным оскорблением и этим еще больше их огорчаете. А я, когда вижу, что мой муж сердит, молчу и только в душе молюсь Богу, чтобы тишина и мир вернулись в его сердце. Его вспыльчивость проходит сама собой, и я всегда спокойна. Подражайте мне, дорогие подруги, и вы точно так же будете спокойны!»

Мать святителя Иоанна Златоуста

Анфуса и ее супруг Секунд были истинными христианами, преданными Богу всей душой. Когда их дочери было два года, у них родился сын Иоанн. Однако вскоре Секунд умер, оставив молодую вдову с двумя младенцами.

Поскольку Анфуса была богатой женщиной, вскоре к ней стали свататься многие, желавшие воспользоваться ее имуществом. Но Анфуса смотрела на свое вдовство как на испытание, посланное ей Богом, и, отбросив всякую мысль о новом замужестве, решила всецело посвятить себя материнской заботе об осиротевших малютках. Ее решимость не ослабела и после нового горя, поразившего материнское сердце. Ее маленькая дочь скончалась, и Анфуса осталась одна со своим сыном, который и стал предметом всей ее любви, материнских забот и надежд.

Принадлежа к высшему обществу, Анфуса постаралась дать своему сыну наилучшее воспитание. Начальное образование она дала ему сама, и это было величайшим благом для Иоанна. Из уст любящей матери он получил первые уроки чтения и письма, и первыми словами, которые он научился читать, были слова Священного Писания. Свою любовь к чтению Слова Божия Анфуса так глубоко укоренила в душу Иоанна, что он впоследствии дышал и питался Словом Божиим и истолкование его сделал главной задачей своей жизни.

Когда Иоанн подрос, Анфуса не пожалела средств, чтобы продолжить его образование. Она надеялась, что он скоро станет известным адвокатом. Но Иоанн, питавший глубокое уважение к монашескому образу жизни, давно хотел стать иноком. Он решил получить на это благословение своей матери.

Когда Анфуса узнала о намерении сына покинуть дом для иноческой жизни, ее сердце наполнилось скорбью, из глаз полились горькие слезы. Но больше всего Иоанна поразили ее слова. Взяв Иоанна за руку и посадив его рядом, Анфуса со слезами сказала:

– Сын! По воле Божией я не долго радовалась жизни с твоим добродетельным отцом, чья смерть преждевременно оставила тебя сиротой, а меня вдовицей. Но я не захотела вторично вступить в брак и привести нового мужа в дом твоего отца. Меня всегда поддерживала помощь Всевышнего.

Прошу тебя, не пробуждай в моей душе скорбь от разлуки с тобой, потерпи до моей смерти! Может быть, мне скоро придется оставить этот мир. Но пока я жива, не покидай наш дом, не подвергайся гневу Божию, оставляя свою мать в одиночестве.

Эти слова удержали святого Иоанна в родном доме.

Невеста для царя

Когда греческому императору Феодосию Второму исполнилось двадцать лет, святая Пульхерия, его старшая сестра, стала выбирать ему супругу, достойную царского сана.

Вскоре в Царьград приехала Афинаида, дочь афинского философа Леонтия. Она поразила всех красотой, кротостью и смирением. Отец Афинаиды, умирая, разделил наследство между сыновьями, ничего не оставив дочери, кроме нескольких монет. Когда родственники спросили его, почему он обездолил свою дочь, философ ответил:

– Ей хватит красоты и ума!

И с этими словами он скончался.

Братья Афинаиды не хотели нарушать завещание своего отца. Расстроенная девица не могла понять такого бездушия братьев. Она решила искать правосудия и пожаловалась святой Пульхерии.

Царевна, оценив красоту Афинаиды, ее разум и кротость, решила сделать эту девицу женой царя. Святая Пульхерия привела Афинаиду к христианской вере, стала ее крестной матерью и вскоре поженила со своим братом.

Как часто люди заблуждаются при выборе супруги! Один ищет богатства, другой красоты, третий благородства. Но, к сожалению, они редко задумываются о разуме и сердце своей избранницы!

Мать монаха

Преподобный Лука, с юных лет возлюбив иноческие подвиги, тайно ушел из дома матери и принял постриг в одном из афонских монастырей.

Его мать, Евфросиния, будучи вдовой, не могла перенести разлуки. Она жаловалась Богу:

– Господи, Ты свидетель моего вдовства! Не забудь меня до конца, не отними у меня единственную отраду жизни – моего любезного сына! Я не запрещала ему жить по Твоему закону, я была ему матерью не только по плоти, но и по душе, хотела видеть его совершенным в добродетелях. Господи, верни мне сына, да прославлю имя Твое святое!

Так молилась осиротевшая мать, и Господь услышал ее молитву.

Игумен обители, в которой подвизался святой Лука, увидел во сне плачущую мать.

– За что ты меня, бедную вдову, так жестоко обижаешь? – спрашивала она настоятеля. – Зачем ты отнял у меня сына, утешение моей старости? Он свет моих очей, и его нет рядом со мной! Верни мне сына, я не перестану жаловаться на тебя Богу!

Игумен долго размышлял об этом сновидении и решил не обращать на него внимания. Но сон повторялся. Старец долго размышлял, кто же из иноков обители сын той вдовы. Так как святой Лука всегда скрывал от него и от братии свое происхождение, настоятель понял, что сновидение относится к нему.

На следующий день, после литургии, когда иноки были в трапезной, он позвал Луку:

– Как ты посмел обмануть нас, сказав, что не имеешь родителей? Знаешь ли ты, кто начальник лжи? Уходи из обители, вернись к матери! Уже третью ночь она укоряет меня. Горе тебе, если ослушаешься!

Пораженный Лука стоял, потупив глаза. Он не смел произнести ни слова, только плакал. Тогда настоятель сжалился:

– Обязательно вернись к матери, а потом Сам Господь поможет тебе в добром намерении. Послушайся меня! Я вижу, что ее молитва имеет великую силу у Бога. Иди с миром и помни, что без родительского благословения ничего нельзя предпринимать.

Святой Лука молча поклонился старцу, простился с братией и отправился в путь.

Радости Евфросинии не было границ:

– Благодарю Тебя, Господи, что не оставил моей молитвы!

Потом счастливая мать бросилась в объятия сына. Святой Лука пробыл у матери четыре месяца, но, стремясь сердцем и душой к иночеству, просил у нее благословения уйти в пустыню. Богобоязненная Евфросиния благословила его, ибо знала, что Бога нужно почитать и любить больше, чем родителей.

Внуки

Святая мученица Леонилла после смерти своего сына-язычника взяла на воспитание внуков: Спевсиппа, Елевсиппа и Мелевсиппа. Леонилла больше всего желала вырастить их в духе благочестия и страха Божия.

– Возлюбленные мои внуки, – говорила она, – познайте Господа нашего Иисуса Христа, истинного и живого Бога, Который весь мир сотворил Своим словом! Человека Он обогатил мудростью и разумом для того, чтобы он познавал своего Творца, мог отличать доброе от злого. Оставьте же, дорогие мои, поклонение бесовским идолам! Исповедуйте Господа нашего Иисуса Христа!

Так учила своих внуков святая Леонилла. Приняв Святое Крещение, братья сокрушили идолов, отвергли все угрозы и увещания язычников и были приведены на суд. В это время Леонилла говорила им:

– Знайте, что хотя вы молоды, но исповеданием Христа просветили весь ваш род и превзошли премудростью всех! Будьте же постоянны и крепки в исповедании веры, не бойтесь мук! Не забывайте, что все царства этого мира – ничто, и наша жизнь – тоже, потому что имеет конец! Царствие же Божие, невидимое, вечно, и совершенная премудрость состоит в том, чтобы искать и желать его!

Так учила своих внуков святая Леонилла. Они были непоколебимы в исповедании веры, как скала, и все трое получили мученические венцы.

Итак, если кому-нибудь из вас пришлось воспитывать своих внуков, то, во-первых, обращайтесь с ними кротко и ласково. Во-вторых, заботьтесь о том, чтобы в их юных сердцах утвердить веру во Христа и через это сделать их наследниками Царствия Божия. Святая Леонилла обращалась со своими внуками с кротостью и любовью, она больше всего старалась научить их христианской вере, отвлечь от земного и направить к небесному, вечному и Божественному. И вы своих внуков ведите этим же путем, и, без сомнения, этот путь станет для них самым лучшим, ибо если они утвердятся в вере в Бога и научатся любить Его, тогда и сами будут с Богом, и Бог будет с ними. А если Господь будет с ними, то они никогда не пропадут и не убоятся никаких зол!

Утешение бездетным

Женщины, не имеющие детей, очень скорбят об этом. У одних есть все: и богатство, и высокое положение в свете, и здоровье, а детей нет. Что сказать в утешение таким женщинам, какой совет предложить им?

Пламенно молилась о ребенке мать Самуила Анна, и Господь услышал ее – она родила великого пророка, возлюбленного Богом, бывшего почти полвека лучшим судьей народа Божьего. Не менее горяча была молитва и матери Пресвятой Богородицы, которая говорила:

– Господи, услышь молитву мою! Разреши болезнь сердца моего и даруй мне чадо!

И эта молитва была услышана, и им с мужем была дарована Дочь, ставшая Матерью Господа. Вот и вы, бездетные супруги, прибегайте к молитве, и Господь вам поможет! Если вам кажется, что Бог вас не слышит, наоборот, усильте молитву. Скажите, что вы не для своей утехи просите детей у Него, а для того, чтобы их Ему же отдать и в них продолжить свое служение. Мать Самуила говорила: Господи… если Ты призришь на скорбь рабы Твоей… и дашь рабе Твоей дитя мужеского пола, то я отдам его Господу (1 Цар. 1, 11). И мать Пресвятой Богородицы также говорила: «Тогда, Господи, рожденное чадо мы отдадим в дар Тебе, благословляя, воспевая и славя Твое милосердие!»

Самарянка

Святая мученица Фотина (Светлана) – та самарянка, о которой рассказывает апостол Иоанн Богослов в Евангелии. Она беседовала с Господом нашим Иисусом Христом у колодца патриарха Иакова и уверовала в Спасителя. После Его Вознесения и схождения в День Пятидесятницы на апостолов Святого Духа Фотина вместе с двумя сыновьями и пятью сестрами была крещена учениками Иисуса Христа. Затем она стала ходить с проповедью о Воскресшем Сыне Божием из страны в страну, тем самым обращая многих идолопоклонников в истинную веру и приводя к благочестию.

В дни нечестивого римского царя Нерона против христиан было воздвигнуто сильное гонение. После мученической кончины апостолов Петра и Павла, в суетной попытке уничтожить во всем мире имя Христово, гонители стали искать Его учеников и всех тех, кто уверовал в Господа. И не знали, безумные, что чем больше они гнали веру Христову, тем больше она укреплялась!

В то время святая Фотина вместе с младшим сыном Иосией находилась в Карфагене, одном из африканских городов, где дерзновенно проповедовала Евангелие. Ее старший сын Виктор служил в римском войске солдатом. За проявленную доблесть и отвагу во время войны с аварами, совершавшими набеги на Римские земли, царь Нерон сделал его полководцем и, не зная, что тот был христианином, послал в Италию наказать всех находившихся там христиан.

Правитель Италии Севастиан попытался уговорить Виктора, несмотря на его убеждения, выполнить приказ императора:

– Я знаю, прекраснейший полководец, что ты христианин. Однако советую тебе выполнить приказ царя и наказать христиан, чтобы не подвергать опасности свою жизнь.

– Я исполню волю Небесного и Бессмертного Царя Христа, Истинного Бога, а приказ царя Нерона наказать христиан я не только не исполню, но даже и слышать о нем не хочу, – ответил ему Виктор.

– Как истинному своему другу советую тебе сделать то, что послужит к твоей же пользе, – вновь обратился к полководцу Севастиан. – Если сядешь на судилище и будешь искать христиан, а найдя, накажешь, то этим ты угодишь царю и наследуешь их имущество. Еще советую тебе предупредить свою мать и брата, чтобы они не проповедовали христианское учение, чтобы из-за них тебе самому не подвергнуться опасности!

– Да не будет, чтобы я сделал все то, что ты мне говоришь, я сам буду проповедовать Христа! – возразил он.

– Брат, я советую тебе то, что послужит к твоей пользе, а ты подумай, что тебе делать, – вновь стал уговаривать Виктора правитель.

Однако, не успев закончить свою речь, Севастиан тотчас ослеп и, упав на землю от сильной боли в глазах, замолчал. Слуги подняли его и положили в кровать, где он безмолвно пролежал три дня, а на четвертые сутки громко воскликнул:

– Один есть истинный Бог – Бог христиан!

– Почему ты так неожиданно изменил свое мнение, Севастиан? – войдя к нему в покои, спросил Виктор.

– Потому что меня призывает Христос, – ответил он.

И тотчас он крестился, а как только вышел из святой купели, снова стал видеть и прославил Бога. Наблюдая за этим чудом, все идолопоклонники из дома Севастиана испугались, как бы и с ними не случилось за их неверие того же, что произошло с их господином. Они все пришли к Виктору и, оглашенные в вере Христовой, приняли Святое Крещение.

Прошло немного времени, и до Нерона дошел слух, что его военачальник и правитель проповедуют в Италии учение Петра, Павла и других апостолов, что многих они обратили в христианскую веру, что мать полководца, Фотина, вместе с другим сыном Иосией, были посланы в Карфаген, чтобы и там проповедовать Христа.

Услышав это, царь воспылал гневом и разослал по Италии воинов, чтобы они приводили в Рим всех тех, кто исповедует христианское учение. Между тем Сам Господь явился многим мужам и женам и сказал: «Не бойтесь, ибо Я с вами, и Нерон будет побежден вместе со своими слугами!»

Среди наблюдавших это видение был и Виктор, которому Господь сказал: «Отныне твое имя Фотин (свет), ибо через тебя просветятся и уверуют в Меня многие. Севастиана же укрепи в вере. Блажен и счастлив тот, кто будет подвизаться до конца».

Грядущие события были открыты и святой Фотине. Поэтому вместе со множеством христиан она отправилась из Карфагена в Рим, где также с большим дерзновением стала проповедовать Христа. И жители Рима смутились, говоря:

– Кто она, которая пришла сюда с таким множеством людей?

В это же время в Рим вместе с правителем Италии Севастианом был приведен и ее сын Фотин. Все вместе они предстали перед царем, который лично допрашивал христиан. Сначала император пытался разговорами и лестью вынудить исповедников отречься от своей веры.

– Да не будет этого никогда, чтобы мы отреклись от Господа Иисуса Христа, – ответили мученики, среди которых были сестры и сыновья Фотины.

Все они были согласны с радостью умереть за Господа. Тогда мучитель приказал сломать им суставы рук. Схватив святых, слуги Нерона привели их на место мучения и положили руки на наковальню. Начались пытки. Они продолжались несколько часов, но мученики не чувствовали боли. Это чудо смутило Нерона, и он приказал отрубить им руки. Схватив Фотину, слуги били мечами по ее рукам, но ничего не смогли сделать. Они упали замертво на землю, а мученица осталась невредимой и благодарила Бога, говоря: Господь мне помощник: буду смотреть на врагов моих (Пс. 117, 7).

Царь приказал ввергнуть мужей в темницу, а святую Фотину вместе с ее пятью сестрами привести к нему зал, поставить туда золотой стол и семь золотых тронов, принести много денег, золотые украшения, одежды и золотые пояса, надеясь, что этим ему удастся подкупить их. Он также велел своей дочери Домнине вместе с ее рабынями прийти в этот зал. В случае отречения мучеников от Христа Нерон пообещал им не только подарить все, что находится внутри этой роскошной комнаты, но также удостоить их великой славы и чести. Мучитель ошибся: помышляя о небесном, святые жены презрели земные блага и даже не смотрели на них.

Такое отношение к богатству изумило дочь императора. Заметив это, святая Фотина обратилась к ней:

– Радуйся, невеста Господа моего!

– Радуйся и ты, госпожа моя, светильник Христов, – ответила ей Домнина.

Услышав, что принцесса упомянула имя Христово, святая обрадовалась и, возблагодарив Господа, обняла ее и поцеловала. А затем обучила христианской вере и крестила дочь императора вместе с сотней ее рабынь. После совершения этого великого Таинства, во время которого Домнине было дано имя Анфуса, царская дочь приказала старшей рабыне раздать нищим все золотые украшения и деньги, находившиеся в этом зале.

Узнав об этом, Нерон велел разжечь печь и бросить туда святую Фотину и других христиан. В этом огне мученики провели три дня и остались живыми и невредимыми. Когда жители Рима услышали об этом чуде, то сначала недоумевали, как такое могло произойти, а потом, вслед за христианами, прославили Бога.

Тогда Нерон приказал дать всем исповедникам смертоносный яд, приготовленный искусным магом Лампадием. Сначала яд дали святой Фотине. Взяв его в руки, она сказала:

– Для того чтобы ты, царь, и этот маг познали силу моего Бога, я выпью этот яд во имя Господа Иисуса Христа, а потом его выпьют все, кто находится со мной!

Яд не причинил мученикам никакого вреда. Увидев это, чародей удивился и произнес:

– У меня есть другой сильный яд. Но если вы выпьете его и не умрете в тот же час, то я уверую в вашего Бога!

Когда принесли новое зелье, мученики выпили его и не пострадали. Колдун же пришел в изумление и, собрав все свои волшебные книги, бросил их в огонь. Следуя данному обещанию, он уверовал во Христа и принял Святое Крещение. Узнав об этом, царь велел воинам схватить бывшего мага и вывести за городские стены. Здесь ему усекли мечом голову. Так он раньше всех принял мученический венец.

После этого беззаконный Нерон велел перерезать этим непокорным христианам жилы. Воины выполнили приказ, а мученики насмехались над бессилием царя и его богов. Тогда император приказал растопить свинец, перемешать его и, когда закипит, залить в рот святой Фотине, а другим святым лить его на спину. Однако и после этого мученики продолжали славословить Создателя.

Нерон придумал для них новую пытку. Святых повесили, безжалостно строгали их тела, жгли факелами. Но чем большее мучение царские слуги причиняли христианам, тем больше они укреплялись Божественной благодатью и прославляли Бога.

Взбешенный правитель приказал ослепить исповедников, а затем заключить их на три года в зловонную темницу, кишащую ядовитыми змеями.

Своим присутствием и постоянными молитвами мученики освятили это страшное место: все ядовитые гады, обитавшие в темнице, сдохли, зловоние превратилось в благоухание, а тьма – в ослепительный свет. И стал посреди святых Господь наш Иисус Христос, сказав им: «Мир вам!» В этот миг к мученикам вернулось зрение, и, увидев Бога, они поклонились Ему. Благословив подвижников, Христос произнес: «Мужайтесь и укрепляйтесь!» После этого святые стали здоровыми, как прежде.

Через три года царь велел привести из темницы одного из своих слуг, заключенного там. Когда посланные пришли в тюрьму, то увидели, что мученики пребывают в здравии: слепые снова видели, темница была наполнена светом и неизреченным благоуханием, сюда приходили толпы народа и, уверовав в Воскресшего Спасителя, принимали Крещение.

После такого донесения Нерон вышел из себя и снова вызвал мучеников на допрос. Спросив, почему они не послушались его и продолжают проповедовать имя Христово, он решил предать христиан новым наказаниям за нарушение своего указа. Сначала святых распяли вниз головой и строгали их тела три дня подряд, пока не распались сухожилия. После этого бесчеловечные слуги оставили мучеников висеть так четыре дня. По прошествии этого времени они пришли посмотреть, живы ли исповедники, однако, даже не успев подойти к ним, немедленно ослепли. В тот самый момент Ангел Господень сошел с Неба, развязал святых и, поцеловав их, уврачевал все раны. Сжалившись над ослепшими слугами, святая Фотина сотворила о них молитву Богу, и они стали видеть, после чего уверовали во Христа и приняли Крещение.

Когда Нерону донесли об очередном чуде, случившемся с мучимыми им христианами, царь велел содрать с Фотины кожу. Во время этой пытки святая, подобно Псалмопевцу, возглашала: искуси меня, Господи, и испытай меня (Пс. 25, 2). Содранную кожу бросили в реку, а святую – в пересохший колодец. Затем с Севастиана, Фотина и Иосии содрали кожу, бросили в реку, а самих мучеников заперли в старой бане. Сестрам святой Фотины, представшим перед тираном, также содрали кожу. Тогда мерзкий Нерон велел обезглавить прочих мучеников мечом, а блаженную Фотину, вынув из колодца, заключить в темницу.

Она же, поскольку осталась одна и не была увенчана мученическим венцом вместе с прочими, опечалилась и просила об этом Бога, Который явился ей и, трижды благословив, исцелил от всех ран. Спустя немного дней, воспевая и благословляя Бога, святая Фотина предала Господу свою честную душу.

Связана союзом любви

Мученица Агния приняла венец святости в возрасте тринадцати лет. Она была воспитана в благочестии. Агния была прекрасна лицом, сияла великой верой и любовью к Господу Иисусу Христу, покорившему ее чистое сердце.

В нее влюбился сын градоначальника, который увидел ее на улице. Узнав, где она живет, он стал посылать к ее родителям богатые дары и просил ее руки. Агния ответила ему отказом, говоря, что она обручена с лучшим Женихом, имеет от Него более прекрасные дары и не изменит Ему.

Чтобы приобрести ее любовь, молодой человек не жалел ничего: он купил много драгоценных камней, золотых украшений и уговаривал ее через друзей и соседей, чтобы она забыла своего Жениха.

– Отойди от меня, искуситель, – ответила ему юная дева. – Ты не можешь сравниться с моим Женихом ни родом, ни саном. Он возложил на меня дорогие уборы духовной красоты и показал мне бесценное сокровище, которое обещает дать мне, если я сохраню Ему верность. Я связана с Ним крепким союзом любви. Его знатность несравненна, могущество неотразимо. Ему служат Ангелы, по Его слову исцеляются больные, воскресают мертвые.

После отказа Агнии ее жених заболел. Когда его отец услышал о причине его болезни, то послал своих приближенных к родителям Агнии, чтобы обручить девушку со своим сыном. После очередного отказа отец наконец узнал, что Агния христианка. Он обрадовался, думая, что сможет ее запугать и заставить выполнить свою волю. Долго правитель уговаривал Агнию согласиться на брак с его сыном и отречься от Христа, но все было напрасно.

Тогда озлобленный градоначальник решил подвергнуть святую деву бесчестию и велел обнажить и отправить ее в дом для блудниц за хулу на языческих богов. Но Господь не допустил поругания святой – на ее голове мгновенно выросли густые и длинные волосы, скрывшие тело от людей. Помещенная в дом для блудниц святая была облечена Небесным светом, помрачавшим зрение всем, кто приходил. Сын правителя, пришедший, чтобы обесчестить деву, пал мертвым, едва прикоснувшись к ней рукой, но по горячей молитве святой Агнии был воскрешен и провозгласил перед лицом своего отца и многих людей: «Один Бог на небе и на земле – Бог христианский, прочие же боги – прах и пепел!» При виде этого чуда сто шестьдесят человек уверовали во Христа и крестились, приняв в скором времени мученическую смерть от язычников.

Святая Агния по требованию языческих жрецов была предана мучениям. Ее пытались сжечь на костре как чародейку, но святая осталась невредима в огне, пребывая в молитве к Богу, после чего была убита ударом меча в горло. Родители похоронили святую деву-мученицу недалеко от Рима.

Невеста Христова

Святая великомученица Ирина жила в I веке и до крещения носила имя Пенелопа. Она была дочерью богатого язычника Ликиния. Отец построил для нее роскошный дворец. В этом дворце Ликиний поселил Пенелопу с тринадцатью прекрасными отроковицами и расставил всюду идолов, чтобы они хранили его дочь. К ней была приставлена воспитательница, почтенная старица по имени Кария. Ежедневно к Пенелопе приходил наставник по имени Апелиан, который обучал ее наукам. Апелиан был христианином, он много рассказывал девице о Христе Спасителе.

Когда Пенелопа подросла, родители стали думать о ее замужестве. Тогда Господь вразумил ее чудесным образом: к ней в окно прилетали одна за другой три птицы – голубь с масличной веткой, орел с венком и ворон со змеей. Учитель Пенелопы Апелиан объяснил ей значение этого знамения: голубь, означавший добродетели девицы – смирение, кротость и целомудрие, принес масличную ветвь – благодать Божию, получаемую в Крещении. Орел – знамение высоты духа, достигаемой через богомыслие, – принес венок за победу над невидимым врагом как награду от Господа. Ворон же принес змею в знак того, что дьявол ополчится на нее и будет доставлять печали, скорби и гонения. В конце беседы Апелиан сказал, что Господь желает обручить ее Себе и что Пенелопа претерпит многие страдания за своего Небесного Жениха. После этого Пенелопа отказалась от замужества, приняла Крещение от руки апостола Тимофея, ученика святого апостола Павла, и была наречена Ириной.

Она стала убеждать и своих родителей принять христианскую веру. Мать радовалась обращению дочери ко Христу. Отец вначале не препятствовал дочери, но затем стал требовать от нее поклонения языческим божествам. Когда же святая Ирина твердо и решительно отказалась, разгневанный Ликиний велел связать ее и бросить под копыта свирепых коней. Но кони были неподвижными, лишь один из них оторвался от привязи, бросился на Ликиния, сбил его с ног и стал топтать. Тогда святую деву развязали, и по ее молитве Ликиний встал невредимым. Видя такое чудо, он с женой и множеством народа, около трех тысяч человек, уверовал во Христа и отрекся от языческих богов.

Оставив управление областью, Ликиний поселился во дворце своей дочери, чтобы посвятить себя служению Господу Иисусу Христу. Святая же Ирина начала проповедовать учение Христово среди язычников и обращала их на путь спасения. Она жила в доме своего учителя Апелиана.

Узнав об этом, Седекия, новый правитель области, призвал Апелиана и спросил об образе жизни Ирины. Апелиан ответил, что Ирина, как и другие христиане, живет в строгом воздержании, в непрестанной молитве и чтении Божественных книг. Седекия призвал к себе святую и начал убеждать ее прекратить проповедь о Христе и принести жертву богам. Святая Ирина бестрепетно исповедала свою веру перед правителем, не устрашившись его угроз, и готовилась достойно претерпеть страдания за Христа. По приказанию Седекии она была брошена в ров, наполненный змеями и гадами. Десять дней пробыла во рву святая и осталась невредима, ибо Ангел Господень сохранил ее и приносил ей пищу. Седекия приписал это чудо волшебству и предал святую страшным пыткам – он приказал перепилить ее железной пилой. Но пилы ломались одна за другой и не причиняли вреда телу святой девы. Наконец четвертая пила обагрила тело мученицы кровью. Седекия со смехом сказал мученице:

– Где же твой Бог? Если у Него есть сила, пусть Он тебе поможет!

Внезапно поднялся вихрь, блеснула ослепительная молния, поразившая многих мучителей, раздался гром и пошел сильный дождь. Видя такое знамение с неба, многие уверовали во Христа Спасителя. Седекия не вразумился явным проявлением силы Божией и предал святую новым пыткам, но Господь сохранил ее невредимой. Наконец народ возмутился, глядя на страдания невинной девы, восстал против Седекии и изгнал его. Сменившие его правители также подвергали святую Ирину разным жестоким мукам, во время которых силой Божией она продолжала оставаться невредимой, а народ, видевший это, обращался ко Христу, оставляя поклонение идолам. Всего святой Ириной было обращено свыше десяти тысяч язычников.

Из своего родного города Мигдонии святая перешла в город Каллиполь и там продолжала проповедовать о Христе. Правитель этого города подверг мученицу новым казням, но, увидев, что святая остается невредимой, уверовал во Христа. Вместе с ним многие язычники приняли Святое Крещение.

После этого святая Ирина посетила и другие города с проповедью о Христе, творя чудеса, исцеляя больных и претерпевая страдания за Господа. В городе Ефесе Господь открыл ей, что приблизилось время ее кончины. Тогда святая Ирина в сопровождении своего учителя старца Апелиана и других христиан удалилась за город к горной пещере и, осенив себя крестным знамением, вошла в нее, попросив своих спутников закрыть вход в пещеру большим камнем, что и было исполнено. Когда на четвертый день после этого христиане посетили пещеру, то не нашли в ней тела святой. Так преставилась святая великомученица Ирина.

Полоцкая княжна

У полоцкого князя Георгия Всеславовича была дочь, нареченная в крещении Предиславой. С младенчества была она научена Божественному Писанию, любила читать святые книги и через них училась страху Божию и усердной любви к Богу, Создателю своему. Лицом она была прекрасна, и едва достигла совершеннолетия, многие славные князья стали посылать сватов к ее отцу.

У полоцкого князя была богатая библиотека, а княжна Предислава получила столь хорошее образование, что впоследствии могла вести полоцкую летопись, переводить книги с греческого языка, писать стихи. Ее острый ум соединялся с высокими духовными стремлениями, и любовь к миру не могла победить ее любви к Богу, она с детства мечтала уйти в монастырь.

Предиславу не радовали те почести, которыми была окружена их семья, их просторный и красивый дворец, множество слуг. Она отказывала женихам. Когда же отец задумал обручить ее с одним княжичем, она скрылась в девичий монастырь, где игуменьей была ее тетка, княгиня Романа, и просила постричь ее.

Игуменья Романа, видя юность племянницы и боясь мести ее отца, долго противилась ее просьбе. Ей было жаль лишать мир молодой и прекрасной девушки. Когда же из беседы с ней она убедилась в ее твердом желании сохранить девство ради Царства Небесного, она велела священнику постричь княжну в монашество. Ей нарекли имя Евфросиния.

Когда родители узнали об этом, они поспешили приехать в монастырь. Они горько плакали, узнав, что их дочь стала монахиней, но матушка-настоятельница успокаивала и утешала их, говоря, что им следует радоваться тому, что она обручена с Царем Небесным.

Преподобная Евфросиния большую часть своей жизни провела в небольшой келье. В свободное от молитвы время она переписывала книги. Эта работа тогда ценилась дорого. Выполнив работу, она посылала книги епископу, он продавал их, а вырученные деньги распределял между нуждающимися.

Преподобная княгиня Евфросиния в старости совершила паломничество на Святую Землю и там почила. Ее мощи были перенесены в пещеры Киево-Печерской лавры, затем на место ее подвигов – в Спасо-Евфросиньевский Полоцкий монастырь.

Святая отроковица

Мученица Акилина родилась в небольшом городе Палестины, в котором христианство процветало из рода в род. Отца она потеряла в годовалом возрасте и в семь лет уже была научена христианской премудрости. И чем старше она становилась, тем больше исполнялась благодатью Святого Духа. Отроковица повергла в прах повеление нечистых царей о поклонении идолам и мужественно попрала язычество.

После семи лет царствования лютого гонителя Диоклетиана правителем Палестины был назначен некий Волусиан. В эти дни Акилина проповедовала имя Христово среди своих сверстниц. Она говорила о том, как безумно поклоняться бездушным идолам и как велик ее Бог, Который создал небо, землю, море и все, что их наполняет. Она рассказывала им, как пали люди через грехопадение и как Бог принял на Себя человеческую плоть, жил на земле и пострадал, чтобы искупить их.

Один из рабов Волусиана услышал эти разговоры и побежал предупредить гонителя, что в городе есть отроковица, которая не повинуется царскому приказанию о почитании богов, поносит идолов, проповедует Какого-то Христа и отвращает детей от отеческой языческой веры.

Волусиан велел привести к себе Акилину. И вот двенадцатилетняя девочка стоит перед лютым гонителем. Ее душа исполнена ревностной жаждой исповедовать своего Бога, претерпеть за Него муки и уйти к Нему.

– Ты ли, несчастная, – стал говорить Волусиан, – противишься царским повелениям и прельщаешь других поклоняться Христу? Разве ты не знаешь, что всех исповедующих Иисуса будут предавать мукам и смертной казни? Оставь Его, принеси подобающую честь и жертву бессмертным богам, иначе будешь предана мукам!

– Если ты меня предашь мукам, – тихо ответила отроковица, – то через это дашь мне нетленный венец, который я надеюсь принять от моего Господа за то, что я Его исповедую.

Волусиан думал убедить ее лаской:

– Я вижу, что ты юна и красива. Мне тебя жаль. Если я отправлю тебя на муки, то ты погибнешь. Палачи жестоки, и после лютых мучений они предадут тебя горькой смерти. Ты умрешь так рано, и тебя не спасет исповедуемый тобой христианский Бог!

– Мне не нужно твое милосердие! – ответила святая.

Мучитель велел бить юную исповедницу по лицу, приговаривая:

– Это только начало мучений!

– Ты дерзнул бить меня по лицу! Знай же, что Тот, Чей образ я ношу, не простит тебя в день Суда!

Тогда мучитель велел двум палачам, раздев Акилину, растянуть ее и жестоко бить. Во время истязаний он спрашивал:

– Где, Акилина, твой Бог, Который не простит меня на Своем Суде? Пусть Он придет и избавит тебя от моих рук!

Потом, остановив избиение, он стал ее уговаривать покориться ему и не надеяться на Того, Кто и Сам не избавил Себя, когда Его распинали.

– Не ощущаю я мучений, которые ты причиняешь мне, – ответила мученица. – Если твой отец-дьявол умножает в тебе злобу на меня, то тем более Христос подает мне крепость и терпение!

Тогда Волусиан объявил ей, что прекращает пытки и дает ей несколько дней на размышление.

– Сколько дней? – спросила мученица.

– Сколько хочешь.

– Не давай мне ни одного дня, ни одного часа на размышление! Я с детства поклоняюсь Единому Богу и прибегаю к Нему, живущему на Небесах и призывающему к Себе людей.

– Бесполезны мои труды! – воскликнул взбешенный Волусиан и велел вкрутить железные раскаленные винты в уши святой мученицы.

Для того чтобы противостоять этой пытке, святой ребенок молился: «Господь мой Иисус Христос, воспитавший меня и просветивший лучами правды Твоей, помоги мне в этих мучениях! Ты, укрепивший меня Твоей силой, открывший истинную премудрость верующим в Тебя, помоги мне в моем подвиге, дай мне войти в чистый чертог Твой, дай мне славить Тебя, Создателя моего!»

И, сосредоточив все свои силы в этой молитве, терзаемая страшными пытками, Акилина упала, как мертвая. Волусиан, считая ее умершей, велел выбросить ее тело за город, у проезжей дороги.

Когда настала полночь, Господь послал блаженной отроковице Своего Ангела. Коснувшись ее, Ангел сказал:

– Восстань, иди обличи Волусиана, что он сам и его намерения – ничтожество!

Исполненная новой ревностью, еще мужественнее, чем прежде, пошла она к мучителю.

– Господи, – молилась она в пути, – дай мне воспеть Тебя с ликом святых, за Тебя пострадавших!

– Гряди, – прозвучал с неба голос, – тебе будет дано, как просишь!

И Акилина радостно пошла в город. Какой-то невещественный свет освещал ей дорогу. Когда она дошла до городских ворот, они сами распахнулись перед ней и, предводимая Ангелом Божиим, она дошла до дворца Волусиана. Никто не останавливал ее, и она подошла к ложу спящего правителя.

Он проснулся и увидел очертания человеческой фигуры. В страхе он позвал слуг и велел принести свечи. Перед ним стояла Акилина, которую он бросил за городом замученную страшной пыткой.

Волусиан велел взять ее под стражу. И когда утром ее снова привели к нему, он в ужасе подумал: «Если она не умерла после того, что с ней было, после того, как ей просверлили голову, то какие мучения могут повредить ей?» И он произнес такой приговор:

– Акилину, защитницу нечестивой христианской ереси, юную годами, но великую волшебством, не почитающую бессмертных богов, не повинующуюся царским заветам, мы не смогли отвратить от ее безумия. Поэтому после многих мук, которые не причили вреда этой волшебнице, мы приказываем вывести ее из города и казнить отсечением главы.

Когда ее привели на место казни, она просила дать ей время на молитву и произнесла:

– Господь мой, благодарю Тебя, что Ты дал мне силы дойти до конца моего страдания! Славлю Тебя, Боже мой, Творца всех, благословляю Тебя, что даруешь мне нетленный венец! Прими же в мире дух мой!

И когда она окончила молитву, раздался голос с неба:

– Приди, избранная дева, поправшая ярость правителя и посрамившая дьявола, прими приготовленное тебе воздаяние!

И святая мученица почила до того, как палач занес над ней свой меч. Хотя палач и видел, что она умерла, но, не решаясь ослушаться правителя, отсек главу усопшей мученице, и тогда из язв вместо крови истекло молоко.

Христиане с честью погребли тело мученицы. Позднее ее мощи были перенесены в Константинополь и положены в созданном в ее честь храме.

Праведная Иулиания

Как-то в Киеве умерла знатная девица. Ее должны были хоронить в Печерской обители. Когда копали ее могилу, неожиданно обрели мощи угодившей Богу княжны Иулиании, почивавшие в чудном нетлении.

Казалось, что девица спала. Она была одета в шелковое платье, тканое золотом. На голове у нее был золотой венец. Она лежала у церковной стены. Над ее гробом был положен камень, на нем был вырезан герб благочестивых князей Ольшанских. На самом же гробе была прибита серебряная дощечка с надписью: «Иулиания, княжна Ольшанская, дочь князя Григория Ольшанского, преставившаяся девой на шестнадцатом году жизни».

Одеяния на ней казались новыми, пока к ним никто не прикоснулся. Потом они быстро истлели. Мощи были облачены в новое шелковое одеяние и положены в Печерской церкви, в юго-западном углу. Положены они были без почестей, и ничто не указывало на присутствие тут святыни. Богомольцы осматривали их и небрежно прикасались к ним, не воздавая им должного поклонения. Вскоре они покрылись пылью и немного почернели.

Так прошло немало времени. Киевским митрополитом и одновременно архимандритом Киево-Печерской лавры был блаженной памяти преосвященный Петр Могила. Ему в чудесном видении явилась блаженная княжна Иулиания, обличая его в том, что ее мощи оставлены в таком небрежении. Тогда архипастырь приказал искусным в рукоделии инокиням сделать подобающие одеяния для украшения ее святых мощей. Потом была сооружена благолепная рака. В нее всенародно переложили мощи праведницы и торжественно перенесли в другое место.

В обители хранится рассказ о том, как один дерзкий человек, прикладываясь к мощам блаженной Иулиании, украл из раки драгоценный перстень с ее руки. Едва он вышел из церкви, как упал замертво, а перстень нашли зажатым в его руке.

Загробная судьба блаженной Иулиании показывает, что она все свою жизнь посвятила одному Богу и была отозвана к Нему как мудрая, прекрасная невеста Божественного Жениха.

Ангельские одежды

Во дни благочестивого царя Феодосия Великого в Царьграде среди знатнейших бояр блистал царский родственник Антигон. Мудрый и разумный в слове и в деле, дававший царю всегда добрые советы, он был сострадателен к людям, милостив к нищим, и царь его любил не только как своего родственника, но как благочестивого христолюбца и доброго советчика.

Антигон был так богат, что, кроме царя, не было никого, кто был бы равен ему в этом. Он женился на прекрасной девице Евпраксии, благочестивой и богобоязненной. У них родилась дочь, которую они назвали по имени матери Евпраксией. Вскоре после ее рождения супруги согласились жить безбрачно, как брат с сестрой. Также супруги решили раздавать свое богатство на дела благотворительности.

– Возьмем ли, – говорили они, – что-нибудь с собой в гроб? Лучше раздадим нищим, чтобы они помолились за нас Господу Богу!

Через год Антигон скончался. Царь и царица горько оплакивали его и утешали Евпраксию. Но она, отдав им на руки свою маленькую дочь, с рыданием сказала:

– В руки Божии и ваши отдаю я эту сироту, в память родственника вашего, Антигона, примите ее и будьте ей вместо отца и матери!

Многие прослезились, услышав эти слова, плакали царь и царица… Через четыре года царь обручил девочку, еще малого ребенка, со знатнейшим юношей, сыном сенатора, который должен был ждать ее, пока она подрастет.

Было сделано брачное предложение и самой Евпраксии, и сватовство поддерживала сама царица. Когда же царь узнал об этом, он разгневался на царицу:

– Как ты, помня Антигона, нашего близкого родственника, хочешь его жену снова вернуть к мирской жизни? Разве ты не боишься Бога?!

Евпраксию все это так расстроило, что она решила оставить Царьград. Она взяла с собой дочь и отправилась в Египет, где у нее были большие имения.

В то время в Египетской пустыне было много мужских и женских монастырей. Евпраксия обходила их и щедро одаривала милостыней. Недалеко от города Фив был девичий монастырь, в котором подвизалось сто тридцать инокинь. Об их благочестии ходили чудные рассказы, их пищу составляли хлеб и вода, вареные листья с медом. Вкушали они раз в день, вечером, некоторые через день, другие через два. И ни в чем они не давали себе покоя.

Евпраксия-вдова любила этот монастырь ради строгой жизни сестер и часто приходила в него с дочерью, принося в церковь свечи и ладан. Однажды игуменья сказала маленькой Евпраксии, как будто вдохновленная Духом Божиим:

– Любишь ты, деточка, этот монастырь и сестер?

– Да, госпожа, я люблю вас! – ответила она.

– Если ты любишь нас, – продолжала игуменья, – то оставайся здесь!

– Если разрешит моя мама, то я не покину этого места!

Мать Евпраксии, слыша это, проливала тихие слезы и удивлялась благоразумию своей дочери. Игуменья тоже изумлялась, что этот шестилетный ребенок так разумно отвечает.

Вечер склонялся к ночи. Мать и игуменья уговаривали девочку идти домой, но она не хотела расставаться с монастырем.

– Дитя мое, – сказала игуменья, – если ты хочешь здесь остаться, то должна учиться грамоте, поститься до вечера, как другие сестры.

– Я буду и поститься, и всему учиться, только оставьте меня здесь!

Игуменья сказала Евпраксии:

– Госпожа моя, оставь ее здесь! Я вижу, что в ней воссияла благодать Божия. Праведные дела ее отца, твоя чистая жизнь и ваши молитвы введут ее в вечную жизнь.

Благородная Евпраксия встала, подвела дочь к иконе Спасителя и, подняв руки к небу, со слезами воскликнула:

– Господи, прими в дар Себе это дитя!

Потом она обратилась к дочери:

– Евпраксия, дочь моя, да утвердит тебя Господь в страхе Своем!

При этих словах Евпраксия отдала свою дочь игуменье, но тут сердце ее не выдержало, и она громко разрыдалась. После этого она вышла из монастыря, отдав судьбу своей дочери на волю Божию.

На следующий день отроковицу Евпраксию постригли в монашество. И когда мать увидела ее облеченную в ангельские одежды, она, воздев руки к небу, стала молиться Богу: «Царю Предвечный, дай ей ходить по воле Твоей святой, чтобы получить милость Твою!»

Мать рассталась с дочерью, вышла из монастыря и стала посещать египетские монастыри, городские приюты для нищих, всем щедро подавая милостыню.

Через несколько лет по всему христианскому миру пошла молва о благочестивой вдове Евпраксии. Когда через несколько лет она посетила монастырь, игуменья сказала ей:

– Госпожа, не смутись от того, что я тебе скажу. Я видела в сонном видении твоего мужа Антигона, окруженного великой славой. Он предстоял Владыке Христу и молился, чтобы Господь повелел твоей душе расстаться с телом и соединиться с Ним, чтобы насладиться вместе вечной небесной славой.

Не смутилась, а обрадовалась благочестивая жена, так как давно ждала разрешиться от уз тела и перейти ко Христу. Она позвала к себе дочь и сказала ей:

– Дитя мое, Христос призывает меня к Себе. Приблизился день моей кончины!

Евпраксия заплакала.

– Не плачь, – утешала ее мать, – ты не одинока, не сирота, у тебя вместо матери игуменья, старайся только выполнить то, что ты обещала Христу Богу. Почитай сестер, никогда не вспоминай о том, что ты царского рода, не говори, что кто-то должен трудиться на тебя, будь смиренна, чтобы Господь тебя возлюбил. Теперь все будет в твоих руках: если монастырь будет иметь какую-нибудь нужду, дай сколько следует и молись до конца твоих дней об отце и обо мне.

Через три дня блаженная Евпраксия скончалась и была погребена в том же монастыре.

Получив весть о смерти Евпраксии, жены Антигона, царь позвал того сенатора, сын которого был обручен с юной Евпраксией, и рассказал ему, что девушка вступила в монастырь и отреклась от мира. Этот вельможа стал просить царя, чтобы он приказал ей немедленно явиться в Царьград к своему жениху.

Евпраксия, получив царское послание, засмеялась и написала царю: «Владыка царь, ты велишь мне, твоей рабе, оставить Христа и выйти замуж. Я не могу так поступить, потому что я невеста Христа и не изменю Ему. Но в память моих родителей прошу все их имения раздать святым церквам, монастырям, вдовам, сиротам и нуждающимся. Отпусти на волю моих рабов и рабынь. Молись обо мне с царицей».

Когда это письмо достигло Царьграда, царь заплакал от умиления. На следующий день он созвал бояр и отца того юноши, с которым была обручена Евпраксия, и велел перед всеми прочитать письмо. Многие прослезились и сказали:

– Поистине, царь, эта девица доброе дитя добрых родителей, Антигона и Евпраксии, святая ветвь святого корня!

Царь раздал все имение, оставшееся от Антигона, как этого хотела Евпраксия, по церквам и бедным. Евпраксия продолжала подвизаться в святой обители. Она всякую черную работу выполняла со смирением, мыла трапезную и кельи, носила воду и дрова, мыла посуду, и не было никого прилежней нее в иноческом послушании. За подвиги Господь удостоил святую Евпраксию дара чудотворения: по ее молитве исцелился глухонемой и расслабленный ребенок, освободилась от недуга бесновавшаяся женщина. В монастырь стали приносить больных для исцеления. Святая дева еще более смирялась, считая себя последней из всех сестер.

Соломония и семь сыновей

Вот трогательная ветхозаветная повесть о братьях Маккавеях и о их матери Соломонии. В те времена Сирией и Палестиной правил царь Антиох Епифан.

Иассон, брат иерусалимского архиерея, купил себе архиерейскую власть, изгнал своего брата и в угоду языческому царю стал вводить в Иерусалиме язычество. Он устроил у горы Сион театральное зрелище, арену для ристалищ и для игр атлетов. И многие слабые в вере евреи, забывая храм Божий, проводили время на зрелищах. Закон Божий приходил в забвение, и торжествовало нечестие.

Эти бесчинства продолжались и после свержения Иассона. Верные Богу евреи мечтали свергнуть с себя иго царя Антиоха, но он взял Иерусалим силой, причем тогда было убито восемьдесят тысяч человек и сорок тысяч увели в плен. Уходя из Иерусалима, царь оставил после себя лютых мучителей.

Скоро Антиох издал приказ, чтобы весь подвластный ему народ принял языческую веру. В страхе многие иудеи принесли жертвы богам, а царь послал в Иерусалим доверенных вельмож, которые должны были требовать от всех евреев исполнения языческих обрядов, главным образом – вкушения идоложертвенного свиного мяса, запрещенного законом Моисеевым.

Тогда вместе с матерью Соломонией схватили семь ее сыновей: Авима, Антонина, Гурия, Елеазара, Евсевона, Алима и Маркелла. Их привели к царю. Эти семь братьев были учениками принявшего мученическую смерть священника и учителя Елеазара. Помня его наставления, они мужественно стояли в своей вере и не желали нарушить закон. Царь пытал и мучил их бичами и воловьими жилами. Но они бесстрашно обличали мучителя.

– Чего ты хочешь добиться от нас? – сказал царю старший брат. – Мы готовы скорее умереть, чем отступить от отеческого закона.

Царь в гневе приказал раскалить сковороды и отрезать этому отроку язык и все члены тела на глазах у матери и братьев. И так как онемевший обрубок юношеского тела еще дышал, царь велел бросить его на сковороду. От пекущегося мяса стал подниматься чад. А в это время мать и остальные братья взаимно подкрепляли друг друга.

– Бог видит наши страдания, – говорили они, – и утешается нашей верностью.

Когда первый был замучен, привели второго. Сперва мучители содрали кожу с его головы, затем спросили, вкусит ли он свинины, иначе все его тело будет рассечено по частям. Он же в ответ произнес только одно слово: «нет» и предал свою душу на мучения. Перед смертью он сказал:

– Ты, окаяннейший, лишаешь нас настоящей жизни, а Господь воскресит нас для жизни вечной…

Тогда привели третьего, и ему приказали отсечь язык и руки. Он воскликнул:

– Все я презираю для исполнения закона, и от Бога все это я получу обратно!

Царь и его приближенные удивлялись мужеству отрока. Когда его умертвили, стали мучить четвертого. Юноша сказал истязателям:

– Нас убивает человек, мы же надеемся на Бога, что Он нас воскресит, а ты не познаешь воскресения!

Пятый брат сказал царю:

– Ты, будучи смертным, имеешь власть над людьми. Твори же, что хочешь. Ты думаешь, что наш род будет оставлен Богом! Ты увидишь, как Бог будет мучить тебя и твой род!

Когда в муках умирал шестой брат, он возгласил:

– Не прельщайся, царь! Мы страдаем по своей воле. Не думай, что ты избежишь наказания, начав борьбу с Богом!

Мать мучеников стояла неподвижная, как камень, видя, как гибли ее сыновья. Каждого она утешала… Словно сменив свое женское трепетное сердце на сердце мужчины, она говорила детям:

– Я знаю, что Творец создал человеческий род и всех вас призвал к рождению. Он снова вернет вам душу и жизнь, так как вы презрели себя для исполнения Его закона.

Антиох чувствовал себя униженным. Шестеро братьев умерли, не исполнив его воли. Оставался последний брат Маккавеев, юный отрок. Его Антиох надеялся прельстить богатством и почестями. Отрок не стал раздумывать.

Тогда царь призвал его мать и просил ее уговорить сына. Но она засмеялась над мучителем и сказала сыну:

– Помолись за меня! Не бойся этого мучителя, но вспомни о Том, Кто создал тебя. Будь достоин твоих братьев и прими смерть…

Отрок обратился к мучителю:

– Почему ты медлишь? Я покорен моему закону. Ты не избегнешь наказания от Бога! А я, как и мои братья, предаю душу и тело за отеческие законы, призывая Господа помиловать Израиль.

И младший брат Маккавеев был убит. Тогда их блаженная мать, полная неизреченной радости, что ее дети отошли ко Господу, став над их телами, протянула руки к небу и, помолившись, с радостными слезами предала свой дух в руки Божии.

И кровь мучеников умилостивила Господа за согрешения евреев. Он воздвиг им храброго мужа, Иуду Маккавея, который сверг иго царя Антиоха, прогнал его воевод, очистил Иерусалимский храм от скверных идолов. А царь Антиох был поражен неизлечимой болезнью, так что черви кишели в его внутренностях и нестерпимый смрад шел от его тела. Тогда, по пророчеству младшего мученика, он исповедал Бога Израилева, Которого прежде хулил, и начал искать Того, Кого гнал. Но, не получив милости от Господа, он бесславно погиб.

Жрец и святая мученица

Мученица Васса с сыновьями Феогнием, Агапием и Пистом жила в городе Едессе Македонской и была замужем за языческим жрецом. С детства она была воспитана в христианской вере, которую и передала сыновьям.

Во время правления императора Максимиана Галерия муж донес правителю на свою жену и детей. Величайшей радостью в этом испытании для Вассы было то, что вместе с ней схватили ее сыновей. Смерть за Христа с детьми казалась ей высшим счастьем, которое она трепетно и неотступно вымаливала у Бога. И вот в темнице христианская мать умоляла их потерпеть кратковременные муки, чтобы быть со Христом.

Она говорила им, что чудной силой Христовой люди, решившиеся принять мученические страдания, часто терпят их как будто в чужом теле, сознавая жестокость мук, но не ощущая их.

Тогда на глазах у матери стали истязать детей. Старшего, Феогния, подвесили и строгали железными когтями. Отроку Агапию содрали с головы до груди всю кожу, но мученик не проронил ни звука. Наконец начали мучить и младшего сына – Писта. Мать укрепляла их в решимости пострадать за Христа. Тогда отрокам отрубили головы.

Святую Вассу заключили в тюрьму и морили голодом, но Ангел подкреплял ее небесной пищей. При последующих мучениях она осталась невредимой от огня, воды и зверей. Когда ее привели в языческое капище, она разбила статую Зевса. Тогда мученицу бросили в морскую пучину. Но неожиданно для всех к ней подплыл корабль, и святую подняли на него три светоносных мужа. Через восемь дней святая Васса сама сошла с корабля к правителю острова Алон. Обезглавив святую, мучители даровали ей мученический венец.

Впоследствии в ее честь воздвигли церковь, которая отовсюду была видна морякам, считавшим святую мученицу Вассу своей покровительницей.

Обитель дев

Преподобная Елизавета с юных лет была посвящена на служение Богу и отдана в константинопольскую обитель дев. Достигнув совершеннолетия, она дала обет девства, который выполняла с особенной ревностью, проводя жизнь в строгом посте и постоянных молитвах. Зимой и летом она носила одну и ту же одежду – грубую, жесткую власяницу. Тело ее зимой мерзло и коченело, дух же горел пламенной любовью ко Господу.

За свою святую жизнь преподобная Елизавета была поставлена игуменьей над сестрами константинопольского монастыря, устроенного императором Иустином в честь бессребреников Космы и Дамиана. В этом высоком звании святая Елизавета приложила все свои силы к спасению душ подчиненных ей инокинь. Хорошо зная женское сердце, она внушала сестрам особенно остерегаться лукавства и злоязычия и объясняла им, что эти пороки, сопровождавшиеся обычно ложью, клеветой и легкомыслием, приносят вред как согрешающей, так и остальным.

Наставляя других на путь истины, святая Елизавета и сама усердно предавалась иноческим подвигам, побуждая сестер к святой жизни собственным примером. Подвижничество святой не ослабевало до гроба. В продолжение многих лет она питалась только овощами, не вкушая даже хлеба. Масла же и вина она никогда не пробовала. Иногда она усиливала свой пост до такой степени, что вообще не принимала пищи в течение 40 дней. Подражая смирению мытаря, она три года не поднимала глаз на небо, но духовными очами всегда взирала к Богу. В полуночных молитвах преподобную просвещал Небесный Свет.

Много чудес сотворила преподобная: она умертвила лютого змея молитвой, исцелила кровоточивую женщину, которая болела много лет, отгоняла от людей нечистых духов.

Равноангельское житие

Святая Матрона родилась в Малой Азии в благочестивой семье. Когда она достигла совершеннолетия, ее выдали замуж за богатого и знатного человека по имени Домитиан. Вскоре муж Матроны переехал на службу в столицу. Обходя однажды с мужем храмы Божии, Матрона встретилась с девицей по имени Евгения, которая вела подвижнический образ жизни. Видя богоугодную жизнь святой девы, Матрона стала подражать ей. Рано утром она уходила из дома, весь день проводила в церкви в молитвах к Богу. Кроме того, по примеру Евгении, Матрона воздержанием и постом стала смирять свое тело.

Таинственные исчезновения Матроны из дома навели Домитиана на тяжелые размышления, он перестал ей доверять, подозревая в чем-то дурном. Он разгневался на Матрону и перестал отпускать ее из дома. Однажды ей удалось получить разрешение пойти в храм вместе с маленькой дочерью. В церкви Матрона в слезной молитве просила Господа избавить ее от такой жизни, когда она не может всецело посвятить себя служению Ему, истинному Богу.

Вечером привратник стал закрывать церковные двери, но Матрона не захотела возвращаться домой. Оставшись при церкви, она встретила там девицу Сусанну, которая с юных лет жила там, посвятив себя служению Христу. Матрона всю ночь беседовала с подвижницей Сусанной, и у нее созрело решение оставить мужа, чтобы тайно служить и поклоняться Богу. Оставив свою дочь на попечение Сусанны, молодая женщина решила жить для исполнения святой Божией воли. В те дни во сне ей было видение, в котором от преследований мужа ее спасли иноки. Тогда она решила скрыть, что она женщина, и поступить в мужской монастырь.

Помолившись в церкви, святая Матрона в мужской одежде пришла в монастырь преподобного Вассиана и назвалась Вавилой. Ее приняли в число братии, и вскоре она своей подвижнической жизнью, кротостью и смирением, изнурением плоти и непрестанными молитвами к Богу приобрела благоволение игумена и братии. Она старательно скрывала, что она женщина, и долго пребывала в монастыре, сияя своими добродетелями. Но Бог по неисповедимым и неизреченным Своим судьбам благоволил открыть преподобному Вассиану, в монастыре которого подвизалась святая, а также Акакию, игумену монастыря Святого Авраама, что Вавила – женщина.

Преподобный Вассиан, призвав к себе Матрону, грозно спросил ее:

– Зачем ты пришла к нам, женщина? Не бесчестье ли хочешь нанести нашему монастырю? Или ты пришла для нашего искушения?

Блаженная Матрона, пораженная таким обличением, упала к ногам преподобного и смиренно ответила:

– Не искушая кого-нибудь, а сама спасаясь от вражеского искушения и избегая сетей лукавого, я пришла, святой отче, в ваш монастырь!

Блаженная Матрона подробно рассказала о своей жизни, о страданиях, о муже, ненавидевшем ее подвиги и молитвы, о бегстве, о видении, бывшем ей во сне, где от преследований мужа ее спасли иноки. Поэтому она и облеклась в одежду инока, чтобы сохранить свою тайну. Тогда Вассиан сказал святой Матроне:

– Дерзай, дочь моя, вера твоя спасет тебя!

Между тем муж святой Матроны ездил повсюду в поисках жены, но нигде ее не находил. Однажды он услышал, что в монастыре Вассиана живет женщина в образе инока. Но в монастыре ему сказали, что у них подвизался евнух Вавила, но куда Бог его взял от них, неизвестно. На самом же деле старцы и иноки во главе с Вассианом решили отправить святую Матрону в Емесский женский монастырь.

Вскоре она, как наиболее достойная, была избрана там игуменьей. В этом сане она была светильником, сиявшим добродетелями, и ревностно заботилась о врученных ей инокинях. Но муж и в Емесе преследовал святую Матрону, чем заставил ее удалиться из обители и поселиться в пустынном месте, где она выдерживала борьбу с демонами, которые являлись ей. Орудием против них были крестное знамение и молитва. После бесовских наваждений Господь утешал Матрону и исполнял ее сердце неизреченной радостью. Через Свою угодницу Господь призывал многих на путь спасения. Некоторые жены и девы, видя ее равноангельское житие, следовали ее примеру и проводили с ней иноческую жизнь.

Святая Матрона просвещала светом Божественных писаний приходящих к ней, вместе с сестрами возносила молитвы Господу, обращала неверных на путь Христова учения. Одно время у нее появилось желание увидеть своего духовного отца – преподобного Вассиана. Сестры, узнав о намерении настоятельницы покинуть их, со слезами умоляли ее не делать этого, но преподобная рассказала им о видении, в котором ей была открыта воля Божия. При попутном ветре святая Матрона прибыла на корабле в Константинополь и пошла в обитель к преподобному Вассиану.

Когда Матрона встретилась со старцем, он благословил ее. Преподобный радовался ее подвигам и горячей любви к Богу. С того времени Матрона без опасений стала жить в Константинополе, так как ее муж умер. Преподобный Вассиан упросил епископа Беритского прислать в Константинополь сестер из устроенной святой Матроной обители. Инокини приехали и продолжали подвижническую жизнь вместе с блаженной Матроной, которая была для всех примером богоугодной жизни. К ней приходили и за душевным утешением, и за исцелением от тяжких недугов. Сила ее молитвы творила чудеса.

Собрав в созданном ею монастыре большую паству, святая Матрона прилежно заботилась о спасении их душ. В глубокой старости она удостоилась видения пресветлого рая и уготованного ей там места за 75-летний иноческий подвиг. В возрасте ста лет преподобная Матрона, благословив сестер, тихо отошла ко Господу.

Священномученик Киприан и мученица Иустина

В царствование Декия в Антиохии жила девица Иустина, дочь языческого жреца Едесия и Клеодонии. Однажды, сидя у окна в своем доме, эта девица, тогда уже совершеннолетняя, услышала проповедь о Христе из уст проходящего мимо дьякона. Иустина захотела лучше и больше узнать о Спасителе.

– Выслушай меня, – сказала она однажды своей матери. – То, чему мы поклоняемся, есть не что иное, как мрамор, золото или серебро, это бездушные идолы.

– Замолчи! – ответила мать. – Что, если бы это слышал твой отец?!

– Ну и что? – возразила Иустина. – То, что я говорю теперь тебе, скажу и ему. Я хочу поклоняться Иисусу Христу!

Иустина обратилась к вере Христовой и стала ходить в церковь. Отец узнал обо всем. Однажды ночью он видел во сне ангелов, окружавших Иисуса Христа, Который сказал ему:

– Приди ко Мне, и Я дам тебе Царство Небесное!

Это видение настолько его поразило, что он пошел к знакомому дьякону и просил представить его епископу, чтобы получить крещение. Вскоре Иустина и ее родители торжественно исповедали свою веру в Иисуса Христа и были крещены.

Иустина всем сердцем возлюбила Господа, ее поступки свидетельствовали о чистоте и святости новообращенной христианки. Несмотря на все старание укрыться от внимания мужчин, она была замечена одним молодым адвокатом по имени Аглаид, усердным идолопоклонником. Он жил роскошно, всецело предаваясь суете мира. Однажды он увидел Иустину, когда она шла в церковь, и был поражен ее красотой.

Распалившись вожделением, Аглаид всеми силами стал добиваться расположения и любви Иустины. Встречаясь с ней, он говорил ей приятные речи, восхваляя ее красоту, и старался соблазнить ее. Девица же отворачивалась и избегала его, не желая слушать его льстивые речи. Аглаид неоднократно посылал к ней сватов. Иустина отвечала ему:

– Жених мой – Христос, Ему я служу и ради Него храню мою чистоту!

Услышав такой ответ девицы, Аглаид, подстрекаемый дьяволом, еще больше распалился страстью. Не будучи в состоянии обольстить ее, он замыслил похитить девицу. Собрав подобных себе безрассудных юношей, он подстерег Иустину на дороге, по которой она обычно ходила в церковь, и, схватив, насильно потащил в свой дом. Она стала громко кричать. Услышав это, люди выбежали из домов и отняли девушку у безбожника. Похитители разбежались.

Аглаид не успокоился, он решился на новое злодеяние – пошел к великому колдуну Киприану и, поведав ему свою скорбь, просил у него помощи, обещая дать много золота.

Киприан был знатного происхождения. Его родители посвятили сына еще в детстве служению богам и заставили изучать астрологию и магию. Он посещал знаменитые капища языческих богов, проходил самые трудные упражнения для того, чтобы научиться магии, много раз убивал детей для того, чтобы их кровь принести в жертву демонам.

И вот этот великий маг пообещал сделать так, что Иустина почувствует к Аглаиду страсть даже более сильную, чем он испытывает к ней. Киприан вручил Аглаиду сосуд с неким зельем, которым тот должен был окропить дом Иустины. Когда это было сделано, блудный бес вошел в дом девицы, чтобы разжечь ее плоть нечистой похотью.

Иустина имела привычку каждую ночь молиться. И вот когда она, встав в третьем часу ночи, молилась Богу, внезапно ощутила в своем теле бурю телесной похоти и пламя адского огня. Ей вспомнился Аглаид, и ее стали одолевать дурные мысли. Девица удивлялась и сама себя стыдилась. Но вскоре она поняла, что эта борьба возникла в ней от дьявола. Тотчас Иустина обратилась к оружию крестного знамения, прибегла к Богу с теплой молитвой и из глубины сердца взывала ко Христу: «Господи Боже мой, Иисусе Христе! Враги мои восстали на меня, приготовили сеть, чтобы поймать меня. Но я вспомнила в ночи имя Твое и возвеселилась, и теперь, когда они теснят меня, я прибегаю к Тебе и надеюсь, что враг мой не восторжествует надо мной, ибо Ты знаешь, Господи Боже мой, что я, Твоя раба, сохранила для Тебя чистоту моего тела и душу мою вручила Тебе. Сохрани же овцу Твою, добрый Пастырь, не предай на съедение зверю, ищущему поглотить меня, даруй мне победу на злое вожделение моей плоти!»

Долго и усердно помолившись, святая дева прогнала врага. Побежденный ее молитвой, он бежал от нее со стыдом, и снова настало спокойствие в теле и сердце Иустины. Пламя вожделения погасло, кипящая кровь успокоилась. Она возблагодарила Бога.

Тогда Киприан послал к Иустине более злобного беса. Тот пошел и напал на девицу с большей яростью. Но она вооружилась теплой молитвой и еще сильнее принялась усмирять телесные страсти: облеклась в одежду из колючей шерсти и усилила пост, питаясь только хлебом с водой. И этот бес бежал с позором.

После этого Киприан призвал одного из князей бесовских, поведал ему о слабости посланных бесов, которые не могли победить простую девицу. Обнадежив Киприана и обещав иными способами соблазнить девицу, бесовский князь принял вид женщины и вошел к Иустине. Он начал благочестиво беседовать с ней, как будто желая последовать примеру ее добродетельной жизни. Так беседуя, он спросил девицу, какая может быть награда за столь строгую жизнь и за соблюдение чистоты.

Иустина ответила, что награда от Бога для живущих целомудренно очень велика, и удивительно, что люди так мало заботятся о столь великом сокровище, как ангельская чистота. Тогда злой дух начал хитрыми речами соблазнять ее:

– Каким же образом мог бы существовать мир? Как рождались бы люди? Ведь, если бы Ева сохранила чистоту, то как происходило бы умножение человеческого рода? Поистине доброе дело – супружество, которое установил Сам Бог! Да и многие святые разве не состояли в браке, который Господь дал людям в утешение, чтобы они радовались своим детям и восхваляли Бога?

Слушая эти слова, Иустина узнала хитрого обольстителя – дьявола. Не продолжая дальше беседы, она перекрестилась, а сердце обратила ко Христу, своему Жениху. И князь бесовский тотчас исчез с еще большим позором, чем первые два беса.

В большом смущении возвратился к Киприану гордый князь бесовский. Киприан же, узнав, что и он ничего не смог, сказал бесу:

– Неужели и ты, князь, не смог победить девицу? Кто же из вас может что-либо сделать с этим непобедимым девичьим сердцем? Скажи мне, каким оружием она борется с вами и как она делает немощной вашу крепкую силу?

Бес неохотно сознался:

– Мы не можем смотреть на крестное знамение, но бежим от него, потому что оно, как огонь, опаляет нас и прогоняет.

Киприан вознегодовал:

– Такова-то ваша сила, что и слабая дева побеждает вас!

Тогда дьявол предпринял еще одну попытку: он принял образ Иустины и пошел к Аглаиду в надежде, что приняв его за настоящую Иустину, юноша удовлетворит свое желание, и тогда ни слабость бесов не обнаружится, ни Киприан не будет опозорен. И когда бес вошел к Аглаиду в образе Иустины, тот в неописуемой радости вскочил, подбежал к мнимой деве, обнял ее и стал целовать, говоря:

– Хорошо, что ты пришла ко мне, прекрасная Иустина!

Но лишь только Аглаид произнес слово «Иустина», как бес исчез, не в состоянии вынести даже имени Иустины. Юноша сильно испугался и, прибежав к Киприану, рассказал ему о случившемся. Тогда Киприан своим колдовством придал ему образ птицы и, сделав его способным летать по воздуху, послал к дому Иустины, посоветовав ему влететь к ней в комнату через окно.

Носимый бесом по воздуху, Аглаид прилетел в образе птицы к дому Иустины и хотел сесть на крыше. В это время Иустина посмотрела в окно своей комнаты. Увидев ее, бес оставил Аглаида и бежал. Вместе с тем исчез и призрачный облик юноши, в котором он казался птицей, и он едва не расшибся, летя вниз. Аглаид ухватился руками за край крыши и, держась за него, повис. И если бы не был спущен оттуда на землю по молитве Иустины, то упал бы и разбился. Так, ничего не достигнув, юноша вернулся к Киприану и рассказал ему про свое горе.

Видя себя опозоренным, Киприан сильно опечалился и сам решил пойти к Иустине. Он превращался и в женщину, и в птицу, но еще не успевал дойти до двери дома Иустины, как призрачное подобие красивой женщины или птицы исчезало, и он возвращался в унынии.

Не только на Иустину и ее родственников, но и на весь город, по Божию попущению, навел Киприан бедствия из-за своей неукротимой ярости и стыда. Прошел слух, что великий жрец Киприан казнит город за сопротивление ему Иустины. Тогда почетнейшие граждане пришли к Иустине и с гневом уговаривали ее, чтобы она не сердила больше Киприана и выходила замуж за Аглаида, во избежание еще больших бедствий для всего города. Она же всех успокаивала, говоря, что скоро все бедствия, причиняемые Киприаном, прекратятся. Так и случилось. Когда святая Иустина помолилась усердно Богу, тотчас все бесовские козни прекратились, все выздоровели от болезней.

Когда это произошло, люди стали славить Христа, а над Киприаном и его волшебной хитростью смеяться, так что он от стыда уже не мог показаться среди людей. Убедившись, что силу крестного знамения и Христова имени ничто не может победить, Киприан пришел в себя и сказал дьяволу:

– Ныне я узнал твою слабость. Ибо если ты боишься тени креста и трепещешь имени Христова, то что ты будешь делать, когда Сам Христос придет сюда? Если ты не можешь победить осеняющих себя крестом, то кого ты вырвешь из рук Христовых? Ныне я понял, какое ты ничтожество! Ты не в силах даже отомстить! Поверив твоей хитрости, я, несчастный, прельстился. Отступи от меня, проклятый, ибо мне следует умолять христиан, чтобы они помиловали меня!

Услышав это, дьявол бросился на Киприана, начал бить и давить его. Не находя нигде защиты и не зная, как избавиться от лютых бесовских рук, Киприан, уже едва живой, вспомнил знамение святого креста и воскликнул:

– Боже Иустины, помоги мне!

Затем, подняв руку, он перекрестился, и дьявол тотчас отскочил от него, как стрела, пущенная из лука. Собравшись с духом, Киприан стал смелее и, призывая имя Христово, осенял себя крестным знамением и упорно сопротивлялся бесу, проклиная его и укоряя. Затем, после яростных, но безуспешных нападений на Киприана, бес удалился.

Тогда Киприан взял все свои чародейские книги и пошел к христианскому епископу Анфиму. Упав к ногам епископа, он умолял оказать ему милость и совершить над ним Святое Крещение. Зная, что Киприан – великий и страшный колдун, епископ подумал, что он пришел к нему с какой-либо хитростью, поэтому отказывал ему, говоря:

– Ты много зла творишь среди язычников. Оставь в покое христиан, чтобы тебе не погибнуть!

Тогда Киприан со слезами исповедал все епископу и отдал ему свои книги на сожжение. Видя его смирение, епископ наставил его в святой вере и велел ему готовиться к крещению. Книги же его сжег перед всеми верующими гражданами.

Удалившись от епископа со смягченным сердцем, Киприан плакал о своих грехах и искренно каялся, взывая к истинному Богу об очищении своих беззаконий. Придя на следующий день в церковь, он слушал Слово Божие с радостным умилением, стоя среди верующих. Когда же дьякон велел оглашенным выйти вон, и некоторые уже выходили, Киприан не хотел выйти, говоря дьякону:

– Я раб Христов! Не изгоняй меня отсюда!

Дьякон же сказал ему:

– Так как над тобой еще не совершено Святое Крещение, ты должен выйти из храма.

На это Киприан ответил:

– Жив Христос, Бог мой, избавивший меня от дьявола, сохранивший девицу Иустину чистой и помиловавший меня! Ты не изгонишь меня из церкви, пока я не стану христианином!

Дьякон сказал об этом епископу, и он, видя усердие Киприана и преданность Христовой вере, призвал его к себе и немедленно крестил во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Узнав об этом, Иустина возблагодарила Бога, раздала много милостыни нищим и сделала в церковь приношение. Киприана же на восьмой день епископ поставил в чтеца, на двадцатый – в иподьякона, на тридцатый – в дьякона, а через год рукоположил в священники. Киприан полностью изменил свою жизнь, с каждым днем увеличивал свои подвиги и, постоянно оплакивая прежние злодеяния, совершенствовался и восходил от добродетели к добродетели. Скоро он был поставлен епископом и в этом сане проводил такую святую жизнь, что сравнялся со многими великими святыми, ревностно заботясь о вверенном ему Христовом стаде. Девицу Иустину он поставил диаконисой, а затем поручил ей девичий монастырь, сделав ее игуменьей. Своим поведением и словом он многим язычникам открыл истину Христову.

В то время на христиан было возведено жестокое гонение. Один из правителей – Галерий – изобрел новый способ сжигать христиан: их вешали на столб и под ногами разводили небольшой огонь для того, чтобы мучение тянулось как можно дольше и мученики не могли быстро умереть. Когда кожа лопалась, тогда к этим ранам прикладывали горючие вещества. А из опасения, что лишний огонь может убить мученика прежде, чем тиран насытится его страданиями, лицо страдальцев обливали водой и давали им пить. Таким образом, мучения могли длиться целый день.

Дьявол побудил язычников донести на Киприана и Иустину правителю. Они просили его, чтобы он предал их смертной казни. Выслушав донос, Евтолмий велел схватить Киприана и Иустину и посадить их в темницу. Затем, отправляясь в Дамаск, он и их взял с собой для суда. Когда их привели к нему, он спросил Киприана:

– Зачем ты изменил свою прежнюю славную жизнь, когда ты был знаменитым слугой у богов и многих людей приводил к ним?

Киприан рассказал правителю, как узнал слабость и обман бесов и уразумел силу Христову, которой бесы боятся и трепещут, исчезая от крестного знамения, а также объяснил причину своего обращения ко Христу.

Мучитель не воспринял слов Киприана в свое сердце, но, не зная, что ответить ему на это, велел повесить святого и строгать его тело, а святую Иустину бить по устам и глазам. Во время долгих мучений они непрестанно благодарили Христа. Затем мучитель бросил их в темницу и пробовал ласковыми уговорами вернуть их к идолопоклонству. Когда же он оказался не в силах убедить Киприана и Иустину, то велел бросить их в кипящий котел. Но это не причинило им никакого вреда, они как будто находились в прохладном месте и прославляли Бога. Видя это, идольский жрец по имени Афанасий сказал:

– Во имя бога Асклепия, я тоже брошусь в этот огонь и посрамлю этих волшебников!

Но когда огонь коснулся его, он тотчас умер. Видя это, мучитель испугался и, не желая больше терзать их, послал мучеников к правителю Клавдию в Никодимию, описав все случившееся.

Клавдий осудил их на усечение мечом. Когда они были приведены на место казни, то Киприан попросил себе немного времени для молитвы, для того, чтобы прежде была казнена Иустина: он опасался, что она может испугаться при виде его смерти. Иустина же радостно склонила свою голову под меч и преставилась ко Господу.

Видя неповинную смерть этих мучеников, некто Феоктист очень сожалел о них и, воспылав сердцем к Богу, припал к святому Киприану и, целуя его, объявил себя христианином. Вместе с Киприаном и он тотчас был осужден на казнь. Так они предали свои души в руки Божии. Тела же их лежали шесть дней непогребенными. Некоторые из бывших там христиан тайно взяли их и отвезли в Рим, где отдали добродетельной женщине по имени Руфина, родственнице Клавдия-кесаря. Она похоронила с честью тела святых Христовых мучеников Киприана, Иустины и Феоктиста. При их гробах происходили многие исцеления обращавшихся к ним с верой. Молитвами их да исцелит Господь и наши болезни телесные и душевные! Аминь.

Бабушкин сюрприз

Святочный рассказ

Посвящается Зиночке Никоновой

Баба Аня была сиротой, Ира тоже была сиротой. Бабушка взяла к себе внучку Иру совсем маленькой. И жили себе вместе – баба Анна да Ира, два друга – старый да малый. У Иры не было ни дорогих нарядов, ни роскошных игрушек, но она была счастливая девочка, потому что у нее была бабушка, которая очень сильно ее любила.

Жили они в маленькой квартирке, прислуги не держали. Зато как у них было уютно и чистенько!

Когда Ира была маленькой, бабушка Аня все делала сама. Теперь девочка была ее помощницей. Бабушка сидела в своем большом кресле, вязала и любовалась на свою радость, на свою гордость, на свою Ирочку. А внучка, румяная, веселая, в белоснежном переднике, бегала по квартире и, звонко напевая песенку, готовила, прибирала и подбегала к бабушке приласкаться.

– Бабуля моя, бабулечка, дружочек мой! – крепко обняла Ира свою любимую бабу Аню.

– Моя радость! – тихо сказала бабушка и поцеловала белокурую голову внучки.

Ира прибралась, принесла скамеечку и поставила ее к ногам бабушки, а сама уселась у ее ног. И начала баба рассказывать разные истории – и страшные, и смешные. Чего только не знала бабушка, каких только песен она не пела!

Работала бабушка для бедных. Не пропадет у нее, бывало, ни один лоскуток! Кажется, уж тряпочка совсем старая, выбросить ее надо. Смотришь – а она уже сшила из этой тряпочки кофточку или платьице!

У бабушки всегда были приготовлены детские вещи. Пойдут они с Ирочкой гулять, увидят бедную женщину с ребенком, а баба скажет ей:

– Сердце мое, ступай со мной!

И оденет бабушка ребенка, накормит, обласкает, споет ему песенку, сказку расскажет.

Каждый год на святки бабушка устраивала елку для бедных детишек. Она шила, вязала, а Ира мастерила коробочки, разные украшения, делала цветы из бумаги. А как весело было у них на елке!

Елка хоть и маленькая, небогатая, но зато вся украшена игрушками, цветами, сделанными Ирой! Под елкой тоже ставили игрушки, на столах складывали детские вещи, на подносе рассыпали орехи, пряники, леденцы, яблоки. Детей набиралась полная комната. Баба Аня и Ира одевали ребят, раздавали им игрушки, гостинцы. Дети сначала стеснялись, цеплялись за юбки матерей…

Баба Аня пела, играла на гармошке, танцевала. Дети всегда радовались. Они тоже пускались в пляс, а их матери сидели рядом и подпевали им, хлопали в ладоши…

В этот год в Рождество выпал сильный снег. Баба Аня и Ира встали рано и сели пить чай. В дверь тихонько постучали, затем в комнату вошли соседские мальчики. Миша, сын дворника, нес палку, к которой была прикреплена большая звезда из золотой бумаги. Мальчики чинно вошли и запели:

– Христос рождается!

Баба послушала, потом напоила их чаем и дала каждому по пятачку. Мальчики, приплясывая, побежали дальше.

В дверь бабы опять постучали, только теперь уже громко, торопливо. Вошли две девочки, нарядные, как куколки. Это были Юля и Катя дочери хозяина дома, в котором жили Ира и баба Аня.

– Ира, наша мама приглашает тебя поехать сегодня с нами на елку! Родная, дорогая, отпустите Иру! – пристали девочки к бабушке.

– Пусть едет! – ответила баба Аня.

– Мы выиграем игрушки! – защебетали девочки. – Знаешь, там игрушки не покупают, там игрушки выигрывают!

– Выигрывают? – удивилась Ира.

– Ты не знаешь? Там на столе лежат нарезанные бумажки. На каждой написан какой-нибудь номер, и эти бумажки свернуты в трубочки и перемешаны. Ты покупаешь бумажку, разворачиваешь, смотришь номер. На игрушках тоже билетики с номерами. Например, у тебя на бумажке номер десятый, значит, ты выиграла игрушку, к которой привязан билетик с десятым номером! Если у тебя на бумажке номер третий, значит, ты выиграла игрушку с третьим номером!

– Я однажды, – сказала Катя, – выиграла прелестный сервиз, а Юля тогда выиграла деревянную лошадь… Как же она ревела!

– Еще бы! Как же не плакать! – сказала Юля. – Разве я мальчик? Зачем мне лошадь?

– Там уж капризничать нельзя! – продолжала Катя. – Что выиграл, то и бери, больше ничего не дадут! А когда Юля несла лошадь…

– Вовсе я не несла, – перебила Юля, – я ее за хвост тащила!

– Правда, за хвост! Тащит Юля за хвост свою лошадь, а сама горькими слезами заливается. Вдруг навстречу идет знакомый мальчик Толик. Он выиграл куклу и тоже горько плачет. Держит куклу за ногу, а сам ревет. Наша мама к нему подошла и предложила ему с Юлей поменяться игрушками. Как же он обрадовался! Прижал к себе лошадь, гладит, целует.

– И я обрадовалась! – сказала Юля. – Я эту куклу очень полюбила и никогда не наказывала!

– Ира, а какое ты наденешь платье? – перебила Катя. – Мы наденем шелковые…

Ира опустила глаза. У нее были только простые ситцевые платья. Она грустно посмотрела на бабу Аню. Бабушка ей улыбнулась и сказала:

– Мы тоже оденемся! Не в шелк, а оденемся! Ира тоже будет не хуже других!

Девочка сразу повеселела и перестала думать о платье.

Наступил вечер. Ирочка стала собираться на елку. Она достала из шкафа свое самое лучшее ситцевое платье. Но оно было уже не такое новое и нарядное, как у Юли и Кати! Баба ничего не сказала. Она причесала Иру, заплела ей в косу розовую ленточку и пошла в спальню. Оттуда баба Аня вышла с пакетом, перевязанным ленточкой.

– Это что? – удивилась Ира.

– Развяжи!

Ира развернула пакет и ахнула:

– Баба!

В пакете было чудесное платье! Белое, расшитое великолепным узором. От радости и удивления Ира не находила слов!

– Это тебе подарок от меня к Рождеству! – сказала баба Аня.

– Бабуля, – наконец произнесла Ира, – ты сама вышивала это платье? Я знаю, как ты чудесно вышиваешь!

– Сама! – улыбнулась баба Аня.

– Голубка ты моя! Да как же я не видела, когда ты его вышивала?

– Ты не видела потому, что ты в это время спала!

– Спала? Бабушка, да ведь мы же вместе с тобой и ложимся и встаем!

– Ты ляжешь и заснешь сразу, а я-то, старая, не сплю, лежу себе, караулю. Как только ты засыпала, я сразу шла в другую комнату. Там я зажигала лампу и работала себе! – сказала баба Аня.

У Иры навернулись слезы. Это были слезы благодарности и жалости к старенькой бабе Ане, которая вместо того, чтобы отдыхать, проводила ночи за работой, чтобы только обрадовать ее, свою внучку! Баба сама нарядила Ирочку в новое платье и долго любовалась ею.

– Посмотри в зеркало, посмотри, деточка! Ты будешь там лучше всех! – восхищалась баба Аня.

Но Ира не смотрела в зеркало, она крепко обняла бабушку Аню и поцеловала ее…

Юля и Катя, уже одетые, в шубках, зашли за Ирой, чтобы вместе ехать на елку, и тоже ахнули, увидев ее такой нарядной. Они думали, что она будет бедно одета, и вдруг оказалось, что ее платье лучше их!

– Ах, какая красота! – восхищались девочки. – Ира, кто тебе подарил такое чудесное платье?

– Баба Аня! – ответила Ира.

Бабушка закутала внучку, перекрестила ее и отправила на елку.

Когда девочки уехали, старушка села у окошка и стала думать о том, как же пройдет праздник у ее внучки.

Вечером румяная от мороза Ирочка вбежала в комнату и обняла бабушку. За ней вошел дворник и принес большую коробку.

– Баба, это Полишинель… Я его на елке выиграла! Большущий такой, больше меня! Мне его и на лестницу не втащить, поэтому я дворника попросила…

Девочка разделась и села пить чай.

– Расскажи мне все по порядку! – попросила баба Аня.

– Вот, баба, ехали мы туда на двух извозчиках. Едем мы, а во всех домах горят красивые елки! Где невысоко – все видно в окна… Так радостно!

– Да, деточка, это так, – со светлой улыбкой ответила бабушка, – Рождество – это чудесный праздник! Как у нас, бывало, в старину этот праздник справляли! Жили мы бедно, а праздники твой прадедушка любил встречать широко! Гостей у нас собирался полный дом! Большой стол был весь уставлен пирогами, на белоснежной скатерти лежало сено.

– А зачем сено, бабушка?

– А это в память того, что когда Спаситель родился в пещере, Его положили в ясли, на сено. На столе обязательно стояла кутья.

– Это что, бабушка, за кутья?

– А это, душечка, обыкновенное пшено. Его варят с медом. В старину в сочельник у богатых и у бедных обязательно на столе должна быть кутья. Ее еще делают из риса – с орехами, изюмом, миндальным молоком, кто как любит. Напечет, бывало, в этот день моя маменька, твоя прабабушка, пирогов и с грибами, и с кашей, и с капустой, оладьи с медом, пышки с вареньем, одним словом, все постное. До первой звезды батюшка никому не разрешал есть!

– А почему так, до звезды?

– Мы ждали звезды в воспоминание той особенной звезды, которая когда-то привела волхвов к Младенцу Христу и остановилась над Вифлеемской пещерой.

Мы приходили от всенощной, поздравляли друг друга с наступающим великим праздником, пили святую воду, потом садились за стол – кушать. После трапезы скатерть со стола не снимали! Так она и лежала на столе до самого Нового года… И гости тоже не разъезжались до Нового года – так и жили у нас в доме. В Рождество маменька нажарит, бывало, гусей, поросят, напечет пирогов… Молодежь целыми днями чуть не на голове ходит – и скачет, и в игры играет, и песни поет!

– А елку, бабушка, елку когда у вас наряжали?

– У нас, сердце мое, о елках понятия не имели! Какие в старину елки?! Кто побогаче – устраивали спектакли, балы, вечера, а елок и в помине не было. Мой старший брат тогда учился в Питере. Он нам рассказал, что в Питере наряжают елки и ставят в домах.

– Баба, а в клуб вы ездили?

– Какие клубы, деточка, в то время?! Однако разболталась я, старину вспомнила, тебя перебила! Рассказывай, голубушка моя, рассказывай…

– У подъезда стоят полицейские, народу много… Мы вошли в переднюю. Везде зеркала, ковры, цветы, музыка! У меня даже голова закружилась… Поднялись мы наверх. Залы какие, бабушка, огромные! Везде лампы, светло! Светлее, чем днем! Дети такие нарядные! Там было три елки и все до потолка!

– Надо же!

– Да, бабушка! Одна елка золотая, другая серебряная, третья снежная.

– Снежная?!

Ира улыбнулась:

– Ты, бабушка, думаешь, что с настоящим снегом?

– Думаю! – улыбнулась баба Аня.

– Снег растаял бы сразу, – серьезно сказала Ира, – а это вата! Ветки обложены ватой и сверху посыпаны серебряным порошком, чтобы блестело, точно снег! А золотая и серебряная елки сделаны из золотых и серебряных ниток!

– А я-то, старая, думала, что это золото да серебро! – сказала баба Аня.

– Под каждой елкой стоит седой старик, борода длинная! – продолжала рассказывать Ира. – Это куклы такие! А как елки украшены, красота!

– А я помню, как лет тридцать тому назад Рождество встречали. Дед твой покойный, мой муж, каждый год делал елку для твоей мамы, но только он любил, чтобы с сюрпризом.

Однажды он сделал бесподобную елку, всю ее обмотал специальной ниткой. В церкви люстры зажигают от такой нитки… Обматывается она вокруг фитилей свечек, от свечки к свечке, от ветки к ветке, вокруг всей елки, а конец от нитки висит внизу. А рядом, в другой комнате, дедушка сделал другую елку, для смеха. Детей закрыли в комнате. Они с нетерпением ждали, когда их позовут.

Наконец дверь открылась! Бросились они бегом, остановились и рты разинули! Стоит на столе елочка… Несчастная, общипанная! Горят на ней сальные огарки, висит колбаса, гнилое яблоко, картошка. И все настоящее, неподдельное. У детей физиономии вытянулись, а дедушка состроил такое грустное лицо, вздохнул тяжело. «Вот, – говорит, – деточки, сделал я вам елку хорошую, а она сгорела! Хотел утешить вас, обрадовать хоть чем-нибудь! Придумал устроить эту елочку… Правда, миленькая?» Молчат дети, вздыхают… А дедушка, еще грустнее: «Пойдемте, я вам покажу ту елку, сгоревшую». И повел их в зал, где стояла настоящая елка, а там нарочно огни все погасили, двери заперли! Темно, ничего не видно! А дедушка говорит: «Чувствуете, как гарью пахнет?» Твоя мама ответила: «Ай, папа, правда! Как пахнет гарью!» Дедушка в эту минуту спичкой чиркнул и поджег нитку. Побежал огонь по нитке от свечки к свечке, с ветки на ветку, мигом вся елка загорелась! Какая же она была красивая! Дети так и ахнули, а дедушку-то чуть не задушили в объятьях от восторга!

– И в клубе, баба, были сюрпризы! – перебила Ира. – Насыпаны опилки, целая гора, и в эти опилки зарыты игрушки… Дети засунут руки в опилки, ощупают игрушку и тащат ее себе. Я вот что вытащила! – и она достала из кармана игрушечную кухоньку. – А Юля рылась в стружках, хотела самую хорошую игрушку вытащить, а вытащила простого оловянного солдатика! Она сразу заплакала: «Опять мне игрушка не та досталась!» Там ведь, баба, каждая игрушка завернута в бумажку, поэтому нельзя узнать заранее, что вытащишь! Хорошие игрушки, которые по билетам выигрывают, стоят открыто. И сколько их, баба! Точно магазин игрушечный! Мы подошли с билетами… Дети так и вертятся около Полишинеля, жужжат: «Кто же его выиграет?» И правда, баба, такой интересный Полишинель, огромный, нарядный такой! Сидит он и точно хохочет, рот до ушей. И вдруг, баба, я его выиграла! Я даже испугалась… Ну куда мне такого огромного ставить?!

– А в фанты играли? – спросила баба.

– Что ты! Дети гуляли по залам с родителями, музыку слушали.

– В наше-то время, бывало, соберутся дети – веселье такое, дым коромыслом, тут и в фанты, и в горелки, и в коршуны, и в четыре угла…

– А к нам подошли мальчики, поклонились и пригласили на танец! Юля и Катя пошли танцевать… А я, баба, не пошла, села на диванчик у стенки. Сижу себе, смотрю… И красиво же, бабушка, так красиво! Даже рассказать нельзя! Так хорошо, точно в волшебном царстве, как в сказках описывают… Зал огромный, огни горят, музыка звучит, дети нарядные танцуют! Бенгальские огни так и переливаются! – Ира замолчала, ей живо представилась картина детского праздника. – Только знаешь, баба?..

– Что, деточка?

Ира окинула взглядом комнату, в которой теснилась громоздкая старинная мебель, посмотрела на кота Фирса. Он сейчас сладко дремал на теплой лежанке, уткнув розовый нос в шлепанцы бабы Ани. Фирс и вырос у бабушки, и состарился у нее. Посмотрела на скворца Афоню. И его баба взяла птенцом, и Афоня у нее состарился. А сколько хлопот было бабе с Афоней, когда дворник отдавил ему лапку дверью, как баба плакала, перевязывая эту изуродованную лапку! Как мил, как дорог детскому сердцу этот тихий, мирный уголок! Только верзила, пестрый Полишинель, казался здесь гостем, только он как будто подсмеивался над тем, что было так дорого для Иры.

– Знаешь, там хорошо, но дома лучше! – она подошла к бабушке и крепко ее обняла.

Баба Аня кротко ответила:

– Хорошо, деточка, везде, где есть вера и любовь!..

Жизнь за отца

В одной стране был обычай отрубать руки каждому, кого уличили в краже. Однажды на воровстве поймали знатного царского вельможу. Царь не смог нарушить закон и предал своего любимца казни.

Но накануне во дворец пришла маленькая девочка, дочь этого вельможи, и со слезами попросила пустить ее к царю. Царедворцы выполнили ее просьбу. Девочка упала на колени перед грозным владыкой.

– Великий государь, – сказала она в страхе, – мой отец должен остаться без рук. Так вот, отрубите мои руки!

У царя были свои дети, и ему понравилось, что маленькая девочка так любит отца.

– Пусть будет так, как ты просишь, – сказал царь, – но ты можешь отказаться, хотя бы и в самую последнюю минуту.

На следующий день девочку повели на казнь. Посреди двора стояла обрызганная кровью плаха. Девочка вздрогнула, но овладела собой, подошла к плахе и протянула свои ручки. Палач крепко привязал ее руки к плахе ремнями. Девочка не проронила ни слова. Палач поднял меч, она закрыла глаза… Меч сверкнул и опустился, не задев и края пальцев.

– Царь прощает твоего отца за твою великую любовь к нему! – объявил глашатай.

Открылись двери тюрьмы, выбежал отец и стал целовать руки дочери. На следующий день царь объявил народу указ об отмене жестокого обычая. А на месте казни, по царскому распоряжению, поставили памятник и на нем золотыми буквами написали, как дочь была готова отдать свою жизнь за отца. В конце были такие слова: «Счастливы отцы, у которых такие дети!»

Проклятье матери

На высоком берегу Волги раскинулось большое, богатое село. Чистенькие, аккуратные домики утопают в зелени садов. Издалека видна белая каменная церковь с тенистой оградой и блестящим куполом. В конце села на небольшом пригорке стоит маленький деревянный домик.

Хозяйка домика, Агафья, всегда серьезна, немногословна, ее движения тихи и красивы. Она много работает в саду, сама ведет хозяйство. Несколько кур весело расхаживают по маленькому чистому дворику. Ее небольшое хозяйство в полном порядке, везде царит чистота.

Агафья много помогает людям. Ее можно увидеть то в одном, то в другом доме. Тут она лечит, там шьет и кроит. И везде Агафья желанная гостья, везде ей рады. Ребятишки не боятся ее серьезного, строгого лица – они чувствуют, сколько ласки и любви скрывается в сердце этой суровой женщины, и, не отставая, бегают за ней. И Агафья отвечает им горячей любовью. Она собирает их у себя, учит грамоте, рассказывает сказки.

Любят ребятишки бывать у нее. Усядутся они, бывало, на лавке у стола, возьмут буквари и смотрят на спокойное, строгое лицо Агафьи. А она им говорит:

– Учитесь, ребятки, учитесь, для вас ведь это польза. Ученье – свет, неученье – тьма. Учитесь да родителей слушайтесь, любите их больше всех…

И вдруг на этих словах оборвется тихий голос Агафьи, она торопливо отвернется от ребятишек и долго молча сидит. Потом посмотрит на детей и снова начнет их учить. Когда ребята устанут, Агафья ведет их в садик. Там они поливают, рассаживают цветы. Чуть не со слезами уходят от нее ребятишки.

На селе Агафью все уважали и любили. За то, что она занималась с детьми, бабы приносили ей муку, масло, яйца. Она благодарила их, оставляла себе немного, а остальное раздавала бедным. Но больше всех нуждались в Агафье больные. Она тихо утешала их, молилась вместе с ними. Не было на селе лучшей сиделки, чем Агафья. Тихая, спокойная, она дни и ночи сидела рядом с больными, ласково успокаивала их, никогда не забывала вовремя дать лекарство. Всем становилось легче, когда в дом к больному приходила Агафья. Многих она выходила своей заботой.

Как-то из города в село приехал доктор. Ему очень понравилось, как Агафья ухаживает за больными, и он позвал ее в городскую больницу работать сиделкой, предложил хорошее жалованье. Все расстроились, что она уедет, но Агафья поблагодарила доктора и сказала, что ей не надо никакого жалованья, что она ухаживает за больными по своему желанию и никуда из села не уедет.

Если кто-то из больных умирал, Агафья успевала и обмыть, и одеть покойника, и почитать над ним молитвы, и утешить его близких. Потом она тихо уходила к себе домой, отказываясь от вознаграждения. Пока Агафьи не было дома, ей помогала по хозяйству бедная девушка-сиротка, тихая и скромная. В селе ее не любили, считали дурочкой. Только Агафья приласкала бедняжку и помогала ей, чем могла.

Всю свою жизнь эта добрая женщина посвятила заботе о ближних. Она очень любила свой сельский храм. Тихо становилась Агафья в уголке и с горячей молитвой вставала на колени перед образами. Заканчивалась служба. темнело. Агафья тихо шла домой. Только ее лицо становилось еще красивей после горячей молитвы.

Она родилась в большом приволжском городе и была единственной дочерью состоятельного купца. Радостным было ее детство, девочку очень любили и баловали. Но когда умер отец Агаши, ее мать вскоре снова вышла замуж за молодого купца. Отчиму сразу не понравилась умная, красивая и бойкая Агаша. Завладев всем состоянием матери, он принялся тратить его направо и налево. В два года он промотал все, что мог. Но за эти два года, видя частые слезы матери и утешая ее, Агаша быстро повзрослела, она много пережила и перечувствовала. Отчиму хотелось забрать себе все, что оставил в приданое Агаше ее отец. И тут начались семейные дрязги. Отчим бранился и заставлял жену отдать ему приданое дочери. Агаша умоляла мать пожалеть ее. Тогда отчим нашел для Агаши жениха – своего приятеля. Красавица Агаша наотрез отказала ему.

Вскоре она случайно познакомилась с молодым художником. Скромный и честный молодой человек всей душой полюбил девушку и мечтал жениться на ней. Обо всем узнал отчим. Он измучил мать Агаши, требуя, чтобы девушка согласилась выйти замуж за его приятеля. Бедная женщина, не выдержав натиска мужа, умоляла Агашу согласиться на этот брак. Девушка упорно отказывалась и призналась, что у нее есть жених, которого она любит. В исступлении мать продолжала умолять Агашу выйти замуж, но, встретив упорный отказ, прокляла ее.

Девушка, не взяв ничего с собой, ночью ушла из родительского дома и через неделю обвенчалась со своим женихом. Но с той поры Агаша потеряла душевный покой. Образ матери, проклинающей ее, не давал ей покоя.

Когда ее мать смертельно заболела, Агаша пришла к ней и долго умоляла о прощении, но она отвернулась от дочери. Отчаявшись получить прощение, плачущая девушка выбежала на улицу. И теперь она не может без ужаса вспомнить эту комнату, темную, пропитанную запахом лекарств, бледное, изможденное лицо матери.

Проклятье матери тяжким гнетом легло на жизнь Агафьи. Вскоре умер ее муж, потом погибли оба сына. От красавицы Агаши осталась тень… Вскоре она собрала немного денег и поехала в приволжское село, где жили ее знакомые. Купив небольшой домик, Агафья стала благодетельницей всего села. Но даже такая жизнь не могла успокоить женщину, проклятье матери всюду преследовало ее. Так прошло несколько лет…

Однажды дождливой осенней ночью вспыхнул сильный пожар, его зарево было видно далеко в темноте. Это горела изба Агафьи. Все бросились тушить, но было уже поздно, огонь захватил всю избу вместе с постройками. Агафья стояла в воротах, озаренная пламенем, с иконой в руках. Она была спокойна.

– Бог дал, Бог взял! – сказала она. – Такова воля Божия, это мое искупление! Я была проклята матерью, и это проклятье камнем лежит на мне. Мой муж и дети умерли, дом сгорел… Все это – наказание Божие за проклятье матери. Оно страшнее всего на свете! Я просила Бога послать мне тяжкое горе в искупление. Теперь у меня нет ничего, кроме этой иконы. Всю мою оставшуюся жизнь я буду молиться и благодарить Господа. Почитайте родителей и бойтесь их проклятья! Ох, тяжко мне, православные! Помолитесь и вы, чтобы матушка меня простила! Прощайте!

Агафья тихо отошла от ворот и исчезла в темноте ночи, прежде чем кто-нибудь опомнился. Пожар потух, тихо тлели сырые бревна, сквозь непрерывный туман моросил дождик. Больше Агафью никогда в селе не видели…

Княгиня

Княгиня Наталья Борисовна Долгорукая, до замужества графиня Шереметева, была дочерью известного сподвижника Петра Великого, графа Бориса Петровича Шереметева. Кроме нее, у Бориса Петровича было три сына и четыре дочери. Наталья Борисовна отличалась миловидностью, умом и прекрасными душевными качествами. Она была любимицей матери, которая старалась развить ее природные способности и дать ей хорошее для того времени образование. Благотворное влияние на Наталью Борисовну имела также ее гувернантка, Мария Штауден, привязавшаяся к своей воспитаннице и сохранившая с ней впоследствии самую искреннюю дружбу. Наталье Борисовне едва исполнилось пять лет, когда умер ее отец, а в четырнадцать она лишилась матери. Эта потеря была для нее страшным ударом.

Юная, богатая красавица обращала на себя общее внимание, но она редко выезжала в общество, не интересуясь танцами и пустыми разговорами. К ней многие сватались, но она отказала всем, решившись выйти за того, кого полюбит.

Так она прожила два года. Ей было уже шестнадцать лет, когда она встретила 22–летнего князя Ивана Алексеевича Долгорукого. Красивый и талантливый юноша очень ей понравился, и она согласилась выйти за него замуж. В то время Петр Великий уже умер, и в России царствовал его внук Петр Алексеевич, которому было в то время только пятнадцать лет. Молодой государь, будучи еще великим князем, сблизился с Долгоруким. Князь поддерживал в государе стремление к учебе, старался отвлечь его от беспрестанных праздных забав, от охоты и пиров и часто помогал добрыми советами. И царь так полюбил Долгорукого, что захотел с ним породниться и обручился с его родной сестрой, Екатериной Алексеевной. Таким образом, жених Натальи Борисовны становился первым после царя лицом в государстве, и не мудрено, что она со всех сторон слышала восклицания: «Ах, как она счастлива!»

В декабре в старинном московском доме Шереметевых на Воздвиженке состоялось обручение Натальи Борисовны с князем Иваном Алексеевичем. Пышность обручения была достойна знатности жениха и невесты, на нем присутствовал император с великими княжнами, весь двор, иностранные посланники. За обручением последовал ряд блестящих празднеств в честь обрученных при дворе, у Долгоруких, Шереметевых и их многочисленных родственников.

Но среди этих торжеств неожиданно произошла перемена, роковым образом повлиявшая на судьбу князей Долгоруких и Натальи Борисовны.

В ночь с 18 на 19 января после кратковременной болезни скончался юный император Петр II. Неожиданная смерть государя была страшным ударом для Долгоруких. Они растерялись до такой степени, что в первую минуту, придумывая способы удержать в своих руках власть, составили от имени Петра подложное духовное завещание, которым император завещал после себя русский престол своей обрученной невесте, княжне Екатерине Долгорукой. Но испугавшись столь дерзкого замысла, они поспешили уничтожить этот фальшивый документ.

В день кончины Петра II, вечером, князь Иван Алексеевич приехал к Наталье Борисовне. В этот памятный для них вечер они поклялись друг другу никогда не разлучаться, и Наталья Борисовна свято исполнила клятву, нарушив ее лишь через девять лет против своей воли.

Напрасно родные старались утешить ее, суля других женихов: и знатных, и богатых. Она и слышать не хотела о том, чтобы, дав слово в счастье, отказать жениху тогда, когда он терял все. Постепенно друзья и знакомые стали их избегать, заискивать перед теми, кого прочили в новые любимцы.

Когда закончилась церемония погребения, стали готовиться к коронации. Колокольный звон, новые торжественные процессии… Наталья Борисовна приехала во дворец, князь в последний раз командовал гвардией и отдавал честь новой царице. Когда Наталья Борисовна возвращалась домой, толпа кричала ей: «Прошло наше время, матушка ты наша! Лишились мы своего государя! Что с нами будет?!»

Вслед за Анной Иоанновной в Россию приехал ее любимец, ловкий и честолюбивый курляндец Бирон. Он был человек жестокий и необразованный. Предвидя, каким несчастьем для народа будет его приезд в Россию, Долгорукие просили царицу, чтобы она не пускала его в Россию. Естественно, она их не послушала. Бирон же возненавидел Долгоруких и обещал уничтожить их род.

Приехав в Москву и захватив в свои руки власть, он, простой конюх по происхождению, не мог спокойно видеть верных слуг прежнего государя. В самое короткое время царица возвела его на такую высоту, что все целовали ему руки и чествовали как великого князя. Не зная, к чему бы придраться, чтобы скорее сослать Долгоруких, он призвал к себе их прежних друзей, выспрашивал, не брали ли князья взяток. Но никто не мог сказать про них ничего дурного. Тогда он велел объявить, чтобы всякий, кто чем-нибудь недоволен, подавал государыне жалобы. Пошли доносы, наговоры, и положение Долгоруких с каждым днем становилось все опаснее.

Наступил апрель. Невесело было Наталье Борисовне. До нее доходили слухи, что ее жениха скоро лишат всех наград и сошлют в ссылку. Брат и родные постоянно упрекали ее, почему она не отказывает жениху, которому грозили бедствия. Надо было на что-нибудь решиться. Как ни откладывали день свадьбы, но видя упорную решимость невесты, должны были его назначить. Их даже некому было проводить в церковь: никто из родных не пришел! Только две старушки, ее дальние родственницы, согласились поехать в храм. Венчаться ехали верст за пятнадцать от Москвы, в родовое село Долгоруких – Горенки. Там жил отец жениха, его братья и сестры, недружелюбно относившиеся к невесте и расстроенные ожиданием близких бед. Когда княгиня стала прощаться со своими домашними и братьями, они стали оплакивать ее как покойницу. После венчания, заплаканная, вошла она в дом свекра. Хотя было много приглашено гостей со стороны жениха, но свадьба больше походила на похороны, чем на веселый пир.

На третий день после этой грустной свадьбы молодые собрались делать визиты, но когда все уже было готово к отъезду из Горенок в Москву, приехал курьер и объявил князю Алексею Григорьевичу указ императрицы, которым князь со всем семейством ссылался в дальние деревни.

В «Записках» Натальи Борисовны подробно рассказано обо всех испытаниях, которые ей пришлось вынести во время следования сперва в касимовское имение, а потом в сибирскую тундру, так как, по настоянию врагов Долгоруких, императрица отменила свое первоначальное распоряжение и велела заточить князя Алексея Григорьевича с семьей в глухом Березове.

Этот маленький городок находится среди дремучей тайги и пустынных тундр, он стоял на крутом обрывистом берегу реки Сосвы, близ ее впадения в Обь. Вокруг, на необозримом пространстве, с одной стороны тянулись первобытные хвойные леса, а с другой – обширная луговая низменность, покрытая множеством озер, протоков и зыбких болот. Унылая природа была скована снежным саваном в течение восьми месяцев, а жестокие морозы доходили до 45 градусов. Погода здесь отличалась непостоянством: воздух сырой и туманный, небо почти всегда закрыто темными свинцовыми тучами, ночи продолжительны и мрачны, и лишь иногда горизонт освещает северное сияние. Здесь, словно в полутемной, занесенной снегом могиле, Наталье Борисовне пришлось прожить лучшие годы своей жизни.

Все большое семейство Долгоруких было заключено в городском остроге, за исключением князя Ивана и его жены, которым был отведен дровяной сарай, наскоро перегороженный и снабженный двумя печами. Именным указом императрицы Долгоруким было строжайше запрещено общаться с жителями, иметь бумагу и чернила и выходить куда-либо из острога, кроме церкви, да и то под конвоем солдат. Надзор за ними был доверен присланному для этого из Тобольска майору Сибирского гарнизона Петрову. На пропитание ссыльных ежедневно выделялось по одному рублю на каждого, а между тем продукты в Березове были очень дорогие. Долгорукие терпели во всем большую нужду.

Княгиня Прасковья Юрьевна, свекровь Натальи Борисовны, приехала в Березов совершенно больной и через несколько недель умерла, а вскоре скончался князь Алексей Григорьевич, измученный обрушившимся на него горем и суровостью сибирского климата. Главой семьи стал князь Иван Алексеевич, и вся горечь домашних распрей выпала на долю Натальи Борисовны, которая в это время уже стала матерью: 2 апреля 1731 года у нее родился сын Михаил. Благодаря тому, что Наталья Борисовна внушала всем симпатию и искреннее расположение, Долгорукие, несмотря на строгие требования приказа о содержании ссыльных, начали пользоваться снисхождением своих приставов. Майор Петров особенно благоволил узникам и разрешил князю Ивану и его жене выходить из острога в гости и принимать у себя гостей. Скоро и сам березовский воевода, добродушный старик Бобровский, и его семья подружились с Долгорукими, часто проводили у них время и приглашали к себе на вечеринки. Бобровский и его жена присылали Долгоруким продукты. Князь Иван и Наталья Борисовна, в свою очередь, не скупились на подарки Бобровским и Петрову.

Князь Иван Алексеевич, общительный от природы, подружился с офицерами местного гарнизона. Вскоре он стал выпивать со своими новыми приятелями. Часто вино развязывало его язык, и он подчас неосторожно и резко высказывался об императрице и ее приближенных. Ссора под пьяную руку с тобольским таможенным подьячим Тишиным окончательно погубила Ивана Алексеевича.

Князя заключили в холодный амбар и, разлучив с женой, запретили с ней видеться. Но Наталья Борисовна выпросила позволение видеть мужа по минуте в сутки через крошечное окошко. «Отняли от меня, – рассказывала она, – мою жизнь, моего доброго мужа, с кем хотела и век окончить, кому в тюрьме была единственным товарищем. Эта черная изба, в которой я с ним жила, казалась мне веселее царских палат, но Бог отнял у меня его».

Но и последнего утешения – хоть на минуту в день видеться с мужем – она вскоре лишилась. В августе 1738 года князя Ивана увезли в Новгород, даже не дав проститься с женой, и там казнили. Княгиня осталась в Березове одна-одинешенька с двумя сыновьями, потому что ее родных разослали по разным местам. Она жила в большой нужде еще год и десять месяцев. Наконец в 1740 году ее в рубище привезли в Москву с детьми, из которых старшему было уже восемь лет. Княгиня не застала в живых императрицу Анну Иоанновну.

Ни знакомые, ни родные не признали в убогой страннице жену казненного когда-то князя Долгорукого. Вместо прежней богатой красавицы перед ними была нищая, просящая хлеба и крова. Она много лет странствовала из дома в дом, по чужим дворам и, несмотря на всю тяжесть своего положения, сама воспитала детей. Ее старший сын поступил на службу, женился, а сама Наталья Борисовна осталась одна с младшим, психически больным.

Когда она вырастила своих детей, у нее ничего не осталось, что бы привязывало ее к жизни, в которой она так много любила и столько вытерпела за свою любовь. Наталья Борисовна решила оставить мир и уйти в монастырь, чтобы там спокойно дожить свои последние годы.

В 1758 году она приехала в Киев. Княгиня уже выплакала все слезы, только образ покойного мужа часто вставал перед ней и пробуждал старые воспоминания. Однажды поздним вечером она бродила по берегу Днепра, размышляя о монашестве. В реке бушевали волны, вдали блистала зарница, тучи закрыли небо. Горько стало на душе страдалицы. Ей вспомнился муж, вспомнилось короткое время счастья… Княгиня быстро сорвала с руки обручальное кольцо и бросила в Днепр последнюю дорогую вещь, оставшуюся у нее в память о былом.

Она постриглась в инокини и в тихой монастырской жизни стала ожидать смерти. Вскоре скончался ее любимый старший сын, умер почти на ее руках и младший, слабый и помешанный. Недолго после него жила страдалица, и в 1771 году тихо и безболезненно умерла, написав за несколько дней до своей кончины: «Оставшиеся после моей смерти, пролейте слезы, вспомнив мою бедственную жизнь! Слава Богу, что она кончилась, не льются больше мои слезы, не мучается сердце».

Библейские женщины

Сарра, жена праведного Авраама, была покорна своему мужу, она называла его своим господином.

Святой апостол Петр приводит христианским женщинам в пример добродетели Сарры. Он убеждает их так же повиноваться своим мужьям и располагать их к себе чистой и богобоязненной жизнью, украшать себя не внешним плетением волос, не золотыми уборами или красивой одеждой, но скромностью, кротостью и молчаливостью, что является нетленным, драгоценным перед Богом украшением. Так некогда и святые жены, – говорит апостол, – уповавшие на Бога, украшали себя, повинуясь своим мужьям. Так Сарра повиновалась Аврааму, называя его господином. Вы – дети ее, если делаете добро и не смущаетесь ни от какого страха (1 Пет. 3, 5–6).

Украшением Ревекки еще в девичестве служили доброта сердца, приветливость и благовоспитанность, что можно видеть из истории женитьбы Исаака. Вот, я стою у источника воды, – молился Богу раб Авраама, – и дочери жителей города выходят черпать воду; и девица, которой я скажу: «наклони кувшин твой, я напьюсь», и которая скажет: «пей, я и верблюдам твоим дам пить», – вот та, которую Ты назначил рабу Твоему Исааку (Быт. 24, 13–14). И пока он молился, к источнику подошла и зачерпнула воды Ревекка. На просьбу раба – дать ему напиться – девушка наклонила к нему свой кувшин и сказала:

– Пей, господин мой, я стану черпать и твоим верблюдам, пока все не напьются, – и она напоила его верблюдов.

Раб спросил у Ревекки:

– Чья ты дочь и можно ли нам переночевать в доме твоего отца?

– Я дочь Вафуила, сына Нахора (брата Авраама). У нас много соломы и корма и есть место для ночлега.

От ее слов сердце раба исполнилось большой радости. И, преклонив колени, он возблагодарил Господа, видя, что Сам Бог указал ему достойную невесту для Исаака из благочестивого семейства… Как известно, Ревекка стала достойной супругой, через нее утвердилось благословение Божие на потомстве Исаака.

Что же касается жен Иакова – Лии и Рахили, то их выдающимися добродетелями было их миролюбие, они не допускали между собой каких-либо ссор или несогласия и этим поддерживали счастье и довольство в семействе Иакова. Между тем эти две родные сестры имели повод к нарушению семейного мира, будучи женами одного человека. Лия была нелюбима своим мужем, ибо Иаков любил Рахиль, красивую станом и лицом. Но Лия переносила это с кротостью и терпением и не питала зависти к своей младшей сестре. А Рахиль, в свою очередь, не превозносилась над Лией, напротив, она уступала старшей сестре. Поэтому и сказано в Библии, что «Лия и Рахиль устроили дом Израилев».

Как часто можно видеть, что жены живущих вместе родных братьев своими ссорами и завистью вносят разлад, который лишает семью благословения Божия, разрушает благополучие… Зато Лия и Рахиль были достойно возвеличены Богом в их благословенном потомстве: один из сыновей Лии – Иуда – стал родоначальником иудейских царей и вождей и, наконец, Самого Спасителя. А Иосиф, сын Рахили, послужил орудием Промысла Божия для сохранения и умножения избранного народа израильского.

Таковы те немногие нравственные черты, которые Священным Писанием отмечаются в жизни Сарры, Ревекки, Лии и Рахили, этих богоизбранных родоначальниц священного народа. Авраам, Исаак и Иаков в своей семейной жизни были счастливейшими из мужей, ибо Слово Божие говорит: добродетельная жена – венец для мужа своего; а позорная – как гниль в костях его (Притч. 12, 4).

Шура

Была у меня нянька Анфиса, она вырастила нас с братом. В то время ей было чуть больше тридцати лет. Это была добрая, заботливая женщина, она очень нас любила. Когда мы подросли, Анфиса куда-то уехала. Мы слышали, что в Петербурге она вышла замуж за столяра. Ее муж много пил, у них были дети, но где именно живет Анфиса, мы не знали. Так прошло больше десяти лет.

Мы с братом окончили училище и переехали в Петербург. Как-то ко мне пришла незнакомая женщина и сказала, что она соседка нашей няньки Анфисы. Оказывается, она два года назад умерла, оставив на руках больного мужа троих малолетних детей. Недавно ее супруг тоже умер, а дети нашей нянюшки живут одни, оставленные хозяйкой из милости на той же квартире. Вспомнив, что перед смертью Анфиса просила найти меня, эта женщина пришла к нам. Я взял у нее адрес, и мы с братом отправились к сиротам…

Мы подошли к воротам большого старинного дома около Сенной, и позвонили у ворот в колокольчик. Из дворницкой вылез мальчишка и грубо спросил:

– Кого надо?

– Здесь жил, – спрашиваю, – столяр Андрей, который недавно умер?

Мальчик помолчал и ответил:

– Жил… А вам что? Ведь умер! Его дети живут в его квартире.

– А где квартира? – спросили мы.

– А квартира на самом верху, у Екатерины Ивановны, напротив чердака.

– У какой Екатерины Ивановны?

– Это их хозяйка, только ее теперь нет. Она торгует пирогами у моста!

Мы нашли Екатерину Ивановну и объяснили ей, в чем дело. После соболезнований о покойной Анфисе и ее сиротах она дала мне ключ со словами:

– Отлучиться-то мне нельзя!

Тут к ней подошел какой-то покупатель, и старушка занялась им. Мы пошли обратно. Крепко держась за покачивающиеся перила, мы стали подниматься по узкой вонючей лестнице на четвертый этаж и скоро оказались перед маленькой дверью. Брат постучал, и сразу раздался детский голосок:

– Мы заперты, ключ у Екатерины Ивановны!

Найдя в полутьме замочную скважину, я открыл дверь, и мы зашли. В бедной, грязной комнатке с косым потолком, почти без всякой мебели, мы увидели истощенного мальчика лет пяти или шести. Он укачивал на руках младенца. В комнате было холодно, стены были покрыты плесенью. Дети дрожали от холода, потому что лохмотья, в которые они были закутаны, не грели их.

– Кто вас запер одних? – спросили мы.

– Шурка, – ответил мальчик.

– Кто он? Ваш брат?

– Нет, Шурка наша сестра, Александра.

– С кем же вы живете?

– Я, – сказал мальчик, – еще Соня, – и он поправил на голове ребенка, которого укачивал, чепчик, – и Шурка.

– Где же она?

– Пошла стирать, – сказал мальчик.

Вдруг открылась дверь, и в комнату вошла хорошенькая маленькая девочка. У нее было не по-детски серьезное лицо. Она вытирала руки о старенький передник.

– А вот и Шура! – сказал мальчик.

Малышка протянула к сестре ручонки. Шура походила с ней по комнате, потом уселась на стул, а мальчик прижался к старшей сестре и закутался в ее передник.

– Шура, милая Шура, сколько тебе лет?

– Десять, – ответила девочка.

– И ты живешь одна с этими детьми?

– Да, барин, – ответила девочка.

– А чем же ты живешь, Шура? – спросил я.

– На работу хожу. Вот сегодня на стирке была.

– Да тебе, я думаю, с лоханью трудно справляться, ты не достаешь до нее!

– А у меня такие башмаки есть, – ответила она, – от мамы остались, высокие, с каблуками. В башмаках я выше.

– А давно мама умерла?

– Как вот ее, Соню, родила, так и умерла, – и Шура посмотрела на сестренку. – Тятя мне тогда сказал: «Смотри, Шура, ты теперь им будешь матерью». Я теперь изо всех сил стараюсь.

– А часто на работу ходишь?

– Да как сил хватает, – сказала Шура, улыбаясь. – Да вы что, барин, удивляетесь-то? Есть, пить надо…

– И каждый раз, когда уходишь на работу, запираешь детей?

– Конечно! Чтоб спокойной быть. Катерина Ивановна раза два-три зайдет, иной раз мне удается с работы забежать. Колька у меня молодец, не боится, когда я его запираю, – и она поцеловала брата. – Ой, опять измазался! Пойди умойся… А как Соня умается, – продолжала рассказывать девочка, – он ее убаюкает, в постель уложит!

Бедная Шура рассказала нам о своем отце, о матери, рассказала, как они бедствовали, как умирали, как отца хоронила полиция. И ни разу не навернулась на ее глаза ни одна слезинка. Она понимала, что если расплачется, то ребята тоже начнут рыдать. Шура вела себя как взрослая.

Между тем Екатерина Ивановна уже успела продать свои пироги и, войдя в комнату, сказала.

– Где уж с них брать за квартиру, из милости держу, Бога боюсь…

– Долго ли эта девочка сможет так тяжело работать? – спросил брат.

– Если Бог поможет, тогда долго. Веришь ли, у нас на дворе только и разговоров было, что о ней, когда она после кончины матери возилась с этой мелюзгой. А посмотрел бы ты, барин хороший, как она за отцом ухаживала!

– Ну а как соседи обращаются с детьми?

– Ничего, ласково… Знаешь, барин, сироту обидеть можно. Вот Прасковья Львовна стирку дает либо белье чинить. Еще Шура за дворника дежурит, когда тот уходит. Я если заболею, за меня с пирогами посидит. Только мало платят ей, очень мало, да попрекают еще. Известно – ребенок, кто за нее заступится! И терпеливая какая, при ней скажу! Чтобы ругаться или от работы отлынивать – нет, изо всех сил бьется!

Поговорив еще немного со старушкой, мы дали ей денег, чтобы натопить комнату и накормить детей. Потом мы стали собираться домой, твердо решив сделать для этих несчастных ребятишек все, что можно. С нами стала собираться и Шура. Несмотря на все наши уговоры, чтобы она осталась с детьми и не ходила на работу, она решительно ответила, что должна еще достирать три рубашки, так как получила деньги вперед. После этого милая девочка побежала через первый двор под арку ворот и скрылась на улице…

Благодаря знакомым нам с братом удалось понемногу устроить детей. Колю и Соню поместили в хороший приют для детей, а Шуру взяла к себе в ученицы наша знакомая портниха. Когда Шура выросла, она стала прекрасной портнихой, теперь у нее свой маленький магазин.

Доброе дитя

Лелю все очень любили. Ласковая, кроткая, красивая, она была готова все отдать и никогда никому не сказала резкого слова, никого не огорчила.

– Этот ребенок не от мира сего, – говорила бабушка.

– Да, она у нас необыкновенная! – вторила ей мама.

Лелечке было четыре года. Худенькая, высокая, с бледным нежным личиком, серьезная и задумчивая, она казалась старше своих лет.

– Удивляюсь я, барыня, на нашу Лелечку, – рассказывала няня, возвращаясь с прогулки. – Без слез смотреть на нее невозможно: играет в саду с детьми, такая крошечка, всем уступит, не любит ссор, всех уговорит, успокоит, приласкает… И чужие-то удивляются на нашу барышню. Никто не верит, что ей идет пятый годок!

«Леля, мое ясное солнышко! Будь такой всегда, и благо тебе будет», – думала мама.

Оттого ли, что милого ребенка так много и горячо любили, но ее сердце было открыто только для любви и сочувствия. Даже в свои четыре года Леля забывала о себе и хотела быть полезной, насколько ей позволяли ее маленькие силы.

– Лелюшка, посиди, лапушка, с Зиной, позабавь сестрицу! – просит старушка-няня и спокойно уходит на кухню, оставляя детей одних.

Маленькая няня забавляет свою белокурую сестренку:

– А-гу, Зиночек… Идет коза рогатая за малыми ребятами… забодает, забодает, забодает. А-гу, Зиночек! Смотри, какой зайчик бегает. Заинька, поскачи, у тебя ножки хороши!

Леля ставит зеркальце под солнечный луч, и светлый зайчик скользит по стенам, по полу, по потолку. Маленькая сестренка громко и весело смеется.

– Ай, Лелечка, вот спасибо, милая! Я и кофейку попила… Спасибо, что Зиночку позабавила, – говорит вернувшаяся няня.

Если мама садилась шить, Леля сразу приносила ей скамеечку под ноги и сама усаживалась рядом. После обеда малютка спешила принести отцу газету, а если в доме кто-нибудь что-нибудь забывал, она всегда напоминала об этом.

– Лелечка, почисти ягоды для варенья! – говорит мама и знает, что на девочку можно положиться: пока не закончит, ни одной ягоды не положит в рот.

– Мы и бабушке дадим варенья. А пенки все вместе будем пробовать, – шепчет крошка, аккуратно перебирая ягоды.

Однажды тетя Маня увезла Лелю к себе на целый день.

– Лелечка, пожалуйста, ничего не ешь там, кроме бульона и котлетки, тебе нельзя! – сказала мама, одевая девочку.

И этих слов было достаточно! Взволнованная и растроганная, привезла ее тетя Маня домой.

– Знаешь, Верочка, – сказала она Лелиной маме, – твоя Леля меня удивила! Скушала суп, котлетку. Подали сладкое, желе, специально для нее сделали. Она не берет: «Мамочка не велела». И как мы ее ни убеждали, ни упрашивали, уверяли, что это можно… Ни за что! Твердит одно: «Мамочка не велела». Даже жалко было смотреть на ребенка. Ну и вымуштровали же вы ее, бедняжку!

Мама крепко поцеловала свою правдивую крошку.

Нет, отец и мать не муштровали свою девочку. Она была такой потому, что сильно их любила. Ведь если дитя любит, оно слушается и не лжет.

Леле исполнилось пять лет. У нее были еще две сестренки: курчавая, голубоглазая Зина и маленькая Лида. Леля была их любимицей и заступницей.

Случалось, что ее сестренки нашалят, перессорятся или даже передерутся и мама хочет кого-нибудь из них наказать. Виноватая бежит от мамы с криком к Леле, обнимает ее и чувствует себя в безопасности. Надо было видеть эту картину.

– Прости Лиду, мамочка! Она больше не будет… она маленькая, – умоляет Леля, обняв сестренку.

А виноватая шалунья молча поглядывает, точно чувствует, что мама бессильна перед такой трогательной защитой. Обе девочки беспрекословно слушались пятилетнюю сестру. Утром она помогала им умываться и одеваться, придумывала разные игры, рассказывала фантастические сказки и первой прибегала на крик в детской, чтобы разнять ссорившихся или помочь в беде. Если кто-нибудь из прислуги в доме что-то ломал или разбивал, то Леля непременно заступалась за виноватого.

Девочка подрастала и с каждым днем становилась все добрее и добрее. Вскоре и дом, где жила Леля, и сараи на дворе, и оранжерея превратились в приюты для бездомных и больных животных. Частенько Леля приходила к маме с просьбой пустить пожить маленького котенка, купить безногую козочку или белочку с ободранным ухом.

Однажды она пошла встречать с работы отца. Вдруг на дворе в помойной яме Леля услышала чей-то писк. Девочка привела дворников, они разрыли яму и вытащили трех маленьких, еще живых щенят. Леля, взволнованная, притащила их домой.

– Позволь, мамуля, оставить их! Бедные собачки!

Дворняжки поселились на дворе в сарае, и Леля стала о них заботиться.

Хорошо жилось девочке под родительским кровом. У нее было много маленьких друзей, все ее любили, без нее не устраивалась ни одна игра. Летом их папа и мама брали из института гостить к себе сироток, у которых не было близких, и они старались хоть отчасти заменить им родную семью.

В саду у детей стояла большая беседка. Там они играли целое лето. Лелечка больше всего любила такие игры, где она кого-нибудь спасала, помогала, ухаживала, о ком-нибудь заботилась.

В доме было две прислуги: кухарка и няня, а дом у них был большой – двухэтажный. Утром Лелечка вставала рано, заваривала и разливала чай, мыла посуду и помогала няне убирать комнаты. А присмотреть и занять сестренок тоже было нелегко: толстушка Зина часто капризничала и ссорилась с Лидой. И никто не умел ее так скоро уговорить, успокоить, как старшая сестра, и дать ей занятие, которое бы ей нравилось.

Леля очень любила работать и делала все аккуратно: она подшивала кухонные и чайные полотенца, простое белье. До сих пор ее мама хранит, как дорогую память, вышитые еще неопытной маленькой рукой салфетки.

А какая была радость, когда Леля сшила первую кофточку для своей сестрицы!

– Смотри, Зиночек, что я для тебя сшила! – с восторгом говорила она.

– Вот и отлично, Лелечка, теперь ты у нас будешь портнихой! – воскликнула Зина.

В семь лет Леля стала учиться. Девочка каждое слово, казалось, схватывала на лету и ничего не забывала. Через три года она сдавала вступительные экзамены в училище.

Утром Лелечка собиралась на экзамен, и папа с мамой благословили ее иконой Божией Матери. Как горячо она молилась! Не забыть ее маме эти чудесные большие глаза, с такой любовью и верой обращенные к Богу, эти худенькие ручки, сложенные на груди. Маме тогда хотелось плакать, но она сдерживала себя, чтобы не расстроить свою девочку перед экзаменом.

Леля поднималась со своим папой по лестнице, а мама стояла внизу и провожала их нежным взглядом. Экзамен она выдержала блестяще и стала ходить в училище. Подруги сразу полюбили маленькую Лелю.

В 12 часов мама посылала ей горячий завтрак, молока и немного гостинцев. И что же – она узнала, что девочка почти все отдавала своим подругам.

– Леля, как же ты сама целый день голодная? Нельзя, моя девочка, ты можешь заболеть! – говорила ей мама.

– Ах, мамочка, ведь жаль, они так и смотрят, им тоже хочется вкусного… У некоторых девочек нет родных, к ним никто не ходит! – отвечала Леля.

Зиночка и Лида очень скучали без сестры: целый день они ждали ее возвращения.

– Вот она! Наша дорогая идет! – радостно на весь дом закричала Зина, увидев в окно возвращавшуюся сестру.

Девочки выбежали ей навстречу, расстегнули пальто, сняли с головы платок, занесли в комнату ее книги, и Леля стала рассказывать им, что произошло в училище.

Скоро в семье Лели родился братик Витя. В свободное от уроков время Леля своими трудолюбивыми ручками шила малютке приданое: все простыни, пеленки были подшиты ею. Вскоре малыш стал всеобщим любимцем. Сестрам нравились его ручки, ножки, гримасы. После ванны Леля помогала вытирать и одевать брата, приговаривая:

– Что, сибиряк, хорошо вымылся? Любишь водичку? Теперь мамочка покормит тебя, и баиньки!

– Лелечка, вот он у нас вырастет, будем его с тобой учить: на колени на горох ставить, наказывать! – шутила няня.

– Нет, нянечка, уж лучше будем его учить с лаской! – отвечала милая девочка.

Лида и Зина после купания брата мыли в его ванночке своих кукол. У Лели тоже была любимая резиновая куколка, но она перестала с ней играть после того, как поступила в училище. Однажды вечером родители вошли в комнату Лели, она их не заметила. Девочка стояла, наклонившись над стулом и засучив рукава. Она старательно мыла свою куколку в каком-то блюдце. Потом она осторожно отнесла ее на постель: там было приготовлено белье, и начала ее пеленать… Тут родители не выдержали, со смехом подошли к Леле, сели на кровать и стали обнимать свою любимую девочку.

– Папочка, мамуля, только не говорите в училище, что я ее купала! Подруги будут надо мной смеяться! – раскрасневшись, просила девочка.

– Если не хочешь, милая, конечно, не скажем.

Они с улыбкой смотрели на эту сцену: их серьезная Леля была тем же наивным ребенком с пылким воображением. И как же она была мила в этот момент!

Как страшная буря, на бедную семью нагрянула страшная беда. Девочки осиротели – не стало их любимого папы. Случилось это несчастье неожиданно: он пришел со службы, почувствовал себя дурно. Едва успел слабеющей рукой благословить жену и детей, и к утру его не стало.

Леля похудела, побледнела, улыбка больше не озаряла ее милое личико. Только к маленьким сестрам и брату она стала относиться еще нежнее, еще заботливее и не позволяла на них прикрикнуть даже няне.

– Не кричите, няня, на них, ведь у них нет папы! – просила она.

Девочка стала такой печальной, что стала тревожить маму.

– Лелечка! Ну что ты все стоишь, моя милая, у окна. Займись с сестрами, почитай что-нибудь для меня! – говорила ей мама.

– Ах, мамочка! Он больше не придет к нам! – тяжело вздохнув, сказала Леля. – Я вспоминала, как наш папуля, бывало, возвращался домой… И все мне кажется: вот он выйдет из-за угла. И вдруг я поняла, что никогда его больше не увижу… Папочка наш родной!

– Леля! – серьезно сказала ей мама, чтобы успокоить девочку. – Мне без папы еще тяжелее, чем тебе, но я не опускаю рук, забочусь о вас, работаю и берегу своих деток. Милая моя дочка, ты у меня уже большая, подумай! У нас с тобой осталось трое маленьких сирот, и ты должна помочь мне их вырастить, поднять на ноги, выучить…

– Хорошо, мамочка. Только уж очень тяжело без папы. Подумать не могу, что не увижу его…

По ночам Леля просыпалась, встревоженная, раскрасневшаяся, и, прижимаясь к маме, твердила:

– Я видела папу во сне… Будто он сидит у себя в кабинете, а я пришла к нему, и он так обрадовался мне… Ах, мамочка, это было только во сне!

Многие их друзья навещали детей, ласкали и баловали, чем могли, но ничто не могло утешить Лелю.

Подходило Рождество. Леля захотела устроить крошечную елку для маленьких детей.

– Они ведь маленькие и не понимают, какое у нас горе, мамочка. Порадуем их! – говорила она и весь вечер, когда дети легли спать, потихоньку возилась в зале.

В Рождество Леля вдруг заболела. Любящая девочка хотела порадовать маму и сестер и, морщась от боли, скрывая ее от всех, делала подарки родным.

На следующий день она слегла в постель. Все были встревожены болезнью Лели. У нее отнялись руки и ноги. Многие, даже совсем незнакомые, присылали ее маме письма с советами и предложениями помощи. Леля каждый день получала цветы, гостинцы, игрушки, каждый день к ней приезжали знакомые. У постели больной собирались доктора и решали, чем помочь этому чудесному, любимому всеми ребенку.

И как трогательно, кротко и терпеливо переносила Леля свои страдания! Бывало, тихо стонет, а как только к ней войдет мама – замолчит и улыбается. Она видела, что мама очень огорчена: то молится, то плачет, то на коленях умоляет докторов спасти ее ненаглядное дитя.

– Мамуля, не плачь, моя радость! Я скоро поправлюсь, и мы уедем отсюда к бабушке… Мне теперь лучше, моя дорогая! Сядь ко мне… поговорим о папе! Покажи мне его портрет…

Иногда Леля просила маму сыграть на фортепиано.

– Сыграй мне все, что я играла, когда была здорова!

Мама дрожащими руками играла памятные для нее пьесы, а слезы так и капали на клавиши.

Когда Леле становилось совсем плохо, она горячо молилась, просила маму молиться за нее и, по своему желанию, несколько раз исповедовалась и причащалась.

Мама не отходила от своей больной девочки ни на минуту, она стала похожа на тень, и доктора, увидев, что она выбивается из сил, привезли к ним сестру милосердия. Добрая сестрица полюбила Лелю как родную и ухаживала за ней так, как можно ухаживать только за близким, дорогим человеком.

В то время уже наступила весна, и мама попросила разрешения у докторов побаловать свою больную девочку. Лелю закутали и на кровати вынесли в сад. Глаза ее заблестели, щечки покрылись румянцем.

– Боже мой, как хорошо! – говорила она. – Какое небо голубое! Какой воздух свежий… не уноси меня еще, мамуля, дай мне надышаться… Сорви мне веточку, на ней уже есть маленькие почки…

Леля слабела, но по-прежнему заботилась о других.

– Мамочка, ведь завтра Лидушины именины! – напомнила она. – Ты и забыла, милая! Достань из моего столика картинки, шоколад, красненькую бонбоньерку – я ей подарю.

– Ах, Лелечка, действительно, я забыла все на свете, кроме твоей болезни. Я забыла и числа, и дни. Лишь бы тебе, моей дорогой, стало лучше!

Леля стала часто впадать в забытье и бредила. Ей казалось, что они приехали к бабушке. Потом она начинала горько плакать и в тяжелом бреду вспоминать своего дорогого папу. Уже три месяца лежала Лелечка в постели. А время шло и шло…

* * *

Была Страстная суббота. Всюду шли тихие, радостные приготовления к светлому празднику.

– Сестрица, идите, голубушка, к заутрене. Слышите, благовестят! Пусть няня идет, пусть идет Аннушка. Все идите, помолитесь за нас. Я останусь с Лелечкой. Мне никого не нужно. Я хочу с ней побыть одна! – говорила Лелина мама, грустная, измученная своим тяжким горем.

Все ушли к заутрене. Дети крепко спали. Тихо-тихо стало в доме.

Леля лежала без сознания, бледная, изможденная. Мама стояла на коленях около кровати. Невозможно передать ту скорбь и боль, которые разрывали ее сердце.

– Лелечка, скажи хоть слово! Я тут… посмотри, как мне больно, как невыносимо тяжело! Моя дорогая Лелечка, ведь это я… твоя мама.

В церкви заблаговестили. Там в это время запели: «Христос воскресе!».

Мама положила красное яичко на кровать своей дорогой девочки и, обливая слезами, целовала ее ручки.

– Лелечка, Христос воскресе! Скажи мне хоть одно слово… Христос воскресе, мое ясное солнышко!

Вдруг девочка тихо повернула голову и глухо, обрывая слова, запела:

– Христос воскресе из мертвых… Христос воскресе… Живот даровав…

Очевидно, она бредила. Это пение странно звучало в тишине и нестерпимой болью отзывалось в сердце матери. Леля скоро замолчала.

– Мамуля, милая… папа, – тихо, едва слышно прошептала она.

Мама прильнула к ее изголовью.

– Я здесь… с тобой, моя Лелечка… Мама тут, любит тебя. Ты слышишь? – она нежно гладила Лелю по голове, по лицу, целовала ее руки.

– Мамочка, я уйду…

Это были последние слова доброй девочки. На земле осталось только прекрасное, безжизненное тело, а чистая, добрая душа, которая приносила всем в жизни столько радости и утешения, отлетела к Богу и к отцу, где ее уже ждали.

Пожар

Новая изба старосты Герасима выделялась среди других домов. Весело смотрели ее маленькие оконца с зелеными расписными ставнями, радовали глаз вышитые занавески, двор был чисто выметен и посыпан желтым песочком.

Герасим был мужик степенный, с достатком. Жил он со своими старыми родителями и двумя детьми – дочкой Дуней и сыном Васей. Его жена умерла, когда Васютке еще не было года. Вместо хозяйки Бог благословил Герасима такой умницей дочкой, какую трудно было найти. Дуне едва исполнилось четыре года, когда умерла их мать. С тех пор она стала для малютки брата самой любящей, самой заботливой нянькой.

Дети души не чаяли друг в друге. Казалось, один не мог жить без другого! Где виднелась русая головка Дуни, там обязательно находился бутуз Вася.

– Вася, я за грибами пойду, – скажет, бывало, Дуня брату. – Вчера вечером Фекла говорила, много их после дождя пошло. Ребятишки, слышь, набрали полные кузовки.

– И я с тобой! – говорит краснощекий мальчуган.

– Да куда тебе, устанешь, оставайся лучше дома!

– Возьми меня! – настаивал Вася.

* * *

В эту ночь Дуня спала тревожно, ей снились страшные сны. Проснулась она от яркого света. Открыв глаза, девочка сразу не могла сообразить, где она находится. В избе было светло, как днем, пахло едким дымом.

– Пожар! – крикнула не своим голосом Дуня.

В один миг она уже была в сарае и разбудила спавших там на сене отца и деда. Затем она бросилась обратно в избу, к печке, на которой спал Васютка.

Бабка что-то тащила, кричала ей, чтобы она помогла, но Дуне было некогда, она схватила на руки брата и помчалась с ним на двор. Вася продолжал спать. Он на минуту открыл было глаза, посмотрел на встревоженное лицо сестры и заснул еще крепче.

В селе между тем еще не все проснулись, а пожар уже охватил многие избы. Паника была так велика, что крестьяне растерялись. За лето избы, крыши и плетни дворов высохли, и огонь, не встречая препятствий, пожирал все, что попадалось ему на пути. Вдобавок поднялся сильный ветер, который перебрасывал горящие головни на противоположную часть деревни, так что она запылала с двух концов. Повсюду слышались крики, стоял гул, треск и стон…

Весть о пожаре быстро распространилась по окрестным деревням и городам. Стали посылать кто что мог бедным погорельцам, но этого не хватало.

Дунина изба сгорела одной из первых. Даже скотину не успели спасти. Отец, получивший во время пожара сильные ожоги, прохворал недели три и отдал Богу душу. Дед ненамного его пережил. Остались сироты без крова и хлеба.

Наступила глубокая осень. Потянулись серые, холодные, дождливые дни. Стоял густой туман, по небу ползли тяжелые тучи. И сытому, сидящему в тепле человеку неприятно и жутко в такую погоду, но каково тому, кто не имеет крыши над головой!

Долго решали наши сиротки, что им предпринять, где укрыться от зимней стужи, и решили уйти из родного уголка – побираться ради Христа, как это сделали многие жители их деревни.

Долго плакала горемычная Дуня, прощаясь с могилами родителей, мысленно давая им обет – быть доброй и заботливой сестрой своему маленькому Васе, который тут же стоял и плакал навзрыд. Поклонилась она в землю, перекрестилась, взяла Васю за руку и вышла из родного села.

Побрели они куда глаза глядят. Перебиваясь кое-как, терпя жестокую нужду, они шли все дальше и дальше, пока не пришли в Петербург. Неприветливо встретил их большой город, снегу в тот день навалило видимо-невидимо. С низкого неба падали большие мокрые хлопья. Дети, не видевшие таких больших домов, боялись, что эти каменные глыбы могут на них упасть, а городской шум наводил на них невероятный страх…

Пока они шли по деревням, им часто давали денег, хлеба и место для ночлега. В городе же все были так заняты, спешили и бежали по своим делам, торопились, перегоняли друг друга! Не имея знакомых, не зная улиц, Дуняша с ужасом думала, где они проведут ночь. Дети замерзли, резкий ветер дул им навстречу, пронизывая насквозь. Наконец они пришли к большому дому, окруженному красивым забором.

Вася плакал и жаловался на жар, у него сильно болела голова, и он с жадностью ловил падавшие снежинки.

– Дуня, я не могу идти дальше, плохо мне! Я пить хочу, сядем здесь, – и Вася, не дожидаясь ее ответа, опустился на тротуар.

Девочка от усталости и холода сама еле держалась на ногах, но теперь она обо всем забыла и, опустившись возле брата, пыталась его согреть. Она пробовала его поднять, но, видя, что Вася лежит как пласт, встала и горько заплакала.

Вокруг детей собрался народ, все охали и сочувственно смотрели на них: кто-то предлагал отвезти Васю в больницу или в полицию. Дуня, как и большинство деревенских жителей, боялась полиции и поэтому стала еще громче плакать. В это время из толпы вышел старичок и, ласково обратившись к Дуне, взял ее за руку.

– Не плачь, дитя! Я возьму тебя и братишку к себе, там за вами присмотрит моя старуха. Вылечим мальчугана… а теперь помогите-ка мне, добрые люди, усадить детей на дрожки! – обратился он к толпе.

Кто-то живо сбегал за извозчиком, старик взял Васю на руки, а девочку усадил рядом с собой, и они поехали…

Уже три дня живет Дуня в доме старого чиновника на Выборгской стороне, у того самого старичка, который поднял бесчувственного Васю с тротуара и вместе с Дуней привез к себе. Все эти дни мальчик не приходил в себя, он даже не бредил, а только глухо стонал. Сестра не отходила от кровати больного.

Доктор приходил два раза в день, внимательно осматривал больного, прописывал ему лекарство, но ничто не помогало. На четвертый день Васи не стало…

После похорон брата Дуня заболела. Добрые люди, приютившие ее, заботились о бедной девочке как о родной. Долго она болела, но молодость взяла верх, и доктор наконец смог уверить стариков в счастливом исходе болезни.

Был чудесный зимний день. Солнышко рассыпало свои лучи по ослепительно белому снегу. Один лучик заглянул в комнату. Он вскочил на постель, начал играть на лице, руках и одеяле спящей девочки.

Та улыбнулась и открыла свои большие голубые глаза. Она с изумлением посмотрела на доброе лицо старушки, сидевшей у постели с чулком в руках, на старика чиновника, и слезы градом потекли по ее бледным щекам.

– Полно, родная, успокойся! – сказала добрая старушка, гладя Дунину голову. – Бог даст, поправишься, мы тебя никуда не отпустим – будешь нашей дочерью…

– Поправляйся поскорее, мы тебя в школу отдадим, умницей будешь, – добавил старик.

Дуня припала к морщинистой руке. Она сердцем почувствовала, что они полюбили ее как дочь, что они заменят ей умерших родителей.

– Вася, – прошептала она.

– Вася у Бога, – сказала старушка, там ему лучше, чем на земле…

София

Отец Софии был сторожем на железной дороге, и девочка привыкла с раннего детства к свисту и грохоту поездов. Ее отец выходил несколько раз в сутки на дорогу – днем с флагом, ночью с фонарем, встречал и провожал каждый поезд. Привыкла она и к этим громадным чудовищам с огненными пылающими глазами, которые летели со стремительной силой вперед. Когда София была еще совсем крошкой, она боялась поездов, но потом привыкла. Девочка каждый день выбегала с отцом или с матерью к поезду и видела, что, приостановившись только затем, чтобы тяжело вздохнуть несколько раз, чудовище-паровоз снова пускалось в свой далекий путь.

Софии даже иногда было его жаль – так тяжело, казалось ей, он дышит, этот странный, огромный паровоз с большими горящими глазами. И сидя на холме возле дома, она долго провожала его взглядом. Откуда он приехал, куда умчался, куда уносил всех этих людей? Некоторые из них улыбались ей из окна, и она провожала их, пока лица не исчезали, пока все вагончики – синие, желтые, зеленые – не сливались в одну черную змейку. И София полюбила встречать поезда: она радостно выбегала из избушки, услышав грохот колес, и бежала навстречу, к самым рельсам… За это ей раза два сильно попало от матери.

Но наконец София подросла. Она уже стала ходить в школу в соседнюю деревушку. Теперь она понимала опасность пролетающих паровозов и говорила матери:

– Не бойся, мама, я уже не маленькая! Я не попаду под поезд!

В это же время София начала помогать отцу. Она уже знала, что перед проходом каждого поезда отец обходил свой участок, смотрел, нет ли каких-нибудь повреждений на пути, цел ли висящий над пропастью мост. И если все оказывалось в порядке, вставал на свое место с зеленым флагом в руках. Зеленый флаг означал, что все благополучно и поезд может продолжать свой путь. Если же были какие-нибудь повреждения, особенно после бурь и дождей, то отец останавливал поезд, размахивая красным флагом.

София внимательно присматривалась к этому и, радуясь, что может быть полезной отцу, часто ему говорила:

– У тебя есть другие дела! Иди, папа, я встречу поезд!

– А не забудешь, не пропустишь? – спрашивал отец.

– Разве я маленькая?

Девочка действительно была внимательной и аккуратной, на нее можно было положиться. Уже минут за десять до прохода поезда она стояла, гордая и сияющая, с флагом в руках, и ветер развевал ее золотистые кудри.

Все шло хорошо и спокойно. Но однажды отец, выйдя ночью в бурю навстречу поезду, простыл, у него началось воспаление легких. Приехавший доктор только покачал головой. Мать была в отчаянии и не отходила от больного, и забота о встрече поездов легла на одну Софию.

Девочка обходила участок и встречала с сигналом каждый поезд. На сердце у нее было тяжело, но она не забывала времени прохода поезда и сама вставала даже ночью. Она не пропустила ни одного состава даже в тот день, когда умер отец.

– Не плачь, мама, – говорила она через несколько дней. – Ты ведь можешь заболеть, и что тогда будет со мной и с братом?

– Эх, дочка! – сказала мать. – И о нем сердце болит, и о том, что теперь, когда отца нет на свете, нас выгонят из нашего домика, а я так привыкла к нему!

– Да, и я тоже привыкла к домику! – ответила София. – Но зачем же нас выгонять, мама? Ведь я же смотрю за поездами. Я даже когда отец был болен, не пропустила ни одного, я уже большая и не хуже сторожа присмотрю за дорогой!

– Да, а все-таки нас выгонят и пришлют другого сторожа, вот увидишь!

Скоро приехал железнодорожный инспектор. Мать Софии умоляла его оставить их в сторожке.

– Уже месяц прошел, и ничего не произошло! – говорила она. – Мы будем исполнять все вместе с дочерью, а через несколько лет мой сын подрастет и поступит на эту должность вместо отца.

– Уж очень большая ответственность, – говорил инспектор, которому было жаль бедную женщину. – Как можно это возложить на женщину и на девочку?

– Но София не уступит мужчине, она так разумна, смела и внимательна! Нами будут довольны, вот увидите!

– Хорошо, я сделаю, что смогу, – сказал инспектор, – но без мужчины вам все-таки трудно обойтись. Я сделаю вид, будто не знаю, что ваш сын еще так мал, но предупреждаю, что не обещаю ничего.

И вот бедная женщина стала жить в постоянном страхе, что ее выгонят из тихого уголка, что она должна будет с детьми собирать милостыню. А София в это время успевала ходить в школу, а в назначенный час была всегда на своем посту, следя за длинной черной лентой вагонов, извивающихся в горах и лесах.

Это случилось в конце ноября. С утра шел снег и завывала метель, а к вечеру начался ураган. Маленький брат Софии заболел, и мама не отходила от его постели. Вдруг послышался страшный грохот, дом задрожал, точно от землетрясения.

– Что это? – воскликнула София. – Я пойду проверю!

– Да ведь ты недавно обходила участок. Куда ты пойдешь ночью, в такую погоду? Еще стрясется что-нибудь!

– Ах, мама, ведь скоро пойдет поезд, надо же посмотреть! Да ты не бойся, я привыкла!

Накинув на себя непромокаемый плащ и взяв фонарь, София быстро вышла на улицу. Минут через пять она вернулась, взволнованная.

– Какой ужас! Рухнул мост! – сказала она, торопливо зажигая красный фонарь и снимая со стены рог.

– Но что же ты будешь делать? – спросила в ужасе мать. – Это курьерский поезд, он проходит очень быстро!

– Я приготовила красный фонарь.

– Его не увидят в такую метель!

– Тогда я буду трубить в рог.

– Не услышат тебя, девочка! Разве у тебя хватит сил?

– Бог даст, услышат, мама. Как же нам теперь быть?

Закутавшись в свой плащ, София быстро вышла из дома и побежала навстречу поезду. Ледяной ветер дул ей в лицо, мешал идти, снег слепил глаза, но София ничего не замечала, она думала только о том, увидит ли машинист ее сигнал в такую ужасную погоду!

Вот издали послышался свисток локомотива, и сердце девочки часто забилось. При мысли, что этот длинный поезд с людьми может свалиться в пропасть, Софии стало плохо. Показался состав. Девочка стала отчаянно размахивать фонарем, дуть изо всех сил в рог. Все напрасно – поезд летел с той же скоростью! София кричала, трубила, как только могла, но шум ветра заглушал ее голос…

Позабыв обо всем, София бросилась вперед на рельсы… Она уже почти в нескольких шагах от локомотива. Вот она услышала какой-то громкий треск… потом упала в обморок.

Софию подняла мать. Она увидела ее лежащей на насыпи около локомотива и бросилась к ней.

– Да ты с ума сошла! Ведь ты спаслась только чудом!

И она плакала и бранила ее. Но София, когда пришла в себя, видела только остановившийся поезд. Значит, он не упал в пропасть! Между тем с поезда спрыгнули кондукторы, некоторые пассажиры вышли узнать, что случилось, отчего произошел такой сильный толчок.

– Я вдруг увидел черную тень и красный фонарь, – объяснял машинист. – Едва успел затормозить, чуть с локомотива не слетел. Мост рухнул! Вот эта девочка спасла нас!

Некоторые пассажиры подходили к краю обрыва и ужасались глубине бездны, в которую чуть не попали. Все обступили Софию, спасшую их. А мать причитала над ней:

– Ведь ты была на волосок от смерти! Что бы я стала делать без тебя? Ах ты, сумасшедшая!

Среди пассажиров была одна важная дама.

– Кто эта грубая женщина?! – спросила она. – Зачем она бранит ее? Поедем со мной, девочка. У меня богатый дом, там тебе будет хорошо! Никто не станет кричать на тебя. Я буду обращаться с тобой, как с сестрой. Отпустите ее со мной, я дам вам денег, – сказала она, обращаясь к матери Софии.

Та стояла, ничего не понимая. Но София, обхватив мать за шею, воскликнула:

– Нет, я останусь с мамой! Нам так хорошо тут!

В это время подошел какой-то господин.

– Давайте лучше соберем пожертвования для этих бедных людей! – сказал он, вынимая деньги.

Другие также стали жертвовать, кто сколько мог.

– Нет, нам не надо денег, – сказала София. – Мы для того и поставлены тут, чтобы смотреть за дорогой. А если вы хотите сделать нам одолжение, то скажите в управлении железной дороги, что мы справляемся со своей работой, что не надо посылать вместо нас мужчину! Попросите, чтобы нас оставили здесь.

– Хорошо, я переговорю об этом, – сказал один важный господин, – и надеюсь, что теперь вас не уволят! Но деньги вы все-таки возьмите! Вы построите на них дом, если управление не согласится оставить вас на этом месте. А может быть, вас переведут в другую сторожку, где будет легче присматривать.

В это время подъехали лошади с телегами для перевозки пассажиров на другую сторону оврага. Все стали прощаться с Софией, многие целовали ее, благодарили и дарили ей что-нибудь на память.

– Как я рада! – сказала София матери. – Теперь нас, наверное, оставят в нашем домике, мама.

– Слава Тебе, Господи! – сказала мать. – Прости, что я бранила тебя! Я совсем голову потеряла, увидев тебя под поездом. Милая моя, хорошая, добрая девочка! – и она крепко обняла дочь.

– Да ведь я знаю, мамочка, как ты любишь меня!

Благодаря этому случаю София с матерью остались спокойно жить в своем домике на железной дороге.

Дома!

Мы с братом крепко любили друг друга. Никогда мы с ним не ссорились, не обижали друг друга, всегда старались уступать. И племянники меня очень любили. Бывало, даже ссорились из-за меня! «Это моя тетя», – говорит один, а другой к себе тянет: «Моя!» Да как уцепятся, что и работу из моих рук выхватят!

Только жена брата ко мне относилась свысока. Уж я ей угождала, как малому ребенку, да все было бесполезно! «Душа моя, – говорю я ей, бывало, – сделаем вот так или этак, и ладно будет». Купить ли что, продать – ни за что на свете не послушается. Хоть и выйдет явный убыток, все равно будет стоять на своем! Замолчу я перед ней, поплачу тихонько, да и все тут.

Однажды мы с ней сажали рассаду в огороде. Я с ней пыталась поговорить, а она словно не слышит, даже отошла подальше. Тяжело мне стало на сердце – запела я. Пою, а слезы так и льются из глаз. Вдруг слышу:

– Бог вам в помощь, день добрый!

Смотрю – это наша соседка облокотилась на забор и кланяется.

– Здравствуйте, – говорю, – сестрица!

– А я к вам шла!

– Милости просим!

– Не продадите ли вы мне щепотку рассады?

– Мы чужим продаем, а соседке надо и так дать.

– Спасибо за ласку, сестрица, – и протянула мне горшочек.

Я набрала в тот горшочек рассады и дала ей. Она поблагодарила и пошла к себе. Невестка на меня так и напустилась:

– Станут все хозяйничать у меня – все растащат! Этак и от золотой горы ничего не останется!

И пошла, и пошла… Матерь Божия! Я только слезами обливалась.

– Послушай, – говорю я ей, – пока у меня что-то было, ничего я для вас не жалела. Грешно вам теперь меня куском хлеба попрекать! – бросила работу и ушла в дом.

Тяжко, горько стало мне, и решила я от них уйти. Потихоньку собрала свое добро. Кое-что в мешочек положила, а остальное племянникам раздарила, их было пятеро: две девочки и три мальчика. Сколько ни упрашивали меня брат и невестка, когда узнали о том, что я задумала, как ни плакали дети, прося не уходить от них, я твердо решила идти служить к чужим людям. Меньше будет греха, и на сердце, казалось мне, будет спокойнее. Легли спать, а я всю ночь не сомкнула глаз. Все думала…

Рано я поднялась, все еще спали, еще и заря не занималась. Темно. В последний раз я посмотрела на детей, на брата. И невестку мне жалко стало. Взяла свой мешочек и вышла тихонько из хаты. Иду, не оглядываюсь. Вот и высокий курган, что за околицей зеленеет. Взошла я на него и посмотрела на свое село… Село – как на ладони! Так и замелькали у меня перед глазами белые хаты, колодезные столбы, зеленые садики и огороды. Увидела я отцовское подворье и ту кудрявую ветвистую вербу, под которой я еще маленькой девочкой играла. Стою и с места не трогаюсь, засмотрелась: каждая тропинка, каждый кустик мне знакомы.

Слышала я когда-то от покойного батюшки, что в Демьяновке какие-то наши родственники живут. «Пойду я к ним!» – решила я. Вскоре мне встретилась одна старушка из Демьяновки. Разговорились. Тут я и узнала, что мои родные давно умерли.

– Что же я теперь буду делать-то?

– Зачем горевать да жаловаться? – ответила мне старушка. – Вот что я тебе посоветую: иди к нашему отцу Ивану служить. Я у него и крестилась, и венчалась, и до сей поры живу, да, наверное, и умру у него. Он и его жена люди ласковые, простые! Живут вдвоем, оба старенькие-престаренькие! Была у них дочка, отдали ее замуж, да недолго она похозяйничала, умерла. Девочка у нее осталась. Старики внучку взяли к себе. Славное такое дитятко! Отец Иван уже очень стар, он девять лет, как ослеп, а службы Божией все не оставляет. Дознался было владыка, что слепой старец служит, и запретил. Тогда наши люди всем миром пошли просить за отца Ивана, чтоб его оставили. «Люди добрые, – сказал им владыка, – если он вам так люб, так я не запрещаю ему стоять перед престолом Божиим до самого конца его века. Нужно мне только своими глазами удостовериться, что слепец точно может службу Божию вести!». Приехал владыка и хвалу Господу воздал, что так твердо и без ошибки правит слепой службу Божию, и крестом его благословил… Иди к нему, голубка. Работы немного тебе будет. Я, в чем смогу, помогать тебе буду!

– Спасибо вам, бабушка дорогая! Дай вам Господь здравия!

– Ну, теперь пополдничаем и в путь! Сегодня, Бог даст, заночуем дома.

Демьяновка лежала в долине, словно в зеленом гнездышке. Село это большое и богатое, в нем стоят две церкви: одна каменная, высокая, другая деревянная и древняя, даже в землю вросла и покривилась. Отец Иван жил недалеко за каменной церковью. Вошла я к нему, стою, сама не своя.

– Войди и отдохни, дитятко! – промолвил кто-то.

Подняла я глаза – напротив меня на лавочке сидит старец. Глаза у него незрячие, и такая в тех глазах тишина да доброта! Борода у него белая, кудрявая, ниже пояса. Сидит он в тени, только вечерний солнечный луч словно золотом его осыпает.

Как услышала я такие ласковые слова, так словно меня что за сердце схватило: слезы брызнули из глаз. А он протянул руку и благословил меня. Смотрю я – хозяйка вошла, старенькая, маленькая, чуть от земли видно, но еще бодренькая, словоохотливая такая.

– Оставайся у нас с Богом, голубушка. Ты еще молоденькая, ты нашу хату оживишь и внучку порадуешь. Беги сюда, Маруся, иди, не стесняйся! Такая уж она стыдливая у нас, словно просватанная.

Взяла она за ручку хорошенькую девочку, что все из-за дверей глазенками сверкала, и ввела ее в хату. «Поклонись, – говорит, – Маруся, молодице».

Она поздоровалась со мной, а мне вспомнились мои племянники… Я осталась у отца Ивана. Живу я у него месяц, живу другой, хорошо мне! Все меня любят. Бывало, я управлюсь, приберу хату, мы пообедаем и усядемся в саду под черешней. Батюшка тихо сидит себе и молитву шепчет или псалмы поет, да хорошо так, Боже мой! Матушка – с ним рядом, а внучка по садику бегает. То к ним подбежит, то опять в зеленой траве пропадает. Так тихо да спокойно проходили дни, но у меня тоска на сердце лежала. Они и разговаривают со мной, и утешают меня.

– Не кручинься, – говорят, – это большой грех. Дитя плачет потому, что оно ничего не смыслит, а кто вырос, тот сам своему горю помочь должен. Полно, сердечная, послушайся нас, старых людей! Вот, посмотри лучше, какой Господь вечер даровал!

Я подняла глаза: солнышко заходит, речка сверкает, кудрявые вербы в воде свои ветки купают, кое-где около белой хатки краснеют вишни. Батюшка поднял к небу незрячие глаза и сказал:

– Слава Господу Богу!

Однажды в субботу я белила хату. Вдруг ко мне подбежала Марусенька:

– К вам гости приехали!

– Какие гости? – спросила я.

– Да там какой-то человек, такой высокий, и молодица красивая, деточки с ними, вас спрашивают!

В этот момент в хату вошел брат с женой и детьми. Я так и обомлела! Они подбежали ко мне и стали просить:

– Поезжай с нами! Возвращайся!

Я молчу, не знаю, что сказать.

– Не послушаешься нас с женой, – сказал мне брат, – так хоть деток наших пожалей! Они по тебе каждый день плачут!

А дети как вцепились в меня, не выпускают, целуют меня и говорят:

– Поезжайте с нами, тетушка наша милая, поезжайте!

– Нет, не поеду!

Они заплакали, мои голубчики, так слезы у них из глаз и закапали. Припали они ко мне, и оторвать их нельзя. Отговаривалась я, отговаривалась, да, наконец, должна была уступить…

Пошла я, простилась с хозяевами, поблагодарила их за милость да за ласку. Им и жалко, что я ухожу от них, но они за меня радуются, что дал мне Бог вернуться домой к брату. Проводили меня с хлебом-солью, благословили, а Марусечка даже и поплакала, что я ее покидаю…

Мать и мачеха

В нашем селе жил добрый, работящий мужик Михаил Прохоров. Хорошо он жил с молодой женой, красавицей Настасьей. Она была баба не глупая, ловкая, муж слушался ее. Михаил делал все не торопясь, зато прочно. У Насти же все так и горело в руках, все спорилось. Вовремя у них поле вспахано, вовремя посеяно, прополото, скошено, сложено в скирды. На огород посмотришь – глаза разбегаются, столько овощей посажено. Грядки вскопаны как следует, а между ними пестреют ромашки, желтеют подсолнухи. Весь плетень густо оброс белой акацией, пахнет сиренью, дикой мятой… На хатку посмотришь – сердце радуется. Окна чистенькие, стены выбелены, желтая солома на крыше золотом отливает на солнце! Зимой или летом, в солнечный день или в сумерки – всегда любо поглядеть на их хату.

У них была дочка Катюшка. Она была копия мать: такая же здоровая, крепкая, смуглолицая, с большими темными глазами. Родители крепко любили свое единственное детище, берегли его пуще глаза. За обедом мать давала Катюшке кусок получше, послаще. В праздник наряжала свою дочку в красный сарафан и красивые башмачки.

Привольно, хорошо жилось девочке под крылышком матери, но вдруг беда обрушилась на их дом…

Настя вдруг заболела и вскоре умерла. Когда Михаил овдовел, Кате исполнилось шесть лет. Горько плакала она, смотря на мать, лежащую в гробу. Ее родные руки уже не погладят ее по голове, холодные губы не поцелуют ее, эти большие добрые глаза, теперь закрытые, уже не подарят ей ласковый взгляд… Долго Катя не брала игрушки в руки – все тосковала по своей родной мамочке. Но понемногу горе стало забываться, и девочка привыкла к своему сиротству. Она стала убираться в хатке, пыталась готовить еду. Бывало, пол выметет и печь кое-как затопит, с грехом пополам.

Мирно и тихо текла их жизнь. По вечерам при лучине Катюшка сидела с отцом и слушала его сказки, спокойно им было.

Неподалеку от Михайловой избы стояла избушка солдатской вдовы Авдотьи. Ее на селе не любили за сварливый характер и прозвали Сорочихой.

– Дай, соседушка, я починю сарафан твоей дочке, да и тебе заодно рубахи постираю! – сказала однажды Сорочиха Михаилу. – Ведь ваше дело одинокое, сиротское. Никто за вами не присмотрит!

Лукавая баба… В следующий раз она привела к себе Катю, накормила ее пышками и насыпала ей целый передник конфет. Катюша, добрая девочка, за все говорила Сорочихе спасибо, но ей не нравились Сорочихины серые глазки, маленькие, словно испуганные мыши…

Так Сорочиха при каждом удобном случае попадалась Михаилу на глаза, как назойливая муха. И он стал думать, что хорошо было бы, если б он женился на своей соседке. «И для меня сподручно, и для Катюши хорошо! Ведь тяжело девочке расти без матери!» – думал он. Он, конечно, не полюбит Сорочиху, как покойную жену, просто ему в доме нужна была помощница, которая за всем присмотрела бы, накормила и обшила их с Катей.

Однажды вечером он сидел на завалинке у Сорочихиной хаты и покуривал трубку. За последнее время он часто сидел тут. Катя в этот момент играла с ребятишками, не чувствуя, что сейчас решается ее участь. Задумчиво смотрел Михаил на заходившее солнце.

– Знаешь что? – вдруг сказал он, обращаясь к Сорочихе. – Ты без мужа, а я без жены. Отдай свою хатку внаем, а сама перебирайся ко мне в хозяйки! Будем вместе век вековать…

Сорочиха будто бы растерялась от неожиданности и рот разинула, а на самом деле обрадовалась:

– А соседи что скажут? – затянула она.

– Что такое скажут? – успокаивал он ее.

– Сам, поди, знаешь, как дети с мачехой обращаются, – сказала она. – Про мачеху и в старых песнях плохо поют.

Но Михаил продолжал ее уговаривать. Наконец Сорочиха расплакалась и ушла к себе в хату. На следующий день они ударили по рукам, а через месяц сыграли свадьбу.

– Катя, вот тебе мамка! – весело сказал дочери Михаил, вернувшись с венчания.

– Нет! – грустно сказала девочка. – Нет у меня мамы! Маму землей засыпали и крест ей на могилке поставили. А это не мама, это Сорочиха!

– Глупая еще, – как бы извиняясь за дочь, пробормотал Михаил и нахмурился.

Первые три месяца дело еще шло ни шатко ни валко, а затем Сорочиха стала понемногу показывать себя отцу и дочери в настоящем свете… У добрых людей, глядишь, и печь истоплена, бабы делом занимаются, а наша Сорочиха еще спит, а если не спит, то лежит и потягивается. Встанет, наконец, поднимется с охами да вздохами, затопит кое-как печку, а сама уйдет на улицу и целыми часами с кумушками болтает. Оттого-то щи у нее перевариваются, хлеб сгорает, все-то у нее недосол или пересол. А ей и горюшка мало. Ей только бы из избы увернуться – гуляет себе да песенки распевает. В избе до самого вечера ничего не прибрано. Заворчит, бывало, Михаил на жену, а та ему сто слов в ответ.

– Не разорваться мне на вас двоих! Сидите и так! – крикнет, бывало, Сорочиха, так что окна задребезжат.

Михаил, как человек уступчивый, с мягким характером, не мог сладить с Сорочихой. Она была женщиной упрямой, всегда настаивала на своем. Хорошо жилось Михаилу с доброй, работящей Настей, а теперь ему горько пришлось.

А Катюшка уже много раз плакала украдкой. За обедом кусок послаще Сорочиха брала себе, а девочке оставляла объедки. Она все время шпыняла ее. Наконец дошло до того, что Сорочиха стала бить Катю. Сиротка часто ходила босая и непричесанная. Сама она еще не умела заплести косу, а идти к мачехе боялась. Та половину волос гребнем выдерет, а если Катюшка заплачет, то ей еще и подзатыльник попадет.

У мачехи все платки цветные, сарафаны новые, а у падчерицы последняя рубашонка с плеч валится. А Михаил или не замечал этого, или делал вид, что не замечает… Вот так невесело они жили до того самого вечера, о котором я хочу рассказать.

* * *

Однажды осенью Михаил уехал на два дня в лес рубить дрова. Мачеха с утра ушла в гости. Печь была нетоплена, хата промерзла. Катюшка пошла погреться к старушке соседке. Та сжалилась над девочкой.

– Не хочешь поесть? – спросила она ее.

– Хочу, бабушка, – ответила девочка и смутилась.

Старушка отрезала ей ломоть хлеба и подала чашку кислого молока. Катя с жадностью стала есть.

– Вот, дитятко, без матери-то как! Худое это дело, – сказала, вздохнув, старушка.

«Что бы сказала мама, если бы увидела меня теперь, как мы живем?» – подумала Катя. И так ей стало вдруг горько, чуть она чуть не расплакалась. Губы у нее задрожали, слезы подступили к горлу. Она поблагодарила старушку и поскорее ушла домой…

Вечером Сорочиха привела к себе гостей, и поднялся дым коромыслом. Пошла игра на гармошке, на балалайке, песни, пляска, гам – хоть уши затыкай! Сама Сорочиха визжала пуще всех и отплясывала так, что трещали половицы. Катюшка, лежа на печи, грустно смотрела на это веселье.

На следующий день мачеха снова с утра ушла в гости. Кате стало стыдно опять идти к старушке. Она весь день просидела дома голодной. Девочка легла спать, но и уснуть не смогла. Как только она закрывала глаза, ей представлялись вкусные пирожки… Сорочиха вернулась домой поздно ночью. Она была навеселе, и от нее сильно пахло самогонкой. Лицо ее раскраснелось, волосы растрепались, платок сбился в сторону.

– Ха-ха-ха! – расхохоталась она, стоя посреди избы и бессвязно рассуждая о чем-то сама с собой.

Наконец она повалилась на лавку и стала укладываться спать, а сама что-то ворчала себе под нос. В таком виде Катя еще ни разу ее не видела. Она боялась подойти к мачехе, но не выдержала: ведь голод-то не тетка.

– Я хочу есть! – вполголоса сказала девочка.

– Только бы тебе есть! Иди спи! – прошипела Сорочиха.

– Мне бы хоть кусочек хлебца! – робко продолжала Катя.

– Сказано – спи! До утра не умрешь, небось, – пробурчала мачеха.

Тут Катя не выдержала и заплакала:

– Мама, милая! Тятя, голубчик! – бормотала она, уткнувшись лицом в подушку и горько всхлипывая.

– Что?! Отцу на меня жаловаться! Так я тебе покажу! – зарычала мачеха, поднимаясь с лавки.

Пошатываясь, она подошла к Кате, схватила ее за плечо и потащила вон из избы.

– Убирайся! Пошла вон, змееныш! – крикнула она с яростью.

Сорочиха протащила ее через сенцы и, вытолкнув на крыльцо, захлопнула за ней дверь и заперла на защелку. И Катя в одном легоньком сарафанчике, с головой, покрытой лишь распущенными волосами, босая, очутилась на улице. Темная осенняя ночь стояла над деревней. Холодный порывистый ветер дул ей в лицо. В избах огни были погашены…

Катя спустилась с крылечка и еще раз оглянулась на свою хату. Может, мачеха смилуется, придет в себя, вернет ее. Не тут-то было! Как собачонку, вышвырнула ее из родного отцовского дома!

Вздрагивая и ежась от холода в своем жалком сарафанчике, Катюша пошла по улице. Стучаться под окнами она побоялась. Ее станут расспрашивать, за что ее выгнала мачеха. Вдруг ей послышалось, что во дворе одной хатки стукнули ворота. «Значит, еще не спят. Попытаюсь!» – подумала она и, подойдя к домику, заглянула в оконце. Темно в хатке – ни звука. Катя постучала в стекло – тишина. Тогда девочка пошла дальше. А ветер с неистовым воем проносился над деревьями, над головой бедной Кати. Она не знала, что ей делать, куда идти. Вот перед ней возник храм, за ним был погост. Не боясь ни могил, ни мертвецов, Катя пошла туда. Здесь она часто играла с ребятами. Девочка нашла знакомую могилу, присела около нее на землю и припала к ней головой.

– Мама! Милая мама! Никто без тебя не покормит меня, никто за меня не заступится! – зарыдала она…

Позднее раскаяние

Однажды зимней ночью сельский священник возвращался домой. Его путь лежал через кладбище, и, проходя по нему, он задумчиво остановился перед могилой своего сына, которого недавно похоронил. Вдруг он услышал стон. Обернувшись, батюшка увидел женщину, склонившуюся над двумя могилами. Она плакала горькими слезами.

– Зачем ты пришла сюда в такую позднюю и ненастную пору? – спросил ее священник. – О чем ты так горько плачешь?

– Ах, – ответила женщина, – мой муж, напившись, выгнал меня из дома, и это случается не в первый раз! А здесь погребены мои родители. Я их не послушала, а они не хотели, чтобы я выходила замуж за этого человека. Теперь я пожинаю горькие плоды моего непослушания!

«Живу – и слава Богу!»

Когда у Насти умерла мать, ей было двенадцать лет. На нее легли все заботы по воспитанию младших сестер и годовалого брата. Она поддерживала порядок в избе, нянчилась с маленькими сестрами и с братишкой, готовила обед, пекла хлеб, доила корову. Отец помогал ей только месить тесто и колоть дрова – на это ее сил еще не хватало. Зато и Настя иногда помогала отцу: летом ходила на поле с граблями и серпом, а зимой ездила с ним в лес за дровами. Девочка также научилась шить: ей пришлось обшивать всю семью…

– Какие стежки-то у меня кривые сначала выходили! – говорила она мне, вспоминая свое трудное детство. – Иной раз палец до крови наколешь, а ничего не поделаешь. Зимними вечерами, бывало, как ребят уложу спать, а отец на печь завалится, я зажгу лучину, сяду поближе к печке, чтобы теплее было, и начинаю шить.

Иной раз далеко за полночь сидела Настя над своим шитьем. И спать ей иной раз захочется, а как подумает она о ребятах, весь сон проходит. Днем-то работать ей было некогда. То она по хозяйству, то с ребятишками. А ночью никто не мешает. Вот и сидит: надо же было ребятишек одеть, не голыми же им ползать!

В те годы, когда барские дети еще игрушками забавляются, Настя уже была хозяйкой, много у нее было забот и редко ей удавалось погулять с подружками.

– Настя, беги сюда, поиграем! – звали ее, бывало, на улицу.

А ей некогда: то сестренки ссорятся, нужно их помирить; то маленький братишка кричит во все горло, есть просит, а там еще тарелки не перемыты; то, глядишь, отец с работы вернется – попросит его покормить.

Весь день Настя в работе – с утра до ночи, только иногда в праздник, если денек хороший выдастся, выведет она сестер на улицу, посадит братишку у избы на завалинку, а сама с девочками побегает, поиграет, песенки попоет… Так в трудах прожила Настя свои детские годы.

Как-то ее отец в конце зимы поехал за сеном в дальнюю пустошь и простудился. Он проболел всю весну и после Пасхи умер. Тогда Насте было восемнадцать лет. В эти годы деревенские девушки о женихах думают, мечтают свить свое собственное гнездышко… Насте же было не до женихов. Свое гнездышко у нее уже было, семья тоже была, были у нее и ребята – сестры и брат. Гнездышко у нее старое, ветрами потрепано – нужно было его сберечь, ребят нужно было поднять – вырастить! Деревенские власти оставили землю за Настей, не хотели обижать девку с малыми ребятами. Настасья была работящей, сама с землей управлялась и подать платила исправно. Ее дядя – мужик из соседней деревни – только весной да осенью приходил к ней на помощь и по два дня пахал ее полосу. Зато Настасья целую неделю, а иной раз и больше работала у него на поле в сенокос.

Теперь она сама управлялась с хозяйством: и в лес за дровами ездила, и сено зимой возила, и топором работала. Денег у нее было мало, она берегла их для сестер. Думала: «Вот вырастут, может, замуж захотят, ведь не так же им свой век вековать, как я живу! Пускай порадуются!»

У Настасьи одежда совсем износилась: не было ни шубейки, ни сарафана. А после отца осталось много всякой одежды: полушубок почти новый, сапоги кожаные, две пары валенок, две шапки, остались рубахи и штаны. Подумала-подумала Настасья и решила: «Чем деньги тратить, лучше я буду ходить в отцовой одежде!»

Сначала Настя надела полушубок и сапоги. Не совсем они были ей впору, да ничего – обойдется! Потом она сняла с себя остальную женскую одежду и надела мужскую рубаху и штаны, остригла волосы в кружок, как делают степенные мужики, и стала носить мужскую шапку. На первых порах в деревне удивлялись, глядя на нее, а ребятишки смеялись над ней, но потом привыкли и оставили ее в покое. Девка-то она была уж очень хорошая, добрая, ко всем ласковая. А Настасья так привыкла к мужской одежде, что все время в ней ходила. Когда вся отцовская одежда износилась, она сшила себе новую, а к женским нарядам уже не возвращалась.

При жизни отца Настасье было много работы, а теперь стало еще труднее, но никому она не жаловалась на свое горькое житье-бытье.

– Как ты, Настасья, одна управляешься? – спрашивали ее иногда.

– А что же мне делать-то?! – весело отзывалась она.

– Да без хозяина-то ведь тебе трудно! – приставали бабы.

– Почему? Я сама себе хозяйка!

Сестер Настасья замуж выдала, брата женила, отдала ему избу, землю и все хозяйство содержала в полном порядке. Состарилась Настасья, но старость ее была хорошая, здоровая, никому не в горе и не в тягость. Она жила то у одной, то у другой сестры, то у брата, помогала им управляться с полевыми работами, нянчилась с ребятами.

Настасья знала все соседние леса и перелески как свои пять пальцев, знала места, где какие грибы растут, где какие ягоды найти и в какую пору. Грибы и иные ягоды – черную смородину, малину, чернику – она сушила и отдавала старикам и старушкам-одиночкам, потому что они по дряхлости уже сами не могли ходить в лес.

Зимой Настасья жила в крестьянских семьях, обшивала хозяев. Так она всю зиму и ходила из деревни в деревню.

– Полно тебе, старуха, бродить! – говорили ей добрые люди. – Замерзнешь ты когда-нибудь на дороге или тебя занесет снегом… Право, сидела бы у нас в тепле! Хлеб-соль у нас есть, не бойся – не объешь, и места в избе не убудет, хватит на всех… И работа найдется какая ни на есть. А если какой день и без работы посидишь – не беда. На печке полежи, погрей свои старые косточки!

– Грех, голубчики, без работы сидеть, большой грех, миленькие мои! – отвечала Настасья. – Ни день, ни полдня не надо без дела сидеть да на печке валяться! Покуда здорова, никак нельзя без работы… Как помру, тогда успею належаться…

– Поживи хоть немного-то, отдохни! – уговаривали ее хозяева.

– Отдохнула, голубчики, отдохнула… Спасибо! Дай вам Бог здоровья, – говорила Настасья. – А нельзя мне у вас дольше оставаться: в другом месте меня ждут, и там ведь работа есть!

И в самом деле, она везде была желанной гостьей.

– Ну, спасибо этому дому, пойду к другому! – говорила она при прощании и направлялась дальше.

За работу ее кормили, поили и деньжонок малость давали. Нрава она была смирного, кроткого, всем была довольна, всякую похлебку хвалила, за всякую плату говорила хозяевам «спасибо». Правду сказать, Настасья работала не так чисто и гладко, как работает городской портной, так ведь зато какую плату она получала! Дай-ка такую плату настоящему городскому портному, он на тебя так зафыркает, так окрысится, что ты и сам не рад будешь… В деревне красивого шитья не нужно. Главное – чтобы было крепко, прочно. Настасья шила попросту, без выкрутасов, и одевала, почитай, несколько деревень.

Иной раз она собирала за зиму рублей 10–12 и все эти деньги раздавала помаленьку то тому, то другому деревенскому бедняку. Родные, бывало, говорили ей:

– Ты зачем чужим-то раздаешь? Лучше бы нам принесла!

– А вам-то для чего? Вы, миленькие, и так живете хорошо – сыты, одеты… А у тех хлебушка нет! – отвечала им Настасья.

Иногда люди говорили ей:

– Как это ты, Настасьюшка, на черный день копеечку не бережешь? Да разве так можно жить?

– Можно, – говорит, – отчего ж? Ведь видите – живу, хлеб жую, и на все у меня хватает!

– Как же так? Другим отдаешь, а у самой на завтрашний день – ни гроша…

– Завтра день будет, сам добудет, нечего о нем заботиться!

– Уродится же такой человек на свет! – говорили про нее в деревнях.

Особенно же Настасья опекала сирот, калек, дряхлых одиноких стариков и малых ребят беспризорных.

– Умного, хорошего да пригожего полюбить легко! – говорила Настасья. – А ты полюби да приголубь того, от кого другие люди отворачиваются. Вот это так! А хорошему да пригожему и без нас тепло на свете!

И Настасья так привыкла жить для других, что и подумать не могла, что можно ей жить как-нибудь иначе. Она совсем забыла о себе, ей даже казалось странным, когда ее спрашивали при встрече: «Как поживаешь, Настасьюшка?»

Она как бы с удивлением озиралась по сторонами отвечала:

– А что мне сделается? Живу – и слава Богу!

Ей даже странным казалось хоть минуту подумать о том, как она живет…

Когда я в первый раз увидел Настасью, ей было уже за шестьдесят лет. Ее сестры и брат говорили своим детям:

– Если бы не тетка Настасья, не жить бы вам на белом свете! Ведь она и матерей-то ваших выходила, выкормила, без нее пропали бы они…

Прошлой зимой Настасья вдруг занемогла, ослабела. Незадолго перед Пасхой она совсем слегла, но лежала недолго – всего два дня, и никому не успела надоесть. Весь последний день она молчала и лежала с закрытыми глазами, и вдруг вечером, перед самым заходом солнца, пришла в себя и тихо произнесла:

– Вот и смерть моя пришла!

Вздохнула и посмотрела в окно на яркое весеннее солнышко.

Кто-то из домашних услышал ее слова, подошел к ней и спросил:

– Полно, бабушка, еще поживешь!

– Нет, родимые! – промолвила она еще тише. – Будет! Пожила, поработала… а теперь пора на покой!

– Да что ты, бабушка, торопишься, поживи! – говорили ей племянники.

– Простите, родимые, простите, – прошептала Настасья.

Это были ее последние слова… Все плакали о ней – и старые, и малые… И я про себя подумал: «А хорошо, если кто-то после смерти оставит такую добрую память, как эта старушка!»

Слова безрассудной матери

Анисья год назад вышла замуж. Однажды утром она топила печь. В это время ее ребенок сильно раскричался. С раздражением она закричала на малыша:

– Чтоб ты заткнулся и провалился куда-нибудь!

И злые слова матери сбылись над невинным младенцем! Ночью Анисья пошла посмотреть на своего ребенка, который не кричал с того времени, как она уложила его спать. И что же?! В люльке малыша не было! В испуге она позвала мужа:

– Василий, ребенка не найду, он пропал!

Муж зажег свечу, и вдруг они увидели, что их ребенок провалился в щель под лавкой! Над полом только торчали его ножки! Пришлось позвать соседей. С большим трудом им удалось извлечь младенца из-под пола. Он был без сознания.

– Как это могло произойти, Анисья? – спросили удивленные соседи. – Признайся, уж не прокляла ли ты его?

Мать созналась им во всем…

Через два дня после этого события я был в доме ее свекра. Здесь была и Анисья. По ней было видно, что она чем-то встревожена. Я думал, что она грустит о своей свекрови, которая умерла шесть недель назад. Анисья, вероятно, от стыда не сказала мне ни слова о случившемся у них. Но когда мы выехали из деревни, крестьянин подробно рассказал мне все, что случилось с несчастным ребенком.

Я решил подробнее узнать об этом от самой матери. На Святой неделе я пришел в дом к Анисье, чтобы провести там молебен. Анисья рассказала все, показала щель, куда провалился ее ребенок.

– Не говори мне, батюшка, ничего – просила она, – теперь я поняла, что нельзя проклинать своего ребенка, желать ему зла!

Она сама видела, что ее злые слова сбылись над малюткой буквально. Она кричала, чтобы он провалился – и он провалился в щель; она кричала, чтобы он заткнулся – и действительно, он ни разу не крикнул, когда непонятным образом был втиснут в щель!

Объяснить этот случай мы не сможем, только верим, что он был попущен Промыслом Божиим как самый ясный и поучительный урок для безрассудных матерей, привыкших осыпать бранью своих невинных детей.

«Матушка, помолись, умираю!»

– Я служил у богатого купца, – рассказывал один крестьянин. – Мой хозяин торговал хлебом, я сопровождал его баржи с мукой. Однажды около Костромы нас застала ненастная ночь. Течение в том месте было быстрое, и наше судно летело вперед. Впереди была мель, свернуть в сторону мы не могли, нас ждала неизбежная гибель. Мы ударилась со всего размаху, только дно затрещало. Все бросились за борт. Меня окатила холодная вода, я пробовал плыть, но не было сил. И тут я вспомнил о своей старушке матери, и так мне стало ее жаль, так страшно было умирать, что я закричал: «Матушка, помолись, умираю!»

И удивительно: у меня сразу удвоились силы, я стал быстрее работать руками. Вижу – плывет бревно. Я ухватился за него и так добрался до берега.

Домой я приехал через месяц. Матушка мне рассказала, что на Фролов день, когда со мной случилась беда, она всю ночь не спала.

– Лежу, – говорит, – вдруг кто-то в окно постучал. Слышу твой голос: «Матушка, помолись, умираю!» Ужас меня взял, я зажгла свечку перед образом и встала на молитву.

Мать ведь, что солнышко: и греет, и радует, а молитва ее до Самого Господа Бога доходит!

Добрая мачеха

Моя мать умерла, когда мне было тринадцать лет. С отцом они жили плохо. Мама была из богатого дома. Когда мой батюшка посватался к маме, ее родители были против, мой дедушка три дня ходил словно туча, но не смог со своей дочкой справиться – уж такая набалованная была! Она целыми днями плакала, чтобы ее отдали замуж за моего отца, вот дедушка и согласился. Первые годы они жили хорошо, только мама была очень ревнивой, любила попрекать отца своим богатством. Он ее попреков не мог вынести и молча уходил из дома. Сколько раз, бывало, плакала матушка, обнимая меня да на свою горькую долю жалуясь. Говорит, бывало:

– Катюша, мне недолго осталось жить! Как умру, вспоминай меня!

Я тогда видела, что она очень несчастна. Бывало, заплачет, побледнеет, возьмет меня за руку, сожмет ее, а слезы – градом!

Однажды я сидела в уголке, шила куклу, а маменька читала что-то. Отец сидел за столом. Матушка спросила его:

– Ты где вчера был, Федя?

– Где был, там уже меня нет!

Обидно стало матушке, сдержала она слезы, подошла к нему, за руку взяла и ласково сказала:

– Федя, почему ты такой стал? Я при тебе слова не смею сказать. Пожалей меня, Федя, ведь я болею!

Мама обняла его, а отец оттолкнул ее, встал и ушел. Мама пошатнулась, чуть не упала, да как заплачет! Потом она схватилась рукой за сердце и легла на кровать. С той поры мама не вставала. Сил у нее уже не было, она таяла как свечка. Я от нее тогда ни на минуту не отходила.

– Твой отец скоро после меня женится, небось! Не верь мачехе, Катя: они все злые, коварные! Много тебе будет горя, бедненькая моя!

Через месяц мама умерла. Она была права: отец вскоре женился, взял невесту из соседней деревни. Пришла наша соседка, бабушка Фекла, нарядила меня в новый сарафан и все время плакала надо мной:

– Сиротка горькая, тело матери не успело остыть, а отец уже мачеху в дом берет!

Я не плакала, у меня не было слез. Приехали отец с мачехой. Молодая-то славная такая, лицо доброе, глаза веселые! Подозвал меня отец, а я не иду к нему. Взял он меня за руку, подвел:

– Вот, – говорит, – наша Катюша!

А мачеха сказала:

– Какая бледненькая! – и ласково взяла меня за руку.

– Вот тебе новая маменька, – сказал отец, – люби ее!

Вырвала я руку и сказала:

– Нет у меня матери, мою маму в землю зарыли, а эту не буду любить!

– Полно, деточка, бедная, не скучай по маме: ее Господь на Небо взял! – сказала мачеха и взяла меня за руку.

Не помнила я себя, вырвала руку и закричала:

– Не смей меня трогать!

Рассердился отец, схватил меня, а она его уговаривает:

– Оставь ее! Бедная девочка по матери скучает!

И мне кажется, если бы отец меня побил, мне было бы легче, чем слышать, как она за меня заступается! Я выбежала из дома в сад и заплакала. С той поры я стала ко всему равнодушна. Ходила, как кукла: спросят – отвечу, а сама больше молчала. Мачеха пыталась со мной подружиться, но я ей огрызалась. Она отходила от меня грустная… Мне даже иногда становилось ее жалко. Так мы с ней, почитай, год прожили, и сколько я тогда передумала да перемучилась – одному Богу известно.

Наступила зима. Вышла я как-то на улицу с девочками в снежки поиграть. Невесело было мне, а все потому, что на душе у меня было тяжело. Поиграла я немного и говорю:

– Нет, я домой пойду!

– Полно, Катя, поиграй, мы тебя не отпустим!

Девочки обступили меня, я от них вырвалась и побежала. А земля-то обледенела! Я поскользнулась и упала. Из носа хлынула кровь. Вскочила я и побежала домой. Набрала холодной воды, смочила платок, а мачеха испугалась, бросилась ко мне:

– Что с тобой?

Отмахнулась я от нее, говорю:

– Отстань!

А она меня как будто не слышит:

– Дай, – говорит, – я тебе помогу!

Бережно взяла меня за голову, а я закричала:

– Отстань! Чего пристала?

Я ее оттолкнула, прямо в грудь ей попала, с ног сшибла! Испугалась я, подбежала к ней, а она лежит, стонет:

– Беги, Катюша, скорей за бабушкой Феклой!

Побежала я, позвала бабушку, а сама во дворе осталась. И стало мне стыдно, что я ее ударила. Стала я вспоминать, сколько раз ее обижала, как обозлилась на невинного человека, а теперь, может быть, искалечила. Долго я сидела в саду и вдруг захотелось мне попросить у нее прощения. Вошла я в сени, а отец выходит мне навстречу.

– Тише, чего расшумелась! – говорит.

Притихла я, говорю:

– Можно мне к маменьке?

Отец с удивлением посмотрел на меня и сказал:

– Иди, только не озорничай, тише там! Тебе Бог братца послал!

Вошла я, смотрю: лежит она бледная, а рядом бабушка Фекла ребенка пеленает. Никого я больше не видела, подошла к кровати, говорю:

– Маменька, прости меня ради Христа! – да как расплачусь.

Удивилась она, говорит:

– Полно, деточка! Не плачь так, что ты? Хотя, может, тебе легче будет – намучилась ты, бедная, целый год ведь мучилась! Видела я все, только как помочь тебе, не знала…

И с той поры мы привязались друг к другу. Этот ребеночек у нее на третий день умер, а меня она как свою дочку полюбила, и живем мы с ней душа в душу до сих пор.

Content

Архимандрит Феофан
Несвятые святые женщины

Преподобная Мария Египетская

Старица

По молитвам Матронушки

Возлюбившая Христа

Ожерелье для Марии История, которую старец-монах рассказал сестрам милосердия в одной из московских больниц

Рабыня мужа

Палач и святая дева

Защитница

Просветленная крещением

Голубица Христова

Первая христианка-княгиня

Медведица

Кто шел к Богу, о том не надо плакать

Пагубный недуг

Преподобная Макрина

Сон и мечты

Великая награда

Скорбь и радость

Блаженная Моника

Мать Василия Великого

Святые мученики Адриан и Наталия

Мать святителя Григория Богослова

Верность

Святая Марфа

Сестра Анна

Подающий бедному – подает Господу

Капитанша

Два кольца

Христианка

Попечение Божие о сиротах

За чужие грехи

Мирская черница

Дочь Пилата Восточное сказание

Русская княжна и арестанты

Старая часовня Рассказ сельского священника

Всадник на белом коне

Повесть о доброй боярыне

Кража Рассказ одной барыни

Сделка

Цветочницы

Святое дитя

Будешь здорова!

Бог отмщения да запретит тебе!

Царевна Дросида

Незлобивая душа

Благодатное исцеление Рассказ приходского священника

Принимать странников, питать сирот

Молчальница

Встань и укрепляйся

Дар слез

Сила молитвы

Благословенная Иверия

Милость к узникам

Блаженная Ксения Петербургская

Два сочельника Рождественский рассказ

Маля Святочный рассказ

Груня Богоданная

Юная мученица

Подвиг девицы

Мать-христианка

«Христиан – ко львам!»

Девица и волхв

Мужество христианских женщин

Совет благоразумной супруги

Мать святителя Иоанна Златоуста

Невеста для царя

Мать монаха

Внуки

Утешение бездетным

Самарянка

Связана союзом любви

Невеста Христова

Полоцкая княжна

Святая отроковица

Праведная Иулиания

Ангельские одежды

Соломония и семь сыновей

Жрец и святая мученица

Обитель дев

Равноангельское житие

Священномученик Киприан и мученица Иустина

Бабушкин сюрприз Святочный рассказ

Жизнь за отца

Проклятье матери

Княгиня

Библейские женщины

Шура

Доброе дитя

Пожар

София

Дома!

Мать и мачеха

Позднее раскаяние

«Живу – и слава Богу!»

Слова безрассудной матери

«Матушка, помолись, умираю!»

Добрая мачеха